Юрист от Бога

Воспоминания о Станиславе Антоновиче Хохлове

Биографический справочник

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-94

ББК 84(2Рос=Рус)6-4

Ю73

Редакторы-составители:

Белых В. С., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой предпринимательского права Уральского государственного юридического университета;

Казанцев М. Ф., доктор юридических наук, профессор кафедры предпринимательского права Уральского государственного юридического университета, заведующий отделом права Института философии и права Уральского отделения Российской академии наук.

Книга содержит воспоминания о выдающемся российском правоведе, одном из главных создателей Гражданского кодекса Российской Федерации Станиславе Антоновиче Хохлове (1941–1996). Воспоминаниями делятся его коллеги, друзья, одноклассники, ученики, родные и близкие. Приводится биография С. А. Хохлова в основных событиях, фактах и датах. В книгу также включены фотографии, в том числе иллюстрирующие воспоминания.

Издание адресовано научным работникам, преподавателям, студентам, всем интересующимся правом, историей науки и законодательства.

УДК 821.161.1-94

ББК 84(2Рос=Рус)6-4

© Белых В. С., Казанцев М. Ф., составление, 2022

© ООО «Проспект», 2022

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящая книга посвящена памяти Станислава Антоновича Хохлова, выдающегося российского правоведа, одного из главных создателей Гражданского кодекса Российской Федерации, высочайшего профессионала, глубокого аналитика гражданского права, замечательного человека. Основное содержание книги составили воспоминания о С. А. Хохлове его коллег, друзей, одноклассников, учеников, родных и близких. В книгу также включены краткая биография С. А. Хохлова и фотографии, иллюстрирующие воспоминания.

Большая часть жизни С. А. Хохлова связана со Свердловским юридическим институтом (ныне Уральский государственный юридический университет). В нем он учился в 1959–1965 годах (с перерывом на время службы в армии), окончил аспирантуру, блестяще защитив диссертацию на соискание ученой степени кандидата юридических наук, а затем долгое время преподавал.

Расцвет преподавательской деятельности С. А. Хохлова приходится на период его работы на кафедре хозяйственного права, которая обеспечивала хозяйственно-правовую специализацию на созданном в 1976 году факультете правовой службы в народном хозяйстве (ныне Институт права и предпринимательства).

Переехав на работу в Москву, С. А. Хохлов не забывал родной институт. В Екатеринбурге открылись Уральский филиал Исследовательского центра частного права и Уральское отделение Российской школы частного права, кадровую основу которых составили ученые Свердловского юридического института.

Искренне благодарю авторов вошедших в книгу воспоминаний, редакторов-составителей книги, издательство «Проспект» за публикацию книги воспоминаний о Станиславе Антоновиче Хохлове.

В. А. Бублик,
ректор Уральского государственного
юридического университета,
доктор юридических наук, профессор

ВВЕДЕНИЕ

«Юристом от Бога» Станислава Антоновича Хохлова называл Сергей Сергеевич Алексеев, его учитель, соратник и друг, а вслед за Алексеевым — многожды — и другие. Такой оценке С. С. Алексеева можно всецело доверять, ведь сам он — общепризнанный лидер оте-чественной юридической науки, ученый с мировым именем.

С. А. Хохлов — блестящий ученый-юрист, сыгравший выдающуюся роль в создании проекта Гражданского кодекса Российской Федерации, а значит, и в развитии всего гражданского законодательства.

Вот почему настоящая книга воспоминаний о С. А. Хохлове названа «Юрист от Бога».

Вошедшие в книгу воспоминания (общим числом 33) распределены по шести разделам.

Раздел первый «Патриархи частного права» включает высказывания о С. А. Хохлове трех уже ушедших от нас выдающихся правоведов, внесших неоценимый вклад в развитие не только юридической науки, но и всей отечественной правовой системы, и прежде всего органов правосудия и российского законодательства.

Раздел второй «Родные и близкие» занимает в книге особое место, поскольку в нем своими воспоминаниями делятся люди, знавшие Станислава Антоновича не со служебной, профессиональной стороны, а как брата, отца, дедушку…

Раздел третий «Одноклассники» охватывает воспоминания одноклассников С. А. Хохлова, с которыми он учился в свердловских школах № 107 (в 3–7 классах) и № 67 (в 8–10 классах).

Раздел четвертый «Одногруппники» содержит воспоминания только одного одногруппника С. А. Хохлова, но зато какого — К. С. Бельского, известного ученого-юриста, с которым Хохлов учился в одной (7-й) группе на 3–5 курсах Свердловского юридического института (выпуск 1965 года).

Раздел пятый «Коллеги и друзья» самый обширный и упорядочен по месту нахождения авторов воспоминаний. В этом разделе сначала идут воспоминания екатеринбуржцев (а равно лиц, работавших когда-либо на кафедре хозяйственного права Свердловского юридического института, независимо от их нынешнего места нахождения), затем москвичей (большинство из них причастны к Исследовательскому центру частного права, исполнительным директором которого был С. А. Хохлов), далее петербуржцев и, наконец, иностранцев.

Раздел шестой «Ученики» представлен выпускниками Факультета правовой службы в народном хозяйстве Свердловского юридического института первых четырех выпусков, у которых преподавателем был С. А. Хохлов.

Распределение воспоминаний по названным разделам в известной мере является условным, поскольку в некоторых случаях один и тот же автор относится сразу к двум разделам, например, и к ученикам, и к коллегам. Воспоминания таких авторов размещены в наиболее подходящих разделах или по желанию авторов.

Воспоминания разные, и по объему, и по стилистике, но каждое из них проникнуто уважением, теплом, зачастую нескрываемой любовью к герою книги, а все вместе воспоминания дают, думается, достаточно полное и разноплановое представление о личности, жизни и деятельности Станислава Антоновича Хохлова.

Среди авторов воспоминаний есть и те, кто был рядом со Станиславом Антоновичем в первые дни после рождения, и те, кто был рядом в последние его дни.

Вслед за воспоминаниями приводится биография Станислава Антоновича Хохлова в основных событиях, фактах и датах.

Завершает книгу раздел «Фотоиллюстрации», в котором размещены фотографии с С. А. Хохловым или связанные с ним, в том числе фотографии, иллюстрирующие воспоминания. Фотографии охватывают все основные периоды и аспекты жизни и деятельности С. А. Хохлова — детство, школа, армия, студенчество, кафедра, работа, кодекс, семья и другие. Наряду с известными, ранее публиковавшимися фотографиями, в книге приводятся и редкие фотоснимки, публикуемые впервые. Многие фотографии предоставлены авторами воспоминаний (за что большое им спасибо!).

Для удобства все фотографии пронумерованы, а в текстах воспоминаний в квадратных скобках делаются отсылки к номерам соответствующих фотографий. По полиграфическим условиям все фотографии напечатаны в одноцветном (черно-белом) варианте. К сожалению, печать фотографий на используемой в книге обычной бумаге несколько снижает качество изображений, но уж лучше иметь такие фотоиллюстрации, чем никакие.

Редакторы-составители
В. С. Белых, М. Ф. Казанцев

Раздел первый. ПАТРИАРХИ ЧАСТНОГО ПРАВА

Алексеев С. С.¹ «МОЙ ДРУГ, ДОБРЫЙ И НАДЕЖНЫЙ ТОВАРИЩ В ЖИЗНИ, ВО ВСЕХ ДЕЛАХ, ЮРИСТ ОТ БОГА СТАНИСЛАВ АНТОНОВИЧ ХОХЛОВ»²

«Начавшиеся в нашей стране с середины 1980-х гг. перемены, знаменательные сами по себе (на смену маразматическим старцам пришел на высший партийный пост молодой и обаятельный Генсек, М. С. Горбачев — юрист по образованию), воодушевили многих людей. В особенности — правоведов. Теперь, представлялось правоведам, настало наконец-то наше, юристов, время.

И действительно. Престиж «юриста» (а к ним причисляли всех — от студентов юрфаков столичных университетов до выпускников многочисленных школ милиции и КГБ) необыкновенно вырос. Ожили, казалось бы, сугубо декларативные записи в Конституции (особенно — 1977 г.) — о гласности, о выборах. Стали появляться новые законы — о кооперативах, об индивидуальной трудовой деятельности, о предприятии.

Меня в те годы наконец-то «втянули» в Академию — получил престижное звание члена-корреспондента; потратил уйму времени и сил на организацию первого на Востоке академического института философии и права.

И вот по этой же академической линии мною был в 1988 г. получен дружеский совет — подготовить проект закона об организации производства — основной озабоченности «партии и правительства» того времени. «Что-нибудь вроде арендного подряда, его уже на практике используют», — сказал директор академического института государства и права В. Н. Кудрявцев, предложивший мне это дело. Потом, после одобрения где-то на самом «верху» моего сочинительства, к которому я привлек своих коллег по институту, Славу Хохлова, Динуса Сафиуллина, в самом начале 1989 г., я был приглашен — через ЦК партии — в группу по подготовке законопроекта, работающую в элитных «Соснах» <…>»³.

«Любопытные и поучительные уроки преподнесла выпавшая на мою долю работа над текстом проекта российской Конституции. О необходимости подготовки принципиально новой, истинно демократической Конституции мне довелось, похвалюсь, говорить в начальные дни первого Съезда народных депутатов (май 1989 г.). Была образована конституционная комиссия, потом все заглохло, мне в большей мере пришлось касаться самой практики конституционных дел. Потом грянул 1991 год. Проект новой Конституции готовился в особой комиссии Верховного Совета РСФСР под эгидой Б. Н. Ельцина. Проекту был присвоен статус официального. Шли какие-то споры, столкновения интересов, мнений. Меня вся эта конституционная канитель не затрагивала совершенно. И вдруг в начале 1993 г. по инициативе влиятельного общественного движения того времени (Г. Попов, А. Собчак), посчитавшего, что официальный проект имеет во многом просоветский характер, меня попросили «как можно быстрее» подготовить альтернативный проект (он потом так и назывался — «альтернативный»).

Я восстановил весь накопленный на сей счет материал, привлек к этому делу нескольких своих коллег и прежде всего своего верного друга, цивилиста, юриста высшего класса — Славу Хохлова. Работали в Питере, в резиденции А. Собчака, в неприметном «внутреннем» зданьице (там, где во время блокады пребывали и, судя по всему, неплохо жили партийно-военные начальники). Сразу же был выработан перечень основных конституционных идей; главным образом с учетом новейшей европейской конституционной практики, притом с немалой ориентировкой на опыт послегитлеровской Германии (а не Франции, как принято считать).

