Цифровизация рыночных отношений. Вопросы экономики и права

Сборник научных трудов Всероссийской научно-практической конференции
г. Москва, 20 июня 2022 г.

Ответственный редактор 
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный юрист Российской Федерации  
Б. В. Яцеленко

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 346

ББК 67.402

Ц75

Рецензенты:
Ображиев К. В., доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой уголовно-правовых дисциплин Университета прокуратуры Российской Федерации, старший советник юстиции;
Ордов К. В., доктор экономических наук, доцент, заведующий кафедрой финансов устойчивого развития Российского экономического университета имени Г. В. Плеханова.

Ответственный редактор доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, заведующий кафедрой уголовного права и криминологии Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России) Б. В. Яцеленко.

Сборник научных трудов включает доклады, представленные на Всероссийской научно-практической конференции «Цифровизация рыночных отношений: вопросы экономики и права», проходившей во Всероссийском государственном университете юстиции (РПА Минюста России) 20 июня 2022 г.

Работы авторов посвящены актуальным уголовно-правовым и социально-экономическим аспектам криминализации экономических отношений.

Тексты публикуются в авторской редакции.

УДК 346

ББК 67.402

© Коллектив авторов, 2022

© ООО «Проспект», 2022

Иванов Никита Георгиевич
доктор юридических наук, профессор, профессор кафедры
уголовного права и криминологии Всероссийского государственного
университета юстиции (РПА Минюста России)

Нормативные проблемы тотальной цифровизации

Legal problems of total digitalization

Предлагаемая для читателей статья содержит две темы, волнующие сегодня специалистов. Первая — экспансия цифры. Хорошо ли это? В данном контексте излагается и поддерживается концепция руссоистов, ничего хорошего не усматривающих в технических инновациях. Вторая тема — криптовалюта. Может ли она рассматриваться как предмет хищений? Автор, на основе анализа соответствующей нормативной базы, отвечает положительно на данный вопрос.

Ключевые слова: информация, криптовалюта, фиатные деньги, электронная демократия, юридическое лицо.

The article proposed for readers contains two topics that are of concern to specialists today. The first is the expansion of numbers. Is it good? In this context, the concept of Rousseauists is stated and supported, who do not see anything good in technical innovations. The second topic is cryptocurrency. Can it be considered as an object of theft? The author, based on the analysis of the relevant regulatory framework, answers positively to this question.

Key words: information, cryptocurrency, fiat money, e-democracy, legal entity.

Цифровая экспансия приняла поистине колоссальные размеры, сопровождаемая тезисом «у нас нет времени на раскачку». Замечу, этот тезис, превратившийся в сентенцию, с «легкой руки» Президента Российской Федерации, постоянно сопровождает революционные преобразования в России, которая исторически не приемлет эволюционного порядка развития. В контексте революций Д. А. Медведев дал задание, согласно которому «число выпускников с ключевыми компетенциями цифровой экономики за шесть лет должно вырасти почти в четыре раза, а тех, кто поступил в вузы по IT-специальности, — практически в три раза»¹. По прогнозам Д. А. Медведева, в 2024 г. в цифровой форме будут оказываться 70 процентов государственных услуг для граждан и бизнеса. Но вот куда их потом девать (печальный эффект подготовки инженеров, затем артистов и т. д.), когда их количество превысит спрос и появится нужда в других специалистах в связи с дальнейшим прогрессом социума?

Эйфория, нагнетаемая правящими кругами России и отдельными исследователями по поводу цифровизации всего, привела к тому, что в «Стратегии развития информационного общества в Российской Федерации на 2017–2030 годы»² появился оригинальный неологизм — «электронная демократия» (пп. «ж» п. 40 Стратегии). Правда, с каким феноменом он связан — с угрозами или благами, и что это такое в отличие от демократии обыденной, не ясно, но занятно!

Надо заметить, что тотальный восторг по поводу всеобщей и всеобъемлющей цифровизации начала двухтысячных несколько поутих, тем более что практика показала неэффективность, а в ряде случаев и вредность внедрения «цифры» без учета этических нюансов. Например, японский эксперимент с работниками отелей. Пришлось из обслуживающего персонала роботов убрать и вновь повернуться к человеку. Но нормативные акты, посвященные «цифре», уже приняты и, увы, их принятие не отразилось позитивно на процессе урегулирования правоотношений, возникающих в связи с цифровыми обязательствами. Я не стану рассуждать о проблемах нормативных установлений относительно «цифры» в глобальном масштабе, анализируя принятые в России законы на сей счет. Считаю это ненужным не только потому, что российский демиург не прислушивается к мнению Специалистов (я специально предложил существительное «специалист» с большой буквы, имея в виду знающих людей), а потому усилия критической направленности оказываются напрасными (жалко потраченного времени), но и в силу ограниченности объема статьи сборника. Поэтому акцентирую внимание только на цифровой валюте — теме актуальной для различных правовых отраслей.

В настоящее время действует Закон «О цифровых финансовых активах»³, который устанавливает определение цифровой валюты. Под цифровой валютой, согласно п. 3 ст. 1 Закона, понимается «совокупность электронных данных (цифрового кода или обозначения), содержащихся в информационной системе, которые предлагаются и (или) могут быть приняты в качестве средства платежа, не являющегося денежной единицей Российской Федерации, денежной единицей иностранного государства и (или) международной денежной или расчетной единицей, и (или) в качестве инвестиций и в отношении которых отсутствует лицо, обязанное перед каждым обладателем таких электронных данных, за исключением оператора и (или) узлов информационной системы, обязанных только обеспечивать соответствие порядка выпуска этих электронных данных и осуществления в их отношении действий по внесению (изменению) записей в такую информационную систему ее правилам». Во-первых, здесь речь идет о том, что цифровая валюта или, проще говоря, криптовалюта, является средством платежа. Но в дальнейшем оказывается, что это совсем не так. Пункт 5 ст. 14 цитируемого закона устанавливает правило: «Юридические лица, личным законом которых является российское право, филиалы, представительства и иные обособленные подразделения международных организаций и иностранных юридических лиц, компаний и других корпоративных образований, обладающих гражданской правоспособностью, созданные на территории Российской Федерации, физические лица, фактически находящиеся в Российской Федерации не менее 183 дней в течение 12 следующих подряд месяцев, не вправе принимать цифровую валюту в качестве встречного предоставления за передаваемые ими (им) товары, выполняемые ими (им) работы, оказываемые ими (им) услуги или иного способа, позволяющего предполагать оплату цифровой валютой товаров (работ, услуг)». Таким образом, если субъект расплатился за предоставленный ему товар криптовалютой, то можно ли его привлечь к уголовной ответственности, например за мошенничество с использованием электронных средств платежа (ст. 159.3 УК РФ)? С одной стороны, можно, т. к. цифровая валюта запрещена в качестве средства оплаты за товары и т. д. Но, с другой стороны, нельзя, т. к. закон разрешает использовать такую валюту как средство платежа. Необходимо заметить, что, по смыслу цитируемого закона, запрещены операции по оплате в криптовалюте, но не операции по обмену криптовалюты на фиатные средства или другие криптовалюты, то есть валютообменные операции (с учетом того, что цифровая валюта — это средство платежа), не ограничены. Однако, с учетом неопределенности в трактовке криптовалюты и, в сущности, негативного к ней отношения со стороны руководящих и финансовых структур государства, и такие операции могут оказаться под вопросом. Но если даже такого рода операции получат распространение, тогда присущий российской ментальности правовой нигилизм возрастет еще более, поскольку благодаря возможности обмена криптовалюты на фиатные деньги можно затем полученные средства пустить на оплату товаров. По сути, это будет оплата криптовалютой, но де-юре нормативные запреты не нарушены. Это прекрасное прибежище для любителей злоупотребления правом.

Согласно цитированному закону, криптовалюта (цифровая валюта) не отнесена к деньгам, а представляет собой совокупность электронных данных.

Таким образом, криптовалюта есть образ денежных средств, компьютерная программа, информация и ничего более. Однако эта информация представлена в цифровом виде и именно в таком виде способна предоставлять права участникам соответствующих отношений, и в таком качестве претендует на нормативные отношения с учетом введенных в ГК РФ правил. А это, прежде всего, ст. 128 ГК РФ, которая приравняла цифровые права к объектам гражданских прав. Цифровые права получили, в свою очередь, разъяснения в ст. 141.1 ГК РФ: «Цифровыми правами признаются названные в таком качестве в законе обязательственные и иные права, содержание и условия осуществления которых определяются в соответствии с правилами информационной системы, отвечающей установленным законом признакам. Осуществление, распоряжение, в том числе передача, залог, обременение цифрового права другими способами или ограничение распоряжения цифровым правом возможны только в информационной системе без обращения к третьему лицу». Таким образом, цифровые права — это не только обязательственные, но любые иные права, которые могут быть предоставлены легитимным образом при том непременном условии, что их содержание и условия их осуществления определяются правилами установленной законом информационной системы.

Понятие информационной системы дано в ст. 2 Федерального закона «Об информации, информационных технологиях и о защите информации»⁴: «информационная система — совокупность содержащейся в базах данных информации и обеспечивающих ее обработку информационных технологий и технических средств». Согласно ст. 13 названного закона, информационные системы подразделяются на государственные, муниципальные и иные. Цифровые права в контексте рассматриваемой нами темы не могут определяться правилами государственной или муниципальной системы, поскольку являются продуктом децентрализованным, т. е. частным. Они регулируются правилами иной информационной системы, которая, в соответствии с п. 6 ст. 13 цитируемого закона, определяется операторами таких информационных систем в соответствии с требованиями, установленными настоящим Федеральным законом или другими федеральными законами. Криптовалюта определяется частным порядком оператором системы блокчейн и на этом основании регулируется правилами иной информационной системы, что дает основание считать ее объектом гражданских прав.

