В. Ф. Джафарли

Криминологические средства предупреждения преступности в сфере информационно-коммуникационных технологий

Криминология кибербезопасности в 5 томах.
Том 3

Под редакцией  
доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста РФ  
С. Я. Лебедева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.9

ББК 67.51

Д40

Автор:
Джафарли В. Ф., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры уголовного права и адвокатуры РГУ имени А. Н. Косыгина (Технологии. Дизайн. Искусство), доцент кафедры уголовно-правовых дисциплин Российской академии адвокатуры и нотариата (г. Москва).

Рецензенты:
Иванцов С. В., доктор юридических наук, профессор;
Номоконов В. А., доктор юридических наук, профессор;
Осипенко А. Л., доктор юридических наук, профессор.

Под редакцией доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста Российской Федерации С. Я. Лебедева.

В монографии раскрываются вопросы криминологического обеспечения предупреждения преступлений в сфере информационно-коммуникационных технологий. Рассмотрены закономерности, тенденции и состояние киберпреступлений, проанализированы проблемы криминологической (криминогенной, антикриминогенной) детерминации преступности в киберпространстве. Обоснованы криминологическая оценка личности киберпреступника и виктимологическая оценка личности потерпевшего от киберпреступлений. Детально исследована криминологическая информация, направленная на формирование базового ресурса предупреждения преступлений в сфере информационно-коммуникационных технологий как необходимого условия обеспечения криминологической кибербезопасности.

Законодательство приведено по состоянию на 1 июля 2021 г.

Материал работы предназначен для специалистов в области уголовного права и криминологии, правоохранительной деятельности, развития инновационных систем информационной безопасности, студентов, аспирантов и преподавателей образовательных учреждений и научных организаций, а также всех, кому интересны проблемы кибербезопасности и пути их решения в современном обществе.

УДК 343.9

ББК 67.51

© РГУ им. А. Н. Косыгина (Технологии. Дизайн. Искусство), 2021

© Джафарли В. Ф., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Кто, имея возможность предупредить преступление,
не делает этого, тот ему способствует.
Сенека Луций Анней

Общество готовит преступление,
преступник его совершает.
Генри Томас Бокль

ВВЕДЕНИЕ

Очевидно, что формирование и развитие системы криминологической кибербезопасности предопределяются развитием сопутствующих ей криминологических средств предупреждения киберпреступности, образующих, соответственно, систему криминологического обеспечения предупреждения преступлений, совершаемых в сфере информационно-коммуникационных технологий (ИКТ). Следует присоединиться к поддержке А. В. Евсеевым позиции С. Я. Лебедева, развивающего идеи криминологической безопасности, квинтэссенцией которых является перенесение смыслового акцента с объекта посягательства (преступности) на объект охраны (личность, общество, государство), т.е. на те ценности, коим и должно быть обеспечено необходимое состояние защищенности. Несомненно, именно реализация этой идеи должна привести к перспективному развитию в «… системе социально-правового контроля над преступностью и стать основой разработки новой концепции предупреждения преступлений органами внутренних дел, поскольку предупредительный контроль над преступностью и есть не что иное, как система обеспечения криминологической безопасности в ее структурно-функциональном качестве»¹.

Ясно, что именно предупреждением преступлений, главным образом, можно добиться всеобъемлющего обеспечения состояния защищенности граждан от преступных угроз, «удержания» преступности на социально допустимом и приемлемом для общества уровне. Такого положения можно достичь путем практической реализации мер предупредительного характера, напрямую зависимых от уровня криминологического обеспечения, что, по мнению С. Я. Лебедева, заключается в сборе и анализе криминологически обоснованной и криминологически значимой информации о закономерностях, состояниях, тенденциях и прогнозах развития криминологических ситуаций (международных, национальных, региональных, объектных и др.), направленных на создание научных предпосылок оптимизации, активизации и повышения эффективности полицейского контроля над преступностью и детерминирующими ее процессами. Кроме того, криминологическое обеспечение деятельности полиции — это регулярное (систематическое) наполнение повседневной полицейской деятельности органов внутренних дел новой научно-аналитической информацией криминологического характера, а также постоянный криминологический контроль (мониторинг) над целенаправленным и обоснованным использованием ее в полицейской практике².

Специалистам хорошо известно, что изучение и оценка состояний преступности, а также детерминирующих ее процессов являются составной частью информационно-аналитического обеспечения антикриминогенной предупредительной деятельности, дополняемой результатами криминологических исследований. И в том, и в другом случаях оба эти информационные, по своей сути, ресурсы составляют научно-аналитическую основу предупреждения преступлений.

Начальная стадия процесса криминологического познания преступности, а также влияющих на нее явлений и процессов заключается в информационном обеспечении, под которым следует понимать целенаправленную деятельность, опирающуюся на комплекс правовых, организационных, технических и методических предпосылок, направленных на сбор, переработку, хранение и создание условий для «…использования информации, необходимой для эффективного функционирования системы предупреждения преступлений»³.

Данное понятие в наиболее точной степени раскрывает сущность информационного обеспечения предупреждения преступных деяний, главная цель которого заключается в предоставлении субъектам предупредительной деятельности криминологически обоснованной и криминологически значимой информации.

Важно отметить, что лишь такого рода криминологические данные способствуют увеличению эффективности предупредительной деятельности в целом. Поэтому к ним обоснованно предъявляются достаточно высокие требования, основные из которых заключаются в оптимальности, достоверности и точности, своевременности, комплексности и системности.

Таким образом, для осуществления эффективного управления предупредительной деятельностью со стороны, в основном, органов внутренних дел МВД представляется важным не только владение необходимой информацией, но и ее правильная оценка. И, как верно отмечается А. В. Евсеевым, один из этапов оценки информации заключается в ее классификации, в основе которой такие признаки, как область применения, источники возникновения, форма передачи и т.д.⁴

Итак, как нами указывалось ранее, имеющийся в криминологии потенциал к познанию, многократно усиленный в современную эпоху возможностями таких цифровых технологий, как «большие данные» и «искусственный интеллект», позволяющий реализовать познавательный потенциал через специально разрабатываемый метод криминологического кибермониторинга⁵, позволяет смотреть иным, более оптимистичным взглядом на перспективы создания более совершенной и актуальной системы уголовно-правовых запретов и соответствующих им санкций.

Таким образом, вторым предварительным этапом формирования и развития системы криминологической кибербезопасности, целью которого является всесторонний анализ криминологических средств преду-преждения преступности в сфере информационно-коммуникационных технологий, выступает оптимизация информационно-технологического и криминологического ресурсов, актуализирующих формирование цифрового уголовного закона и цифровых средств предупреждения преступлений в киберпространстве. Она предполагает следующее.

1. Изучение закономерностей, тенденций и состояний преступности и отдельных преступлений в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Очевидно, что добиться оптимизации информационно-технологи-ческого и криминологического ресурсов невозможно без обращения к истории возникновения криминальных киберпроявлений и их эволюционным тенденциям. И если на первом этапе речь шла о примитивных действиях, то с течением временем усложнение технологических процессов естественным образом, с учетом неоднократно высказываемой нами теории об универсальной природе средства, привело к сверхтехницизации преступных потенциалов в «лице» искусственного интеллекта и робототехники.

2. Анализ криминологической (криминогенной и антикриминогенной) детерминации преступности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Исследование причин и условий возникновения ИКТ-преступности, как и изучение генезиса криминала в целом представляется процессом естественным и крайне необходимым, позволяющим обратиться к социальным и технологическим истокам. И здесь немаловажным фактором является проблема сверхранней «сетевой» социализации, в значительной степени обеспечивающей успешные стартовые позиции для киберкриминала в различных его проявлениях. Конечно, этим детерминирующие преступность вопросы не ограничиваются, но массовый «уход» юного поколения в «сетевые» просторы — возможно, решающий негативный фактор.

3. Криминологическую характеристику и оценку личности преступника, совершающего уголовно-наказуемые деяния в сфере информационно-коммуникационных технологий, а также оценку места и роли таких преступников в механизмах совершения киберпреступлений.

Вопрос познания личности киберпреступника самым неразрывным образом связан с общими криминологическими подходами к изучению личности правонарушителя. Аналогично традиционному индивидуальному преступному поведению, личность инновационного правонарушителя «обнажает» комплекс общих социальных свойств и качеств, создание которых произошло в процессе ее формирования и развития через множественные взаимодействия с социальной средой. В связи с этим познание такого рода взаимодействий и взаимосвязей, являющихся криминологически значимыми для понимания и объяснения индивидуального преступного поведения, очевидно, всегда будет находиться в центре внимания криминологии.

4. Виктимологическую характеристику и оценку личности потерпевшего от преступлений в сфере информационно-коммуникационных технологий, а также оценку места и роли таких потерпевших в механизмах совершения киберпреступлений.

Сложившийся в рамках криминологии феномен «криминальной виктимогенности киберпространства» требует к себе необходимость задействования научных познаний в разных областях знаний, позволяющих достичь цели эффективной борьбы как с противоправными посягательствами, так и с их предупреждением.

Рассматриваемая в настоящем исследовании личность жертвы является, наряду с обществом и государством, одним из трех объектов криминологической безопасности. При этом следует учесть, что именно состояние защищенности отдельного индивида вызывает наибольшее беспокойство, что влечет за собой активизацию научных исследований, направленных на изучение одного из фундаментальных прав человека — права на криминологическую безопасность.

В работе приведено определение «виктимологической безопасности», содержание которого вкратце можно определить защищенностью граждан от реализации присущих им виктимных свойств и качеств.

5. Исследование перспектив формирования адекватных развитию криминологической ситуации в сфере информационно-коммуникационных технологий предметных информационных ресурсов и предметного использования криминологической информации с целью обеспечения криминологической кибербезопасности, в том числе с помощью цифровизации предметного для обеспечения криминологической кибербезопасности уголовно-правового ресурса, а именно:

а) осуществление сбора, анализа и определение оценки криминологической информации о состоянии преступности с использованием цифровых технологий и модернизированных с их помощью предметных криминологических и информационно-технологических ресурсов;

б) цифровое оформление информации по уголовным делам, материалам об административных правонарушениях, материалам об отказах в возбуждении уголовных дел, иным материалам (в том числе, по возможности, оперативно-разыскным) и направлением их в единую информационную базу данных о преступности;

в) создание в отношении каждого лица, склонного к устойчивому антиобщественному поведению, «цифровой диагностической карты» (ЦДК), формирование и предметное информационное наполнение которой будет осуществляться на всех стадиях допреступного, преступного и постпреступного (в том числе после отбытия наказаний за совершение преступлений) поведения личности из информационных источников правоохранительных, судебных и иных органов, деятельность которых связана с индивидуально-профилактическим воздействием в отношении такой личности;

г) цифровизацию информации правового характера, прежде всего конституционных норм, решений и предписаний Конституционного Суда РФ, рекомендаций международных и отечественных правозащитных организаций, всего массива данных в сфере национального и зарубежного уголовного, уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного законодательства, как актуального, так и действовавшего ранее;

д) регулярную оптимизацию формирования, инновационного изменения и дополнения цифровых ресурсов уголовного закона посредством использования технологий больших данных и искусственного интеллекта, с инициацией соответствующих рекомендаций законодателю.

Глава 1.
ЗАКОНОМЕРНОСТИ, ТЕНДЕНЦИИ И СОСТОЯНИЕ ПРЕСТУПНОСТИ В СФЕРЕ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

Динамичное внедрение новейших высокотехнологичных систем и средств в различные сферы деятельности современного общества привело не только к развитию положительных тенденций и явлений, но и обозначило целый ряд проблем негативного характера. Мировая история хранит немало ярких примеров преступного использования возможностей информационно-коммуникационных технологий.

Масштабность и чрезвычайная опасность использования преступниками высоких технологий позволяют в полной мере ставить вопрос о криминализации деяний, в которых они являются непосредственно предметом и орудием посягательств⁶.

Следует отметить, что преступность в сфере информационно-ком-муникационных технологий (здесь мы подразумеваем исключительно инновационный «инструментарий») применительно к объектам криминологической безопасности — личности, обществу, государству — на начальном своем этапе посягала, прежде всего, на блага, принадлежащие государству и финансово-банковскому сектору (информационные войны, экстремизм, хищения цифровых активов и пр.). Что касается личности, то преступные посягательства в отношении последней стали обусловлены развитием информационно-телекоммуникационных сетей и буквальным приходом Интернета практически в каждый дом, когда преступник получил возможность непосредственно воздействовать на жертву, причем в качестве последней все чаще стали выступать дети и подростки.

Таким образом, закономерности появления и дальнейшего развития преступности в ИКТ-сфере целиком и полностью связаны с появлением и развитием такого рода технологий, а тенденции, как было указано выше, с появлением Интернета ознаменовались негативным воздействием не только на государство и общество, но также и на отдельную личность.

Вместе с тем инновационный ИКТ-ресурс обусловливает не только киберпреступность (информационные атаки на системы защиты), но и самым непосредственным образом заставляет иначе «звучать» традиционную преступность, когда посредством цифровых ресурсов совершаются такие посягательства, как доведение до самоубийства, развратные действия, кражи, мошенничества и вымогательства, террористические акты, диверсии и пр.

Отметим, что в качестве исходной точки, позволяющей говорить о зарождении преступности в ИКТ-сфере, можно отметить появление и реализацию такого противоправного явления, как «фрикинг»⁷ — «взлом» телефонных сетей, заключавшийся в получении нелегальным способом доступа к бесплатным звонкам. Настоящим технологическим прорывом стало изобретение в 1964 г. студентом Массачусетского Технологического института Стюардом Нельсоном компьютерной программы “Multi Freqwency box”, называемой во фрикерской среде «голубой коробочкой» (blue box) и позволявшей генерировать сигналы различных частот, в том числе звуковых импульсов, вводящих в заблуждение коммутационные приборы телефонных компаний.

Джон Энгрессиа (ник “The Whistler”)—неформальный родоначальник субкультуры фрикеров, был слеп от рождения, но обладал абсолютным слухом, в связи с чем в технических устройствах не нуждался. С раннего детства любимым занятием Джона было слушать щелчки и звуки, исходящие из телефонной трубки, и пытаться воспроизвести их самому. Постепенно подросток обнаружил, что воспроизведение звуков определенных частот открывало бесплатный доступ к различным услугам телефонных станций, например, звонкам по «межгороду». Когда же в 1968 г. 19-летнего Джона поймали во время нелегального бесплатного разговора с приятелем, суд и пресса весьма сочувственно отнеслись к телефонному жулику-инвалиду. В результате юноша стал получать огромное количество телефонных звонков из различных городов США от молодых ребят, многие из которых были тоже слепы, также фанатично изучавших неизведанные возможности телефонных сетей. Так родилась новая субкультура фрикинга⁸.