Но вот что (исходя из фактов советской действительности) нас со Славой больше всего беспокоило. Это — своего рода «юридическое коварство», когда закон можно в одних случаях игнорировать, а в других — реально применять на практике сообразно вольному усмотрению, капризу и прихотям государственной власти. Как предупредить подобную опасность?

И вот тут нам, можно, пожалуй, еще раз похвалиться, помогло знание цивилистических тонкостей и прежде всего — самого феномена юридических конструкций, которые сами по себе отличаются высшей нормативностью, жесткой «сцепкой» всех своих элементов — прав, обязанностей, фактов и т. д., а отсюда — предельной определенностью в правовом поведении, хотя бы частичным автоматизмом в действии, исключающим вольное применение нормативных положений властью. Что до сей поры власть делает с большой охотой и поразительной изворотливостью: будто бы «в с е» делается «по Конституции», а на самом деле — по произволу высшего правителя — царя, генсека, президента.

Мы в первом варианте конституционного проекта и попытались в максимальной мере воплотить выработанные идеи не только в неких общих положениях, а главным образом в строгих юридических конструкциях. И прежде всего — дать общее гуманистическое конструктивное построение, соответствующее новейшей европейской конституционной культуре (утвердившейся во многом благодаря горькому опыту стран, испытавших «на себе» проклятие фашистских режимов, — Германии, Италии, Испании), — подчинить через конституционные положения все государственно-правовое устроение страны фундаментальным правам человека»⁴.

«Альтернативный проект, благожелательно встреченный демократической печатью, видными общественными деятелями, в то же время вызвал ожесточенные, яростные, злобные нападки. И со стороны прокоммунистических, советских кругов (проект сразу же был назван «капиталистическим»). И не менее ожесточенные — со стороны участников подготовки официального проекта, посчитавших свой документ — напомню, во многом просоветский — единственно возможным и допустимым, непререкаемым документом.

Но дело, разумеется, не в отношении тех или иных кругов и лиц к новому конституционному проекту. Суть вопроса в содержании проекта, в той концепции, которая положена в его основу. Об этом следует сказать особо. В частности, потому, что разработки, содержащиеся в альтернативном проекте, оказали известное влияние (увы, не во всем том объеме и направлениях, как это предполагалось) на последующее конституционное развитие страны.

Работа над альтернативным конституционным проектом прошла на одном, как говорится, дыхании, с огоньком, заслонив все другое суетное, недоброе.

А это (если коснуться моих личных дел) было как нельзя кстати.

Именно первые месяцы 1992 года были временем нелегких для меня травмирующих переживаний, пожалуй, даже душевного кризиса — и делового, и сугубо личного. Только что рухнуло союзное государство. И хотя ККН вместе с другими общесоюзными подразделениями власти прекратил свою деятельность вполне достойно (Комитет, как и в августовские дни, оказался единственной общесоюзной инстанцией, давшей юридически строгую оценку Беловежским соглашениям), и я, казалось, был поглощен организацией Центра частного права (об этом дальше), горький осадок от всего случившегося и ощущения его глубокой неправедности не давали покоя. Да тут еще нелегкие испытания в сугубо личном плане, усилившие горечь от недобро-ревнивой позиции ряда столичных коллег: стоило мне только оставить руководящий пост, как кое-кто из, казалось, ближайших сотрудников (к счастью, таких оказалось немного, два-три, не более), до того всячески демонстрировавших свой восторг и почтение, разом и круто стали — скажем так — «очень другими».

Работа над текстом альтернативного проекта проходила в С.- Петербурге, в одном из помещений Смольного (под благостной опекой участника разработки тогдашнего петербургского мэра, коллеги по науке и преподаванию, Анатолия Александровича Собчака). Скажу еще, что решающую, незаменимую роль при уточнении концепции и юридической отработке текста проекта сыграл один из выдающихся мастеров юридического дела, Станислав Антонович Хохлов, выпускник и преподаватель нашего Свердловского института (прошедший со мной все московские мытарства), человек высокой пробы, надежности, порядочности, увы, в самом расцвете сил в 1996 году ушедший из жизни»⁵.

«Еще в ноябре 1991 года перед союзными центральными органами был поставлен вопрос об организации правового центра по подготовке гражданского законодательства, сразу же названного, к счастью, «Центром частного права» (к счастью, ибо само выражение «частное право», с ленинских времен преданное анафеме, получило официальное узаконение).

В разработке этой идеи и в проведении ее в жизнь, могу засвидетельствовать, важнейшую роль сыграл Станислав Антонович Хохлов, в то время выполнявший обязанности одного из руководителей секретариата Комитета конституционного надзора (ККН), а вскоре — исполнительного директора Центра, — один из лучших российских юристов, прошедший к тому времени суровую школу законоподготовительной работы в Верховном Совете Союза ССР и конституционно-правосудной работы в ККН.

Идея образования Центра частного права была поддержана на общесоюзном Государственном Совете, а затем уже в конце декабря 1991 года, после распада СССР — воспринята российским руководством и конституирована указом Президента — время, с которого и начался отсчет его существования. Так что Центр частного права, территориально расположенный в одном из зданий на Ильинке, был узаконен, притом с весьма высоким статусом научного подразделения, находящегося «при Президенте РФ».

Центр частного права и осуществил в 1992–1997 годах работу по подготовке Гражданского кодекса Российской Федерации.

Центр частного права объединил наиболее крупных, видных специалистов по гражданскому праву былого Советского Союза — научных сотрудников и преподавателей из Москвы, Санкт-Петербурга, Екатеринбурга; в работу, осуществляемую Центром, включались сотрудники и преподаватели из Алма-Аты, Бишкека, ряда других городов и регионов. Наряду с ранее упомянутыми правоведами, учениками дореволюционной цивилистической профессуры [А. Л. Маковским, М. И. Брагинским, В. А. Дозорцевым, Ю. Х. Калмыковым], следует назвать еще ряд крупных правоведов, в том числе и тех, кто выполнял работу в центральных юридических учреждениях: В. Ф. Яковлева, Е. А. Суханова, В. В. Витрянского, А. С. Комарова, К. Б. Ярошенко, молодых юристов — Г. Е. Авилова, О. М. Козырь, и др., и конечно же, еще раз сказать о С. А. Хохлове, который с А. Л. Маковским стал истинной душой всей работы над проектом Кодекса, в полной мере раскрыл свои высокие человеческие и профессиональные качества — работника-подвижника и юриста «от Бога».

Центром сразу же с первых дней его работы были установлены контакты с крупнейшими юридическими авторитетами из-за рубежа, особенно из Голландии, Германии, США, Италии, других стран.

В целом, работа в Центре была слаженной, дружной: наконец-то собрались вместе специалисты, с полуслова понимающие друг друга.

Тем не менее первые шаги Центра в начале 1992 года были отмечены сомнениями, затрагивающими перспективу последующей работы. Попытка форсировать подготовку Кодекса (уже летом 1992 года в недельный срок был выработан и опубликован перечень статей Кодекса) встретила возражения ряда специалистов, не без оснований полагавших, что спешка может повредить делу подготовки высококачественного ГК, а пока, в ближайшее время, нужно закрыть «бреши» в текущем законодательстве, сосредоточить усилия над подготовкой срочно необходимых для хозяйственной жизни документов. Едва ли стоит касаться всех этих внутренних проблем. Важно то, что в конце концов, хотя и с оговорками, возобладала линия на то, что «будем готовить ГК».

Впрочем, до весны 1993 года работа над проектом Кодекса шла не очень-то интенсивно. Казалось бы, ну и к чему торопиться? Ведь действовал — пусть из прошлого, советский — но все же не столь уж старый Гражданский кодекс РСФСР 1964 года. Да плюс к тому совсем недавно, накануне распада СССР, в 1991 году приняты общесоюзные Основы гражданского законодательства — краткий, во многом несовершенный, но все же уже совсем новый документ.

И все же у людей, озабоченных судьбой права в России, неспешная работа над проектом Гражданского кодекса вызывала тревогу. И был очень серьезный тревожный сигнал: поступили сведения о том, что в Правительстве формируется подготовка Торгового кодекса, причем при обосновании этого шага в правительственном документе прозвучали такие слова «в связи с тем, что подготовка Гражданского кодекса недопустимо задерживается…».

Между тем, если отвлечься от организационных проблем, Гражданский кодекс по самой сути вещей был в то время и сейчас остается делом первостепенной важности, срочности, на сегодняшний день и на перспективу решающим»⁶.

«Счастливым стечением обстоятельств следует признать и тот факт, что тогда же, в октябре–декабре 1991 г., был учрежден Исследовательский центр частного права (сначала — «при Президенте СССР», а затем, после распада СССР и соответствующего переоформления в конце декабря,— «при Президенте Российской Федерации»). Это позволило объединить с организационной стороны в «одну команду» наиболее видных специалистов страны по гражданскому праву, в том числе учеников крупных цивилистов из «дореволюционной когорты», прямых продолжателей их дела. С 1992 г. ученые Центра с привлечением специалистов из других учреждений и ведомств начали работу над Гражданским кодексом. В 1994 г. президентским распоряжением была утверждена федеральная программа «Становление и развитие частного права в России», предусмотревшая образование первого в истории России учебного юридического заведения высшей юридической подготовки — Российской школы частного права. Думается, есть основания полагать, что возрождение идеи частного права в России, нашедшей к тому же реализацию в указанных организационных институтах, а в итоге — в разработке современного гражданского законодательства, может претендовать на наиболее значительное научное и духовное событие постсоветского времени.

Подготовка проекта российского Гражданского кодекса потребовала больших усилий ученых-правоведов. Практическую работу по подготовке проекта возглавили крупный ученый-цивилист А. Л. Маковский и исполнительный директор Центра, юрист от Бога, С. А. Хохлов, хозяйка в деловой работе — О. М. Козырь. В подготовке проекта принимали участие видные правоведы «старшего» и «среднего» поколений (в том числе — М. И. Брагинский, В. В. Витрянский, Г. Д. Голубов, В. А. Дозорцев, В. П. Звеков, П. В. Крашенинников, Е. А. Суханов, Ю. Х. Калмыков, А. С. Комаров, В. Ф. Яковлев, К. Б. Ярошенко и др.), обретающие серьезный вес в науке молодые ученые — Г. Е. Авилов, М. Ф. Казанцев, О. Ю. Шилохвост»⁷.