Отдавая должное криптовалюте как объекту гражданских прав, автор разделяет позицию исследователей, считающих, что криптовалюта относится к статусу «иное имущество», под которым в литературе предлагается понимать объекты гражданских прав — вещи, в том числе наличные и безналичные денежные средства, бездокументарные ценные бумаги, имущественные права, результаты работ, оказания услуг, результаты интеллектуальной деятельности и приравненные к ним средства индивидуализации, нематериальные блага⁵,⁶. Судебная практика подтверждает наше суждение о том, что криптовалюта относится к категории «иное имущество»: в постановлении арбитражного апелляционного суда криптовалюта была включена в конкурсную массу должника и определена как иное имущество⁷. Но, во-первых, это определение является определением в строгом соответствии со ст. 6 ГК РФ, утвердившей принцип аналогии, согласно с которым в случаях, если отношения «прямо не урегулированы законодательством или соглашением сторон и отсутствует применимый к ним обычай, к таким отношениям, если это не противоречит их существу, применяется гражданское законодательство, регулирующее сходные отношения (аналогия закона).

При невозможности использования аналогии закона права и обязанности сторон определяются исходя из общих начал и смысла гражданского законодательства (аналогия права) и требований добросовестности, разумности и справедливости». Таким образом, гражданско-правовой нормативный объем позволяет регулировать отсутствующие в нормативных императивах отношения либо посредством аналогии, либо посредством обычаев, либо посредством поиска смысла (духа) закона при непременном соблюдении требований добросовестности, разумности и справедливости. Я не стану рассуждать по поводу определенности этих признаков гражданского права, пускай копья ломают специалисты. Но, если аналогия включения криптовалюты в конкурсную массу может быть приемлема в результате соответствующих судебных решений, то как следует относиться к таким гражданско-правовым отношениям, как определение наследственной массы, раздел совместно нажитого супругами имущества и т. д.? Видимо, исходя из духа закона. Но, и это, во-вторых, для уголовного права аналогия, по крайней мере официально, запрещена. И в этой связи возникают вопросы квалификации деяний. Можно ли, например, привлечь к уголовной ответственности за плагиат по ст. 146 УК РФ, если плагиатор выплатил большую сумму правообладателю, но в криптовалюте с учетом обязательного требования объективной стороны этого деяния в виде причинения крупного ущерба?

Поскольку криптовалюта относится к имуществу, хотя и к иному, она подлежит декларированию. Доход от ее продажи подлежит обложению НДФЛ. В случае, если информация о криптовалюте не поступила в налоговые органы, гражданам и прочим владельцам цифровых активов отказывают в предоставлении судебной защиты. И в этой связи возникает вопрос: как суд будет проверять факт подачи декларации о криптовалюте в налоговые органы с учетом того факта, что на суд ложится дополнительная обязанность по налоговому контролю? Кроме того, отождествление криптовалюты с иным имуществом означает ее непременную судебную защиту, без каких-либо дополнительных условий (за исключением условий ст. 134 ГПК РФ) но судебная защита криптовалюты предоставляется только после того, как она прошла процедуру декларирования, т. е. субъект, для того, чтобы получить судебную защиту своего имущества, на которую он по закону имеет полное право, должен это имущество предварительно задекларировать, иначе защиты не будет. Об этом безапелляционно заявлено в п. 6 ст. 14 цитируемого закона: «Требования лиц, указанных в части 5 настоящей статьи, связанные с обладанием цифровой валютой, подлежат судебной защите только при условии информирования ими о фактах обладания цифровой валютой и совершения гражданско-правовых сделок и (или) операций с цифровой валютой в порядке, установленном законодательством Российской Федерации о налогах и сборах». Непредоставление судебной защиты, согласно ст. 134 ГПК РФ, означает отказ в принятии искового заявления, в связи с чем истец остается со своими потерями без перспектив вернуть упущенное. Совершенно парадоксальная ситуация, свидетельствующая о противоречивости нормативного материала гражданско-правового профиля относительно защиты собственности.

Цитируемый закон устанавливает правило, согласно с которым для иностранных бирж и информационных платформ, выпускающих токены, применяется российское законодательство. Закон, таким образом, допускает деятельность иностранных информационных систем на российской территории, и этот факт свидетельствует об открытости российской экономики для иностранного участия. Но вся проблема заключается в том, что в случае участия иностранных информационных систем в производстве токенов, они очень легко могут быть признаны иноагентами и прекратят свое существование, что повсеместно используется российским правоприменителем. Но даже если такое не произойдет, непременно возникнут правоприменительные коллизии в связи с отсутствием определения в российском законе иностранной информационной системы и ее особенностей. И это очередная некорректность так называемого «цифрового» закона России.

Список литературы

1. Алиев В.М., Третьяков И. Л. Уголовная ответственность за легализацию (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенного преступным путем // Российский следователь. 2002. № 2. С. 41–46.

2. Вольдимарова Н. Г. Нематериальные активы как инструмент легализации (отмывания) доходов // Экономика и управление: проблемы, решения. 2017. Т. 1. № 2. С. 163–167.

Фоменко Елена Владимировна
кандидат юридических наук, доцент,
доцент кафедры уголовного права
и криминологии Всероссийского государственного
университета юстиции (РПА Минюста России)

Цифровизация как гарант повышения эффективности антикоррупционных механизмов

Digitalization as a guarantor of increasing the effectiveness of anti-corruption mechanisms

В работе освещены основные позитивные сдвиги, которые появились в сфере противодействия коррупции в связи с цифровизацией жизни современного общества. Охарактеризованы перспективы такой деятельности с учетом появления новых инструментов, позволяющих оценивать коррупционные риски бизнеса. Очерчены криминологические риски в виде появления новейших коррупционных схем и повышения латентности отдельных преступлений, которые несет в себе цифровизация.

Ключевые слова: коррупция, цифровизация, цифровые активы, подкупные преступления, снижение коррупционных рисков.

The paper highlights the main positive developments that have appeared in the field of anti-corruption in connection with the digitalization of the life of modern society. The prospects of such activity are characterized, taking into account the emergence of new tools that allow assessing corruption risks of business. Criminological risks are outlined in the form of the emergence of the latest corruption schemes and an increase in the latency of individual crimes that digitalization carries.

Key words: corruption, digitalization, digital assets, bribery crimes, reduction of corruption risks.

Появление и прочное закрепление в современном обществе цифровых технологий позволило обществу сделать серьезный шаг вперед в сфере противодействия коррупции. В первую очередь это стало возможным за счет повышения прозрачности работы государственных органов, повышения эффективности контроля за доходами и расходами госслужащих, снижением количества личных контактов граждан с чиновниками.

Важную роль в системе противодействия коррупции играет концепция создания и функционирования в России электронного правительства, которая неразрывно связана с проводимыми в стране административными реформами, в т. ч. в области государственных закупок⁸, в сфере здравоохранения⁹ и т. д. Усилия в этом направлении приносят свои плоды. Так, в соответствии с рейтингом Россия по уровню развития электронного правительства в 2021 г. заняла 36-е место из 193, расположившись между Португалией и Италией. Анализируя такие достижения, можно смело утверждать, что уже сейчас цифровизация в административной сфере на уровне государства позволяет эффективно искоренять бытовую коррупцию.

Важную роль в противодействии коррупционным рискам в эпоху цифровизации играют разработка и внедрение новых инструментов.

В качестве примера создания такого инструмента можно привести проект Datacros. Это финансируемый ЕС проект для оценки факторов коррупционных рисков в структуре собственности организаций. Его разработкой, тестированием и внедрением занимается международный консорциум, координируемый исследовательским центром Transcrime при Католическом университете Святого Сердца в партнерстве с AFA, Национальной полицией Испании и Проектом журналистских расследований Италии.

Как отмечают специалисты, «цель проекта — содействие в выявлении и предотвращении коррупции, в первую очередь в таких высокорискованных отраслях, как строительство, здравоохранение, энергетический сектор и сфера закупок, посредством обнаружения аномалий в структуре собственности и организационной структуре компаний, в том числе: связей в структуре собственности компаний определенной группы (например, участников торгов при проведении государственных закупок); географической концентрации компаний определенной группы; связей между компаниями и политически значимыми лицами; связей между компаниями и странами, входящими в “черные списки”; сложных корпоративных структур, в т. ч. наличия офшорных предприятий.

Использование Datacros позволит оценивать коррупционные риски бизнеса, повышая его прозрачность и предоставляя возможность улучшить контроль за сферами с наиболее высокими рисками коррупции со стороны как органов власти, так и гражданского общества (например, неправительственных организаций или журналистов-расследователей), а также применять полученные сведения для повышения качества расследований и уголовного преследования по делам о коррупции и отмыванию доходов, особенно в случаях трансграничных расследований. Кроме того, сайт проекта может стать платформой для обмена информацией и улучшения взаимодействия между различными органами. Таким образом, инструмент окажется полезным для широкого круга лиц: правоохранительных и судебных органов; национальных и местных государственных органов (например, антикоррупционных органов, налоговых органов); национальных надзорных органов и надзорных органов ЕС; гражданского общества. Сейчас инструмент Datacros находится на этапе внедрения и уже был протестирован представителями отдельных правоохранительных и антикоррупционных органов, например Антикоррупционного агентства Франции, а также гражданского общества»¹⁰.