Несмотря на направленную вовне корыстную направленность, внутри самой фрикерской субкультуры царила обстановка взаимопомощи и всемерной поддержки новых участников, а в содержимое распространяемых фрикерами данных входили сведения о средствах и способах совершения преступлений. В частности, свыше 10 лет тиражом более 30 тыс. экземпляров издавался специализированный фрикерско-анархистский журнал “Technological Assistance Program”, где в подробностях приводилась секретная техническая документация телефонных компаний⁹.

Неожиданным подарком судьбы для многих дотоле законопослушных граждан послужила статья Рона Розенбаума «Секреты маленькой синей коробочки», опубликованная в 1971 г. в журнале “Esquire”. В полной мере реализуя свободу слова и печати, автор в достаточно доброжелательном и даже романтичном стиле описал деятельность фрикеров, а самое главное, предоставил порядок изготовления «синей коробочки»¹⁰. После этого количество технологических атак на телефонные сети резко возросло.

Одним из самых знаменитых фрикеров являлся Джон Дрейпер (ник «Капитан Кранч»), который обнаружил, что игрушечный свисток из набора овсяных хлопьев “Cap’n Crunch” в точности воспроизводит сигнал с частотой 2600 Гц, совпадающий с сигналом, посредством которого можно соединиться с коммутатором телефонной сети AT&T. Кстати, после встречи с Дрейпером нелегально производить «голубые коробочки» стали и будущие основатели мегакорпорации Aррle Comрuter Стив Джобс и Стив Возняк¹¹.

Как на первый взгляд может показаться, к по-настоящему инновационной ИКТ-преступности фрикинг вроде бы отношения не имел. Но вместе с тем отметим, что такого рода противоправное движение имело три важных последствия:

— был выработан алгоритм имитации сигнала, направленного на автоматизированную систему, что, по сути, явилось предшественником алгоритма, который впоследствии стали применять киберпреступники при воздействии на информационные системы защиты данных государственных и коммерческих учреждений;

— такая деятельность смогла объединить целую плеяду талантливых программистов, дав толчок к зарождению хакерского сообщества, подробнее о деятельности которого речь пойдет ниже;

— поспособствовала созданию конгломератов, включающих в себя исследовательскую мысль и финансовые потенциалы, результатом чего стало появление таких гигантов компьютерной индустрии, как Apple, Microsoft, IBM и др.

Логично, что все это ознаменовалось бурным инновационным прорывом. Хотя по-прежнему проект ARPANET (напомним, изобретение для военных нужд — предшественник Интернета) простым пользователям был недоступен, однако после того, как 16 января 1978 г. Вард Кристенсен и Рэнди Сьюз создали первую в мире компьютерную доску объявлений (программа BBS), появились прообразы современных виртуальных сообществ, в которых царил, по выражению знаменитого «диджерати»¹² Рейнгольда Говарда, активного участника субкультурного подполья, «… негласный канон духа свободы, бескорыстия и взаимопомощи»¹³, а создатели программ для BBS объявили ее бесплатной и абсолютно свободной от цензуры.

Вместе с тем данный период ознаменовался переходом от новаторского исследования к несанкционированному вторжению в чужие системы, повышением агрессивности, использованием знаний в целях протеста, удаления или изменения важных данных, распространения компьютерных вирусов и т.п. Из хакерского сообщества отпочковалось негативное направление — крэкерство, о характерных особенностях которого речь также пойдет ниже. Пока же отметим, что зарождающаяся инновационная преступность повлекла собой активизацию соответствующего антикриминального законодательства.

Так, в 1977 г. в США появился проект «О защите федеральных компьютерных систем», предусматривающий уголовную ответственность за кражу денег, ценных бумаг, имущества, совершенную электронными или иными средствами.

Основные признаки компьютерных преступлений были сформулированы на конференции Американской ассоциации адвокатов в Далласе в 1979 г.:

— использование или попытка использования компьютера, вычислительной системы или сети компьютеров с целью получения денег, собственности или услуг под прикрытием фальшивых предлогов, имени или ложных обещаний;

— преднамеренное несанкционированное действие, имеющее целью изменение, повреждение, уничтожение или похищение компьютера, вычислительной системы, сети компьютеров или содержащихся в них систем математического обеспечения, программ или информации;

— преднамеренное несанкционированное нарушение связи между компьютерами, вычислительными системами или сетями компьютеров¹⁴.

На основе данных актов в 1984 г. был принят соответствующий федеральный закон «Computer Fraud and Abuse Act», который затем был дополнен в 1986 г.

В настоящее время в Соединенных Штатах преступления с использованием компьютера становятся все более обычным явлением вследствие всеобщей компьютеризации страны, хотя никто в точности не знает, сколько их совершается в действительности. По приблизительным оценкам американских исследователей, ущерб от такого рода преступлений составляет миллиарды долларов ежегодно.

Американские ученые-правоведы, основываясь на анализе действующего законодательства, выделяют пять основных форм неправомерного поведения, связанного с использованием компьютеров, которые в той или иной формулировке представлены в законах штатов: неразрешенный доступ; неразрешенное использование; нечестная манипуляция или изменение данных; компьютерный саботаж; хищение информации.

Данная классификация не лишена недостатков, которые отмечают и сами американские ученые. В частности, она не включает хищение элементов компьютерного оборудования, не предусматривает ситуаций, когда компьютеры используются при совершении других преступлений и т.д.

В связи с необходимостью законодательного реагирования на компьютерную преступность в США отмечались три большие волны, направленные на изменение и дополнение законодательства.

Во-первых, принятие нескольких федеральных законов, обеспечивающих защиту неприкосновенности частной жизни.

Во-вторых, появление уголовных законов, предусматривающих ответственность за противоправное использование компьютеров. Первыми штатами, в которых были приняты подобные нормы, стали Флорида и Аризона в 1978 г.

Наибольшее применение в США компьютеры получили при совершении хищений. Поэтому, помимо традиционных составов, предусматривающих ответственность за преступления против собственности, была предусмотрена ответственность за компьютерное мошенничество.

Весьма широкое распространение получили случаи неразрешенного доступа, а затем последующего изменения или уничтожения данных. Закон установил ответственность за сам факт неразрешенного доступа к компьютерной информации.

В-третьих, законодательное урегулирование проблем защиты компьютерных программ как формы интеллектуальной собственности. В 1980 г. были внесены соответствующие изменения в Закон об авторском праве.

Приведем несколько примеров совершения в США преступлений с использованием компьютерной техники, имевших место в начале XXI в.

Крупнейший торговый сервер Оn-line Amazon.com признал, что был «ограблен» посредством расшифровки номеров находившихся в ее базе данных кредитных карт, при этом общая сумма потерь составила 70 тыс. долл. США. Как утверждало обвинение, преступники использовали 63 номера чужих кредитных карт и сделали в общей сложности 142 заказа¹⁵.

В марте 2001 г. нью-йоркская полиция арестовала человека, совершившего крупнейшее на тот момент в истории Интернета хищение банковской информации. 32-летнему Абрахаму Абдалле было предъявлено обвинение в краже номеров кредитных карт, банковских счетов и личных данных 217 богатейших людей мира. Среди жертв Абдаллы, на момент ареста работавшего помощником официанта в нью-йоркском ресторане, многие знаменитости. «Воровской гений» пользовался компьютером с бесплатным доступом в Интернет, находившийся в бруклинской публичной библиотеке. Взламывая базы данных ряда компаний, хакер получал персональную информацию о фигурантах рейтинга «Форбс», а затем использовал ее для доступа к счетам знаменитостей в крупнейших банках и брокерских домах. Полиция обвиняла задержанного также в краже нескольких миллионов долларов со счетов знаменитостей¹⁶.

Конечно, преступность той поры и совершаемая в последнее время значительно разнится, что предопределяет подходы к уголовно-правовой борьбе с ней, о чем мы поговорим ниже. Пока же отметим, что существует закономерность, заключающаяся в том, что чем интенсивней происходят ИКТ-процессы в той или иной стране, тем, следовательно, «ожидаемой» будет являться угроза ее информационной инфраструктуре¹⁷. Причем зачастую происходит это в ответ на кибератаки, осуществляемые с интернет-ресурсов, размещенных в технологически «продвинутых» государствах.

Неудивительно, что лидером такого рода рейтинга, по аналитическим выкладкам Лаборатории Касперского за 2020 г., являются США с показателем 49,48% киберагрессивных посягательств, за ними следуют Нидерланды (13,36%), Франция (7,20%), Германия (4,59%) и т.д.¹⁸ (см. Приложение 1).

Соответственно, кибератаки, к примеру, на американские «сетевые» ресурсы пусть и не происходят в массовом порядке, но тем не менее являются достаточно болезненными, носят характер мести.

В качестве примера такого рода «обмена любезностями» можно отметить два случая осуществления кибератак.

23 июня 2019 г. появилась информация о том, что президентом США Д. Трампом одобрено проведение Минобороны страны кибератак на компьютерные системы Ирана, предназначенные для запуска ракет.

Кибератака, организованная Кибернетическим командованием США на контролируемые иранским Корпусом стражей исламской революции (КСИР) компьютерные системы, была реализована в ночь на 21 июня, а подготовка к ней велась на протяжении «недель, если не месяцев». Процесс координировали ЦРУ США и сотрудники минобороны, специализирующиеся на Ближнем Востоке. Пентагон предложил Трампу провести данную операцию после приписываемого Вашингтоном Тегерану нападения на два нефтяных танкера в Оманском заливе¹⁹.

В ответ при подходящем случае иранскими хакерами американским избирателям были направлены электронные письма с угрожающими требованиями проголосовать на выборах за Д. Трампа. В письмах утверждался факт направления их со стороны ультраправой группы сторонников президента США под названием “Proud Boys”, однако американскими официальными лицами утверждалось, что за рассылками стоит Иран.

Директором Национальной разведки США Джоном Рэтклиффом (John Ratcliffe) указывалось, что Иран использовал данные избирателей для отправки «поддельных электронных писем с целью запугивания, разжигания общественных беспорядков и нанесения ущерба президенту Трампу».

Злоумышленниками утверждалось, что они знают все о получателе, более того, письмо ссылалось на видеоролик с подробной инструкцией того, как голосовать более одного раза²⁰.

При обращении к Интернету возможно найти большое количество материала о преступном использовании информационно-коммуникационных технологий как в отношении американских государственных структур, так и в отношении рядовых граждан. Более того, муссируемые рядом зарубежных сетевых изданий чрезвычайные возможности «российских хакеров» дают возможность злоумышленникам на данном обстоятельстве достаточно неплохо наживаться.

Так, тремя мошенниками из США было получено 136,6 тыс. долл. США вследствие убеждений рядовой пользовательницы Интернета, которой была внушена мысль о «взломе» ее компьютера «русскими хакерами». Об этом сообщается со ссылкой на документы федерального суда по Южному округу г. Нью-Йорка.

Обвиняемыми по делу проходили Гунджит Малхотра (Gunjit Malhotra), Гурджет Сингх (Gurjet Singh) и Джэс Пэл (Jas Pal), которые, согласно обвинительному заключению, с апреля 2018 г. по февраль 2019 г. связывались с пострадавшей по телефону, представляясь при этом сотрудниками службы технической поддержки. За плату мошенниками предлагалась помощь в восстановлении безопасности и нормальной работы компьютера в удаленном режиме, причем это повторялось несколько раз.

Жертва осуществлялись переводы на счета двух «подставных» компаний, а общее количество платежей составило цифру 18: 8—на общую сумму 66 тыс. долл. США в пользу компании Reussite Technologies, и еще 10—на сумму 71 тыс. долл. США на счет NY IT Solutions Inc. Отмечается, что общий доход этих мошенников составил 1,3 млн долл. США²¹.

Конечно же, киберпосягательства, направленные как против американских, так и иных, рассматриваемых нами ниже, объектов информационной инфраструктуры, постоянно требуют соответствующей уголовно-правовой реакции. Однако, прежде чем перейти к анализу норм современного зарубежного законодательства, регулирующих сферу информационно-технологических преступлений, отметим, что условно их можно разделить на три большие группы.

1. Устанавливающие уголовную ответственность за неправомерный доступ к информационно-технологическим системам, в том числе с использованием вредоносных программ, когда объектом непосредственного воздействия является программно-техническое устройство.

2. Устанавливающие уголовную ответственность за распространение посредством информационно-коммуникационных технологий конфиденциальной информации или информации преступного характера.

3. Устанавливающие уголовную ответственность за использование информационно-коммуникационных технологий с целью оказания психологического воздействия на жертву.

Вместе с тем отметим, и данный вопрос нами обсуждался в предыдущем исследовании и будет обсуждаться ниже, что существует гипотетическая перспектива наделения в будущем роботов с искусственным интеллектом правосубъектностью, что повлечет, в свою очередь, возможность к постановке вопроса о привлечении их к уголовной ответственности. Мы пока к данному вопросу относимся с высокой долей скептичности, поскольку ясно, что в начальный момент к созданию таких киберорганизмов руку прикладывает все же человек, что в чистом виде позволяет говорить о посредственном исполнительстве преступления. Однако вместе с тем возможны совершенно неожиданные сюжеты развития событий, поэтому окончательно быть категоричным в данном вопросе автор, конечно же, не может.

Естественно, что нами, прежде всего, при анализе как отечественного, так и зарубежного уголовного законодательства акцентировалось внимание на нормах, содержащих в своих диспозициях термины и понятия, подчеркивающие наличие в конкретной статье признаков или киберпреступления, или преступления с ИКТ-компонентом. Автор настоящего исследования признается, что исходил из этого же принципа. Однако отметим при этом, что «информационно-технологичными», по сути, могут быть и те составы криминальных посягательств, что не содержат специальных терминов или словосочетаний, таких как «информационно-телекоммуникационные сети», «Интернет», «компьютер», «компьютерная информация» и пр. Означает ли это, что диспозиции всех соответствующих норм должны подвергнуться «кибертрансформации»? Отнюдь нет, конечно. Однако мы никуда не денемся от важности уяснения закона как со стороны простых людей, так и, естественно, не особо подготовленных правоприменителей, в особенности НЕ квалифицированных специалистов — субъектов предварительного расследования или осуществления правосудия, которым как бы предписано смотреть «вглубь» статьи УК, точнейшим образом соотносить преступное деяние с «буквой и духом», заложенными в уголовно-правовую норму. Здесь недалеко и до ошибочных квалификаций, и до боязни применить не ту статью.