«В 1991–1996 гг. в России развернулась работа по подготовке проекта Гражданского кодекса. Эта работа, начало ее, ее ход, придание ей государственного значения — все это тоже стало поприщем жесткой борьбы. Во многом — политической, идейной, по российским нравам в немалой мере — аппаратной, подковерной. Вплоть до того, что в 1994 г. вполне подготовленная к принятию первая часть Кодекса, имеющая общее концептуальное значение для всего гражданского законодательства, была в сущности заблокирована президентскими юридическими службами.

И, увы, потребовались и со стороны приверженцев Кодекса какие-то ухищрения, затрагивающие аппаратные механизмы, и амбиции первого лица в государстве, для того, чтобы проект первой, а затем второй части Гражданского кодекса был передан в Государственную Думу. Впрочем, всякого рода мудреные игры вокруг Кодекса продолжались и в Думе (например, выраженные в том, чтобы заморозить главу 17 о земле, дабы аграрники, блокирующиеся с коммунистами, проголосовали «за»). Хотя в конце концов ко второй половине 1990-х гг. первые две части Кодекса, охватывающие основное содержание нового гражданского законодательства и главное — весь ее концептуальный строй, были приняты»⁸.

«Известно — течение, ход и последствия жизни каждого человека, каждого из нас, человека не святого, как говорил один из видных философов современности, неотвратимы, по итогам — беспощадны. И ничего не поделаешь, глубоко близкие мне коллеги, мои друзья, работавшие над Конституцией, стоявшие у ее истоков — А. А. Собчак, Ю. Х. Калмыков, С. А. Хохлов, ушли из жизни. И я оказался в состоянии, думаю, понятном многим людям. И потому я не мог с позиции участника разработки проекта Конституции с самых ее истоков не сказать того, что по моим воспоминаниям и современным субъективным представлениям «было и есть» в отношении Конституции, о ее трудном былом и настоящем»⁹.

Яковлев В. Ф.¹⁰ «ВЫДАЮЩИЙСЯ ЮРИСТ НАШЕГО ВРЕМЕНИ»¹¹

Хохлов Станислав Антонович — выдающийся юрист нашего времени, один из создателей действующего Гражданского кодекса России — основного регулятора экономических отношений в условиях рыночного хозяйства.

Станислав Антонович родился 29 ноября 1941 года в небольшом городе Троицке Челябинской области. По окончании войны семья переехала в г. Свердловск, в котором Станислав Антонович прожил большую часть своей жизни — с 1946 по 1989 годы.

Свердловск (теперь Екатеринбург) — город больших заводов и больших хороших вузов. Один из них — Свердловский юридический институт (СЮИ), теперь Уральский государственный юридический университет (УрГЮУ), готовящий кадры юристов для районов Урала, Сибири, Дальнего Востока, Севера страны.

Слава Хохлов поступил в Свердловский юридический институт и с отличием закончил его. По окончании вуза работал помощником прокурора Кировского района города Свердловска, затем поступил в аспирантуру по кафедре гражданского права. В 1970-м году Станислав Антонович с блеском защитил кандидатскую диссертацию по весьма актуальной теме «Гражданско-правовое регулирование отношений по созданию и реализации индивидуального оборудования». Представляется, что и сама работа, и содержащиеся в ней рекомендации сохраняют свою актуальность и ценность по сей день.

В дальнейшем была работа в Свердловском юридическом институте, вначале на кафедре теории государства и права под руководством выдающегося теоретика государства и права С. С. Алексеева, а затем на вновь созданной в 1973 году кафедре хозяйственного права.

Ни заведующий кафедрой профессор Якушев В. С., ни Хохлов С. А. и все члены кафедры не признавали хозяйственное право в качестве отдельной, самостоятельной отрасли права, но смогли разработать стройную систему учебных курсов для подготовки кадров юристов для работы в области экономики.

Кафедра стала основным звеном на факультете правовой службы в народном хозяйстве, созданным в Свердловском юридическом институте для подготовки юристов для работы на предприятиях в экономической сфере. За короткие сроки при активном участии в этом Хохлова С. А. был подготовлен учебный план для юристов хозяйственно-правовой специализации и разработана система спецкурсов по этой специализации, такие как: «Правовые основы регулирования хозяйственной деятельности», «Правовое регулирование хозяйственных связей в СССР», «Организация правовой работы в народном хозяйстве» и другие. Одним из главных организаторов и исполнителей всей этой громадной работы был С. А. Хохлов. За короткий срок под руководством В. С. Якушева, с участием Кофмана В. И. и Хохлова С. А. кафедра хозяйственного права стала основной, вы-пускающей кафедрой по хозяйственно-правовой специализации. И это был первый опыт в СССР по специализированной подготовке юристов для работы в народном хозяйстве.

Кафедра и факультет стали важным научным и учебным центром по разработке и реализации методики специализированной подготовки кадров юристов для работы в области экономики. В дальнейшем этот опыт получил развитие и в других вузах страны. В орбиту деятельности кафедры попадали целые отрасли народного хозяйства. Особенно тесное сотрудничество было налажено с Министерством тяжелого машиностроения Союза ССР.

Огромный опыт, накопленный в процессе выполнения договоров о сотрудничестве с ведомствами и предприятиями страны, особенно Уральского региона, весьма пригодился в дальнейшем после переезда С. С. Алексеева и С. А. Хохлова в Москву и создания Исследовательского центра частного права при Администрации Президента Российской Федерации. Здесь перед ними открылиcь новые просторы и возможности. Здесь они вместе с другими юристами выступили в качестве инициаторов и организаторов дела огромной важности — разработке основ гражданского законодательства Союза ССР и республик и нового гражданского кодекса Российской Федерации, без которых переход к рыночной экономике был бы попросту невозможен.

За короткий срок в рамках созданного при Президенте Российской Федерации Исследовательского центра частного права оба названных проекта были подготовлены, внесены Президентом РСФСР в Государственную Думу Российской Федерации и приняты в качестве законов, лежащих в основе всей системы правового регулирования отношений рыночной экономики.

Немалую роль во всем этом сыграло и то обстоятельство, что эти же люди непосредственно участвовали в подготовке проекта Конституции новой России, которая закрепила политические, экономические, социальные основы новой России на базе принципов демократии и рыночной экономики.

Короткая жизнь С. А. Хохлова была прервана тяжелой болезнью. Но действующий Гражданский кодекс — это памятник ему, вложившему в него свой огромный талант юриста и неустанный труд.

Маковский А. Л.¹² О СТАНИСЛАВЕ АНТОНОВИЧЕ ХОХЛОВЕ¹³

Жизнь Станислава Антоновича Хохлова, жестоко и для всех нас горько оборвавшаяся в декабре 1996 года, делится на две неравные и очень разные части.

Первая — большая — часть, за исключением детства (несытого и небогатого, каким было у всех военное детство), прошла в Свердловске. Уже после того, как Станислав Антонович оттуда уехал, этому городу вернули его прежнее имя — Екатеринбург, а около сорока лет жизни Станислава Антоновича прошли именно в Свердловске, «столице советского Урала», оказавшемся волею судьбы и одним из центров отечественной юридической мысли.

Переехав потом в Москву, Станислав Антонович не чувствовал себя в ней провинциалом, но родившийся в небольшом Троицке на границе Челябинской области с Казахстаном, объездивший по командировкам едва ли не все заводские уральские города и даже в армии служивший в Перми, Станислав Антонович родиной своей считал Урал и к Свердловску сохранял теплоту, а может быть, и любовь.

Московской жизни Станиславу Антоновичу было отпущено чуть больше семи лет. И по делам, которыми он здесь занимался, и по людям, с которыми имел дело, и по занимаемому положению, и даже по материальному достатку его московская жизнь была непохожа на свердловскую. Но главное, чем отличались эти короткие московские годы от жизни в Свердловске, — колоссальная творческая самоотдача и последовавшее за ней признание — научное, человеческое, служебное. Кажется, это были звездные часы Славы Хохлова.

Ранней осенью 1989 года кто-то из юристов Секретариата Президиума Верховного Совета СССР сказал, что меня разыскивает их новый сотрудник. Имя С. А. Хохлова тогда мне ничего не говорило: с середины 70-х годов за литературой «внутрисоветского» гражданского права я почти не следил. Пройдя длинным коридором третьего этажа бывшего Сенатского корпуса Кремля и заглянув в названный мне кабинет, Станислава Антоновича я не нашел, а от его соседа по комнате услышал короткое: «курит». На лестничной площадке стоял невысокий мужчина в очках, с худощавым лицом под большой и немного взлохмаченной шапкой вьющихся волос. Первый же короткий разговор (речь шла, кажется, о создании группы для работы над союзным законом о собственности) породил ощущение исходившей от Станислава Антоновича доброжелательности. Создавало это ощущение его необычайно живое лицо, в разговоре почти всегда чуть тронутое улыбкой, внимательный взгляд светлых глаз, негромкая речь, смягчавшаяся к тому же редким и не очень заметным заиканием. Последующие годы многое добавили к первому впечатлению, но и сегодня это ощущение непредвзятого доброго расположения к другим — первое, что возникает в памяти при мысли о Станиславе Антоновиче. Доброжелательность apriori была и наиболее заметной его внешней чертой, в ней отражалась и его главная человеческая сущность — добрый ум.

За первым знакомством вскоре последовала почти ежедневная совместная работа, сопровождавшаяся постепенным взаимным притяжением, но так, к сожалению, и не успевшим перерасти в дружбу.