Окончательный отчет проекта Datacros теперь доступен для общественности на его официальном сайте.

Второй этап проекта, DATACROS II (Разработка инструмента для оценки факторов коррупционного риска в структуре собственности фирм), начался в январе 2022 г. Он будет направлен на совершенствование прототипа инструмента Datacros для выявления аномалий в структуре собственности фирм в целях борьбы с отмыванием денег, коррупцией и предотвращения финансовых преступлений.

Инструмент будет протестирован в оперативных сценариях широким кругом конечных пользователей: правоохранительными органами (LEA), Бюро по возвращению активов (ARO), Подразделениями финансовой разведки (FIU), антикоррупционными органами (ACA), Органами по вопросам конкуренции (CAs) и журналистами-расследователями.

Буквально в этом году Европейским исследовательским центром по борьбе с коррупцией и формированию государственности представлен новый инструмент измерения коррупции — Прогноз коррупционных рисков.

Результаты размещены на отдельном портале вместе с Индексом общественной неподкупности и Индексом прозрачности. При этом на портале использованы различные средства визуализации индексов и данных CRF для удобства ознакомления с ними пользователей, в частности: для обоих индексов и CRF представлены интерактивные карты, позволяющие посмотреть результаты измерений для каждой страны; при этом для индексов реализована возможность фильтрации по годам, регионам и уровню доходов населения; для индексов отображаются обобщенные рейтинги стран, в которых государства ранжируются в зависимости от общего количества баллов и от баллов, полученных по конкретным показателям; для CRF представлена возможность сравнения его результатов для стран по регионам; отдельно собрана информация по каждой стране — в форме профиля, включающего общие сведения о стране (регион, уровень доходов населения, численность населения и т. д.), ее результаты индексов и CRF, а также описание основных изменений и тенденций, влияющих на коррупционные риски в стране.

На основе полученных результатов страны предварительно распределяются по трем категориям: «восходящая тенденция» (выявлены положительные последовательные изменения в управлении коррупционными рисками), «нисходящая тенденция» (выявлены отрицательные последовательные изменения) или «стационарные» (отсутствие изменений); оценка радикальных политических событий, произошедших в стране за последние 4 года (например, смена политического режима, наличие политического насилия и т. д.) и соотнесение полученных данных с выявленными на предыдущем этапе долгосрочными тенденциями.

Так, присвоение категории «восходящая тенденция» может быть пересмотрено, если в государстве за рассматриваемый период времени имели место жестокие политические репрессии, и наоборот; оценка общего спроса на надлежащее управление в обществе посредством повторного анализа показателя «цифровизация населения».

Одновременно для особенно неоднозначных случаев или при наличии изменений, характеризующихся значениями ниже статистического порога, на данном этапе осуществляется дополнительная проверка с использованием данных актуального выпуска «Барометра глобальной коррупции» Transparency International, в частности, анализа ответов на вопросы о том, ощущают ли граждане изменения, и если да, то в каком направлении, а также одобряют ли они антикоррупционную политику своего государства.

Важно отметить, что, несмотря на то, что разработчики Прогноза коррупционных рисков позиционируют созданный ими инструмент как значительно отличающийся от ранее существовавших подходов к измерению коррупции, хотя некоторые эксперты указывают на «бессмысленность» его появления, в частности, обращают внимание на то, что позиции стран в Индексе восприятия коррупции и Прогнозе коррупционных рисков практически одинаковы, хотя последний, основываясь, в том числе, на объективных показателях, предположительно должен был бы отличаться.

При всей пользе цифровизации, как отмечают специалисты, следует иметь в виду, что «цифровизация порождает новые коррупциогенные схемы: от торговли “большими данными” до махинаций с подсчетом голосов или “случайных” программных ошибок и сбоев в смарт-контрактах. Современные преступники разрабатывают специальные технологии, которые используются для “обхода” и закона, и цифры. Следует учитывать, что лица, контролирующие цифровые технологии, попадают в ситуацию, способствующую коррупции, так как обладают уникальными знаниями, компетенциями и навыками, позволяющими обойти программные коды и избежать ответственности. Такие лица требуют особого контроля со стороны правоохранительных органов»¹¹. Кроме того, с использованием в качестве предмета подкупа цифровых активов повышаются риски латентности при совершении подкупных преступлений, как мы уже указывали ранее¹², одних из наиболее опасных преступлений коррупционной направленности.

Список литературы

1. Восканян Р. О. Европейская практика проведения государственных закупок // Вестник Самарского государственного экономического университета. 2020. № 1(183). С. 42–49.

2. Gallyamova Z.V., Batyukova V. E., Malakhova V. Y., Fomenko E. V. Health care system in the USSR (Through the example of the Kirov region) // Journal of Advanced Pharmacy Education and Research. 2019. Т. 9. № 4. С. 70–75.

3. Овчинников А. И. Противодействие коррупции в условиях цифровизации: возможности, перспективы, риски // Журнал российского права. 2019. № 11. С. 170.

4. Фоменко Е. В. Подкуп: криминологический портрет и отдельные основания криминализации // Вестник Российской правовой академии. 2017. № 3. С. 57–62.

Чумакова Ольга Владимировна
доктор юридических наук, доцент, профессор кафедры
конституционного и административного права
Всероссийского государственного
университета юстиции (РПА Минюста России);
профессор кафедры юридических дисциплин
филиала РГГУ в г. Домодедово;
профессор кафедры юриспруденции МГУУ
Правительства Москвы

Нужно ли ускорить цифровизацию государственного управления в Российской Федерации?

Should it be the acceleration of the Russian Public administration digitalization?

Цифровизация государственного управления активно развивается во всем мире. Реализуемые в Российской Федерации программы и проекты по цифровизации государственного управления оказывают влияние на все без исключения органы власти. Цель исследования состоит в определении влияния цифровизации на государственное управление в Российской Федерации. Цифровые технологии оказывают огромное влияние на реализацию полномочий всех ветвей власти. Применение цифровых технологий повышает доступность государственных услуг, эффективность контрольно-надзорной деятельности, способствует снижению проявлений коррупции. Под воздействием цифровизации трансформируются процесс реализации полномочий органов власти, порядок и принципы их взаимодействия друг с другом, гражданами и организациями; возникают новые виды государственных услуг. Автором продемонстрировано влияние применения цифровых технологий на реализацию полномочий органов власти и на изменение законодательства об организации предоставления государственных услуг.

Ключевые слова: государственные приоритеты, информационная платформа, структурная дезинтеграция, цифровые технологии, цифровизации экономики.

The digitalization of public administration is actively developing all over the world. The programs and projects implemented in the Russian Federation for the digitalization of public administration have an impact on all authorities without exception. The purpose of the study is to determine the impact of digitalization on public administration in the Russian Federation. Digital technologies have a huge impact on the implementation of the powers of all branches of government. The use of digital technologies increases the availability of public services, the effectiveness of control and supervision activities, and helps to reduce manifestations of corruption. Under the influence of digitalization, the process of exercising the powers of government bodies, the procedure and principles of their interaction with each other, citizens and organizations are being transformed; new types of public services are emerging. The author demonstrates the impact of the use of digital technologies on the exercise of the powers of the authorities and on changing the legislation on the organization of the provision of public services.

Key words: state priorities, information platform, structural disintegration, digital technologies, digitalization of the economy.

Последние несколько лет в нашей стране уделяется много внимания вопросам цифровизации. Ряд авторов даже считает цифровизацию административной реформой¹³,¹⁴. Бытует мнение, что использование единых цифровых информационных платформ повысит качество государственного управления. Проблемами ускорения цифровизации госуправления занимаются не только ученые-правоведы, но и чиновники различных уровней. Не обошел своим вниманием эту актуальную тему и Президент Российской Федерации, которым была поставлена задача ускоренного внедрения цифровых технологий и платформенных решений в сферы госуправления с целью выполнения функций, возложенных на органы власти, а также в интересах населения и бизнеса¹⁵. Повсеместная цифровизация управления будет способствовать развитию цифровой экономики и удовлетворению возрастающих потребностей получателей публичных услуг.

Вопросы применения новых инструментов госуправления в условиях цифровизации экономики исследовались многими авторами¹⁶. И большинство из них пришли в своих исследованиях к выводу, что применение сквозных цифровых технологий обеспечит прозрачность и эффективность госуправления и государственно-частного партнерства. Как справедливо отмечает Н. Ф. Попова «основная цель цифровой трансформации государственного управления состоит в переводе его институтов на новые технологии для получения новых возможностей»¹⁷.

Качество публичного управления влияет на эффективность государственной власти. А само качество зависит от успешности выполнения функций, возложенных на органы власти, от взаимодействия различных ветвей и уровней власти, а также согласованности принимаемых ими решений.

На нынешнем уровне госуправления можно отметить увеличение числа государственных функций и полномочий, дублирование в их распределении между органами госуправления, а также низкий уровень подготовленности чиновников для освоения цифровых технологий¹⁸.

Стратегия развития информационного общества в Российской Федерации и принятая в соответствии с ней первая госпрограмма «Информационное общество (2011–2020 годы)» были направлены на развитие эффективной системы использования информационных технологий, в том числе и в государственном управлении. Кроме того, были приняты федеральные программы «Электронная Россия» и «Информационное общество (2011–2020 годы)». Цифровизация государственного управления позволила создать хорошо зарекомендовавшую себя сеть МФЦ и Единый портал госуслуг (ЕПГУ), единую информационную систему государственных и муниципальных закупок. Действующая в настоящее время модель государственного управления дает возможность предоставлять многие государственные и муниципальные услуги в электронной форме.