Возьмем на себя смелость предположить, что цифровизация уголовно-правового ресурса, о чем мы говорили в предыдущей монографии, является в условиях обывательской или даже профессиональной, юридической неграмотности, явным выходом из столь сложной ситуации. Здесь мы сознательно акцентируем внимание уважаемого читателя на том, что кибертрансформация должна касаться не столько норм, содержащих уголовно-правовые запреты, а скорее, деятельности, находящейся в плоскости самого тесного взаимодействия уголовного права и уголовного правоприменения как элементов уголовной политики, когда объективному и справедливому разрешению уголовного дела мешает субъективизм и предвзятость субъекта предварительного расследования, прокурорского надзора или осуществления правосудия. В наилучшей степени реализовать эту деятельность возможно в рамках предложенных нами ранее концепций, направленных на перспективную оптимизацию уголовно-правового ресурса, а также нацеленных на осуществление принципа неотвратимости уголовной ответственности и наказания.

Пока же, как говорится, «спустимся на землю» и признаемся, что все же на настоящем этапе мы, в большинстве своем, ориентируемся на любое упоминание в тексте уголовного закона терминов и понятий, относимых к «информационно-технологической» области, т.е. буквально нацелены на принципы «наглядности» и «формальной определенности». Однако повторимся, что не каждое ИКТ-преступление обязательно содержит в себе инновационный компонент. Так, к примеру, развратные действия или доведение до самоубийства далеко не во всех уголовных законах, используемых в разных странах, формально определяет использование информационно-телекоммуникационных сетей, хотя для квалифицированного правоприменителя очевидно, что деструктивное психологическое воздействие может осуществляться и в режиме «онлайн».

К слову, недостатки в «информационно-технологической» подготовленности кадрового аппарата правоохранительной системы донельзя актуализируют необходимость в соответствующем специальном переобучении и переподготовке. При этом выразим свое скептическое отношение к созданию отдельных подразделений в антикриминальных органах, лишь сотрудники которых должны проходить отмеченные обучение и подготовку, после чего им будет предоставлены исключительные полномочия и компетенции по противодействию ИКТ-преступности, то есть, условно говоря, речь идет, к примеру, о перспективе формирования в составе МВД штата так называемых «киберполицейских». Нам представляется, что такого рода специальная подготовка должна касаться представителей всех служб, противостоящих как традиционной, так и инновационной преступности.

Таким образом, процесс повышения «информационно-технологи-ческого» уровня кадрового аппарата правоохранительных органов должен идти параллельно с цифровизацией сфер уголовного права и уголовного правоприменения. Обеспечить слаженность и комплексность в данном направлении, по нашему мнению, возможно лишь в рамках системы криминологической кибербезопасности, обладающей, как отмечалось в первом монографическом исследовании из данной серии, исключительно междисциплинарным характером. Таким образом, взаимосвязь правового, организационного, информационно-технологического, научно-практического, образовательного ресурсов должна, при стратегически верной реализации задач, логически привести к нужному результату — обеспечению достаточно высокого уровня защищенности личности, общества, государства.

Итак, возвращаясь к обозначенной нами классификации, укажем в частности, что в американской юридической литературе активно дебатируются проблемы, связанные с конфиденциальной информацией, отмечается противоречивость законодательства, не позволяющая в полной мере обеспечить принцип неприкосновенности частной жизни. Поэтому большие надежды возлагаются на законы о преступлениях, связанных с использованием компьютеров. Данные законы устанавливают санкции против неразрешенного вторжения в информационные системы, тем самым они одновременно служат для защиты права неприкосновенности частной жизни. То, что это действительно большая проблема — давно установленный факт.

Например, в 2018 г. компанией Cambridge Analytica был реализован доступ к конфиденциальной информации, касающейся 87 млн пользователей социальных сетей, причем без их ведома. Отмечается, что, по всей вероятности, этими данными воспользовалась команда Дональда Трампа, что предопределило итоги президентских выборов-2016 в США.

Также указывается на осуществленную в 2015 г. хакерскую атаку на сервер одной из крупнейших американских медицинских страховых компаний, когда злоумышленники завладели данными около 80 млн человек²².

Что касается уголовно-правового регулирования киберсферы, то отметим, что в США ИКТ-преступления могут подпадать как под юрисдикцию штата, в котором оно совершено, так и под федеральные законы.

При анализе американских законодательных норм наибольший интерес для нас представляет ст. 1029 «Мошенничество со средствами доступа» главы 41 Восемнадцатого свода законов США²³. Данная статья признает преступными, в частности, действия любого лица, которое сознательно и с намерением обмануть:

— производит, использует или передает одно или более поддельных средств доступа;

— передает или использует одно или более устройства несанкционированного доступа в течение любого годового периода и, таким образом, получает за этот период доход в 1000 долларов или более;

— обладает пятнадцатью или более поддельными устройствами или устройствами несанкционированного доступа; или

— производит, передает, контролирует или хранит, или обладает оборудованием для производства таких устройств;

— без разрешения органа системы кредитных карт или его агента, сознательно и с намерением обмануть, вызывает или помогает другому лицу представить органу или его агенту для оплаты одно или более доказательств или документов о сделках, выполненных при помощи устройства доступа.

Статья 1029 предусматривает наказание в виде штрафа или (и) тюремного заключения. Размер штрафа находится в пределах от 10 000 до 100 000 долларов или двойного размера суммы дохода, полученного в результате нарушения, а срок тюремного заключения — от 10 до 20 лет в зависимости от тяжести преступления²⁴.

Отметим, что в США сосредоточены наиболее мощные в мире ресурсы, специализирующиеся как в сфере обеспечения кибербезопасности этой страны, так и в области осуществления кибератак по всему миру. В числе такого рода субъектов отмечаются Киберкомандование США (US Cybercom) и Агентство национальной безопасности (АНБ) США, входящие в состав Министерства обороны США, а также Центральное разведывательное управление (ЦРУ), Федеральное бюро расследований (ФБР), Министерство внутренней безопасности США, Агентство DARPA (Defense Advanced Research Projects Agency).

Отметим, что и в других странах разработка правовых мер борьбы с компьютерной преступностью уже имеет свою достаточно богатую историю. Так, например, специальное законодательство в Португалии действует с 1982 г., в Дании — с июля 1985 г., в Канаде — с декабря 1985 г., в Германии — с августа 1986 г. Ведутся работы по совершенствованию национального законодательства по борьбе с компьютерными преступлениями и в других странах.

У западноевропейских теоретиков уголовного права есть свое видение данной проблемы. В частности, Полицейское разведывательное управление (ПРУ) Нидерландов, занимающееся регистрацией всех случаев компьютерных посягательств, использует следующее определение компьютерного преступления: это поведение, которое (потенциально) вредно и имеет отношение к устройствам, связанным с компьютерами с точки зрения хранения, передачи и обработки данных. ПРУ делает различие между компьютерными преступлениями, в которых компьютер является объектом преступления, и теми, в которых он — орудие преступления.

Причина отсутствия общепризнанного определения «компьютерного» преступления заключается в том, что, по мнению нидерландских ученых, существует множество трудностей при формулировании определения, которое, с одной стороны, было бы достаточно емким, а с другой — достаточно специальным. Применяется два понятия компьютерного преступления — в узком и широком смысле. В узком смысле — это совершение преступления, которое невозможно выполнить без использования компьютера или другого автоматического устройства, в широком — использование компьютера или автоматического устройства как объекта или инструмента преступ- ления²⁵.

Уголовная полиция ФРГ взяла на вооружение определение «компьютерной» преступности, включающее в себя «…все противозаконные действия, при которых электронная обработка информации являлась орудием их совершения или объектом».

Швейцарские эксперты под «компьютерной» преступностью подразумевают «…все преднамеренные и противозаконные действия, которые приводят к нанесению ущерба имуществу и совершение которых стало возможным, прежде всего, благодаря электронной обработке информации»²⁶.

С целью унификации национальных законодательств 13 сентября 1989 г. на заседании Комитета министров Европейского Совета был выработан список правонарушений, рекомендованный странам-участницам ЕС для разработки единой уголовной стратегии по разработке законодательства, связанного с «компьютерными» преступлениями²⁷. В полном объеме он включает в себя так называемые Минимальный и Необязательный списки нарушений.

«Минимальный список нарушений» содержит восемь видов «компьютерных» преступлений, состав которых определен в документе, озаглавленном как «Руководство Интерпола по компьютерной преступности».

В списке указанных видов «компьютерных» преступлений под пунктом А упоминается компьютерное мошенничество, при этом текст пункта выглядит следующим образом.

«А. Компьютерное мошенничество. Ввод, изменение, стирание или повреждение данных ЭВМ или программ ЭВМ, или же другое вмешательство в ход обработки данных, которое влияет на результат обработки данных таким образом, что служит причиной экономических потерь или вызывает состояние потери имущества другого человека с намерением незаконного улучшения экономического положения для себя или другого человека (или как альтернатива: с намерением к незаконному лишению этого человека его имущества)».

Следует отметить, что странами «Старого Света» создано специализированное Европейское агентство по сетевой и информационной безопасности (ENISA), деятельность которого посвящена разработке мер, которые могут помочь экспертам по безопасности, операторам IT- и критической инфраструктуры в странах Евросоюза заблаговременно обнаруживать инциденты сетевой безопасности. С этой целью был запущен проект, направленный на упреждающее (проактивное) обнаружение вредоносных действий с помощью внутренних инструментов мониторинга или внешних источников, предоставляющих данные об инцидентах.

«Целью проекта является предоставление полного перечня всех доступных методов, инструментов, действий и источников информации для проактивного обнаружения инцидентов сетевой безопасности, которые уже используются или могут использоваться группами реагирования в Европе. В текущем отчете оцениваются доступные методы, инструменты, действия и источники информации для проактивного обнаружения сетевых инцидентов», — говорится в отчете ENISA²⁸.

Что касается указанных выше нарушений, то в их основу были положены уголовные законы и положения, действующие в Германии в отношении ИКТ-преступлений, достаточно давно воздействующие на информационную инфраструктуру этой страны. Отметим, кстати, что в ФРГ основная роль по противодействию инновационных криминальным посягательствам возложена на Государственное центральное управление по борьбе с киберпреступностью (Die Landeszentralstelle Cybercrime).

Прежде чем перейти к рассмотрению немецкого законодательства в изучаемой области, считаем необходимым в качестве примеров высокотехнологичных преступных посягательств в Германии рассмотреть следующие случаи.

Так, сотрудниками Федеральной криминальной полиции Германии в декабре 2013 г. были арестованы два подозреваемых по делу о незаконном генерировании более 700 тыс. биткоинов²⁹ на сумму в 954 тыс. долл. США. По данным следствия, хакеры использовали вредоносную программу, которая «инфицировала» компьютеры жертв и превращала их в часть ботнета³⁰. Далее зараженные машины использовались для кражи цифровых идентификационных данных пользователей и генерации биткоинов³¹.

В специальных «сетевых» изданиях, посвященных тематике обеспечения кибербезопасности, указывается и на иные случаи. Например, отмечается, что 30 сентября 2019 г. Государственным центральным управлением по борьбе с киберпреступностью (Die Landeszentralstelle Cybercrime) совместно с Генеральной прокуратуры г. Кобленца (Generalstaatsanwaltschaft Koblenz) после многолетнего расследования была обезврежена крупная сеть хостинга четырех торговых площадок в DarkNet, на которых злоумышленниками предлагались различные нелегальные товары, включая наркотические средства, украденные конфиденциальные данные, поддельные документы, а также детская порнография.

В результате расследования в г. Трабен-Трарбах было обнаружено около 200 серверов так называемого «пуленепробиваемого» хостинг-провайдера³², которые располагались в бывшем бункере НАТО. Сотрудники правоохранительных органов арестовали семерых операторов сервиса, подозреваемых в серии кибератак, включая четверых граждан Нидерландов, двух граждан Германии и одного гражданина Болгарии.

Полиция считает, что данный центр обработки данных три года назад использовался в рамках кибератаки на немецкого национального оператора связи Deutsche Telekom.

По словам официальных лиц, на обнаруженном сервере также размещалась вторая по величине торговая площадка DarkNet—Wall Street Market. Власти Европейского союза и США закрыли ее в мае 2019 года, поскольку она использовалась для незаконного оборота украденных данных, поддельных документов, компьютерных вредоносных программ и наркотиков³³.

Возвращаясь к теме законодательства, отметим, что в Германии с 1 января 1975 г. действует новая редакция Уголовного кодекса 1871 г. С этого же времени началась дискуссия о целесообразности разработки уголовного законодательства, предусматривающего ответственность за действия, связанные с компьютерами. В 1986 г. в Уголовный кодекс было введено несколько новых поправок, содержащих описание «компьютерных» преступлений. В настоящее время УК ФРГ имеет не менее 12 составов информационно-технологических преступлений³⁴ (см. Приложение 2).

Немецкий Уголовный кодекс использует специальный термин “Daten” (определение дается в статье 202b УК) — это данные, которые сохранены или передаются электронным, магнитным или иным, непосредственно визуально не воспринимаемым способом, т.е. компьютерные данные.

Статья 303b УК охватывает такие преступления, как DNS-атаки (компьютерный саботаж) и создание вредоносных программ. Указано, что компьютерный саботаж — вмешательство в обработку данных, которая является существенной для предприятия, государственных органов или чьего-либо способа ведения бизнеса и является преступлением³⁵.

При этом состав ст. 263а УК ФРГ «Компьютерное мошенничество» предусматривает уголовную ответственность за попытку или влияние на обработку данных путем плохого проектирования программы, применения неправильных или незавершенных данных, несанкционированного применения данных, другого несанкционированного вмешательства в перемещение данных. При этом нарушения могут производиться путем ввода, вывода программы, а также с использованием аппаратных средств.

Состав статьи определяет в качестве цели интерес к чужой собственности и получение выгод для себя или третьей стороны³⁶.

Продолжая рассматривать преступность в странах с наиболее развитой информационно-технологической инфраструктурой, отметим, что проблема киберпреступности сильно затрагивает национальные интересы Нидерландов, что, как нами отмечалось выше, не в последнюю очередь связано с «продвинутостью» структуры ее информационно-телекоммуникационной сети, а также с активностью находящегося на ее территории «хакерского» ресурса.