Главным содержанием жизни Станислава Антоновича в эти мос-ковские годы была колоссальная по объему и совершенно новая по целям и сути законопроектная работа. Он был одной из первых скрипок в создании проектов общесоюзного (1990) и в особенности российского (1990) законов о собственности и новых Основ гражданского законодательства (1991). Затем он с головой окунулся в разработку нового Гражданского кодекса России, которым был вынужден заниматься как «швец, и жнец, и на дуде игрец»: им написаны первоначальные проекты многих глав первой и второй частей Кодекса; он участвовал во всех обсуждениях проекта (будь то в своем кругу разработчиков, на встречах с голландскими, американскими или итальянскими экспертами, на парламентских слушаниях в Москве или Пскове, на заводах Нижнего Новгорода или Магнитогорска); он же нес на себе основной груз забот по организации всей работы над Кодексом; он, естественно, был назначен Президентом России одним из его представителей при рассмотрении проекта Кодекса в Государственной Думе¹⁴. К этому надо добавить работу Станислава Антоновича над проектами большинства постановлений Комитета конституционного надзора СССР (1990–1991)¹⁵, его немногим известную роль одного из создателей интересного проекта новой Конституции России (1993)¹⁶ и совершенно неизвестное в России его активное участие в качестве полномочного российского представителя в подготовке модели Гражданского кодекса для стран СНГ (1994–1995).

Если же вспомнить, что одновременно с главной работой над проектом ГК Станислав Антонович все время выполнял многообразные и многотрудные обязанности исполнительного директора Исследовательского центра частного права (1992–1996), а позже и ректора Российской школы частного права (1995–1996), сам готовил заключения по проектам важнейших правовых актов, читал лекции в Московском университете и делал множество других менее заметных дел, то придется повторить уже прозвучавшее выше слово «самоотдача». Это было постоянное, ежедневное (часто без выходных и без отпуска) использование для общего дела, ради общих интересов своих сил, знаний, опыта, памяти, умения преподавать, создавать сложнейшие правовые конструкции и просто писать деловые бумаги. Стало все это возможным потому, что Станислав Антонович оказался подготовлен к этому всей предыдущей жизнью.

У него была превосходная цивилистическая школа. У ее истоков стояли ученые старшего поколения — Б. Б. Черепахин, Я. М. Магазинер, А. М. Винавер. Их трудами в Свердловском юридическом институте было воспитано первое послевоенное поколение цивилистов, два блестящих представителя которого — С. С. Алексеев и О. А. Красавчиков — стали для Славы Хохлова его Учителями, а первый и другом на всю жизнь. Студентом и аспирантом Станислав Антонович получил, а будучи научным сотрудником и преподавателем, постоянно расширял те основополагающие знания о положительном гражданском праве и его теории, без которых серьезная профессиональная работа в цивилистике невозможна. Он унаследовал свойственное его учителям глубокое уважение к гражданскому праву как одному из величайших достижений человеческой мысли и перенял присущую им смелость творческого исследования этой сферы права.

Сейчас, когда книжные прилавки ломятся от юридической литературы на любой вкус (чаще не очень притязательный), уже трудно представить, что не так давно рукописи даже известных цивилистов годами не могли попасть в планы издательств. Однако юридические вузы и в это время имели в деле публикации научных работ небольшую отдушину в виде возможности издавать учебные пособия, материалы научных конференций, практикумы, лекции и т. п. В таких брошюрах с мягкой обложкой были опубликованы едва ли не все работы Станислава Антоновича, написанные за последние двадцать лет свердловского периода его жизни (1968–1988).

На фоне нынешних фолиантов с тиснением и золочеными орлами на обложке эти брошюры выглядят непритязательно, но в России, слава Богу, «по одежке» только встречают. А под ней такая живая и интересная мысль молодого ученого, избравшего для своего дебюта проблему, которая и сегодня, и спустя десятилетия будет привлекать внимание к его работам. Проблема эта — гражданско-правовое регулирование создания и реализации индивидуального оборудования — рождена от «брака» технического прогресса с рыночной экономикой и в этом смысле современна. Но ее главные слагаемые, такие как определение правовой природы (квалификация) договора, разграничение договоров, смешанные договоры и др., — это вечные вопросы теории гражданского права. Взявшись за их решение, Станислав Антонович сразу же заявил себя как серьезный цивилист-теоретик.

Трудно назвать удачей то, что почти все время после окончания института Станиславу Антоновичу пришлось одновременно и заниматься научной работой и преподавать: такая возможность есть у каждого вузовского преподавателя. Тем не менее, сколько каждый из нас встречал и доцентов, и профессоров, лишь по необходимости тянущих лямку «вузовской науки»! Но Станиславу Антоновичу, которому и научный анализ, и обучение студентов оказались равно интересны и дороги, постоянное сочетание этих занятий принесло неоценимую пользу. Его творческое мышление никогда не ограничивалось рамками одного или нескольких правовых институтов. Работая над одним из них, он всегда держал в голове весь систематизированный инструментарий гражданского права, что давало ему неоценимую для «законопроектчика» возможность быстрых и точных сравнений, аналогий, ассоциаций, противопоставлений и находок.

Профессионально плодотворной для Станислава Антоновича оказалась и необходимость, уже будучи «остепененным» цивилистом, всерьез заняться на кафедре С. С. Алексеева общей теорией права, а затем с высот этой наиболее абстрактной правовой науки спуститься вновь и надолго на грешную землю хозяйственного законодательства. Станислав Антонович нередко вспоминал, как вместе с моим однокашником В. И. Кофманом, превосходным, тонким цивилистом, они «облазали чуть ли не все уральские заводы», занимаясь так называемыми хоздоговорными работами. Только зная об этих поворотах в судьбе Станислава Антоновича, можно не удивляться необычайно широкому диапазону его научных интересов — от организации подготовки на предприятии бланков хозяйственных договоров до судьбоносных формулировок Конституции отечества. Но чем бы ни приходилось Станиславу Антоновичу заниматься, особую привязанность он всегда сохранял к договорному праву. Примечательно, что свободно владея всеми институтами этой отрасли гражданского права, для себя он избрал в ней область под совсем не эффектным названием «организация договорной работы». Она привлекла Станислава Антоновича как раз своей приземленностью, своей насущной потребностью практикам, то есть тем, чем отталкивала многих других за недостатком практического опыта либо из-за профессионального снобизма. В этой области он создал три глубокие монографические работы¹⁷. Ей же, кажется, он хотел посвятить и докторскую диссертацию, хотя участие в работе над проектами Конституции и Гражданского кодекса позволяло выбрать для этого формального акта тему более импозантную.

С первой крупной законопроектной работы, в которой уже в Москве участвовал Станислав Антонович, с работы над проектом Закона СССР «О собственности в СССР» начало складываться то небольшое сообщество российских цивилистов, которому затем было суждено сыграть заметную, если не ведущую роль в становлении и развитии нового гражданского законодательства России. Именно с этим коллективом людей были в наибольшей мере связаны семь последних лет жизни Станислава Антоновича, его ежедневный труд, его заботы и, наверное, самое большое творческое удовлетворение. Поэтому сказать об этом необычном во многих отношениях коллективе надо чуть подробнее.

Здесь нет необходимости перечислять тех, кто вошел в эту группу — они авторы этой книги¹⁸. Сформировалась она, главным образом, в работе над проектом Основ гражданского законодательства СССР и республик 1991 года, этого необычного «союзного закона с республиканской судьбой»¹⁹, и затем менялась уже незначительно²⁰.

Образование такого сообщества из людей, принадлежащих к трем разным поколениям и к трем разным цивилистическим школам, и создание в самом конце 1991 года на его основе Исследовательского центра частного права при Президенте России²¹ было на фоне распада солидных юридических «контор» и постепенного обветшания маститых научных институтов своего рода феноменом. И естественен вопрос, что послужило фундаментом нашего объединения сплотившим нас «связующим раствором»?

Ответ на этот вопрос (возможно, не вполне совпадающий с мнением моих товарищей) можно, пользуясь модной слабостью к аббревиатурам, обозначить тремя «П».

Первое из них — профессионализм. Профессионализм такой высокой степени, которая не позволяет ни на минуту усомниться в нем, дает возможность поднимать любые вопросы без стеснения и опаски, что они могут показаться глупыми или наивными, и исключает благостное единомыслие. Проекты, над которыми мы работаем, рождаются в спорах, часто ожесточенных, но никогда — в ссорах. Отзвуки этих споров можно найти и в этой книге — в работах самого Станислава Антоновича, в статьях Г. Е. Авилова, Г. Д. Голубова, Е. А. Суханова.

Второе «П» обозначает порядочность — едва ли не главную ценность человеческой натуры. Кажется, ни у кого из нас не было оснований усомниться в этом свойстве друг друга. Дай Бог, чтобы так было и дальше!

И, наконец, третьим «П» я бы обозначил патриотизм в самом благородном и не затрепанном смысле этого слова. Речь идет о ясном понимании того, что:

— экономическая революция в России не может быть успешной без адекватного новому экономическому и общественному строю гражданского законодательства, создание которого поэтому не терпит отлагательства;

— по ряду глубоко лежащих причин (одна их них — богатейшая отечественная правовая культура, предать которую забвению было бы преступлением) слепое перенесение на российскую почву пусть даже совершенных чужеземных законов невозможно, а предложение «варягам» написать для России рыночные законы к тому же еще и постыдно;

— ради создания нового гражданского законодательства России, отвечающего ее правовой традиции и насущным потребностям, надо поступиться собственными интересами — научными и материальными, карьерой и душевным спокойствием, отдыхом и здоровьем.

Помимо этих начал, объединяющих нашу группу цивилистов, моим товарищам присуще обостренное чувство справедливости — необходимый атрибут всякой юридической профессии, но условие sine qua non для законопроектчика и судьи, а также то, что можно назвать «чувством правовой нормы» — умение отлить мысль в формулу закона, качество, редко встречающееся даже среди видных правоведов.

Столь подробный рассказ об этом не совсем обычном объединении людей едва ли был бы здесь уместен, если бы Станислав Антонович был лишь его участником. Но он, никогда не старавшийся быть замеченным и не делавший намеренно ничего, чтобы играть первые роли или занимать первые места, стал душой и нравственным камертоном нашей небольшой группы цивилистов, а затем и всего коллектива Центра частного права. В короткий срок он получил признание, обрел привязанность и даже любовь людей, многие из которых были старше его, обладали большим жизненным опытом и общепризнанными в науке именами.

Что же притягивало нас к Станиславу Антоновичу? Почему, приходя в Центр, никто не мог пройти мимо всегда открытой двери его кабинета, не мог не зайти к нему, чтобы увидеть его добрую улыбку, когда он, отрываясь от очередной бумаги, быстро менял очки, не мог не перемолвиться с ним хотя бы несколькими словами, если не было повода для более серьезного разговора?