Есть авторы выделяющее недостатки в деятельности электронного Правительства Российской Федерации: 1) структурная дезинтеграция, основанная на ведомственном подходе к оказанию госуслуг; 2) недостаточно полное внутриорганизационное взаимодействие в системе электронного правительства, что в большой степени определяется действующими нормативными актами, предусматривающими оказание госуслуг в виде получения определенных бумажных документов; 3) упор на управлении сервисами; 4) наличие дублирующих функций органов управления; 5) наличие отдельных узкоспециализированных узлов и другие¹⁹.

Президент Российской Федерации указал на необходимость перехода от электронного к цифровому правительству²⁰. «Стратегия призвана способствовать наряду с обеспечением других национальных интересов и формированию цифровой экономики, а также повышению эффективности государственного управления, развитию социальной сферы»²¹. Говоря о пользе цифровизации, нельзя забывать и существенной экономии бюджетных средств, в случае оказания госуслуг в цифровой форме. Так, переводы денег в этом случае в «20 раз дешевле, чем транзакции по телефону, в 30 раз дешевле, чем почтовые, и в 50 раз дешевле, чем очные»²².

Однако выгодной для государства цифровизация госуправления станет только в случае, если цифровыми станут все стадии процесса и функции государственного управления. Данные, сервисы и инфраструктура органов госуправления должны стать единым целым.

Неотложным требованием цифровизации госуправления является полное исключение дублирования управленческих процессов и обеспечение юридической значимости всех электронных документов, изменений в них, а также полностью электронный документооборот как внутри, так и между органами власти. Но, с другой стороны, есть риск полной утраты данных в случаях компьютерного сбоя. С начала введения в 2020 г. в России электронных трудовых книжек 47 млн работающих россиян определились со способом ведения своей трудовой. При этом только 6 млн человек выбрали электронную книжку, отказавшись от бумажной²³. Согласитесь это не слишком много в процентном соотношении. Видимо, население страны не очень доверяет новым технологиям. Мы согласны с мнением тех авторов, которые считают, что для создания и развития цифровизации государства следует изменить систему госуправления, в частности: «функционирование единой государственной цифровой платформы, базирующейся на едином массиве данных; перевод оказания всех госуслуг и выполнения других функций органов управления в электронную форму с системой удаленной биометрической идентификации»²⁴.

В Российской Федерации используются цифровые платформы федеральных (ЕПГУ, Единая система идентификации и аутентификации (ЕСИА), Единая информационная система госзакупок) и региональных органов власти. Планируется до 2024 г. создать правительство по принципу цифровой облачной платформы с целью предоставления любых госуслуг, используя массивы больших данных и «межмашинный интерфейс». Такая инфраструктура обеспечит возможность госструктурам мгновенно обмениваться информацией в автоматизированном режиме. К этому моменту доля государственных систем, перенесенных в «гособлако», должна составить 90%²⁵.

В паспорте программы «Цифровая экономика Российской Федерации» определены задачи по разработке ряда цифровых платформ (электронное правительство, цифровой профиль, идентификации, исполнения государственных функций и др.). деятельности субъектов малого и среднего предпринимательства и т. п.)²⁶.

По мере развития цифрового правительства операции будут проводиться на основе цифровых записей, а не бумажных носителей и будет обеспечен доступ к национальным базам данных для всех заинтересованных публичных и частных структур.

Создание полноценного, хорошо функционирующего «цифрового правительства» возможно только в случае бесперебойного осуществления прямых и обратных, а также горизонтальных связей между всеми органами власти, что подразумевает отсутствие пробелов и дублирований в государственном управлении. Еще один возможный риск — это иностранный программный продукт. Соответственно следует развивать отечественные цифровые технологии. Кроме того, следует помнить о проблемах кибербезопасности. Поэтому персональные данные граждан требуют усиленной нормативной и технологической защиты.

Подводя итоги, хочется отметить следующее:

Многие страны переходят на цифровое госуправление. Подобный переход в нашем государстве будет способствовать созданию цифровой экономики в Российской Федерации. Российская Федерация начала применение цифровых технологий в сфере государственного управления, в частности были созданы сразу несколько единых цифровых информационных платформ. Данные действия направлены на обеспечение перевода оказания публичных услуг в цифровой формат на всех этапах обращения граждан. Однако мы не можем согласиться с мнением тех авторов, которые считают, что это «приведет к ненужности “бумажного” общения с чиновниками и визитов в госструктуры»²⁷.

На данном этапе развития российского общества не представляется возможным перевести весь процесс управления, систему и полномочия органов исполнительной власти всех уровней в цифровую форму.

1. Далеко не все госслужащие имеют достаточные цифровые компетенции к переводу госуправления на цифровые технологии.

2. Отсутствие у значительной части населения страны технической возможности пользоваться цифровыми технологиями как вследствие отсутствия нужных гаджетов, так и по причине низкого уровня просвещенности. Многие граждане с трудом могут пользоваться даже такими сайтами, как https://www.gosuslugi.ru или https://www.mos.ru

На наш взгляд, необходимо разработать стратегии развития всех цифровых технологий в Российской Федерации. В них следовало бы установить государственные приоритеты их применения и правового регулирования.

Ускорять цифровизацию нашего государства на данном этапе развития общества не следует. Внедрение цифровизации должно быть постепенным, искусственное ускорение принесет, по нашему мнению, больше вреда, чем пользы.

Список литературы

1. Большаков С.Н., Лескова И. В., Большакова Ю. М. Цифровая экономика как составляющая технологической платформы государственной политики и управления // Вопросы управления. 2017. № 1(44). С. 64–70.

2. Зубарев С. М. Цифровизация государственного управления: новая административная реформа? // Административное право и процесс. 2020. № 7. С. 62–66.

3. Дроздов В. Ю. Противодействие коррупции в сфере госзакупок: европейский опыт и Российская практика // Вестник Сургутского государственного университета. 2019. № 4(26). С. 28–33.

4. Павлютенкова М. Ю. Электронное правительство России в новых условиях // PolitBook. 2015. № 2. С. 6–32.

5. Петров М.В., Буров В. В., Шклярук М. С., Шаров А. В. «Государство-как-платформа»: эффекты реализации и управление развертыванием // Государственная служба. 2018. Т. 20. № 4(114). С. 17–26.

6. Понкин И. В. Теория государственного управления. М.: ИНФРА-М, 2019. 529 с.

7. Попова Н. Ф. Необходимость цифровизации государственного управления в РФ // Административное право и процесс. 2020. № 2. С. 48–53.

8. Смотрицкая И.И., Черных С. И. Современные тенденции цифровой трансформации государственного управления // Вестник Института экономики Российской академии наук. 2018. № 5. С. 22–36.

9. Смотрицкая И. И. Государственное управление в условиях развития цифровой экономики: стратегические вызовы и риски // ЭТАП: экономическая теория, анализ, практика. 2018. № 4. С. 60–72.

10. Цифровая трансформация государственного управления: мифы и реальность: докл. к XX Апр. межд. науч. конф. по проблемам развития экономики общества, Москва, 9–12 апреля 2019 г. / Д. Ю. Двинских, Н. Е. Дмитриева, А. Б. Жулин [и др.]; под общ. ред. Н. Е. Дмитриевой. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2019. 43 с.

Туркин Алексей Викторович
генеральный директор холдинга «РСТИ» в г. Москве

Привлечение денежных средств граждан в нарушение требований законодательства Российской Федерации об участии в долевом строительстве многоквартирных домов и (или) иных объектов недвижимости (ст. 200.3 УК РФ): проблемы уголовно-правовой оценки предмета преступления

Attracting funds from citizens in violation of the requirements of the legislation of the Russian Federation on participation in the shared construction of apartment buildings and (or) other real estate objects (Article 200.3 of the Criminal Code of the Russian Federation): problems criminal-legal assessment of the subject of the crime

Статья 200.3 УК РФ не признает предметом преступления денежные средства юридических лиц, хотя в соответствии с Федеральным законом от 30.12.2004 № 214-ФЗ юридические лица признаются полноправными участниками долевого строительства наряду с гражданами (с физическими лицами).

Пробельность ст. 200.3 УК РФ в части невозможности привлечения к ответственности за незаконное привлечение для долевого строительства денежных средств юридических лиц влечет разноплановые негативные последствия: во-первых, оставляет права и интересы юридических лиц в сфере долевого строительства без должной уголовно-правовой охраны; во-вторых, создает риски незаконного уголовного преследования застройщиков, которые противоправно привлекают денежные средства организаций для долевого строительства.

В статье подчеркивается, что правоприменительное восполнение пробельности ст. 200.3 УК РФ посредством применения уголовного закона по аналогии (за счет более репрессивной нормы об ответственности за мошенничество) недопустимо. Противоречие между общественной опасностью рассматриваемого деяния и конструкцией ст. 200.3 УК РФ требует законодательного разрешения посредством расширения предмета соответствующего преступления.

Ключевые слова: долевое строительство, имущественные интересы организации, незаконное привлечение денежных средств, финансовая пирамида, экономическая деятельность.

Article 200.3 of the Criminal Code of the Russian Federation does not recognize the funds of legal entities as the subject of a crime, although in accordance with Federal Law No. 214-FZ of December 30, 2004, legal entities are recognized as full participants in shared construction along with citizens (with individuals).