Начиная с 1987 г. Полицейское разведывательное управление (ПРУ) Нидерландов, руководствуясь рекомендациями Консультативного комитета по компьютерным преступлениям, использует в своей практике пять видов компьютерных преступлений:

1) совершаемые обычным способом, но с использованием технической поддержки в компьютерной среде;

2) компьютерное мошенничество;

3) компьютерный террор (совершение преступлений с целью повреждения компьютерных систем):

а) использование несанкционированного доступа;

б) использование вредоносных программ типа компьютерных вирусов;

в) совершение других действий, включая физическое повреждение компьютера;

4) кража компьютерного обеспечения (пиратство);

5) остаточная категория, включающая все другие типы преступлений, которые не подпадают под вышеперечисленные категории³⁷.

Данный перечень видов преступлений в целом соответствует Рекомендации № R (89) 9 Совета Европы, хотя и отличается более простым их описанием.

В 1993 г. в Нидерландах был принят Закон о компьютерных преступлениях, дополняющий Уголовный кодекс Нидерландов новыми составами, среди которых следует отметить такой, как несанкционированный доступ в компьютерные сети (ст. 138а (1)). Отметим, что в ряде статей (например, подлог банковских карт (ст. 232)) были приведены специальные разъяснения, связанные с различными формами манипуляций с данными картами.

В качестве преступления из отмеченной выше второй группы, т.е. связанной с раскрытием посредством информационно-телеком-муникационной сети конфиденциальной информации, следует отметить ст. 273 УК Нидерландов³⁸ (см. Приложение 3).

Таким образом, уголовное законодательство Нидерландов предоставляет широкие возможности для борьбы с различными видами «компьютерных» преступлений.

Нидерландская статистика обнаруживает тенденцию к росту числа компьютерных преступлений. Исследования показывают, что 58% используемого в Нидерландах компьютерного обеспечения является «пиратским». Увеличивается количество компьютерных мошенничеств, случаев незаконного доступа, распространения компьютерных вирусов, компьютерного террора и шпионажа.

Приведем наиболее типичный пример киберпреступлений, совершаемых в Нидерландах.

Несколько клиентов заявили об исчезновении некоторых сумм с их банковских счетов. Полиция выяснила, что изъятие было совершено через банкоматы с помощью фальшивых банковских карт. Все хищения совершил служащий автозаправочной станции, который копировал банковские карты клиентов, передававшиеся ему для оплаты услуг, с помощью специального устройства³⁹.

Кроме того, в январе 2013 г. в Гааге открылся первый европейский центр по борьбе с киберпреступлениями, задача которого состоит в создании единой базы данных, которая поможет полиции расследовать «сетевые» преступления, в том числе мошенничества, хищения личных данных в Интернете, а также будет отслеживать педофилов. Особое внимание уделяется повышению безопасности социальных сетей Twitter и Facebook⁴⁰.

Что касается действий нидерландских властей в сфере внешней политики, то, как сообщает издание The Guardian, министерству обороны и спецслужбам Нидерландов совместно с британскими разведчиками удалось предотвратить кибератаку, в рамках которой, как считают власти, четверо граждан РФ хотели получить доступ к данным о расследовании крушения рейса малайзийского Boeing под Донецком и взломать серверы Организации по запрещению химического оружия (ОЗХО)⁴¹.

Была вынуждена отреагировать на «компьютерные» преступления и Великобритания, известная консерватизмом правовой системы. Длительное время она пыталась справляться с этим явлением, используя свой многовековый опыт судопроизводства, но под напором инновационной преступности сдалась. С августа 1990 г. вступил в силу Закон о злоупотреблениях компьютерами. Особенностью данного акта является то, что если какое-либо звено ИКТ-преступления окажется на территории Великобритании (деяние или последствия), то преступление признается совершенным на ее территории⁴².

Британской полицией в январе 2011 г. были арестованы пятеро интернет-активистов, сумевших на некоторое время нарушить работу сайтов платежных систем Visa, MasterCard, PayPal за то, что те отказались обслуживать счета WikiLeaks. За организацию киберпреступления и участие в нем в Великобритании предусмотрено наказание в виде тюремного заключения на срок до десяти лет, а также денежный штраф в размере 5000 фунтов стерлингов⁴³.

Впоследствии появился Закон о серьезных преступлениях 2015 г. (Serious Crime Act 2015), часть вторая которой вносит поправки в Закон 1990 г. о неправомерном использовании компьютеров в отношении взлома, создания вирусов или троянских коней, преднамеренного действия, создающего серьезный риск для компьютеров или компьютерных систем, и изменяет территориальные масштабы компьютерных преступлений⁴⁴.

Что касается Совета Европы, то он принял несколько Рекомендаций, направленных на борьбу с киберпреступлениями⁴⁵. Цель Рекомендаций — выработать согласованный подход государств при внесении изменений в уголовно-правовое и уголовно-процессуальное законодательство.

В Рекомендациях принято понятие «преступление с использованием компьютера». Было признано, что дать определение подобного преступления чрезвычайно сложно. Не всякое использование компьютерной системы образует состав компьютерного преступления. Поэтому в Рекомендации № (89)9 понятие преступления с использованием компьютера определяется через примерный перечень конкретных действий, которые в совокупности дают представление о компьютерном преступлении.

Позднее, в Рекомендации № R (95) 13 Совет Европы заменил термин «преступление с использованием компьютера» другим — «преступление, связанное с использованием информационных технологий»⁴⁶. В Рекомендациях подчеркивается, что преступления, связанные с информационными технологиями, могут совершаться с помощью компьютерной системы. Система может быть или объектом, или средой преступления.

В Европе созданы кибервойска, названные Группой общеевропейского реагирования в киберпространстве (European Union Cyber Rapid Response Teams, CRRT), которые стали частью организации Постоянного структурированного сотрудничества Европейского Союза (PESCO), основанной в 2018 году. Она позволяет государствам-членам ЕС расширять сотрудничество в области обороны.

Помимо этого, рядом европейских стран, в числе которых Эстония, Польша, Хорватия, Нидерланды, Румыния и Литва, в начале марта 2020 г. было подписано соглашение (меморандум) о создании общих кибернетических войск, возглавляемых Литвой.

В соответствии с соглашением, во всех этих странах будут созданы международные команды, готовые ответить на кибератаку в любое время. Меморандум на законных основаниях позволяет использовать эти силы в отношении разных стран, определяет механизм работы команд, их правовой статус, роль и процедуры.

«Созданные гражданскими и военными экспертами, эти группы реагирования позволят нейтрализовать и расследовать опасные киберинциденты, — говорит в пресс-релизе Министерства обороны Литвы Раймундас Кароблис (Raimundas Karoblis). — Укрепив национальный киберпотенциал, Литва создает основу для международного сотрудничества, которое поможет противостоять киберугрозам, обмениваться важными знаниями и проводить совместные учения»⁴⁷.

Что касается страны, географически расположенной и в Европе, и в Азии — Турции, то отметим, что она предпринимает эффективные шаги в сфере кибербезопасности. Прежде всего укажем, что защита данных в Интернете законодательно регулируется в соответствии с Положением «О мерах информационной и коммуникационной безопасности». Как отмечают турецкие журналисты, на фоне громких скандалов с утечкой интернет-данных властями страны был предпринят ряд важных шагов по повышению уровня кибербезопасности.

Так, выше были отмечен ряд случаев, имевших место в США в 2016 и 2018 гг., в связи с чем и сами Соединенные Штаты, и Европейский союз (ЕС) приняли множество нормативных актов в области интернет-безопасности, которые мы также указали.

Аналогичные шаги предприняла и Турция. На основе Положения «О мерах информационной и коммуникационной безопасности» на значительно более высокий уровень поднята защита данных всех государственных учреждений и организаций.

Было предписано более тщательно хранить сведения о гражданах, состоянии их здоровья, всех их учетных записях, включая генетические и биометрические данные. Пользователям турецкого сегмента интернет-ресурсов и социальных сетей было предписано отдавать предпочтение отечественным программам и приложениям.

Была запрещена корпоративная переписка с личной электронной почты, критически важная информация о деятельности государственных учреждений должна отныне храниться в закрытой базе, не имеющей доступа к Сети, причем под запрет попали и облачные хранилища. Помимо этого, воспрещено пользоваться мобильными устройствами в помещениях, где происходит хранение критических данных либо проводятся собеседования⁴⁸.

Следует отметить, что в Турции был создан Национальный центр по реагированию на киберпреступления (USOM) при Управлении информационных технологий и связи Турции (BTK), получивший образное прозвище «Киберкрепость», способный мгновенно сканировать данные с 16 млн IP-адресов, выявляя и своевременно устраняя угрозы в виртуальном пространстве.

Особо акцентируется внимание на том, что вся технологическая и программная база USOM была создана в Турции, что, как следует ожидать, минимизирует уязвимость центра и повысит эффективность борьбы с виртуальной преступностью.

В Центре круглосуточно работает команда из 150 специалистов, в задачу которых входит блокирование любых угроз киберпространству Турции. Сотрудники центра анализирует и блокируют вредоносные программы, а также ресурсы, созданные с целью фишинговых атак, число которых в последние годы резко возросло.

В USOM тесно координируют свои действия с командами по защите от кибератак, действующими в 1200 различных структурах государственного и частного сектора Турции. В целом на связи с USOM находятся четыре тысячи специалистов по всей стране. При выявлении угрозы сотрудники USOM помогают своевременно устранить проблему⁴⁹.

Кстати, созданию такой системы киберзащиты в Турции в значительной мере поспособствовали интенсивные кибератаки, осуществляемые с территории США⁵⁰.

Американские хакеры, по мнению турецкой стороны, пытались нарушить нормальную работу веб-сервисов агентства с последующим выведением из строя всей системы.

Что касается правовой системы Турции, то принятый в 2004 г. Уголовный закон содержит ряд «информационно-технологических» составов, рассмотрение которых представляется интересным.

В первую очередь, это классические «компьютерные» составы. Обращает на себя внимание состав киберкражи, содержащийся в п. «е» ч. 2 ст. 142 «Квалифицированная кража»: «… (2) Если преступление совершено… е) посредством использования информационных систем… виновное лицо приговаривается к тюремному заключению на срок от пяти до десяти лет».

В данном статье отметим специфический момент, содержащийся в ч. 5: «… Если в результате совершения кражи даже временно произошло прекращение предоставления услуг общего пользования в области коммуникаций.., наказание, предусматриваемое положениями приведенных выше пунктов, увеличивается на срок от половины до двух раз…»

Часть 10 Уголовного закона Турецкой Республики содержит главу «Правонарушения, связанные с системами обработки данных», в составе которой содержатся ст. 243 «Доступ к системе обработки данных», ст. 244 «Предотвращение работы системы и удаления, изменения или искажения данных», ст. 245 «Неправильное использование банковских или кредитных карт», при этом максимальное наказание доходит до 8 лет лишения свободы⁵¹ (см. Приложение 4).

Что касается государств СНГ, то в них также ведется активная борьба с преступлениями, совершаемых с использованием информационных технологий.

В Уголовном кодексе Республики Таджикистан 1998 г. содержится глава 28 «Преступления против информационной безопасности» (дополнена законом от 17.05.2004 № 35), в которой предусмотрены такие составы высокотехнологичных преступлений, как неправомерный доступ к компьютерной информации (ст. 298); модификация компьютерной информации (ст. 299); компьютерный саботаж (ст. 300); незаконное завладение компьютерной информацией (ст. 301) и т.д. Конечно, этими составами список IT-преступлений не ограничивается.

Особо отметим ст. 299 УК РТ «Модификация компьютерной информации», где действия преступников подразделяются в зависимости от того, имеют ли они доступ к компьютерной системе и сети или нет⁵² (см. Приложение 5).

Согласно информации МВД Республики Таджикистан, трое жителей Душанбе, используя специальное оборудование, незаконно внедрились в компьютерную систему и использовали сим-карты компаний «Вавилон М» и «Индиго», причинив существенный материальный ущерб. Следствием данные действия были признаны киберпреступлением в соответствии со ст. 298 и 299 УК РТ⁵³.

В УК Республики Казахстан 1998 г. предусмотрена уголовная ответственность за целый ряд преступлений, связанных в той или иной мере с ИКТ-сферой. Автор настоящего исследования насчитал 29 таких норм, причем, возможно, их и больше. Соответственно, все три вышеуказанные, условно обозначенные, группы в УК РК представлены.

Укажем на ст. 188 УК РК «Кража», согласно положениям которой «1. Кража, то есть тайное хищение чужого имущества… 2. Кража, совершенная: … 4) путем незаконного доступа в информационную систему либо изменения информации, передаваемой по сетям телекоммуникаций…».

Также отметим положения ст. 190 «Мошенничество», согласно которой «1. Мошенничество, то есть хищение чужого имущества или приобретение права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием… 2. Мошенничество, совершенное: … 4) путем обмана или злоупотребления доверием пользователя информационной системы…».

Что касается преступлений против здоровья населения, то УК РК содержит сразу три нормы, совершение которых может быть осуществлено преступниками «…посредством использования электронных информационных ресурсов»: ст. 297 УК РК «Незаконные изготовление, переработка, приобретение, хранение, перевозка в целях сбыта, пересылка либо сбыт наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов», ст. 299-1 УК РК «Пропаганда или незаконная реклама наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, прекурсоров», ст. 301 УК РК «Незаконный оборот ядовитых веществ, а также веществ, инструментов или оборудования, используемых для изготовления или переработки наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов или ядовитых веществ»⁵⁴ (см. Приложение 6).

Для системной борьбы с преступлениями подобного рода в 2006 г. в Казахстане был создан Национальный контактный пункт по борьбе с преступлениями в сфере информационных технологий, осуществляется постоянный обмен информацией со странами СНГ и дальнего зарубежья⁵⁵.

Управлением «К» Департамента внутренних дел г. Алматы был задержан М., который пытался продать базу пользователей (420 тыс. электронных адресов) казахстанского сервиса коллективных покупок Chocolife.me, директором по развитию которого он ранее являлся.

В ходе расследования установлено, что соучастником М. явился бывший IТ-директор Chocolife.me Б., который перед уходом из компании, пользуясь своим служебным положением, скачал данные о пользователях, которые передал М. с целью дальнейшего сбыта последним⁵⁶.