Для многих моих коллег очевидно, что, потеряв Станислава Антоновича, мы потеряли в нашей науке величину крупную и своеобычную. Он обладал редким профессиональным даром, в котором соединялись тонкая аналитическая мысль, стремление к точной юридической конструкции и обязательное предвидение жизненных последствий нормативного решения. По природе он был прежде всего теоретиком-цивилистом. Это становилось очевидным, когда, работая с ним, вы по быстроте его реакции и качеству предлагаемых решений понимали, что большинство даже «свежих» проблем он не просто видит, а уже основательно продумал. Даже в его немногочисленных и, как правило, в цейтноте написанных работах о новом Гражданском кодексе можно найти немало теоретических положений «крупного калибра».

Станислав Антонович принадлежал к высшему разряду ученых — о занимавших его проблемах (а его интересовало все в гражданском праве и многое за его пределами) он не переставал думать никогда. Это постоянное состояние творческого мышления позволяло ему проектировать нормы, писать статьи, давать интервью, выступать с лекциями и докладами, казалось бы, без всякой подготовки, без поиска литературы, составления конспектов и т. п. Ясная мысль и определенная позиция рождались вроде бы экспромтом, «из головы», прямо на ваших глазах.

Вероятно, он в большей мере, чем многие, был подготовлен к тому, чтобы создать серьезные теоретические работы по новой российской цивилистике. Но препятствием этому стало другое его достоинство, встречающееся не чаще, а может быть и реже, чем дарование теоретика, — неколебимое убеждение в том, что на первом месте стоят интересы дела, на втором — дела и нужды учеников и учителей, друзей и коллег, и лишь на последнем — свои успехи и упущенные возможности, свои радости и печали. Забота «о себе любимом» в последнюю очередь, своего рода «антиэгоцентризм» — качество, редчайшее даже у людей, убежденных в своей интеллигентности, было неотъемлемой чертой характера Станислава Антоновича и объясняет многое в его поступках и в отношениях с окружающими.

Создание нового гражданского права пореформенной России Станислав Антонович считал самым важным и достойным делом, какое только может выпасть на долю цивилиста. Ради него он откладывал на несостоявшееся «потом» докторскую диссертацию, лишь молча улыбаясь или отшучиваясь в ответ на назойливые напоминания друзей. Ради возможности заниматься этим делом он отказывался от многих заманчивых предложений. Лишь немногие знают, что он, например, отказался от предложения баллотироваться в члены российского Конституционного Суда.

Среди разных обязательств, поручений, заданий и прочих дел Станислав Антонович всегда был готов взять на себя ношу самую тяжелую и принять предложение наименее заманчивое. Это проявлялось едва ли не во всех его поступках — от готовности поселиться в наименее удобном номере гостиницы до согласия написать те главы или статьи проекта ГК, за которые ввиду их очевидной трудности никто не брался.

Называть авторов конкретных частей проекта российского ГК вряд ли следует. И не только потому, что закон автора не имеет. Дело в другом: написанный кем-то первый вариант тех или иных норм Кодекса проходил через такое сито многих коллективных обсуждений и в большинстве случаев подвергался стольким переделкам, что чаще всего менялся до неузнаваемости. Тем не менее память, да и сохранившиеся бумаги позволяют при необходимости установить имена первоначальных авторов проекта. В отношении Станислава Антоновича это справедливо сделать не только потому, что его нет в живых. Высокое качество сделанного им влекло наименьшее число последующих изменений и переработок. Это относится и к первой статье, написанной им вместе с С. С. Алексеевым, и к огромному (почти в сто статей) разделу II («Право собственности и другие вещные права»), одни главы которого были разработаны им самим, а другие вместе с В. В. Витрянским, и к нормам об удержании кредитором имущества должника (§ 4 главы 23), и к некоторым общим положениям о договорах (главным образом, в главе 27), и к правилам о продаже недвижимости и предприятия (§ 7 и 8 главы 30), о ренте (глава 33), к целому ряду норм в главах, посвященных банковским сделкам (главы 42, 44–46). Из этого длинного (и не полного!) перечня можно заметить, что Станиславу Антоновичу меньше всего удалось заниматься как раз тем, что было особенно любо его сердцу — общими положениями обязательственного, прежде всего договорного права. В то же время большинство сделанного им — положения новые для нашего гражданского закона, не имеющие аналогов в двух прежних отечественных ГК.

Забвение собственных интересов, полная самоотдача, работа на износ — все это сочеталось у Станислава Антоновича с удивительно внимательным, заинтересованным, добрым, каким-то даже теплым отношением к тем, с кем ему приходилось работать. И ко всему этому — удивительное чувство такта: опасение обидеть, нежелание показаться назойливым или просто любопытным. Древние слова «аut bene, aut nihil» он относил не столько к умершим, сколько к живущим, предпочитая осуждению чужих поступков сдержанное молчание или огорчительную усмешку. Он никогда ни перед кем не стремился показать свои знания или достижения. Так, уже привыкнув к тому, что на встречах с иностранцами Станислав Антонович не любит говорить по-английски, я вдруг обнаружил, что он почти свободно понимает английскую разговорную речь, легко читает на этом языке профессиональную литературу и хорошо ориентируется в английском гражданском праве. Между тем случаев подчеркнуть это, упомянув к тому же о своей длительной стажировке в Англии, у него и раньше было предостаточно.

Светлый, не столько критический, сколько созидательный ум, глубокая порядочность, скромность, доброта и мягкость в общении сочетались у Станислава Антоновича как у подлинного интеллигента с твердостью убеждений, верностью принципам и, что особенно важно, смелостью в их отстаивании. Никто не был свидетелем тому, чтобы Станислав Антонович робел перед высоким начальством или, тем более, готов был ему угодить изменением своей позиции или умолчанием о ней. А в наиболее сложные моменты политической борьбы, когда жизнь и совесть требовали прямого ответа на вопрос «с кем ты», Станислав Антонович совершал поступки не только честные, но и смелые. В дни августовского путча (1991 г.) при самом активном участии С. А. Хохлова готовился ряд документов Комитета конституционного надзора СССР, обращавших внимание на неконституционность введения в стране чрезвычайного положения и других действий пресловутого ГКЧП. Позднее С. А. Хохлов срочно едет в Душанбе и готовит там заявление председателя Комитета о неконституционности введения режима чрезвычайного положения в Таджикистане и незаконности актов, принятых в условиях этого режима. Когда два года спустя, октябрьской ночью 1993 года москвичи по призыву Е. Т. Гайдара собираются к зданию Моссовета, в их числе оказывается и С. А. Хохлов.

Неожиданными для многих оказались организационные способности Станислава Антоновича. Замысел создания Исследовательского центра частного права, а затем и разработки президентской программы «Становление и развитие частного права в России»²² принадлежит, наверное, в равной мере С. С. Алексееву и Станиславу Антоновичу. Идеи необходимости обеспечить единообразие гражданского законодательства в Содружестве Независимых Государств и начать в России подготовку цивилистов высшей квалификации возникли у нас уже в ходе подготовки проекта ГК России и рождались при самом непосредственном участии Станислава Антоновича. Но все эти идеи воплощались в проекты документов — указов и распоряжений Президента России, постановлений российского Правительства, соглашений глав правительств государств — участников СНГ, и других актов его мыслью, его слогом, его руками. Он заслуженно стал первым ректором Российской школы частного права и вынес на своих плечах основные трудности организации работы Школы и преподавания в ней.

Станислав Антонович не был златоустом. Он не искал для своих выступлений красивых вводных фраз, чтобы сразу овладеть вниманием аудитории, иногда употреблял слова, уместные в просторечии, но задевавшие слух в научной или политической дискуссии. Его речь привлекала не яркостью выражений или громкостью голоса (его он, кажется, никогда не повышал) — слушать Станислава Антоновича заставляло напряжение его мысли. У него не было пустых выступлений и он никогда, даже читая лекцию несколько часов, не говорил «по написанному». Опытный преподаватель, он любое выступление строил по четкому плану, легко переходил от теоретических и общих рассуждений к подтверждающим их фактам, без затруднений выстраивал собственный пример, чтобы пояснить смысл сложного утверждения или нормы.

В этой книге приведены выступления Станислава Антоновича и его статьи, представляющие собой отредактированные стенограммы лекций, прочитанных в Высшем Арбитражном Суде. Разная аудитория — депутаты Думы, судьи одного из высших судебных учреждений страны, научные работники, юристы коммерческих организаций, вчерашние студенты… Трудно не заметить, как по-разному обращается к ним Станислав Антонович: разная степень сложности изложения, тонкости юридического анализа и аргументации, разная тональность подбираемых слов.

Одним из последних публичных выступлений С. А. Хохлова была его речь на открытии Российской школы частного права 17 октября 1995 года²³. Станислав Антонович уже чувствовал себя плохо и приехал на открытие Школы из больницы. Но его состояние, о котором можно было догадаться по его виду, никак не отразилось на тех высоких словах, с которыми он обращался к слушателям. А Станислав Антонович, кто сам больше других «вложил душу в создание этой Школы», говорил о том, что «частное право — это, прежде всего, право свободной личности, право честного человека, свободного от вмешательства в его частные дела…», о том, что в России наконец создан «полнокровный Гражданский кодекс», о «светлых идеях частноправовой культуры, которая должна… развиваться в России», говорил о необходимости «высокого юридического профессионализма» как «умения и желания делать с помощью права дело и добро».

Олицетворением именно такого высокого юридического профессионализма был Станислав Антонович Хохлов!

Раздел второй. РОДНЫЕ И БЛИЗКИЕ

Хохлов В. А.¹ О МОЕМ БРАТЕ

Большинство людей, живущих и которых с нами уже нет, знали и помнят моего брата в основном по совместной преподавательской и научной работе в области права. Знакомый с юриспруденцией только по газетам, научно-популярной литературе и детективам я все же очень высоко оцениваю результаты его профессиональной деятельности, а как человек, который рос вместе с ним в семье, где мама и папа учили всем своим существом и примером жить честно и достойно, горжусь его вкладом в закрепление прав и свобод личности и гражданина как высшей ценности в Конституции и Гражданском кодексе. Семья, школа и окружение, а может быть и гены, сделали его таким, каким он остался в памяти его родных, коллег и всех соприкасавшихся с ним — заботливым, доброжелательным, общительным, честным, умным, работоспособным, ответственным, принципиальным, в общем, как говорится, порядочным человеком.