Whitespace Art. 200.3 of the Criminal Code of the Russian Federation in terms of the impossibility of holding accountable for the illegal attraction of funds for shared construction of legal entities entails diverse negative consequences: firstly, it leaves the rights and interests of legal entities in the field of shared construction without proper criminal law protection; secondly, it creates risks of illegal criminal prosecution of developers who illegally attract funds from organizations for shared construction.

The article emphasizes that law enforcement filling the gaps in Art. 200.3 of the Criminal Code of the Russian Federation through the application of criminal law by analogy (due to a more repressive rule on liability for fraud) is unacceptable. The contradiction between the public danger of the act in question and the construction of Art. 200.3 of the Criminal Code of the Russian Federation requires legislative permission by expanding the subject of the corresponding crime.

Key words: shared construction, property interests of the organization, illegal attraction of funds, financial pyramid, economic activity.

Часть 1 ст. 200.3 УК РФ предусматривает ответственность за привлечение денежных средств граждан для строительства в нарушение требований законодательства Российской Федерации об участии в долевом строительстве многоквартирных домов и (или) иных объектов недвижимости в крупном размере (более 3 млн). В ч. 2 ст. 200.3 УК РФ установлена повышенная ответственность за указанное преступление, совершенное группой лиц по предварительному сговору, а равно в особо крупном размере (более 5 млн).

В силу прямого указания уголовного закона предметом рассматриваемого преступления выступают денежные средства граждан. Диспозиция ч. 1 ст. 200.3 УК РФ, к сожалению, не признает предметом преступления денежные средства юридических лиц, хотя в соответствии с ч. 1 ст. 1 Федерального закона от 30.12.2004 № 214-ФЗ²⁸ юридические лица признаются участниками долевого строительства наряду с гражданами (с физическими лицами), т. е. выступают полноправными субъектами отношений по долевому строительству объектов недвижимости.

В уголовно-правовой литературе ограничительный подход законодателя к описанию предмета исследуемого преступления объясняется по-разному. Одни специалисты считают, что подобная регламентация предмета преступления, предусмотренного ст. 200.3 УК РФ, является результатом «допущенной законодателем неточности при формулировании признаков объективной стороны анализируемого преступления»²⁹. Другие — полагают, что это вполне осознанное законодательное решение. К такому выводу, в частности, приходит А. Я. Аснис. Обращая внимание на то, что ст. 200.3 УК РФ не охватывает случаев привлечения денежных средств юридических лиц в нарушение требований законодательства Российской Федерации об участии в долевом строительстве, он объясняет это двумя факторами — нераспространенностью такой практики и более высоким уровнем защищенности юридических лиц в сравнении с лицами физическими³⁰.

Спорить с названными факторами вряд ли имеет смысл. Как показывает практика, с нарушением требований Федерального закона от 30.12.2004 № 214-ФЗ в большинстве случаев привлекаются денежные средства физических лиц. Юридические лица вкладываются в долевое строительство намного реже. При этом юридические лица, как правило, имеют намного больше возможностей, чем рядовые граждане в плане оценки правомерности деятельности застройщика, что, конечно же, снижает риски участия в незаконном долевом строительстве объекта недвижимости и сопутствующих финансовых потерь.

Однако, как представляется, это не дает достаточных оснований для выведения отношений по долевому строительству с участием юридических лиц из сферы уголовно-правовой охраны ст. 200.3 УК РФ.

Застройщик, нарушающий порядок привлечения денежных средств участников долевого строительства, посягает на социально значимые отношения, требующие уголовно-правовой охраны, вне зависимости от того, кто является собственником (иным законным владельцем) денежных средств — гражданин или организация. Незаконное привлечение денежных средств юридического лица для долевого строительства точно также деформирует основной непосредственный объект преступления, предусмотренного ст. 200.3 УК РФ, а также ставит под угрозу дополнительный объект — имущественные интересы организации. Причем с точки зрения общественной опасности ощутимых различий между незаконным привлечением денежных средств граждан и юридических лиц нет, да и быть не может, учитывая, что сущность преступления заключается не в причинении имущественного ущерба, а в нарушении установленного порядка экономической деятельности в виде привлечения денежных средств для долевого строительства. А этот порядок является единым — он в равной мере распространяется на привлечение денежных средств как физических, так и юридических лиц. Исходя из этого, права и интересы юридических лиц в сфере долевого строительства требуют такой же защиты, что и права физических лиц, участвующих в долевом строительстве.

К сожалению, при конструировании ст. 200.3 УК РФ это обстоятельство должным образом не учтено, что породило существенный пробел в уголовно-правовой охране. Более того, соответствующий сегмент общественных отношений, связанных с финансированием долевого строительства, вообще «выпал» из сферы публично-правовой охраны — она не обеспечена даже административно-правовыми средствами. Часть 1 ст. 14.28 КоАП РФ, предусматривающая административную ответственность за нарушение требований законодательства об участии в долевом строительстве многоквартирных домов и (или) иных объектов недвижимости, признает административным правонарушением незаконное привлечение для долевого строительства лишь денежных средств гражданина (если эти действия не содержат уголовно наказуемого деяния). Таким образом, незаконное привлечение для долевого строительства денежных средств юридических лиц вообще остается за рамками деликтного права и публично-правового реагирования, что явно не соответствует характеру и степени общественной опасности соответствующих противоправных деяний.

Очевидно, что этот пробел требует восполнения, причем как на уровне ч. 1 ст. 14.28 КоАП РФ, так и ст. 200.3 УК РФ при сохранении существующих подходов к межотраслевой дифференциации административной и уголовной ответственности.

В качестве «образца», достойного подражания, можно рассматривать взаимодополняющие нормы об ответственности за смежные деликты, связанные с незаконным привлечением денежных средств и (или) иного имущества в рамках так называемых «финансовых пирамид». Статья 172.2 УК РФ, предусматривающая ответственность за организацию деятельности по привлечению денежных средств и (или) иного имущества (эта статья введена Федеральным законом от 30.03.2016 № 78-ФЗ³¹, т. е. буквально за месяц до появления ст. 200.3 УК РФ), признает предметом преступления денежные средства и (или) иное имущество физических лиц и (или) юридических лиц. Точно так же ст. 14.62 КоАП РФ об ответственности за деятельность по привлечению денежных средств и (или) иного имущества (введена Федеральным законом от 09.03.2016 № 54-ФЗ) распространяется на соответствующие посягательства в отношении имущества не только физических, но и юридических лиц. Такой подход полностью соответствует положениям ч. 2 ст. 8 Конституции Российской Федерации и стандартам равенства³².

Попутно отметим, что ст. 172.2 УК РФ выглядит более выигрышно не только в содержательном отношении, но и в терминологическом плане. Определяя принадлежность предмета преступления, т. е. его собственника или иного владельца, ст. 172.2 УК РФ оперирует терминами «физическое лицо», «юридическое лицо», которые имеют вполне конкретное содержание. В этом смысле понятие «граждане», используемое в диспозиции ч. 1 ст. 200.3 УК РФ, следует признать не вполне удачным, поскольку оно допускает различные варианты толкования — ограничительный (только граждане Российской Федерации) и расширительный (любые физические лица, вне зависимости от наличия российского гражданства). Таким образом, конструкция ст. 172.2 УК РФ может быть служить ориентиром для оптимизации ст. 200.3 УК РФ как с точки зрения содержания предмета преступления (принадлежности денежных средств), так и с позиции формы его законодательного описания.

В пользу расширения предмета преступления, предусмотренного ст. 200.3 УК РФ, свидетельствует еще одно, не менее важное обстоятельство. Дело в том, что пробельность анализируемой уголовно-правовой нормы создает предпосылки для применения уголовного закона по аналогии. Существует реальные риски того, что обозначенный пробел ст. 200.3 УК РФ на практике будет восполняться за счет применения ч. 5–7 ст. 159 УК РФ или общей нормы об ответственности за мошенничество (ч. 4 ст. 159 УК РФ). Это подтверждается данными опроса экспертов. Около трети из них (31%) указали, что незаконное привлечение для долевого строительства денежных средств юридических лиц необходимо квалифицировать по ст. 159 УК РФ.

Таким образом, пробельность ст. 200.3 УК РФ в части невозможности привлечения к ответственности за незаконное привлечение для долевого строительства денежных средств юридических лиц влечет разноплановые негативные последствия: во-первых, оставляет права и интересы юридических лиц в сфере долевого строительства без должной уголовно-правовой охраны; во-вторых, создает риски незаконного уголовного преследования застройщиков, которые противоправно привлекают денежные средства организации для долевого строительства.

Следует подчеркнуть, что правоприменительное восполнение пробельности ст. 200.3 УК РФ посредством применения уголовного закона по аналогии (за счет более репрессивной нормы об ответственности за мошенничество), конечно же, недопустимо. Противоречие между общественной опасностью рассматриваемого деяния и конструкцией ст. 200.3 УК РФ требует законодательного разрешения посредством расширения предмета соответствующего преступления. С учетом вышеизложенного, в порядке de lege ferenda предметом преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 200.3 УК РФ, предлагается признать денежные средства физических лиц и (или) юридических лиц.

Предмет преступления, предусмотренного ст. 200.3 УК РФ, имеет фиксированные количественные характеристики. Основание уголовной ответственности по ч. 1 ст. 200.3 УК РФ возникает, если в нарушение требований законодательства для долевого строительства привлечены денежные средства в крупном размере, а по ч. 2 ст. 200.3 УК РФ — в особо крупном размере.