Отметим, что киберпреступления или преступления, содержащие ИКТ-компонент, достаточно широко регулируются и уголовным законодательством Азербайджанской Республики. Так, в УК АР, принятом в 1999 г., присутствуют «представители» всех трех обозначенных нами выше групп. Особенно следует отметить законодательное подтверждение отстаиваемого нами положения о сущности киберпреступлений, поскольку в азербайджанском уголовном законе название главы 30, посвященной чисто ИКТ-преступности, звучит как «Киберпреступления». Помимо этого, внимание привлекает ст. 156 УК АР «Нарушение неприкосновенности частной жизни», в котором указывается на наличие квалифицирующего признака, связанного с незаконным собиранием, распространением сведений о частной жизни лица, составляющих его личную или семейную тайну, а также продажа или передача другому лицу документов, материалов видео- и фотосъемок, звукозаписей с такими сведениями «… с использованием дистанционно управляемого беспилотного летательного аппарата»⁵⁷ (см. Приложение 7).

Применительно к ст. 156 УК АР отметим, что законодательное указание на возможности преступного использования «дронов», по сути, еще раз подтверждает заложенный в комбинированных киберфизических системах, включающий в себя носимое беспилотным летательным аппаратом (БПЛА) устройство, оснащенное технологией «искусственный интеллект», потенциал, использование которого должно быть строго упорядочено. Об этом мы говорили в предыдущих, а также будем говорить в предстоящих монографических исследованиях.

Поводом к введению уголовной ответственности за такого рода нарушение частной жизни послужили факты использования БПЛА для сбора сведений в отношении граждан⁵⁸.

Что касается примера посягательств, связанных с совершением как киберпреступлений, так и преступлений с ИКТ-компонентом, возможно привести следующее уголовное дело.

В 2009 г. судом Азербайджанской Республики по тяжким преступлениям была осуждена группа лиц, состоящая из семи граждан Азербайджана и одного гражданина Нигерии, которые «взломали» сайт компании “Azerbaycan Hava Yolları” и незаконно пользовались данными кредитных карт граждан США и других стран. Данные неправомерные действия причинили компании ущерб на сумму приблизительно 100 тыс. манатов.

Действия указанных лиц были квалифицированы статьями 271.2.1 (неправомерный доступ к компьютерной информации группой лиц по предварительному сговору), 271.2.3 (неправомерный доступ к компьютерной информации с причинением крупного ущерба), 177.3.1 (кража, совершенная организованной группой), 177.3.2 (кража, совершенная с причинением крупного ущерба), 205.2.2 (изготовление или сбыт поддельных кредитных либо расчетных карт и иных платежных документов, неоднократно) Уголовного кодекса Азербайджанской Республики⁵⁹.

Что касается Республики Беларусь, то автором настоящего исследования не раз отмечалась правильность нахождения в составе УК РБ, принятого в 1999 г., статьи, конкретно предусматривающей уголовную ответственность за совершение хищения путем использования компьютерной техники.

Это ст. 212 УК Республики Беларусь, которая так и звучит: «Хищение путем использования компьютерной техники». В ней предусмотрена уголовная ответственность за хищение имущества путем изменения информации, обрабатываемой в компьютерной системе, хранящейся на машинных носителях или передаваемой по сетям передачи данных либо путем введения в компьютерную систему ложной информации.

Под хищением, применительно к ст. 212 УК РБ, понимается умышленное противоправное завладение чужим имуществом или правом на имущество с корыстной целью путем использования компьютерной техники. С объективной стороны преступление выражается в совершении хищения имущества⁶⁰ (см. Приложение 8).

За хищение в особо крупном размере путем использования компьютерной техники по ч. 4 ст. 212 УК РБ в 2010 г. была осуждена одна из сотрудниц филиала ОАО «Беларусбанк». Работая специалистом отдела учета операций физических лиц и имея доступ к ряду компьютерных баз данных и право проведения в них операций, она в период с 31 мая 2005 г. по 3 марта 2009 г. совершила хищение денежных средств банка на общую сумму более 88,2 млн рублей. Совершала преступления виновная путем ввода в соответствующую базу данных заведомо ложных сведений о погашении задолженности по кредитным договорам на свое имя, а также на имена бывшего мужа и близких родственников.

В данном случае совершено именно хищение, а не какое-либо иное преступление, по той причине, что виновная уже получила денежные средства, и на определенном этапе у нее возник умысел не возвращать эти деньги (кредитные ресурсы). Фактически завладение чужим имуществом произошло путем его удержания, однако с применением специфического способа—путем введения ложной информации в компьютерную базу данных банка о погашении ранее взятого кредита⁶¹.

Что касается уголовного законодательства России применительно к киберпреступлениям, то оно достаточно подробно рассмотрено в предыдущем исследовании из данной монографической серии.

Отметим, в определенной мере повторив указанное выше, что изложенное может создать впечатление, что информационно-технологичные посягательства связаны только со сферой посягательства на компьютерные системы, когда объектом является кредитно-финансовые учреждения, а предметом — чужие электронные денежные активы. Рассмотрение данного вопроса в столь узком контексте обедняет сущность высокотехнологичной преступности и не позволяет в полной мере осознать глобальность проблемы. На самом деле способов совершения преступлений с использованием высоких технологий значительно больше, и с каждым годом их круг расширяется.

Не представляется возможным выделить специальный объект, на который направлено высокотехнологичное преступное деяние. Это обусловлено тем, что посредством высоких технологий преступники могут посягать на практически любые общественные отношения, а значит, и на определенные законодателем объекты преступления. Высокие технологии позволяют причинять через серверы лечебных учреждений смерть или тяжкие телесные повреждения, доводить до самоубийства или же склонять к нему, совершать развратные действия, вторгаться в частную жизнь, нарушать тайну переписки, телефонных переговоров и сообщений, совершать хищение чужого имущества, изготавливать или сбывать поддельные и расчетные карты и иные платежные документы, незаконно изготавливать высокоточное оружие, синтезировать и получать новые виды наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, совершать незаконное распространение и оборот порнографических материалов, в том числе с изображениями несовершеннолетних, осуществлять неправомерный доступ к компьютерной информации, совершать шпионаж, подделывать идентификационные номера транспортных средств, осуществлять преступления против мира и безопасности человечества и т.д.⁶²

Переходя к рассмотрению криминологических и уголовно-правовых аспектов, связанных с очерченной выше рамками третьей группы перспективой привлечения к уголовной ответственности в случаях психологического воздействия на конкретную личность или отдельные социальные группы и реализуемого посредством информационно-коммуникационных технологий, отметим, что данная перспектива непосредственно связана, как было отмечено выше, с приходом практически в каждый дом Интернета или с наличием у значительной части человечества мобильного устройства с выходом в Сеть.

Так, в качестве наиболее характерных преступлений, направленных против жизни и здоровья личности, следует отметить доведение до самоубийства и склонение к нему, а против половой неприкосновенности несовершеннолетних — развратные действия, осуществляемые посредством информационно-коммуникационных технологий.

Отметим при этом, и мысль эту мы высказывали и ранее, что наличие ссылки в статье на киберкомпонент вовсе не является обязательным, поскольку, например, в ст. 135 УК РФ «Развратные действия» использование преступником Сети формально не закреплено, но тем не менее интеллектуальная форма данных преступных деяний может реализовываться и посредством интернет-коммуникаций.

Скажем также, что в уголовных законодательствах многих стран содержатся нормы, специально (формально) содержащие киберкомпонент и реагирующие на преступные факты, направленные против человеческой психики. Ниже мы разберем соответствующие нормы, содержащиеся в уголовных законах и иных правовых актах таких стран, как Азербайджан, Беларусь, Казахстан, Молдова⁶³ (см. Приложение 9).

Итак, рассмотрим, прежде всего, криминологическую ситуацию с суицидами в России, а также отметим соответствующую ей уголовно-правовую реакцию со стороны государства.

Относительно полно суицидальная тематика проявила себя в возникшей относительно недавно проблеме пресловутых «групп смерти», публикации о которых, во-первых, детерминировали отмеченные выше значительные изменения в уголовном законодательстве, а во-вторых, данное словосочетание приобрело устойчивое смысловое значение в качестве явления, непосредственно связанного с феноменом детской интернет-суицидальности.

Такого рода публикации повлекли за собой эффект «разорвавшейся бомбы» и вызвали к жизни достаточно ожесточенную полемику между сторонниками двух диаметрально противоположных точек зрения. Представители государственной власти инициировали внесение изменений в уголовное законодательство, но, вместе с тем, существует множество иных мнений, авторы которых отмечают надуманность проблемы и ставят под сомнение существование «групп смерти», целенаправленно инспирированных под массовое психологическое воздействие на неокрепшие детские умы.

Среди множества публикаций выделяется «антропологический» анализ проблемы интернет-суицидальности несовершеннолетних, проведенный исследовательской группой «Мониторинг актуального фольклора» (далее МАФ) на научной платформе РАНХиГС, под названием «Группы смерти»: от игры к моральной панике»⁶⁴ (см. Приложение 10). Следует отметить, что данный анализ, на наш взгляд, отвечает всем признакам объективности, поскольку включает в себя мнения как сторонников существования рассматриваемого феномена, так и противников.

Во-первых, предметом рассмотрения является ситуация, описанная Г. Мурсалиевой и другими сторонниками версии существования «групп смерти». Что касается интернет-игр, связанных с поиском скрытых смыслов, то, по утверждению Г. Мурсалиевой, кураторами «групп смерти» предлагались детям задания в виде разгадывания шифров. Как уточняет МАФ, подобная практика действительно реализовывалась задолго до обсуждаемых групп, а именно в существующем более 10 лет интернет-движении «нетсталкинг», в рамках которого культивируется поиск скрытых смыслов, зашифрованных в различных образах и текстах, например, фотографиях облаков, цифрового кода и т.д. Смысл заключается в представлениях о том, что глубины Интернета содержат некий скрытый уровень — «Тихий дом», отыскать который возможно путем логики дешифровок. Неудивительно, что в 2015 г. название скрытого уровня стало эксплуатироваться одним из пабликов «суицидальной» тематики.

Аналитики ФАМ указывают на схожесть с игрой «в альтернативной реальности» (ARG — “alternate reality game”), в которой игроку не дано до конца понять, в игре он или же занимается реальным исследованием.

Также следует отметить, что, по мнению Г. Мурсалиевой, в «группах смерти» происходила эстетизация смерти и активно пропагандировался культ самоубийц-подростков.

Говоря об указанном культе, чаще всего упоминается факт самоубийства уссурийской школьницы 17-летней Рины Паленковой, бросившейся под поезд 23 ноября 2015 г., перед этим сделавшей селфи на фоне товарного поезда и поместившей фото на своей странице в социальной сети с хэштегом #няпока.

Тема самоубийства несчастной девушки стали предметом активной спекуляции, была инспирирована версия об участии погибшей в некоем суицидальном «квесте», проводимом в одном из «пабликов», а значит, акцент делался на вполне реальную возможность доведения человека до самоубийства посредством вовлечения в игру. Апологетами данного суицидально-игрового течения стали интернет-пользователи под никами «Филипп Лис», «Море Китов» и др., стремившиеся на теме смерти Рины поднять свой статус и позиционировавших себя в качестве неких «гуру».

Таким образом, исследовательская группа выявила наличие в период 2015–2016 гг., т.е. еще до публикации статьи Г. Мурсалиевой, разрозненных депрессивных «пабликов», построенных на теме детской суицидальности, но, вместе с тем, не выявила массовости. Однако, по мнению членов исследовательской группы, указанная статья явилась неким катализатором, повлекшим появление псевдо-«групп смерти», причем в подавляющем большинстве случаев именно несовершеннолетние выступали в качестве тех, кто занимался «раскачиванием лодки».

Во-вторых, объективная ситуация, связанная с непосредственным наблюдением суициальных групп «изнутри».

Так, для чистоты эксперимента, сразу после появления статьи Г. Мурсалиевой один из исследователей группы под обозначением О.Г. вступил в ряд доступных «групп смерти» в социальной сети «Вконтакте», при этом следует отметить, что, хотя процесс блокирования подобных «пабликов» со стороны Роскомнадзора происходит постоянно, но на смену приходят все новые и новые.

В частности, О.Г. отметил, что в одной из групп под названием «Мертвые души F57», в которую он был включен 20 мая 2016 г., ему присвоили персональный номер «060» и сразу же «назначили» дату «самоубийства» — «01.06.16».

О.Г. отмечает, что несерьезность данной практики выявилась буквально сразу же, когда на заданный администратору группы — молодой девушке вопрос «зачем нужны номера?» был получен ответ, согласно которому выдача номеров не означает того, что она настаивает на осуществлении суицида, так как главная цель группы заключается в совместном общении и возможности делиться своими проблемами, а что касается совершения самоубийства в указанный выше день, то можно этого и не делать. Акцент делался на том, что это является личным делом каждого, каким образом распоряжаться своей жизнью.

Что касается состава участников групп и тематики бесед, то О.Г. отметил, что в беседах присутствовали как школьники, так и студенты, возрастной диапазон составлял 12–19 лет. Предметом обсуждения, помимо суицидальной темы, выступали школьные проблемы, а также происходил обмен анекдотами, «мемами», видеозаписями юмористического и порнографического характера, «шок-контентом».

Как отмечается в исследовании, несомненно-позитивной реакцией на статью Г. Мурсалиевой явилось то, что администраторы рассматриваемых групп, явно опасаясь привлечения к уголовной ответственности за доведение до самоубийства, стали перекладывать ответственность на самого участника путем поддерживания режима неопределенности («то ли правда, то ли нет»).

Еще раз подчеркивалась характерность данной практики с вышеупомянутыми играми типа ARG, а именно, участник должен находиться в состоянии напряженного непонимания между игрой или реальностью.

Особо в исследовании отмечается феномен «моральной паники», впервые возникший после статьи Г. Мурсалиевой, а затем закрепившийся при аресте и медицинском освидетельствовании Филиппа Будейкина («Филиппа Лиса»), обвиняемого в доведении до самоубийства.

К концу января 2017 г. в СМИ стали появляться сведения о возникновении новых депрессивных групп. Популярный среди подростков видеоблогер Николай Соболев (свыше 2 млн подписчиков на “Youtube”) 21 февраля 2017 г. опубликовал ролик-предупреждение, в котором описывались некие 50 заданий, содержимое угроз «кураторов», рассказывалось о прыжках с крыш. Именно этот ролик получил наибольшее распространение среди детей и подростков.

Наиболее страшило последнее задание, собственно суицид путем прыжка с крыши, а угроза за непослушание заключалась в установлении IP- (а иногда и реального) адреса игрока и сообщении последнему о скором физическом уничтожении членов его семьи.