Стасик был моим погодком, но жизнь его в самом начале сложилась не так благополучно, как у меня, родившегося еще в мирное время почти за 10 месяцев до начала войны с Германией и вкусившего преимущества мирной жизни. Я, конечно, обо всем могу говорить, опираясь только на скупые воспоминания мамы и отца, которые не очень любили рассказывать о трудных военных годах.

В конце 1940-го — начале 1941-го годов военная часть, в которой служил отец, была передислоцирована на «старую» западную границу СССР в г. Староконстантинов Каменец-Подольской (ныне Хмельницкой) области Украинской ССР, куда он поехал вместе с семьей (женой и сыном).

Сразу же после начала войны семьи военнослужащих были посажены в поезда и эвакуированы на восток. Мама была уже на третьем месяце беременности. Как она вспоминала, сборы были очень короткими. Я был у нее на руках, подмышкой была сумка с документами, в утробе — мой будущий брат. Эшелон с эвакуируемыми подвергался бомбежкам. Приходилось пересаживаться в другие поезда и «полуторки». Как мама выдержала эту трудную дорогу, я просто не представляю.

Так мы добрались до Троицка — города на юге Челябинской области, почти на границе с Казахстаном. Поскольку мама имела среднее педагогическое образование, она устроилась воспитателем в детский сад. Вскоре к нам приехала из блокадного Ленинграда четырнадцатилетняя папина сестра Тоня, которая смогла найти себе работу в парикмахерской.

Прокормить семью из трех человек, а после рождения брата, которого назвали Стасиком, уже из четырех едоков было на грани возможного, несмотря на денежный аттестат отца, находившегося далеко от нас на западе в действующей армии. Когда я узнал по архивным данным среднюю зарплату работающего в тылу служащего (меньше 400 рублей) и приблизительно такой же добавки по денежному аттестату отца, воевавшему на передовой, я был поражен и не мог понять, каким образом маме удавалось покупать чекушку (0,25 л) молока для меня и Стасика, которая стоила 800 рублей, как поллитровая бутылка водки (цены, конечно, «рыночные»), чтобы растянуть ее почти на три дня.

Часто спрашивали, почему у брата такое необычное для того времени имя. Как оказалось, так звали врача, который то ли роды принимал, то ли лечил маму во время беременности.

О подробностях нашей жизни в Троицке я не знаю и не слышал. Маме, наверное, было о ней горько вспоминать, а с тетей Тоней мне впоследствии на эту тему не приходилось говорить.

К более или менее нормальной жизни мы вернулись, когда танковая дивизия (или бригада), где служил отец, потерявшая большую часть своего состава, после завершения Сталинградской битвы была направлена на переформирование в Чебаркуль (Челябинская обл.), куда мы перебрались на короткое время.

Там, наверное, и была сделана, возможно первая, сохранившаяся фотография двух братьев [см. фото 1]. Она похожа на любительскую и довольно истрепана, но в какой-то мере показывает типичный стиль жизни, присущий семьям с близкими по возрасту детьми: фотография на фоне ковра или картины, одинаковая непритязательная одежда и т. п. Я все время думаю, почему Стасик такой печальный. Возможно, это связано с особенностями фотосъемки маленьких детей, а ему было около трех лет, и мы практически не снимались раньше или не понимали, что нас фотографируют. Фотограф всегда говорил: «сейчас вылетит птичка», а птичка не вылетела, и видно брата огорчило, что его обманули. Конечно, это только мое предположение. Но горечь от обмана, особенно, исходящего от людей, которым веришь, думаю, и у него и меня, присутствовала всегда.

Когда папу перевели в Челябинск, мы тоже туда отправились и стали жить на первом этаже бывшей гостиницы. Я вспоминаю два события, связанные с нашей «братской» жизнью в Челябинске. Одно печальное, а другое радостное.

Первое было связано с «экспроприацией» милиционером немецкой «финки» с красивой цветной плексигласовой ручкой, которую мы использовали со Стасиком для игры в «ножички».

А второе произошло в день, когда вся страна праздновала победу над фашистской Германией. Было тепло, и к вечеру, казалось, все жители вышли на улицы. Мы с мамой добрались до какой-то площади поблизости. Очень много народу, шум и радостные лица. Детям раздают конфеты. До сих пор помнится вкус этих леденцов. А самое сильное впечатление — это салют. Мы с братом никогда раньше не слышали столько стрельбы и разноцветной красоты в небе. Сверху падали какие-то цветные металлические кружочки, похожие на монетки. Все, особенно, дети бросались их собирать, ну и мы тоже. Они были горячие, и мы не понимали, что это такое, пока отец нам позже не рассказал про патрон для ракетницы.

Не помню точной даты, очевидно в начале 1946 г., мы переехали в Свердловск, поскольку отца перевели на работу в штаб Уральского военного округа. Нас поселили в трехкомнатную квартиру на Первомайской, 44, где, кроме нас, жило еще две семьи. В «коммунальном» сообществе было 9 взрослых, 5 маленьких детей и кошка. Жили как одна семья, помогая друг другу. Я не помню за почти семилетний период совместного проживания каких-либо «соседских разборок». А нам с братом просто повезло. В квартире была большая длиной не меньше 2-х метров эмалированная ванна, где мы могли вдвоем плескаться и даже «подныривать и плавать».

Мама уже не работала. Так было принято в офицерских семьях того времени. Она должна была воспитывать детей и заботиться о муже. Папа, без преувеличения могу сказать, весь день, а зачастую и ночью (по телефонному распоряжению начальства в любое время) был на работе или в командировках.

Наша школьная жизнь (у меня с 1947, а у Стасика с 1949 г.) началась в «мужской» школе № 37. В первом классе брат простудился (заболел ангиной), у него пропал голос, он мог долгое время говорить только шепотом, учиться было очень трудно. Детские врачи не понимали, в чем причина, не знали, как справиться с недугом. Родители были очень обеспокоены. Помог военный хирург из окружного госпиталя подполковник В. М. Намятышев, который сказал, что все связано с воспалением гланд (миндалин). Он вырвал их, и через какое-то время (около двух месяцев спустя) голос у брата восстановился.

Стасик учился хорошо, стал пионером [см. фото 3]. Мама к празднику получала благодарности за его воспитание. Одна из них (1952 г.) на простой бумажке [см. фото 4]. Раньше все было проще, но не менее значимо. Сейчас в любом газетном киоске можно купить какое хочешь красиво оформленное благодарственное письмо или грамоту.

Уже в это время брат проявлял любознательность, которая его никогда не покидала и позволила обрести опыт, а таже широкие и глубокие знания не только в юриспруденции, но в далеких от нее областях знаний.

В детстве это качество иногда приводило к непредсказуемым последствиям. Как-то в 1950 г. и родители и соседи, почти весь двор до самого вечера не могли его найти. К кому только мама не обращалась, никто не мог что-нибудь сообщить. Она не знала, что делать. Вечером он сам явился домой. Оказалось, что впервые увидев военные похороны (хоронили генерала, жившего в соседнем доме нашего двора) с оркестром, взводом автоматчиков, почетным караулом и множеством людей, он невольно потянулся за процессией, дошел вместе со всеми до Михайловского кладбища, которое тогда было на краю города (сейчас-то оно практически в центре на ул. Гагарина). Там он увидел всю процедуру прощания с речами, траурной музыкой, автоматными очередями. Все разошлись и разъехались, а он, по-видимому, заблудился (в то время кругом еще был лес) и только вечером увидел знакомые места и добрался домой.

Летом следующего года мы собрались поехать к деду, маминому отцу, который жил в это время в селе Нижнеспасское Рассказовского района Тамбовской области. Накануне отъезда я прыгал босиком на асфальте перед домом и напоролся на осколок стекла. Маме пришлось со мной идти в поликлинику на ул. Тургенева. Стасик остался играть во дворе. Мальчишки бегали и вдруг увидели стоявший мотоцикл необыкновенной красоты с блестящими ручками, которого раньше во дворе не было. Они столпились около него и стали разглядывать. Брат ткнул в какой-то блестящий предмет и спросил: «Что это?». Никто из старших ребят не успел ответить, а мотоцкл стал падать и пробил самой красивой ручкой почти насквозь голень Стасика. К счастью, дома оказалась наша соседка по квартире студентка Гета, которая случайно все увидела в окно. Она быстро прибежала, перевязала брату ногу, остановив кровотечение, и на руках отнесла его в ту же самую поликлинику, где мне вытаскивали из ноги стекло. Сейчас я представляю, что было с мамой, когда она увидела «раненого» сына. Вспоминаю, что он даже не вскрикнул, когда ему железным стержнем вталкивали марлевый тампон с ихтиоловой мазью в глубокую рану.

Мы немножко хромали, когда приехали к деду в деревню, но быстро подружились с деревенскими ребятами и уже через неделю бегали вместе в лес, где впервые увидели ежиков, попробовали ежевику, собирали лесные орехи и ягоды. Однако без острых ощущений не обошлось. Лето было жаркое. И вдруг гроза! Такой я никогда не видел. Вокруг все гремит и полыхает. Мама пытается затолкнуть нас под кровать. Они с дедом повторяют: «Божья кара, божья кара…». Мы не понимали, о чем это они говорят. Нам тоже страшно, мы притихли. Наутро узнали, что молнии ударили в два дома, а сгорело больше. Еще несколько дней до отъезда мы ходили в лес и на речку, забыв про грозу.

Мама во время нашей «приштабной» жизни использовала все доступные возможности дать нам дополнительные знания. Мы вместе ходили, хоть и не слишком часто, в театры и кино, были активными читателями библиотеки Окружного дома офицеров, посещали там же кружки и участвовали в конкурсах детского творчества. Однажды каждый из нас даже получил грамоту одного и того же содержания.

В 1952 г. отцу предложили отдельную двухкомнатную квартиру и мы переехали в новый трехэтажный шлакоблочный дом Турбомоторного завода в центре Эльмаше на улице Краснофлотцев. Заканчивался учебный год и нас определили в школу № 107, где на наше удивление учились вместе и мальчики и девочки. Это было для нас необычным, и некоторое время пришлось привыкать и перестраиваться. Поскольку во всех школах учились по одним и тем же учебникам и планам, мы легко встроились в учебный процесс, имея даже определенные преимущества. Например, в «полуэлитной» мужской десятилетке мы начинали изучать иностранный язык в третьем классе, а в эльмашевской школе — только в пятом. Ну, и некоторые другие. Поэтому мы завершили прерванный учебный год весьма успешно. До самого окончания «семилетки» мы жили как все школьники-учились, ходили в кружки, каждый по своим интересам. Пока мы здесь учились, десятилетнюю женскую школу № 67 рядом с нашим домом, куда мы перешли завершать свое образование, тоже сделали «смешанной».