В п. 1 примечаний к ст. 200.3 УК РФ конкретизируется, что «деяния, предусмотренные настоящей статьей, признаются совершенными в крупном размере, если сумма привлеченных денежных средств (сделки с денежными средствами) превышает три миллиона рублей, в особо крупном размере — пять миллионов рублей». Надо признать, что процитированное законодательное предписание в технико-юридическом смысле сформулировано крайне неудачно. С одной стороны, в п. 1 примечаний к ст. 200.3 УК РФ идет речь о деянии, совершенном в крупном (особо крупном) размере. Из этого можно заключить, что крупный (особо крупный) размер — это характеристика общественно опасного деяния. По всей видимости, именно по этой причине некоторые исследователи, комментируя ст. 200.3 УК РФ, рассматривают крупный (особо крупный) размер в рамках объективной стороны преступления. С другой стороны, количественные показатели крупного (особо крупного) размера увязаны законодателем не с деянием, а с суммой привлеченных денежных средств, т. е. с предметом преступления.

Очевидно, что крупный (особо крупный) размер характеризует именно предмет преступления, т. е. денежные средства, а не общественно опасное деяние в виде их привлечения. Поэтому лингвистическая конструкция п. 1 примечаний к ст. 200.3 УК РФ требует соответствующей корректировки.

Следует обратить внимание, что в п. 1 примечаний к ст. 200.3 УК РФ крупный (особо крупный) размер может определяться не только на основании суммы привлеченных денежных средств, но и альтернативно — на основании «суммы … сделки с денежными средствами». Понять, какая идея заложена здесь законодателем, довольно непросто. Прежде всего, отметим, что словосочетание «сумма сделки» юридически некорректно — в гражданском праве используется термин «цена сделки (договора)». Далее, нельзя не обратить внимание, что предмет этой сделки определен неверно — в п. 1 примечаний к ст. 200.3 УК РФ указана «сделка с денежными средствами», тогда как из диспозиции ч. 1 ст. 200.3 УК РФ и связанного с ней регулятивного законодательства следует, что предметом соответствующей сделки выступает объект долевого строительства, т. е. объект недвижимости.

Если попытаться «сгладить» отмеченные технико-юридические дефекты и использовать юридически корректную терминологию, то под «суммой сделки с денежными средствами» мы должны понимать цену договора с объектом долевого строительства. Но такое толкование порождает серьезные уголовно-правовые последствия.

Во-первых, оно позволяет применять ст. 200.3 УК РФ на основании цены договора долевого участия даже в тех случаях, когда размер фактически привлеченных денежных средств не превысил 3 млн рублей. Дело в том, что цена договора с объектом долевого строительства может отличаться от суммы денежных средств, фактически привлеченных в нарушение требований законодательства о долевом строительстве. Например, в договоре инвестирования, противоправно заключенного вместо договора долевого участия, указана цена квартиры в размере 4 млн рублей, но при этом сторонами договора согласованы условия о рассрочке платежей, и фактически незаконно привлеченная сумма денежных средств составила 2 млн рублей. Если отталкиваться от цены заключенного договора как альтернативного критерия крупного размера, то можно квалифицировать содеянное как оконченное преступление, предусмотренное ч. 1 ст. 200.3 УК РФ несмотря на то, что размер фактически привлеченных денежных средств не превысил 3 млн рублей.

Во-вторых, такое толкование п. 1 примечаний к ст. 200.3 УК РФ позволяет сдвинуть момент юридического окончания рассматриваемого преступления на более раннюю стадию преступной деятельности. Если считать альтернативным критерием крупного (особо крупного) размера цену договора, то преступление, предусмотренное ст. 200.3 УК РФ, можно признавать юридически оконченным уже в момент заключения договора, по которому в нарушение требований законодательства предусмотрено привлечение денежных средства граждан для долевого строительства.

Полагаем, что столь существенное расширение сферы применения ст. 200.3 УК РФ недопустимо. В диспозиции ч. 1 ст. 200.3 УК РФ предусмотрена ответственность не за заключение договора, а за привлечение денежных средств граждан для строительства в нарушение требований законодательства об участии в долевом строительстве в крупном размере. Поэтому предусмотренный в п. 1 примечаний к ст. 200.3 УК РФ альтернативный критерий крупного (особо крупного) размера целесообразно исключить.

Список литературы

1. Аснис А. Я. Уголовно-правовая новелла об ответственности за посягательства на законные интересы участников долевого строительства многоквартирных домов // Законодательство и экономика. 2016. № 10. С. 48–54.

2. Власенко В. В. Привлечение денежных средств граждан в нарушение требований законодательства РФ об участии в долевом строительстве многоквартирных домов и (или) иных объектов недвижимости (ст. 200.3 УК РФ): вопросы уголовной ответственности и освобождения от нее // Уголовное право. 2018. № 1. С. 27–32.

3. Ображиев К. В. Значение общеправовых и отраслевых уголовно-правовых принципов для квалификации преступлений // Вестник Академии Генеральной прокуратуры Российской Федерации. 2016. № 4 (54). С. 4–12.

Сизо Заур Махмудович
аспирант кафедры уголовного права и криминологии
Кубанского государственного университета

К вопросу об отдельных уголовно-политических «сдвигах» в условиях пандемии COVID-19

On the issue of individual criminal-political “shifts” in the context of the COVID-19 pandemic

Статья посвящена осмыслению отдельных относительно позитивных тенденций российской уголовной политики в условиях пандемии новой коронавирусной инфекции (COVID-19). Автором отмечается, что пандемийный период позволил удовлетворительно решить вопрос с купированием ответственности за совершение преступления, предусмотренного ст. 238.1 УК РФ. Обосновывается, что чрезвычайные обстоятельства, связанные с распространением инфекционного заболевания, предопределили необходимость ревизии качества законодательного определения и практики применения уголовно-правовой нормы о крайней необходимости.

Ключевые слова: уголовная политика, пандемия коронавирусной инфекции, уголовно-правовое обеспечение здоровья населения.

The article is devoted to understanding certain relatively positive trends in Russian criminal policy in the context of the pandemic of a new coronavirus infection (COVID-19). The author notes that the pandemic period made it possible to satisfactorily resolve the issue of stopping responsibility for committing a crime under Art. 238¹ of the Criminal Code of the Russian Federation. It is substantiated that the emergency circumstances associated with the spread of an infectious disease predetermined the need to revise the quality of the legislative definition and practice of applying the criminal law norm on extreme necessity.

Key words: criminal policy, coronavirus pandemic, criminal law provision of public health.

Пандемия новой коронавирусной инфекции (COVID-19) — это, вне всяких сомнений, один из печальнейших и сложнейших периодов мировой истории. Ее негативные последствия отразились на всех уровнях общества. Помимо чудовищных гуманитарных последствий, пандемия вызвала экономическую стагнацию, спад производства и безработицу, обострила «тлеющие» политические конфликты. На микроуровне самоизоляция породила множество проблем индивидуального свойства: депрессию, отчужденность человека, увеличение недоверия и агрессии.

Однако, как известно, любой кризис несет с собой не только потери, но и новый этап развития, когда человек, просто чтобы выйти из состояния опасности, должен совершить очередной рывок в науке, а, возможно, и переосмыслить отношение к базовым ценностям, окружающему миру. Массовая культура давно отметила, что время великих потрясений, это, как правило, и время стремительного культурного подъема, когда создаются целые новые направления в литературе и искусстве. В этом смысле пандемия (COVID-19, конечно же, имела свое влияние на право. Она поставила задачи, которые потребовалось решать быстро и творчески. В результате, мы наблюдаем существенные изменения в трудовом, гражданском, налоговом и уголовном праве.

Уголовное право сыграло весомую роль в преодолении пандемии в России. С момента принятия первых решений по объявлению самоизоляции в стране, явным образом высветилась проблема их надлежащего правового обеспечения, в том числе средствами принуждения. Поддержание массовой дисциплины по соблюдению карантинных ограничений стало фактором спасения миллионов граждан и поддержания внутренней стабильности. Это и послужило отправной точкой к оперативному реформированию уголовно-правовой нормы о нарушении санитарно-эпидемиологических правил (ст. 236 УК РФ). Уголовно-правовой механизм потребовалось задействовать и для борьбы с массовым распространением дезинформации о пандемии и мерах по ее преодолению. Следуя рекомендациям международных организаций, понимая, что борьба с вирусом идет и в головах граждан, отечественный законодатель дополнил Особенную часть УК РФ ст. 207.1 и ст. 207.2. Надо признать, что указанные нормы еще обстоятельно не разработаны в отечественной науке. До настоящего времени полноценно не осмыслены и последствия «ковидной модернизации» ст. 236 УК РФ.

Народная мудрость гласит, что не бывает худа без добра. Это вполне применимо и к влиянию новой коронавирусной инфекции на отечественный механизм уголовно-правовой охраны. Экстраординарные обстоятельства обусловили положительное решение наболевшего вопроса о переоценке степени общественной опасности ввоза и сбыта на территории Российской Федерации незарегистрированных лекарственных средств или медицинских изделий, которые были признаны безопасными, эффективными, а порой и жизненно необходимыми (ст. 238.1 УК РФ). В литературе эта проблема раскрыта обстоятельно, преимущественно на примере сбыта противовирусных препаратов иностранного производства для лечения гепатита С. Дороговизна отечественного лекарственного средства (от 500 тыс. руб.) обусловила значительный спрос на такие импортные препараты, получившие одобрение Всемирной организацией здравоохранения. Как справедливо отмечается в науке уголовного права, «благодаря» пандемии, вызванной коронавирусом SARS-CoV-2, изложенную проблему удалось решить³³.