Однако следует отметить, что фактически взаимосвязь деятельности «групп смерти», возглавляемых «злобными» взрослыми, с наступившими последствиями в виде массовых детских самоубийств установлена не была, а многочисленные «кураторы», вступившие в контакт с исследователем, были подростками не старше 15 лет. Выявился основной движущий мотив, направленный на испуг и моральное подчинение партнера по коммуникации, а также для испытания чувства ужаса («саспенса»), что является естественными практиками для детского и подросткового возраста⁶⁵.

В качестве аналогичного законодательного примера интернет-посягательства, связанного с доведением до самоубийства, возможно привести содержащуюся в Уголовном кодексе Республики Казахстан ст. 105 «Доведение до самоубийства», в которой речь идет о совершении такого деяния или же покушения на него «1. …путем угроз, жестокого обращения или систематического унижения человеческого достоинства потерпевшего… 2.., совершенное: … 4) посредством использования сетей телекоммуникаций, в том числе сети Интернет…»⁶⁶ (см. Приложение 6).

Обращаясь к преступлениям в сексуальной сфере, совершаемых в киберпространстве, объектом которых является половая неприкосновенность несовершеннолетних, отметим, что Российская Федерация, подписав и ратифицировав Конвенцию о правах ребенка от 20 ноября 1989 г., обязалась вместе с другими государствами направить свои силы на обеспечение ребенка защитой и заботой в той мере, которая необходима для его благополучия путем принятия всех необходимых решений, в том числе и законодательных, с целью защиты детей от любых форм физического и психологического насилия, оскорблений или злоупотреблений, в том числе сексуальных злоупотреблений, от всяких форм половой эксплуатации или совращения.

Продолжая данную тенденцию Совета Европы, Комитет Министров этой организации, учитывая приоритетность благосостояния и интересов несовершеннолетних для любого общества, а также особый вред и опасность для их психосоциального развития раннего сексуального опыта вследствие сексуальных злоупотреблений, Рекомендацией от 9 сентября 1991 г. R (91) 11 предложил государствам — членам Совета Европы, среди которых и Российская Федерация, привести национальное законодательство в соответствие с данной рекомендательной инициативой.

Многие европейские государства, выполняя рекомендации Комитета Министров СЕ, достаточно давно оптимизировали свои уголовные законы в интересах защиты детей от различных форм сексуальных посягательств. Что касается позиции России в данном вопросе, то она, в частности, ярко проявилась в Определении Конституционного Суда РФ от 17 июля 2012 г. № 1468-О⁶⁷ (см. Приложение 11).

Что касается стран постсоветского пространства, то, прежде всего, следует отметить исторически сложившуюся схожесть уголовного законодательства, что связано с общими идеологическими представлениями, научными взглядами и применяемыми юридически-техническими методами.

I. Интернет-посягательства на половую неприкосновенность и нравственность несовершеннолетних по законодательству стран СНГ.

Общность подхода заключается в понимании того, что преждевременное начало сексуальной жизни может нанести вред нравственному, физическому и психическому развитию несовершеннолетних, соответственно, в качестве объектов развратных действий понимается половая/сексуальная неприкосновенность, а также общественные отношения в сфере обеспечения охраны несовершеннолетних и семейных отношений.

Что касается понятия «развратные действия», то наиболее четко в законодательстве стран СНГ оно выражено в п. 17 Постановления Пленума Верховного Суда Республики Беларусь от 27 сентября 2012 г. № 7 «О судебной практике по делам о преступлениях против половой неприкосновенности или половой свободы (ст. 166–170 УК)»: «Под развратными действиями (ч. 1 ст. 169 УК) следует понимать ненасильственное, не связанное с половым сношением и другими действиями сексуального характера воздействие на лицо любого пола, заведомо для обвиняемого не достигшее шестнадцатилетнего возраста, направленное на возбуждение у него интереса к сексуальным аспектам жизни, полового влечения»⁶⁸.

Следует отметить Уголовный кодекс Республики Молдова, в котором посягательства рассматриваемой категории имеют наиболее новаторский, «информационный» характер и расположены в главе IV «Преступления, относящиеся к половой сфере» (ст. 175 «Развратные действия» и ст. 175.1 «Обольщение несовершеннолетнего в сексуальных целях») и главе VII «Преступления против семьи и несовершеннолетних» (ст. 208 «Вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность или склонение их к аморальным действиям» и ст. 208.1 «Детская порнография»).

В качестве объектов посягательства законодателем выделены, помимо половой сферы, также общественные отношения в сфере обеспечения охраны семьи, несовершеннолетних и нравственности.

Развратные действия, предусмотренные ст. 175, выражаются в совершении по отношению к заведомо не достигшему 16 лет лицу эксгибиции, непристойных прикосновений, беседах непристойного или циничного содержания о сексуальных отношениях, склонении к участию или присутствию на порнографических спектаклях, предоставлении материалов порнографического содержания, а также иных действиях сексуального характера.

Несмотря на отсутствие в статье как условия совершения развратных действий информационно-телекоммуникационных средств, за исключением «непристойных прикосновений», все остальные действия возможны в интеллектуальной форме.

Статья 175.1 УК Республики Молдова, устанавливающая уголовную ответственность за «обольщение несовершеннолетнего в сексуальных целях», непосредственно указывает на совершение путем «…использования информационных технологий или средств электронных коммуникаций» деяний в виде предложения, убеждения, манипулирования, угрозы, обещания выгод в любой форме, целью которых является назначение «…встречи с несовершеннолетним для совершения в отношении него любого рода преступления, относящегося к половой сфере, если за такими действиями последовали конкретные деяния, ведущие к такой встрече» (по сути, это «груминг» — преступный способ, содержащийся в рассмотренном ниже английском уголовном законодательстве).

Термин «разврат» содержится также в ст. 208 УК Республики Молдова, предусматривающей ответственность за склонение несовершеннолетних к аморальным действиям, в том числе и разврат, совершенные лицом, достигшим 18 лет.

Статья 208.1 УК Республики Молдова «Детская порнография» предусматривает уголовную ответственность за незаконный оборот материалов в виде «…изображений ребенка или нескольких детей, вовлеченных в явные сексуальные действия, реальные или симулированные, либо фотографий или других изображений половых органов ребенка, представленных в похотливой или непристойной манере, в том числе в электронной форме»⁶⁹ (см. Приложение 9).

В качестве также достаточно емкого определения детской порнографии следует отметить ст. 171-1 «Оборот детской порнографии» Уголовного кодекса Азербайджанской Республики, где под таковой подразумеваются «…любые предметы или материалы, которые отражают участие несовершеннолетнего или лица, создающего образ несовершеннолетнего, в реальных или симулированных действиях явно выраженного сексуального характера, либо отражают половые органы несовершеннолетних в сексуальных целях, в том числе реалистичные изображения, которые отражают несовершеннолетнего, участвующего в явно выраженных сексуальных действиях»⁷⁰ (см. Приложение 7).

II. Уголовная ответственность за интернет-посягательства на половую неприкосновенность и нравственность несовершеннолетних по законодательству стран Западной Европы.

Интересным в плане «информационных» посягательств против половой неприкосновенности несовершеннолетних является исследование законодательства ФРГ и Великобритании, проведенное А. А. Бимбиновым в своем диссертационном исследовании⁷¹.

Прежде всего обращает на себя внимание широта охвата любых форм сексуальной эксплуатации детей, при этом развратные действия достаточно тесно переплетаются с распространением материалов порнографического содержания.

Что касается характерного понимания развратных действий в отношении несовершеннолетних (развращение несовершеннолетних) европейским законодателем, то таковыми «…являются различного рода усилия по информационному воздействию на несовершеннолетнего с целью сексуального удовлетворения, возбуждения, побуждения интереса к сексу как виновного, так и несовершеннолетнего потерпевшего».

В Уголовном кодексе Германии 1871 г. ответственность в отношении совершеннолетнего виновного наступает как за умышленные ненасильственные половые действия в отношении лица, не достигшего возраста 14 лет, так и в случае умышленного дозволения виновным ребенку совершать сексуальные действия в отношении себя (§ 176).

Квалифицированные действия в данном составе заключаются, в частности, в том, что виновное лицо в результате сексуальных действий с ребенком осуществляет намерение к созданию порнографического материала с целью его дальнейшего распространения, публичной демонстрации или сбыта (§ 176a).

Развратные действия предусмотрены пунктами 1, 3 и 4 абзаца 4 § 176 УУ. В качестве объекта посягательства данных деяний выступает половая неприкосновенность несовершеннолетних, а объективная сторона выражается в умышленном совершении любых действий сексуального характера в присутствии несовершеннолетнего лица, не достигшего четырнадцатилетнего возраста, при этом под присутствием ребенка понимается «…не столько нахождение вблизи таких действий, сколько их визуальное восприятие и осознание происходящего» (см. Приложение 2).

Приводится такой пример осуждения и наказания за развратные действия по УК Германии, совершенные посредством сети Интернет.

Признанное приговором I Земельного суда Мюнхена виновным по пункту 1 абзаца 4 § 176 УК Германии за совершение сексуальных действий в присутствии детей и приговоренное к наказанию в виде 1 года и 6 месяцев лишения свободы лицо, согласно материалам дела, в полдень 18 мая 2007 г., находясь в Баварии, посредством сети Интернет вступило в контакт путем использования веб-камеры с пятью бельгийскими детьми в возрасте от 5 до 13 лет. Несмотря на то, что одна из девочек предупредила правонарушителя о том, что ей всего лишь двенадцать лет, тот ответил, что возраст для него не имеет значения, после чего сообщил, что хочет с ней «совершить сексуальные действия» (“Ich will dich ficken”). После этого преступник, осознавая, что за ним наблюдают малолетние дети, тем не менее совершил сексуальные действия.

В § 176 УК Германии также указано на следующие «информационные» признаки развратных действий, выражающиеся:

— в демонстрации виновным ребенку сексуальных действий посредством сети Интернет, вне зависимости от расстояния между ними;

— в воздействии на несовершеннолетнего посредством материальных носителей (звукозаписей, изображений, фотографий и иной информации), преследуя цель побудить ребенка к действиям сексуального характера с виновным или третьим лицом либо в присутствии таковых;

— в воздействии виновного на несовершеннолетнего через показ изображений или предметов порнографического характера, прослушивания звукозаписей, имеющих порнографическое содержание или путем осуществления соответствующих бесед (см. Приложение 2).

Что касается Англии, то половые преступления в этой стране регулируются Законом о сексуальных преступлениях 2003 г. (далее — ЗоСП), ст. 9 которого указывает на возраст потерпевших — от 13 до 16 лет (любые сексуальные действия с лицом, не достигшим 13 лет, квалифицируются как изнасилование).

Под сексуальными действиями по ст. 78 признаются «…любые прикосновения, проникновения или другие виды деятельности, совершаемые разумным человеком в сексуальных целях».

Субъективная сторона выражается в прямом умысле, а субъектом преступления является совершеннолетнее лицо любого пола.

Статья 10 ЗоСП «Побуждение или подстрекательство ребенка к участию в сексуальных действиях» под таковыми понимает «…склонение ребенка к сексуальным действиям с третьим лицом и склонение ребенка к сексуальным действиям, не связанным с физическими контактами с кем-либо».

В качестве примера приведен приговор в отношении водителя автобуса Стюарта Прайса, 37 лет. Так, Апелляционным судом (по уголовным делам) Англии и Уэльса приговор в отношении указанного лица был изменен в рамках ст. 10 ЗоСП с 16 месяцев до 9 месяцев лишения свободы.

Согласно материалам дела, Стюарт Прайс в течение 2 месяцев посредством обмена текстовыми сообщениями сексуального характера общался с четырнадцатилетней RS, при этом просил последнюю совершать в подтверждение их взаимоотношений с собой сексуальные действия с фотографированием этого процесса.

Статья 12 ЗоСП указывает на совершение развратных действий путем привлечения несовершеннолетнего к просмотру сцен сексуальных действий, к наблюдению за совершаемыми третьим лицом действиями сексуального характера или же через просмотр изображений сексуальных действий, например, фотографий или смоделированных изображений сексуальной активности (pseudo-photograph of sexual activity).

В случае, если развратные действия были направлены на встречу с лицом, не достигшим возраста 16 лет, в Англии согласно ст. 15 ЗоСП применяется термин «груминг», под которым понимается опосредованное различными средствами электронной коммуникации общение, направленное на установление взрослым доверительных отношений с ребенком с целью склонения последнего к реальной встрече для совершения сексуальных действий. В случае осуществления двух эпизодов «груминга» наступает уголовная ответственность по вышеуказанной норме.

Помимо проведенного А. А. Бимбиновым анализа зарубежного законодательства, также заслуживает внимания сделанный им вывод, заключающийся, во-первых, в понимании уголовного законодательства европейских стран как характеризующегося большей конкретизацией составов половых преступлений, при этом развратные действия регулируются разными нормами в зависимости от того, склонило ли виновное лицо несовершеннолетнего к действиям сексуального характера, продемонстрировало ли сцены сексуальных действий и так далее. А во-вторых, если отдельные посягательства по УК РФ не имеют самостоятельного значения, являясь, при определенных обстоятельствах, лишь стадией совершения преступления, то в уголовном законодательстве европейских стран они образуют состав преступления, вследствие чего составов сексуальных преступлений больше⁷².

Что касается Уголовного кодекса Турецкой Республики, то п. «d» ч. 2 ст. 105, обозначаемой как «Сексуальное домогательство», указывает на совершение таких действий «…посредством использования возможностей, предоставляемых почтой или средствами электронного сообщения…» лицом, «…которое сексуально домогается до какого-либо другого лица, на основании жалобы потерпевшего/ей приговаривается к тюремному заключению на срок от трех месяцев до двух лет либо к денежному штрафу. Если указанные действия направлены на ребенка, то виновное лицо приговаривается к тюремному заключению от шести месяцев до трех лет»⁷³ (см. Приложение 4).

Вышеприведенный анализ норм зарубежного законодательства указывает на совершенно определенный подход, связанный с четкой дифференциацией бесконтактных посягательств от контактных.

Помимо этого, в качестве современных тенденций возможно отметить предоставляемые информационно-коммуникационными технологиями широкие возможности для распространения информации, в том числе и преступной. Так, анонимность и физическое «неприсутствие» злоумышленника на месте преступления, и порождаемое, таким образом, чувство неуязвимости, в значительной степени расширили диапазон действий представителей криминальных сообществ.