Школа была построена и открыта в 1933 году, имела богатую историю и очень квалифицированных педагогов. Уже в 8 классе у брата возник интерес к предметам с гуманитарным уклоном, особенно к истории. Правда, и другие предметы он знал неплохо, у него всегда были хорошие оценки. У брата было несколько близких товарищей, с которыми он поддерживал дружеские отношения и после окончания школы. Весной и летом обычно они собирались на «Калиновке» (затопленных Калиновских разрезах), где можно было купаться и «гонять» мяч. Были и зимние походы.

В классе его любили не только за его характер, но и за активное участие во всех школьных мероприятиях: праздничных вечерах, карнавалах, спортивных соревнованиях, выпуске стенгазет и др. Они вспоминали об этом и на встречах после окончания школы.

С выбором специальности по получении школьного аттестата он определился уже в 10-м классе. Видимо, неприятие несправедливости и захватывающие уроки Эси Самуиловны, учительницы истории, могли повлиять на его решение стать юристом. Родители советовали сразу же поступать на очное отделение в институт, но он каким-то образом убедил их в необходимости поработать на заводе, чего мне два года до этого сделать не удалось. Здесь он проявил твердость, которая у меня до сих пор вызывает уважение. Сейчас мне кажется, что этот его шаг связан не только с обретением какой-то самостоятельности, но и с пониманием того, что двух студентов-очников родительский бюджет не выдержит. Он устроился работать на заводе «Уралэлектроаппарат» и поступил на вечернее отделение Свердловского юридического института.

Через год его призвали в армию. Он служил авиационным техником на военном аэродроме в Бахиревке вблизи Перми и закончил службу старшиной. Я ездил в Пермь, чтобы навестить его во время службы. Родители были довольны результатами моей «инспекционной» поездки. Хотя ему пришлось во время службы учиться заочно, экзамены за второй курс он сдал успешно и после армии был зачислен на третий курс очного отделения. В итоге он окончил институт и некоторое время до поступления в аспирантуру работал в прокуратуре Кировского района нашего города.

Диссертация его касалась гражданско-правовых отношений в промышленности, поэтому не случайно он оказался в команде своих коллег, впервые в СССР создавших в юридическом вузе кафедру хозяйственного права и факультет правовой службы в народном хозяйстве, а в московский период уже в Российской Федерации Исследовательский центр и Школу частного права. О его вкладе в создание основополагающих документов конституционного и гражданского права много рассказано и написано специалистами-правоведами. Мне бы хотелось оценить и подчеркнуть его трогательное отношение к своим близким, особенно родителям — маме Екатерине Александровне и папе Антону Васильевичу, дочери Оле, внучке Насте, ко мне и моей семье.

В полной мере это проявилось, когда мы с братом стали взрослыми и состоявшимися людьми, но никогда не забывающими ту заботу и доброту родителей, которую они дарили нам всю свою жизнь с первой секунды нашего рождения. Когда у мамы обнаружили болезнь Паркинсона, ей трудно было в полной мере делать все по дому, тем более что болезнь прогрессировала и не могла быть в те годы излечена. Снизить ее негативные проявления удавалось только приемом дефицитной «Леводопы» — лекарства, производимого финскими и швейцарскими фармацевтами. Кроме того, необходим был особый уход и помощь отцу в повседневных домашних делах. Мама прожила с этой болезнью вопреки прогнозу врачей не пять, а больше двадцати лет не только из-за своей упорной борьбы с недугом, но и благодаря каждо-дневному терпеливому уходу близких. Я уже жил в другом месте, достаточно далеко от Эльмаша, и в первые годы болезни забота о маме и все домашние дела легли в основном на плечи отца и брата. Лекарством занимались мы с братом. Когда он поехал на стажировку с Англию, первым делом связал меня с Людмилой Александровной — будущей своей женой, которая помогла мне деньгами при очередной покупке достаточно дорогого по меркам того времени лекарства. Станислав жил в Лондоне, и родители постоянно получали письма, в которых он описывал коротко свою жизнь, и оригинальные поздравительные открытки к каждому празднику [см. фото 15]. Это их очень радовало и улучшало самочувствие.

Фронтовые годы и очень загруженная, зачастую «нервная и неупорядоченная» послевоенная служба, «заработанный» хронический гастрит и курение в конце семидесятых годов негативно сказались также на папином здоровье. У него был обнаружен рак желудка, была сделана операция, а затем сеансы радио- и химиотерапии, куда его обычно сопровожал я, поскольку жил и работал рядом с больницей, но они не помогли, а повторную операцию делать уже было поздно. В это же время мне самому пришлось прооперироваться, и вот здесь многие заботы, связанные с мамой и папой, легли на плечи Станислава, ну и конечно, наших жен и других близких людей. Когда я после операции вернулся из больницы, отец уже лежал в госпитале, и никакой надежды на его исцеление не было. В последние дни мы поочередно и вместе постоянно находились у его постели. И вот тогда я впервые понял и по-настоящему оценил ту нежность к отцу, которую он всегда испытывал, но которая в повседневной жизни практически не проявлялась. Он находил такие нужные слова и темы, совсем не относящиеся к болезни, которые папу, и это было видно по его лицу, успокаивали и на время отвлекали от болей и от тяжелых мыслей. Говорили, как правило, о маме и уже подросших внуках Оле и Антоне, которых родители очень любили. В последнюю ночь Стасик был с отцом.

После похорон на Восточном кладбище мы с братом, чередуясь, постоянно были с мамой, пока не решили проблему с обменом моей и эльмашевской квартир на бóльшую, и мама жила со мной, женой Алей и сыном Антоном до отъезда в Москву, куда ее Стасик забрал. Там она жила до самой кончины, продолжая преодолевать «паркинсонову болезнь» с помощью и благодаря заботливому уходу брата и Людмилы Александровны. Это были сложные годы для них, потому что у Станислава была напряженная работа по подготовке важнейших государственных документов, о которых я ранее упоминал, а жена вела занятия в Академии МВД.

Его отношение к другим родственникам — жившей одно время с нами «бабе Мане», матери отца, пережившей блокаду в Ленинграде, ее младшей дочери тете Тоне, делившей с нами все тяготы «тыловой» жизни в Троицке, маминой младшей сестре тете Юле, которая была, как и мама, педагогом, а после войны осела в Казани, и гостила у нас на Эльмаше — было очень бережным и внимательным. Мы понимали, что родители во время войны потеряли многих своих близких людей или не могли их найти, и вместе с мамой и папой радовались любому случаю встречи с каждым из тех, с кем, иногда неожиданно, удавалось связаться [см. фото 5, 13].

Когда мы со Станиславом обрели самостоятельность, обзавелись семьями и детьми, разъехались по собственным квартирам, увлеченно и «беззаветно» отдавались своей работе, он как юрист — преподаватель и ученый, а я как «высокотемпературный» химик, наши встречи и взаимоотношения никогда не прерывались. Правда, меньше стало совместных фотографий и эпистолярного общения. Зато были прекрасные и интересные встречи в наших квартирах и в его дачном домике в деревне Гилево по разным поводам и без поводов, где я познакомился с его коллегами и немного освоился благодаря их спорам с юридической терминологией, его школьными друзьями. Близкие для меня и моей семьи люди, как связанные родством, так и наши друзья и коллеги очень тепло вспоминали Станислава и поражались его знанию реальной жизни, способности просто и с юмором ее оценивать.

У меня сохранилось несколько документальных и вещественных свидетельств братского и теплого отношения Стасика к моей семье с самого начала ее возникновения. Это любительская фотография в ЗАГСе, где он поздравляет мою жену Алю с началом семейной жизни, открытки из Англии с поздравлениями Али спраздником 8 марта и сыну Антону, увлекавшемуся вместе со мной марками и книгами о морских судах, авиации и космосе.

В московской квартире, когда там обосновались Станислав, Людмила Александровна, потом и мама, чаще бывал Антон, который в это время учился уже в аспирантуре и работал. Он с теплотой вспоминает все встречи с дядей и бабушкой до сих пор, и я вижу, какое положительное влияние оказал на него брат [см. фото 39].

В Москве я бывал не очень часто, только во время командировок, но я видел, как много работал брат. Приходя с работы, он уже вечером допоздна, а нередко и до утра продолжал готовить фрагменты Гражданского кодекса, статьи, тексты выступлений и др. И курил… Такой режим жизни неизбежно сказывался на его здоровье.

Уже двадцать пять лет все, кто знал брата, лишены счастья непосредственной встречи с ним, но все это время его близкие, друзья и коллеги ощущают и вспоминают прекрасные моменты общения с настоящим человеком высокой нравственности, чести и достоинства, учителем, ученым, юристом от Бога Станиславом Антоновичем Хохловым.

Хохлова (Комарова) О. С.² О МОЕМ ПАПЕ

У меня сохранились папины письма, которые он писал из Лондона, когда был на стажировке. В одном из писем есть есть такие слова «… О городе я еще напишу, но главная моя забота здесь — моя работа, которая для меня не менее большая, чем этот город».

Да, папа был настоящим ученым, увлеченный своим делом и очень преданным ему, работа поглощала его и занимала все его время, надо было успеть, что задумано.

Но несмотря на это, или благодаря этому, каждая встреча и любое общение с ним были для меня яркими и запоминающимися событиями.

Совсем маленькой я очень любила гулять с папой, крепко держа за руку. Я была самой счастливой девочкой, когда он приходил встречать меня из детского садика, или просто гуляли по Эльмашу, или когда мы ходили на первомайскую демонстрацию, и среди шаров и флагов, на его плечах, радости моей не было предела [см. фото 14].

При встречах и в своих письмах, он увлекательно рассказывал о прочитанных книгах, известных местах, где ему приходилось бывать, своих планах и работе. У меня сохранились письма и открытки, которые и сейчас интересно перечитывать. На одной открытке было 16 картинок –достопримечательности Лондона, и папа каждую из них подробно описал со своими комментариями. В письмах мы даже занимались изучением английкого языка — переводили сказку, которую сочинил Martin Balard и которая называется «The Emir son».