Новое примечание к ст. 238.1 УК РФ исключает уголовную ответственность случаях ввоза и сбыта незарегистрированных лекарственных средств, если они не производятся в Российской Федерации либо если такие лекарственные средства рекомендованы к применению Всемирной организацией здравоохранения. Понятно, что подобное ограничение спектра действия ст. 238¹ УК РФ обсуждалось и ранее. Ученые, медики и активисты указывали на несправедливость уголовной репрессии в ситуациях, когда сбываются абсолютно безопасные и эффективные импортные препарата. Отмечалось, что в ряде случаев для граждан это единственный шанс пройти необходимое лечение. Вместе с тем далее дискурса ситуация не развивалась, до вспышки коронавирусной инфекции, когда вопросы уголовно-правового регулирования медицинской и фармацевтической деятельности вошли в актуальную повестку первых лиц государства.

Пандемия коронавирусной инфекции в некотором смысле вывела на качественно новый уровень значимость положений отечественного уголовного законодательства об обстоятельствах, исключающих преступность деяния. Как известно, среди теоретиков и в большей мере в кругу практиков эти нормы довольно часто оцениваются как имитационные, а иногда и как «мертвые». В рамках данной статьи нет задачи осветить причины такого положения. Вместе с тем, пандемийный период изменил дискурс и отношение к предписаниям главы 8 УК РФ.

Г. С. Шкабин пишет, что пандемия COVID-19 с уголовно-правовых позиций объективно является опасностью наличной и действительной, непосредственно угрожающей правоохраняемым интересам. С учетом этого он резюмирует, что она может быть источником крайней необходимости и является основанием для причинения правомерного вреда³⁴. Согласимся с автором. Здесь уместно лишь уточнить, что пандемия или распространение в мировом масштабе инфекционного заболевания, представляющего значительную опасность для жизни и здоровью человека, не всегда выступает непосредственным источником крайней необходимости. Она является таким источником, когда для ее преодоления принимаются меры по ограничению конституционных прав и свобод граждан в экстраординарном порядке. Во всех остальных случаях пандемия в некотором смысле находится на заднем плане непосредственной угрозы — тяжелого состояния конкретного пациента; прекращения производственного процесса, имеющего критическое значение для обеспечения жизнедеятельности населения и др.

Вопрос о крайней необходимости в условиях пандемии может быть поставлен в ситуации отказа от исполнения отдельных гражданских обязанностей перед государством, в частности, связанных с уплатой налогов и других обязательных платежей. Надо сказать, что подобная проблематика уже находила свое обстоятельное рассмотрение в литературе. Более того, Президиум Верховного Суда Российской Федерации в Обзоре по применению положений главы 8 УК РФ привел соответствующий пример правомерной крайней необходимости по налоговым преступлениям, когда налогоплательщик в целях поддержания бесперебойного производственного цикла, остановка которого могла привести к масштабной техногенной аварии, правомерно по смыслу ст. 39 УК РФ не исполнил обязанность по уплате налогов³⁵. Изучение соответствующего решения позволяет заключить, что крайняя необходимость в аспекте признания правомерным причинения вреда бюджетным интересам государства будет иметь место лишь в том случае, когда деятельность хозяйствующего субъекта объективно имела критически важное значение для обеспечения безопасности населения и нормальной деятельности государственных органов.

Условия пандемии и объективная нехватка медикаментов на внутреннем рынке может послужить поводом к совершению незаконного производства лекарственных средств и медицинских изделий без специального разрешения (лицензии), либо к контрабанде соответствующих предметов. Изучение правоприменительной практики показало, что экстраординарные условия пандемии не учитывались правоприменителем при оценке действий в рамках ст. 235.1 УК РФ. Так, К. был осужден за незаконное производство лекарственных средств без специальной лицензии, если такая лицензия обязательна, совершенное в крупном размере. Согласно решению суда, К., являясь генеральным директором, не имея лицензии, организовал производство и сбыт лекарственных средств — кислород медицинский газообразный. Произведенный медицинский кислород поставлялся в различные государственные медицинские учреждения на договорной основе. Общая стоимость поставленной продукции превысила необходимый крупный размер, предусмотренный примечанием к ст. 235.1 УК РФ³⁶. Полагаем, что применительно к данной ситуации в условиях известного дефицита медицинского кислорода³⁷ содеянное лицом могло быть оценено как правомерная крайняя необходимость.

Необходимость оперативного и эффективного противодействия угрозе распространения опасного инфекционного заболевания может послужить поводом к совершению действий, связанных с нецелевым расходованием бюджетных средств (ст. 285.1 УК РФ) либо средств государственных внебюджетных фондов (ст. 285.2 УК РФ). Так, должностное лицо может принять решение о дополнительном финансировании территориальных органов здравоохранения за счет средств, которые были выделены из бюджета на иные цели — капитальное строительство, жилищно-коммунальное хозяйство, образование и т. д. Во всех этих случаях вопрос о наличии признаков крайней необходимости может быть решен в пользу такого лица.

Практика по административным делам выявляет приверженность данному подходу. Так, Н. была привлечена к ответственности по ч. 1 ст. 7.32.5 КоАП РФ. В своей жалобе Н. ссылалась на то, что 1 апреля 2020 г. был издан приказ о временном порядке работы БУ «Мариинско-Посадская ЦРБ». После выявления случаев заражения COVID-19 у персонала отделения анестезиологии-реанимации, приказом деятельность данного отделения приостановлена с 26 апреля 2020 г., возникла необходимость закупки средств индивидуальной защиты для противостояния болезни. Денежные средства на их приобретение в необходимом объеме не были предусмотрены в плане финансово-хозяйственной деятельности учреждения на 2020 г. В условиях острой необходимости закупки средств индивидуальной защиты для обеспечения безопасности медработников, противодействия распространению COVID-19, вынужденного приостановления профилактических медицинских осмотров и диспансеризации, сокращения планового посещения населением медицинских организаций в условиях пандемии, БУ «Мариинско-Посадская ЦРБ» были нарушены сроки и порядок оплаты поставленных товаров по контракту от 24 августа 2020 г., заключенному с ГУП «Фармация». Суд согласился с приведенными доводами и отменил решение по делу об административном правонарушении на основании п. 3 ч. 1 ст. 24.5 КоАП РФ, указав следующее: «…должностное лицо-главный врач БУ “Мариинско-Посадская ЦРБ” допустила нарушение требований Федерального закона от 05.04.2013 № 44-ФЗ “О контрактной системе в сфере закупок товаров, работ, услуг для обеспечения государственных и муниципальных нужд”³⁸ в части несвоевременной оплаты заказчиком обязательств по исполненному контракту в условиях распространения угрозы коронавирусной инфекции COVID-19, действуя в состоянии крайней необходимости, вызванного необходимостью обеспечения личной безопасности работников учреждения, пациентов, противостоянию распространению новой коронавирусной инфекции, последствия (вред) от которых были бы более значительными, чем ущерб, причиненный ГУП “Фармация” в результате несвоевременной уплаты за поставленный товар»³⁹.

Ситуация крайней необходимости может возникнуть и при реализации иных организационно-распорядительных полномочий в деятельности главного врача больницы либо заведующего отделением. Так, например, руководитель медицинского учреждения в отсутствие медицинского кислорода может принять решение об использовании кислорода технического. Равным образом при экспоненциальном росте поступающих заболевших главврач может принять решение о временной перепрофилизации деятельности как подчиненного коллектива, так и соответствующих помещений, предназначенных для лечения других пациентов. Так или иначе, это приведет к приостановке проведения плановых операций, существенному сокращению возможности приема граждан с другими заболеваниями. Следовательно, все эти меры организационного характера при наступлении негативных последствий могут быть квалифицированы как злоупотребление должностными полномочиями (ст. 285 УК РФ). Единственным препятствием к уголовному преследованию в данной ситуации является соблюдение руководителем медицинского учреждения требований ст. 39 УК РФ.

Надо сказать, что за период пандемии единственный оправдательный приговор со ссылкой на положения ст. 39 УК РФ был выявлен именно в подобной ситуации⁴⁰. В апелляционной инстанции судебное решение изменено не было⁴¹.

Пандемийная трансформации российской уголовной политики, пожалуй, не завершена. Согласно концептуальным прогнозам развития Российской Федерации в ближайшие годы влияние ряда социально-политических, экономических, технологических и иных процессов приведет к появлению очередных вызовов и угроз внутренней и внешней безопасности. Полагаем, что данная проблема требует самого пристального внимания и широкого обсуждения среди профессионального сообщества.

Список литературы

1. Медицинское уголовное право: монография / отв. ред. А. И. Рарог. М.: Проспект, 2022. 576 с.

2. Шкабин Г. С. Пандемия Covid-19 как источник опасности при крайней необходимости // Вестник Московского государственного областного университета. Серия: Юриспруденция. 2020. № 3. С. 40–50.

Петренко Валерий Владимирович
аспирант Университета прокуратуры
Российской Федерации

Развитие доктринальных представлений о длящихся преступлениях в отечественном уголовном праве XIX в.

Development of doctrinal ideas about continuing crimes in domestic criminal law of the 19th century

Дореволюционными учеными была проведена значительная работа по разработке концепции длящегося преступления. Именно в XIX в. в отечественном уголовном праве сформулированы основные подходы к пониманию длящегося преступления, что нашло отражение при формулировании решений Высшего судебного органа — Уголовного кассационного департамента Правительствующего сената, в которых в этот период было закреплено понятие длящегося преступления, правила ответственности соучастников в данного рода преступлениях, возможность применения уголовного закона в отношении несовершеннолетних, совершивших преступления такого рода. Отдельные положения, касающиеся длящихся преступлений, в отличие от советского и постсоветского периода были регламентированы действующим уголовным законом.