Так, традиционные формы распространения наркотических средств и психотропных веществ, когда наркодилер был вынужден рисковать и «раскрываться», поскольку иным образом процесс обмена запрещенными предметами и денежными средствами не мог произойти, трансформировались в исключительно опосредованную форму, когда место «закладки» и соответствующая геолокация сообщаются через способ интернет-коммуникации, а денежные средства в ответ пересылаются, к примеру, таким ресурсом, как «Сбербанк-онлайн».

Таким же образом действуют и иные распространители запрещенной информации, например, порнографических материалов с изображением несовершеннолетних, экстремистских воззваний и пр.

Помимо этого, киберресурсы дают возможность совершать преступные действия, реализация которым не непосредственным образом еще недавно казалась немыслимой. Например, возможно совершить убийство.

Так, в новейшей истории известен случай посягательства на жизнь посредством IT-средств, к примеру, когда тяжелораненый человек, подпавший под программу защиты свидетелей, был госпитализирован в охраняемую больничную палату, хакеры дистанционно проникли в сервер клиники, изменили алгоритм программы кардиостимулятора, что и привело к смерти жертвы⁷⁴.

В качестве другого примера можно привести случай, имевший место в одном из военных госпиталей США, где следователя по особо важным делам умертвил хакер, «взломавший» систему защиты лечебного учреждения и также дистанционно отключивший аппарат «искусственная почка». Либо другая история, когда в пище умершей жертвы был обнаружен сильнейший аллерген. Выяснилось, что «кибер-убийца» проник через Сеть в базу данных клиники, после чего, «вскрыв» электронную медицинскую карту нужного пациента, «слегка» подкорректировал диету жертвы⁷⁵.

Очевидно, что в российских реалиях данные действия квалифицировались бы по соответствующей части ст. 105 УК РФ. Примерно такого же рода алгоритм, когда преступный умысел будет направлен не на убийство, а, например, на умышленное причинение тяжких телесных повреждений, заражение венерическим заболеванием или ВИЧ-инфекцией, возможно говорить о целом ряде норм, предусматривающих соответствующую уголовную ответственность.

Примером высокотехнологичного убийства также является случай, имевший место совсем недавно. Как отмечает со ссылкой на иранский новостной канал “Al Alam” интернет-ресурс rg.ru, руководитель центра исследований при минобороны Ирана, физик-ядерщик Мохсен Фахризаде был убит 27 ноября 2020 г. близ Тегерана при помощи автоматического стрелкового оружия, управлявшегося через спутник. Отмечается, что огонь был открыт с расстояния 150 м из автомобиля, который после этого был взорван⁷⁶.

Вместе с тем отметим, что развитие информационно-технологи-ческого ресурса обусловливает, в недалекой перспективе, появление такого рода преступности, которая до сих пор представлялась исключительно в качестве сюжетов фантастических произведений. Речь идет о перспективе задействования в криминальных посягательствах роботов, обладающих искусственным интеллектом (ИИ). При наделении таких аппаратно-программных устройств соответствующей правосубъектностью и они, вероятно, станут субъектами преступлений, однако при этом, однозначно, должен наличествовать ряд необходимых условий.

Уже сейчас такого рода ИИ-системы успешно выполняют боевые задания в качестве БПЛА-«дронов», эксплуатируются в качестве беспилотных такси и пр. Очевидно, и это полностью соответствует отмеченной в предыдущих наших исследованиях универсальной сущности ИКТ-средств, что использование роботизированных комплексов в преступных целях — дело ближайшего будущего.

Пока же уже сегодняшний день ставит новые задачи перед учеными, в том числе и криминологами. Так, поразившая мир в 2020 г. пандемия коронавируса COVID-19 показала, что человечество, в принципе, не готово пока жить в условиях такого рода глобального стресса, чувствует себя, образно говоря, «крайне неуютно».

Справедливой представляется позиция С. Ф. Милюкова, отметившего: «Конечно, я не вирусолог и не эпидемиолог и потому не в состоянии постичь биологические механизмы повсеместного распространения COVID-19. Я специалист в сфере социальных патологий, среди которых центральное место занимает преступность, а в современных условиях рост числа преступлений может принять взрывной характер. Таким образом, криминологическое заключение о пандемии просто необходимо»⁷⁷.

В целом полемизируя с С. Ф. Милюковым, в данном вопросе тем не менее с ученым соглашается и С. У. Дикаев: «Обозначенные, а также многие иные, не отмеченные в настоящей статье, проблемы, порожденные COVID-19, весьма сложны… С уверенностью можно сказать, что сложившаяся в стране и мире ситуация дала основу для проведения различных криминологических исследований в течение еще многих лет»⁷⁸.

Конечно же, и преступность тут же явила свою новую сущность, можно даже сказать, показала себя саму в том самом будущем, которое, что вполне очевидно, в гораздо большей степени, чем сейчас, будет обеспечиваться информационными технологиями. Так вот, в режиме жесткого карантина и самоизоляции средства межжилищных коммуникаций — электронные устройства с выходом в Сеть, отвечая своей универсальной сущности, в полной мере были «развернуты в боевом строю» преступниками, которые быстро смекнули, что люди, всячески развлекая себя в условиях вдруг резко высвободившегося времени, буквально не будут выпускать из рук своих гаджетов, а значит, злоумышленникам всего лишь требуется найти соответствующий информационный повод — подход к тому или иному интернет-потребителю, чтобы обмануть его или злоупотребить доверием, добиваясь тем самым своих корыстных целей.

Нельзя не отметить вместе с тем, что в условиях карантина и самоизоляции резко возрос уровень домашнего насилия. Так, уже в начале апреля 2020 г. генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш отметил, что насилие по месту проживания самым непосредственным образом коснулось многих женщин, вынужденных соблюдать режим строгой изоляции из-за COVID-19, причем там, где должны были, вроде бы, чувствовать себя в полной безопасности, — в собственных домах. По его словам, резкий всплеск домашнего насилия произошел почти во всех странах.

Россия не стала исключением. Так, по информации Консорциума женских неправительственных объединений, количество обращений за помощью в Центральном федеральном округе, включая Москву, подскочило в мае 2020 г. вдвое по сравнению с показателями апреля 2020 г.

Данную информацию подтвердила 5 мая 2020 г. в интервью РИА «Новости» уполномоченный по правам человека в РФ Татьяна Москалькова, указав, что количество зарегистрированных случаев домашнего насилия выросло в 2,5 раза (с 6054 в марте до 13 000 в апреле 2020 г.)⁷⁹.

Проведенное специалистами медиаресурса РБК исследование показало, что в России за период январь-июнь 2020 г., включающий в себя также начальные месяцы самоизоляции, в значительной степени, а именно на 76% (данные Генеральной прокуратуры РФ), выросли случаи мошенничеств через телефон и Интернет по сравнению с аналогичным периодом 2019 г. Отмечается, что злоумышленниками не только посредством фишинга «выуживалась» конфиденциальная информация, но и также широко использовалось стремление россиян поправить свое пошатнувшееся финансовое положение за счет различных мифических выплат.

Что интересно, и данные цифры подтверждаются официальной статистикой, мошенничества по распространенности уступают лишь кражам, но если количество последних сократились на 9%, то преступлений, предусмотренных ст. 159–159.6 УК РФ, стало значительно больше — на 36%.

Приводятся данные Генпрокуратуры РФ, согласно которым из совершенных в период апрель-июнь 2020 г. 82,5 тыс. мошенничеств более двух третей (71%) были осуществлены по телефону или через интернет. Отмечено, что наибольший прирост обеспечили преступления, предусмотренные ст. 159.3 УК РФ, а именно хищения, связанные с банковскими картами.

Отмечается точка зрения руководителя уголовной практики BMS Law Firm А. Иноядова, которую невозможно не признать обоснованной: «В период карантина возникли новые поводы и основания для безналичных расчетов… Неопределенность с выплатами, требования самоизоляции при не всегда полном и доступном информировании позволяли мошенникам по надуманным основаниям вступать в контакт с пенсионерами, получать доступ к их банковским реквизитам, а иногда и неправомерно проникать в их жилище»⁸⁰.

Для предупреждения любых новых форм преступности, как нам представляется, криминологи должны более активно задействовать свойственный им прогностический потенциал, направленный на предвидение причин и условий, порождающих, возможно, грядущие проблемы общечеловеческого характера. И здесь нами отмечается позиция Н. А. Крайновой, указывающей на то, что современное мировое сообщество не имеет, по сути, точных прогнозов дальнейшего развития коронавирусной ситуации. Ученым обоснованно ставятся следующие концептуальные, стержневые вопросы: «Насколько современный глобализованный мир готов к преодолению угрозы такого уровня? Возможно ли с ней справиться в принципе? И необходимо ли? Каким образом глобальные риски влияют на внутреннюю политику государства, в частности уголовно-правовую?»⁸¹

Представляется, что именно криминологи должны значительно активней проявлять себя в вопросах, связанных с прогнозированием тех или иных глобальных проблем, в крайнем своем проявлении обусловливающих возникновение общественно-опасных форм преступности, опосредованных современным ИКТ-ресурсом. И, как нами было отмечено в начале данной публикации, именно специалисты в сфере социальных патологий должны, прежде всего, предвидеть различные криминологические угрозы и риски и, широко используя инновационно-технологический ресурс (к примеру, технологии «большие данные» и «искусственный интеллект»), вносить свой посильный вклад в обеспечение криминологической безопасности в условиях любых глобальных катаклизмов как социального, так и природного характера.

Таким образом, закономерности развития инновационной преступности в современном мире определяются темпами совершенствования информационно-технологических ресурсов и их направленностью, а тенденции — посягательствами на каждый из объектов криминологической охраны.

Глава 2.
КРИМИНОЛОГИЧЕСКАЯ (КРИМИНОГЕННАЯ И АНТИКРИМИНОГЕННАЯ)ДЕТЕРМИНАЦИЯ ПРЕСТУПНОСТИ В СФЕРЕ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

Преступность в сфере информационно-коммуникационных технологий представляет собой феномен, условия и причины существования которого предопределены специфическими, одному лишь ему присущими криминологическими признаками. Утверждение это базируется на давно обоснованном и исторически оправдавшем себя теоретическом анализе различных форм преступности в целом и отдельных преступлений в частности посредством их криминологической характеристики.

Особый интерес в рамках настоящего исследования вызывают причины и условия (детерминанты) совершения преступлений. При указании на детерминизм имеется в виду «…признание всеобщей взаимосвязи, взаимодействия всех вещей, объектов, явлений и процессов… Причем здесь пока не выделяются разные виды взаимосвязей, хотя их насчитывается более трех десятков. Просто говорят о детерминантах или “обстоятельствах”. Слово “обстоятельства” употребляется как объе-диняющий термин для причин и условий»⁸².

Н. Ф. Кузнецова указывает на объединение причин и условий таким родовым понятием, как «криминогенные детерминанты»⁸³.

С точки зрения М. П. Клейменова, преступность, будучи сложным социальным явлением, обусловливается системой детерминант, в которой выделяются непосредственно («генетически») связанные с преступностью. Комплексами таких детерминант (причин) совершенно закономерно порождается в качестве следствия преступность. При этом данный процесс, обозначаемый термином «причинность», характеризуется наличием взаимодействий между отдельными детерминантами, причинами и следствием, а также причинами и условиями. Последствия могут: а) способствовать совершению преступлений; б) препятствовать реализации преступных намерений; в) быть нейтральными по отношению к криминальному поведению⁸⁴.

Объективными причинами выступают конкретные противоречия в общественном бытии, социальных и экономических отношениях людей, а также трудности и недостатки, которые порождают как антиобщественную мотивацию, так и преступное поведение.

К субъективным причинам преступности принято относить те элементы социальной психологии, которые проявляются в деформированных потребностях, интересах и мотивах, а также в нравственных ценностях, целях и правосознании правонарушителей.

Условия преступности (объективные и субъективные) — это то, что само по себе не порождает, но способствует либо препятствует порождению преступности.

К объективным условиям преступности принято относить недостатки организационного, правового или технического порядка, которые поддерживают, а иногда и провоцируют действия субъективных и объективных причин правонарушений, а к субъективным — способствующие совершению преступлений демографические и социально-психологические особенности населения, например, характерные черты, темперамент, пол, возраст и др.⁸⁵

Кроме того, по мнению ученых, существуют так называемые «фоновые» явления преступности, т.е. допреступные формы социально-отклоняющегося поведения, наиболее распространенными из которых традиционно принято считать пьянство, алкоголизм, наркоманию, проституцию, бродяжничество, беспризорность, попрошайничество и др., при этом данные явления взаимосвязаны с преступностью и имеют прямые криминальные проявления⁸⁶.

Однако, по мнению М. П. Клейменова, отмеченные в предыдущем абзаце явления, будучи социально-психологическими, акцентирующими внимание на психической слабости личности, стремлении его уклониться от жизненных трудностей, заключающимися в иллюзорной идеологии «сиюминутного гедонизма» в неравноценном «обмене жизни на “кайф”», следует относить к причинам, а не «фоновым» явлениям преступности, поскольку они приводят к так называемой «пьяной преступности», мотивируют к совершению корыстных посягательств. Именно в семьях алкоголиков или наркоманов создаются наиболее благоприятные условия для криминогенной «смены поколений», а кроме того, лицо, находящееся в состоянии опьянения или наркотического одурманивания, становится легкой жертвой преступных действий.

Что касается особенностей объективных и субъективных причин, то, по мнению М. П. Клейменова, современная эпоха характеризуется наличием в генезисе преступности социально-психологических явлений в виде стяжательства, депривации и безответственности (вседозволенности)⁸⁷.

Стяжательство. Еще в советском обществе «перестроечного» периода всячески стало насаждаться мнение о том, что деньги являются главной мерой всего, а материальное благополучие — самое главное.

Отмечается быстрое обогащение в современных условиях лиц, готовых нарушать моральные и правовые нормы, слово же «богатый» фактически синонимично определениям «успешный» или «умный».

Что касается средств массовой информации и «сетевых» ресурсов, то ими активно поднимается престижность «выгодных» профессий, позволяющих получать прибыль, причем неважно каким образом. Так, в числе таковых оказалась «профессия» бандита, личность которого в 1990-е гг. активно романтизировалось журналистами, писателями и сценаристами. Неудивительно, что все это привело к заметному укреплению и усилению криминогенного значения криминального профессионализма и, соответственно, к расширению его социальной базы и созданию ему благоприятных условий для легализации.