К любому делу относился с увлечением и доводил его до совершенства. Своим примером учил и меня.

Так получилось, что я готовила сочинение в доме бабушки и дедушки (родителей папы). Папа вызвался мне помочь. Никогда при подготовке сочинения я не пользовалась таким количеством литературы. Огромный стол был завален книгами. На протяжении нескольких часов я писала и переписывала, снова писала и снова переписывала, после прочтения папой. Не помню на какой раз, он сказал: «Так хорошо!». Мне поставили твердую пятерку и похвалили перед всем классом.

Папа работал всегда и везде, и его дом не был исключением. В нем собирались друзья и коллеги, увлеченно и громко спорили, папа ходил по комнате, часто гася сигарету и закуривая новую, на перекусы жарили лепешки из дрожжевого теста и пили с ними чай. Наблюдать за этим мыслительным процессом было всегда удивительно и интересно. Папа пользовался непререкаемым авторитетом и уважением среди коллег, друзей и всех, кто его знал. И благодаря ему мне посчастливилось быть рядом с такими людьми как Якушев Василий Степанович, Кофман Владимир Иосифович, Минц Борис Ильич, Сафиуллин Динус Нуриманович, Пиликин Георгий Геннадьевич, Казаков Александр Витальевич, которые были и моими преподавателями в институте.

Мое детство прошло в доме родителей папы — бабушки Екатерины Александровны и дедушки Антона Васильевича, которые окружали меня заботой и любовью. Дорога из школы проходила мимо их дома на улице Краснофлотцев, и не было дня, чтобы я не зашла к ним. Меня любили и баловали: много играли, читали стихи, неограниченно кормили сладостями, пекли самые вкусные блины со смородиновым вареньем, всегда был борщ, а на завтрак любимая бабушкина пшенная каша в алюминиевой кастрюльке. Давно прошли детство и юность, и меня согревают их любовь и тепло.

Мой папа самый лучший, что лучше нет. Он мне очень много дал, его жизнь — пример для меня. С любой проблемой, заботами и тревогами я обращалась к нему. Он всегда помогал, поддерживал материально, когда я росла, училась, когда родилась Настя, всегда. Когда родилась внучка — папа был так счастлив, встречал нас из роддома, потом мы вместе выбирали имя, а позже с совсем еще маленькой Настей ездили к нему в гости в Москву [см. фото 40]. Сейчас родился правнук и семья дочери живет в Москве [см. фото 42].

Хохлова (Уласевич) А. К.³ О МОЕМ ДЕДУШКЕ

Мой дедушка — легенда и авторитет не только для нашей семьи, но и для многих моих знакомых, кто выбрал профессию юриста или работает в этой сфере.

Я мало его помню, к сожалению. К счастью, сохранилось несколько фотографий с дедушкой [см. фото 41].

Мне было 4–5 лет, когда дедушка приезжал из командировок и привозил первоклассные подарки. Таких игрушек не было ни у кого. Ко всему он подходил со вкусом и тщательно выбирал самое лучшее. Мы вместе пили чай и душевно проводили время.

Дедушка всегда много работал и посвятил жизнь своему делу, но никогда не забывал о своих родных.

Бабушка и мама всегда говорили мне, каким удивительным, великодушным и честным человеком был дедушка. Я бы хотела всегда брать пример с него и учиться у него.

Хохлова (Двоеглазова) Г. К.⁴ О СТАСЕ

На первый взгляд это был самый обыкновенный мальчишка, но все же он отличался от своих сверстников. Скромный, трудолюбивый, начитанный, очень доброжелательный, всегда готовый помочь.

Класс, в котором мы учились, был очень дружным. Ходили в походы вместе с учителями, даже летом не прекращали общение.

После окончания школы ежегодно проводились встречи бывших выпускников, на которых вспоминали своих любимых учителей.

Наши учителя — учитель английского языка Виктор Николаевич Фролов, учитель математики Рита Яковлевна, учитель физики Галина Николаевна Исупова, классный руководитель Эся Самуиловна Коган, учитель английского языка Лидия Александровна Куклина, учитель литературы Муза Александровна — принимали активное участие в нашей жизни, воспитывали, любили нас. Теперь уже совсем взрослые люди, прожившие сами большую жизнь, с теплотой и любовью вспоминаем своих учителей, которые дали нам не только крепкие знания, но и учили нас жить, подавали хороший пример.

Для Стаса всегда было важно, что он делает и для чего. И было не важно, будут ли его почитать и считать, что он лучше других или больше знает.

Однажды, когда он был еще студентом, ему пришлось участвовать в конкурсе. Он знал все ответы на вопросы, но предпочел помочь девушке, которая стояла рядом. С его помощью она получила приз.

Вот так он и жил — трудился во благо человечества, ничего не требуя взамен, самоотверженно и увлеченно. Он, наверное, опередил время, как многие талантливые и честные люди, ничего не требую для себя, живущие с полной отдачей.

У Стаса было много хороших друзей, но самый близкий по духу был Гена Пузырев. Они оба, уйдя в армию, служили в одной части и учились заочно в юридическом институте, а после армии продолжали свою учебу и стали классными специалистами.

Позже наша детская дружба переросла в более серьезное чувство и после возвращения Стаса из армии мы поженились. А через год у нас родилась дочь Ольга.

Я благодарна Стасу за годы совместной жизни, за то, что он был в моей жизни, за то, что всегда был готов помочь и помогал, за то, что он любил дочь и внучку, и был для них примером.

С особой теплотой я вспоминаю родителей Стаса — Екатерину Александровну и Антона Васильевича. Удивительные люди с прекрасной душой и добрым сердцем.

Раздел третий. ОДНОКЛАССНИКИ

Часницкий И. С.¹ МОЯ ПАМЯТЬ О СТАСИКЕ ХОХЛОВЕ

Мы познакомились и сразу же подружились в 1952 году. Учились мы в параллельных классах, а сошлись в кружке умелые руки, который вел замечательный человек, помню только фамилию Переверзев. Я занимался выпиливанием лобзиком, Стасик — лепкой. Была замечательная творческая атмосфера и очень доброжелательные дружеские отношения. Были там ребята из разных слоев общества.

Опишу немного обстоятельства той жизни. Наша семья жила в коммуналке в камышитовом доме, пока он не достиг аварийного состояния. Году так в 1951, летом, начался капитальный ремонт и жильцы переехали в сараи. Вдруг в конце лета нам дали 2 комнаты в трехкомнатной квартире в новом доме, так что мы из одного слоя перешли в другой чуть более высокий — ванная, центральное отопление. Каждое лето мы держали поросенка, откармливали и осенью закалывали и это было большим ресурсом питания на зиму. Мой папа в 1937 году был репрессирован, как выходец из Харбина, все его в сестры и братья были сразу расстреляны, а он пробыл в тюрьме до смены Ежова и был освобожден по амнистии.

У Стасика отец был военный, мама — домохозяйка. У них была хорошая, по тем временам, двухкомнатная квартира и никаких поросят, сараев они не знали. Семья была типично офицерская, порядок, тишина, уют. Мама была очень доброй женщиной. Понятие о долге и чести витали в семье. Отец был военным строителем, но никаких личных выгод он не извлекал. Это стало ясно после его смерти. Было двое детей, Стасик и старший брат Володя, который стал большим ученым химиком. Я думаю, что в такой семье честь и порядочность носит наследственный характер.

Еще в нашем кружке был Виталий Невьянцев. Он был инвалид без ноги, с костылями, но старался ни в чем не отставать. Он жил в ужасном общежитии с мамой, рядом с нами. Я бывал у него. Сейчас трудно представить, как например, он мог пользоваться той уборной в конце коридора. Это конечно был другой слой. Я учился в классе 3 «д», а Стасик в 3 «a». Мне кажется, была корреляция между алфавитом и статусом учеников. Но учителя относились объективно ко всем. Помню, подходя к школе видел плакат: «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», открываем учебник чтения, там рассказ о детях подземелья до революции, читаем «пионерскую правду», там фотография детей, прикованных к станку где-то в Италии. Я думаю — «какое счастье, что я живу здесь и сейчас».

Но в нашем кружке, да и вообще в школе мы дружили независимо от нашего статуса. Готовилась какая-то выставка и надо было успеть, и была обычная штурмовщина. Все мы старательно готовили свои работы и задерживались допоздна и даже заполночь. Помню ночью выходим со Стасиком из школы и в приподнятом настроении идем по нашей улице Краснофлотцев заговорившись, проходим мимо моего дома, он рядом, я провожаю Стасика да его дома, потом он, как истинный джентльмен, провожает меня. Вот времена! Мы не чувствовали никаких опасности в это время на улице и даже мамы не переживали за нас. После этого наши хождения-брожения по улице Краснофлотцев стали регулярными. Ну, о чем мы могли говорить? О прочитанном, о фильмах — не помню. Иногда просто молчали, но нам было очень приятно чувствовать друг друга рядом. Внешне мы оба были весьма худосочные [см. фото 6], я вообще был болезненный от рождения. Тут были отличия — я старался стать здоровым, потому что папа иногда не брал меня на рыбалку по моей слабости. У Стасика не было комплексов по этому поводу, к спорту он относился скептически. Это конечно повлияло на его здоровье.

Как-то я уговорил Стасика пойти на рыбалку на озеро Шарташ ловить карпов. У моего папы была там лодка и были знакомые, у которых можно было переночевать. Мама Стасика просила меня присматривать за Стасиком ночью, потому что он иногда встает и бродит, как лунатик. Ну вот пришли мы к знакомым, приготовили все для рыбалки и улеглись спать. Вставать надо было рано часов в пять-шесть. Я присматривал за другом, да и сам заснул весьма крепко. Просыпаемся, уже десять утра, какая уж тут рыбалка. Стасик не было любителям рыбалки, как и сбора грибов и ягод, хотя природу очень любил, занимался туризмом.

Вторая наша рыбалка была через много лет в конце 1970-х. Я жил в Хабаровске и Стасик с несколькими сотрудниками приехал в наши края в командировку, видимо по хоздоговору. У них было небольшое «окно» и я постарался устроить рыбалку — как же быть на Амуре и не порыбачить! Был у меня знакомый командир артиллерийского катера, нас привезли в отличное