Ключевые слова: длящиеся преступления, доктринальные позиции, дореволюционное уголовное право.

Pre-revolutionary scientists carried out significant work on the development of the concept of a lasting crime. It was in the XIX century that domestic criminal law formulated the main approaches to understanding a continuing crime, which was reflected in the formulation of decisions of the Supreme Judicial Body — the Criminal Cassation Department of the Governing Senate, which during this period fixed the concept of a continuing crime, the rules of liability of accomplices in this kind of crimes, the possibility of applicability of criminal law to minors who committed crimes of that kind. Separate provisions concerning continuing crimes, unlike the Soviet and post-Soviet periods, were regulated by the current criminal law.

Key words: continuing crimes, doctrinal positions, pre-revolutionary criminal law.

Для взглядов многих ученых XIX в. характерно отсутствие четкого разграничения преступлений, за которыми в XX в. закрепилось разделение на длящиеся и продолжаемые. Этому способствовало несколько факторов: использование в решениях Правительствующего сената выражений длящиеся и непрерывно продолжающиеся для обозначения длящихся преступлений в современном их понимании; употребление сбивчивой терминологии в научной литературе⁴²; законодательное поименование и длящихся, и продолжаемых преступлений как беспрерывно продолжающихся. В связи с этим, анализируя общность взглядов правоведов того времени, необходимо выделять относящиеся именно к преступлениям, которые в современный период признаны длящимися.

Так, Н. Д. Сергеевский называл продолжаемые преступления длящимися преступными деяниями, приводя пример продолжаемого хищения при наличии единой цели его совершения. При этом длящиеся преступления он называл преступными деяниями продолжаемыми и определял их как преступное состояние, которое сколь бы долго ни продолжалось, во скольких бы актах не выражалось, представляет собою всегда одно преступное деяние. В качестве примера таких деяний Н. Д. Сергеевский приводил сожительство в незаконном браке, присвоение непринадлежащего титула или звания и т. д.

Также Н. Д. Сергеевский полагал невозможным установление общего правила отграничения единичного преступления от их множественности, отмечая, что тот признак, та черта, которая связывает отдельные акты в единое действие, и обратно, полагает границу между отдельными действиями, не допуская соединения их в одно целое, не могут быть устанавливаемы посредством формальных теоретических признаков in abstracto. Вопрос о том, представляет ли известная деятельность человека одно единое действие или ряд самостоятельных действий есть quaestio facti (примеч. авт. — вопрос факта), a разрешение его должно быть производимо практическим путем в каждом отдельном случае in concreto. Теория может лишь выставить общие определения, притом более отрицательного, чем положительного характера⁴³.

В своих работах П. Д. Калмыков использовал для обозначения длящегося преступления латинское наименование — delicta facti permanentis, или французское les delits successifs, определяя его как постоянно продолжающееся деяние⁴⁴.

И. Я. Фойницкий полагал длящиеся преступления, состоящими из одного преступного акта, но растянутого во времени⁴⁵.

Также можно отметить, что в Уложении 1845 года в качестве преступления или проступка признавалось как само противозаконное деяние, так и неисполнение того, что под страхом наказания уголовного или исправительного законом предписано⁴⁶, то есть выделялось как действие, так и бездействие. Но ученые XIX в., описывая длящиеся противоправные деяния, активно вводили в определение и использовали термин преступное состояние, применение которого в современной науке без конкретизации содержания через формы деяния в виде действия и бездействия не соответствует положениям учения о преступлении и нормам уголовного права⁴⁷.

Так, Л. Е. Владимиров писал, что длящееся преступление создает известное преступное состояние, пребывание субъекта в состоянии преступности. В каждый момент этого состояния, преступление как бы вновь совершается. Фактически преступление состоит из множества однородных моментов, из которых каждый составляет самостоятельное преступление, которое не входит в совокупность преступлений, а объединяется юридически в одно преступное действие. Это юридическое единство имеет два основания: а) субъективное — лицо совершает это преступление единым актом воли и б) объективное — имеется длительное нарушение, но одного и того же объекта преступления⁴⁸.

В. К. Саблер, подробно исследуя сущность длящихся преступлений, отметил, что их объективный и субъективный состав воспроизводится постоянно до самого момента их окончания. Он также полагал, что деятельностью виновного создается известное противозаконное отношение, которое продолжается до наступления какого-либо обстоятельства его нарушающего. Длящееся преступление составляет одно нераздельное целое. В длящихся преступлениях никогда не могут быть выделяемы единичные действия. Также В. К. Саблер отрицал необходимость признака волевого контроля, как обязательного для характеристики длящихся преступлений, приводя в пример двоеженство, в котором преступник может и желает прекратить противозаконный брак, но не может этого сделать⁴⁹.

Сделавший значительный вклад в разработку теоретических положений отечественного уголовного права В. Д. Спасович отрицал существование длящихся преступлений, которые относил к числу простых преступлений и называл их преступлениями с продолжающимися последствиями, либо деяниями, в которых преступник пребывает в состоянии, созданном для него преступлением. Так лишение свободы он относил к преступлениям не длящимся, а продолжаемым, в которых течение давности начинается с того момента, когда преступник последний раз употребит свою волю на содержание потерпевшего в заключении⁵⁰. Таким образом, фактически отрицая использование сторонних сил вне взаимодействия с преступником, В. Д. Спасович выделял непосредственно действия лица, констатируя отсутствие в данном случае длящегося характера деяния.

А. Ф. Кистяковский отстаивал позицию отнесения многих длящихся преступлений к преступлениям с продолжаемыми последствиями и писал, что к преступлениям длящимся (dauernde) причисляют лишение свободы, похищение, продажу в рабство, вероотступничество, двоебрачие, присвоение титулов и непринадлежащего звания. По отношению к этим преступлениям некоторые учат, что давность не может начаться ранее прекращения состояния, созданного ими. Лишения свободы и постоянное ношение непринадлежащего звания столь своеобразны, что, пожалуй, их возможно назвать длящимися в смысле том, что давность начинается вместе с их прекращением, так как для того, чтобы кого-нибудь удерживать лишенным свободы, и чтобы носить неприналежащее звание, необходима постоянная преступная деятельность. Но вероотступничество, двоебрачие, продажа в рабство, похищение женщины, если оно не сопряжено с лишением свободы, окончательно совершатся тем преступным действием, которое образует их состав. Все, что следует затем, должно быть отнесено к последствиям преступления. А так как служит началом исчисления давности преступное действие, то давность для них начинается, как только они совершены. Допустить противное, значило бы одно и то же, что не допускать течения давности для воровства, пока не возвращена вещь, для нанесения раны, пока она не будет излечена⁵¹. Данная позиция обогащает уголовно-правовую теорию акцентом на отделении длящегося преступного деяния от длящихся последствий преступления, исчисляя сроки давности с момента окончания такого деяния.

Лохвицкий А. В. называл продолжаемые преступления — длительными, а длящиеся — продолжающимися. По его мнению, длящиеся преступления обыкновенно состоят из целого ряда действий одного и тоже рода, из которых каждое в отдельности взятое есть полное преступление, — тем не менее все они вместе рассматриваются как одно преступление, а не как их совокупность, потому что каждое новое действие есть только продолжение того же деяния. «Зло здесь предпринимается не для одного раза, повторение составляет существенный элемент преступления»⁵².

Л. С. Белогриц-Котляревский рассматривал длящиеся, как разновидность сложных преступлений, воспроизводящих в нескольких действиях однородный преступный состав. Основным признаком, определяющим единство сложных форм преступной деятельности, Л. С. Белогриц-Котляревский полагал единство преступного намерения. Единство виновника, единство нормы, подвергаемой нарушению, единство действия, причиняющего вред нескольким лицам или интересам, играют, по его мнению, второстепенную, вспомогательную роль при разрешении вопроса о единстве преступной деятельности. Длящиеся преступления он приравнивал к преступным состояниям, в которых карается не только установление, но и продолжение противозаконного состояния. Каждый акт подобных деяний образует полный состав преступления, но в то же время вся деятельность субъекта такого рода, что не может быть рассматриваема иначе, чем как единичное преступление: непрерывность, длительность деяния сливает все акты его в одно целое. Существенной чертой длящегося преступления является способность преступной деятельности постоянно и непрерывно возобновляться, так что возникает как бы преступное состояние лица, длящееся до окончания этой деятельности, до наступления какого-либо ее прекращающего обстоятельства. Подобная форма преступления встречается как в преступных содеяниях, так и в бездействиях⁵³.

Крупнейший дореволюционный ученый Н. С. Таганцев, исследуя вопросы совокупности преступлений, писал, что сведения о воспроизведении в нескольких действиях однородного преступного состава содержатся в излюбленном в немецкой уголовно-правовой доктрине учении об осложненной форме преступных деяний, в том числе о преступлениях длящихся. Перечень длящихся преступлений, содержащийся в ст. 162 Уложения 1845 года, является примерным. В особенной части можно найти много деяний того же характера, как, например, воспитание православного по обрядам иного вероисповедания (ст. 190), препятствование присоединиться к православию (ст. 491), противозаконное оставление отечества (ст. 325), сожительство неженатого с незамужней (ст. 994), бродяжество (ст. 950), неявка к должности (ст. 413) и др.

Длящееся преступление Н. С. Таганцев определял