Следующим этапом стало формирование класса собственников, куда были включены воры, бандиты, теневые дельцы, казнокрады, расхитители и мошенники, что привело к закономерному росту общеуголовной, экономической и организованной преступности. Совершенно очевидно, что в таких условиях не могли не возникнуть и не укрепиться криминальные «рыночные» отношения, приведшие к коррупции⁸⁸.

Что касается депривации, то под ней следует понимать состояние, порождающее или могущее породить у индивидов или групп ощущения своей обделенности по сравнению с другими либо же со сложившимся набором социальных стандартов. Таким образом, депривация является психологическим состоянием, возникающим тогда, когда явно расходятся ожидания и возможности, что ведет к разочарованию, недовольству, крушению надежд (фрустрация), что может привести к направленности как вовне (социальному протесту), так и внутрь (невротизации личности).

Выделяется экономическая, социальная и психологическая депривация, причем эти формы взаимосвязаны друг с другом.

Так, у индивида, по объективным критериям вроде бы экономически благополучного, может возникнуть чувство субъективной обделенности. В зависимости от собственной шкалы оценок социальная депривация для каждого человека может быть различной. В целом же, как правило, экономическая депривация обычно дополняется социальной, поскольку определяющим фактором является представление индивида о несправедливости распределения материальных благ.

Особняком стоит психологическая депривация, возникающая в результате образования у индивидов или групп ценностного вакуума в виде отсутствия значимой для них системы ценностей, сообразуясь с которой им хочется строить свою жизнь. Обычным проявлением психологической депривации является, прежде всего, отчаяние, отчуждение, зависть, ненависть, озлобленность, мотивация «права» на собственную справедливость, что нередко реализуется в противоправных действиях.

Что касается безответственности и вседозволенности, то данные причины явились основными при осуществлении социальных и экономических преобразований «по криминальному вектору». М. П. Клейменов отмечает представителей первой «демократической» волны политиков и администраторов, поставивших перед собой цель формирования класса собственников — опоры осуществляемых реформ, чего достичь в максимально сжатые сроки было возможно лишь криминальным путем, когда успех способны обеспечить лишь наиболее беспринципные, склонные к авантюрам лица.

Примерами современной безответственности является поведение вовлеченных в коррупционные схемы представителей правоохранительной системы, обусловленное наличием у них «правового иммунитета», порождающее, в соответствии с законом социального заражения и подражания, быстрое распространение по направлению «сверху вниз».

Вседозволенность лиц, нарушающих уголовно-правовые запреты, очевидно обусловлена как низким качеством законов, так и неудовлетворительной работой правоприменителя⁸⁹.

Особо отмечается в качестве причин преступности наличие идеологий терроризма, экстремизма и ксенофобии, широко проявляющих себя в криминальных посягательствах, осуществляемых в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Отмечается возникновение феномена массового асоциального сознания, имеющего ситуационный характер и активизирующегося при возникновении таких благоприятных обстоятельств, как объективные детерминанты преступности.

В числе последних следует отметить такой криминогенный фактор, как пропаганда в СМИ и Интернете культа насилия и жестокости, когда просмотр фильмов со сценами насилия постепенно делает детей нечувствительными к чужим страданиям. Фактически происходит реализация политики нравственного растления, приводящая к возникновению всяческого интереса к фактам моральной деградации, а в результате, к формированию криминального и асоциального массового сознания, в котором отсутствуют такие понятия, как долг, ответственность, порядочность, целомудрие, скромность, стыдливость, а присутствуют, напротив, проявления примитивного гедонизма и стремления к достижению успеха любой ценой.

Отмечается факт манипулирования массовым поведением и использование психологического воздействия на подсознание людей, в первую очередь через рекламу вполне определенного типа, включающую в себя психоаналитические и гипнотические подходы, технику «эриксоновского» гипноза (применяемыми речевыми стратегиями достигается сознательное сопротивление приказу), использование нейролингвистического программирования и пр.⁹⁰

Таким образом, можно констатировать, что телевизионный или интернет-потребитель постоянно подпадает под воздействие информации, имеющей потенциально противоправный характер, в результате чего сознание граждан подвергается процессу зомбирования, приводит к состоянию несамостоятельности, некритичности, негативной психологической независимости. Человек становится невротичным, склонным к различным фобиям и депрессиям, повышенно внушаемым по отношению к СМИ.

Манипулирование приводит к угрозе информационной безопасности, направлено на экономическую безопасность граждан, что выражается в широком распространении мошенничества, на религиозную безопасность личности и общества путем вовлечения в тоталитарные секты и пр. Происходит тиражирование оккультизма в виде широкого внедрения в жизненную практику астрологии, колдовства, мира монстров, что неизбежно приводит к кардинальной «перестройке» образа мыслей подрастающего поколения.

Что касается глобальных факторов преступности, то отмечается факт внедрения идеологами «нового мирового порядка» неизбежных перспектив и фатальности столкновения цивилизаций, обязательного и повсеместного утверждения либеральных ценностей, необходимости в существовании идей управления миром через «сетевой» принцип, пропаганды проектов типа «золотого миллиарда» и пр. Отмечается значительная активность «интеллектуальных» транснациональных RAND-корпораций как непосредственных игроков на проектируемом мировом пространстве.

Несомненно важна роль глобальных криминальных проектов, осуществляемых транснациональными преступными организациями, осуществляющими свою деятельность по торговле оружием, наркобизнесу, криминальному перемещению людей, торговле ими человеческими органами, легализации преступных доходов, краже транспортных средств, хищению антиквариата, контрабанде, международной коррупции и др.⁹¹

Переходя к детерминантам преступности в ИКТ-сфере, следует подчеркнуть, что, исходя из понимания условий преступности (объек- тивных и субъективных) как того, что само по себе не порождает, однако может способствовать или же препятствовать порождению преступности, нами отмечается, что именно в рассматриваемой сфере, в первую очередь, должны быть рассмотрены именно объективные условия преступности.

Традиционно понимаемые в качестве объективных условий преступности недостатки организационного, правового или технического порядка в полной мере соотносимы с элементами объективной стороны преступления, при этом, как известно, к числу обязательных таких элементов относятся общественно-опасные деяния (действие либо бездействие), общественно-опасные последствия и причинная связь между ними, а к числу факультативных, т.е. необязательно наличествующих, относятся место, время, средство, орудия, способ и пр. Однако применительно к киберпреступности, реализуемой посредством информационно-телекоммуникационной сети (сети Интернет), факультативные элементы, прежде всего, средства (интеллектуально-физические, организационно-административные, программно-технические, правовые и пр.) и способ (удаленный, опосредованный, бесконтактный), а также обстановка (киберпространство) приобретают совершенно особое, можно сказать, решающее значение.

Более того, как раз-таки на создаваемом информационно-технологическими средствами «интернет-поле» постоянно разворачиваются настоящие человеческие драмы с фатальными последствиями, а значит, киберпространство, полностью отвечая признакам, присущим условию преступления, само по себе его не порождает, однако, в полной мере, может способствовать порождению криминальных проявлений.

Нельзя не согласиться со справедливостью точки зрения, высказанной исследователем-криминологом из отдела расследования преступлений с применением информационных технологий Министерства юстиции штата Миссисипи (США) Р. Махаффи, что «Интернет — это Дикий, Дикий Запад XXI века, в котором постоянно встречаются волнующие приключения, опасности и бандиты: хотя пули, летающие в Интернете, ненастоящие, они все равно могут ранить»⁹².

Применительно к киберпреступности следует отметить наличие в арсенале лиц, совершающих правонарушения в интернет-пространстве, широкого технического инструментария, обеспечиваемого средствами компьютерной техники. Однако, несмотря на наличие разнообразных технических средств (стационарных компьютеров, ноутбуков, планшетов, смартфонов и т.д.), все же, в отличие от реальной действительности, где решающую роль в совершении криминальных посягательств играет применение материальных орудий и средств, в киберпространственной преступной реальности главная роль отводится программному обеспечению в совокупности с иными средствами обеспечения информационных технологий, а не просто аппаратным средствам, по большому счету выполняющим сугубо утилитарные задачи.

Что касается средств телекоммуникации, то к ним относится группа технических, программных и организационных средств для передачи информации в пространстве с помощью их физического представления — сигналов (электрических, оптических, электромагнитных), при этом передача таковых осуществляется посредством электронных, оптико-волоконных, электромагнитных и спутниковых линий связи. Именно благодаря интеллектуально-физическим, организационно-административным, программно-техническим и правовым средствам обеспечения информационных технологий, собственно, и порождается обстановка совершения преступных посягательств — информационное/киберпространство, а сами эти посягательства характерны тем, что реализуются исключительно опосредованным, удаленным способом.

Таким образом, обеспечиваемая информационно-технологическими средствами и реализуемая опосредованным способом информационно-телекоммуникационная сеть (сеть Интернет), как инфраструктура, обладая недостатками организационного, правового и технического плана, в полной мере является объективным условием (детерминантом) рассматриваемой преступности путем создания трудно контролируемого информационного пространства, на виртуальных полях которого совершаются киберпреступления.

Соответственно, к объективным условиям, порождающим преступность, и обеспечиваемых возможностями Интернета, помимо средства, следует отнести специфический способ, заключающийся в опосредованности и удаленности преступного воздействия. При этом следует отметить, что предоставляемые Сетью изначально полезные и нужные возможности, вызываемые необходимостью обеспечения доступа маломобильных лиц или граждан, испытывающих дефицит времени, к финансовым, образовательным, коммуникативным и иным современным сервисам, одновременно также позволили лицам, преследующим противоправные цели, создавать «фейковые» профили и скрывать свою «личину» для создания условий к физическому «неприсутствию» на месте совершения преступления.

Что касается субъективных условий киберпреступности, то к ним, как известно, относятся демографические и социально-психологические особенности населения, способствующие совершению криминальных посягательств. Совершенно очевидно, что направленность действий индивида будет определяться исходя из целей, которые он перед собой ставит, однако главное условие заключается не только в его устремлениях, но и наличии возможности их осуществить посредством электронного устройства.

Помимо отдельной личности, особого внимания требуют к себе социально-психологические особенности различных субкультур, проявляющих свои криминальные наклонности в Сети. Сказать, что это относится только лишь к хакерским сообществам — нельзя. Свою этническую, религиозную и иную социальную специфику в киберпространстве проявляют и другие группы, объединенные по каким-либо определенным признакам. Например, это могут быть члены экстремистских молодежных движений, проповедующих радикальную идеологию, представители этнического криминалитета и пр.

Что касается объективных причин киберпреступности, то под ними следует понимать такие явления, которые порождают соответствующую преступность как следствие.

Исходя из традиционного понимания объективных причин преступности как конкретных противоречий в общественной жизни, в социальных и экономических взаимоотношениях людей, а также трудностей и недостатков, порождающих антиобщественную мотивацию и преступное поведение, применительно к инновационной преступности, в частности, можно отнести вызванные в первичной действительности (реальной жизни) трудности в социализации, заключающиеся в сложных межличностных взаимоотношениях и усугубляемые финансовыми затруднениями, которые вызывают к жизни корыстную мотивацию и соблазн решить проблему в киберпространстве, в том числе и для незаконного обогащения, посредством незаконного использования возможностей Интернета, нелегального программно-технического оборудования и собственной анонимности.

Исходя из отмеченных выше субъективных причин преступности применительно к сфере информационно-коммуникационных технологий, отметим формируемую в киберпространстве специфичную психологическую обстановку, способную, несомненно, повлиять и на формирование преступного поведения. Создаваемая киберпространством анонимность, чувство вседозволенности, удаленность от жертвы и прочие факторы способны сподвигнуть индивида с преступными наклонностями на практически любые доступные в онлайн-режиме криминальные деяния — доведение до самоубийства, развратные действия, хищения и пр.

Нельзя не отметить наличие особенной группы индивидов, зависимость которых от Сети способно в значительной степени трансформировать их характер и, соответственно, сформировать преступную направленность их действий. Речь идет о лицах, чрезмерная погруженность которых в сетевые ресурсы породила термин «интернет-аддикция».

Таким образом, отметим, что детерминантами киберпреступности, и в этом ее отличительная черта от иной преступности, являются научно-технический прогресс и донельзя обусловленные им бурные глобализационные процессы, квинтэссенцией которых явилась Всемирная паутина, связавшая незримыми нитями буквально всю планету.

Нельзя не согласиться с точкой зрения А. П. Данилова, которым обосновывается тезис «научно-технический прогресс против человека». Отмечается автоматизация (роботизация) все большего числа процессов, происходящих в любых сферах социальной деятельности. С одной стороны, это облегчает людям жизнь, но с другой — приводит к лишению ими своей работы. Воротилами рынка максимально сокращаются расходы на человека-работника, осуществляя замену его роботом, однако при этом для людей создаются невыносимые социально-экономические условия, когда работа связана с попытками выжить, разменивая взамен здоровье на деньги.

Средствами массовой информации, и об этом было сказано выше, искусственно создается потребительское мировоззрение. Что касается современной экономической системы, то она криминогенна, и не только из-за разрушения ею традиционных, вековых основ нашего общества. Как отмечает А. П. Данилов, роботизация, при поверхностном суждении, может быть названа удобством, но на самом деле приводит к ряду отрицательных последствий. Например, что случится с людьми, которые «высвободятся» из экономической системы, лишатся работы и средств к существованию? Сколько из них встанет на преступный путь? Оцениваются ли эти криминогенные факторы прогресса на государственном уровне?

Действительно, констатация нынешней терпимости к техническим достижениям, в результате чего человек лишается работы, а значит, в конце концов, и самой жизни — это скрытый криминогенный фактор, приводящий к образованию потенциальной преступной массы в лице тысяч и миллионов безработных, «ненужных» людей. Отсюда и обоснованный вывод: «Терпимость к криминогенным факторам — это терпимость к преступности в целом»⁹³.

Применительно к причинам киберпреступности следует, на наш взгляд, отнести, помимо обусловленного безработицей и отчаянным финансовым положением стремления индивидов решать свои проблемы путем использования ИКТ-средств при совершении традиционных преступлений, например, распространения наркотиков, вымогательства через соцсети и пр., также «уход» программистов, вытесненных роботами с работы, в криминал. Вот, в частности, в чем заключается обратная сила, противоречивость и «античеловечность» научно-технического прогресса.

В криминологическом сообществе существует ряд классификаций причин киберпреступности, в основе которых лежит принцип распределения их на пять групп: социальные, экономические, правовые, организационные и политические⁹⁴.

Так, к социальным причинам киберпреступности следует отнести:

1. Повсеместную и масштабную компьютеризацию российского общества. Начиная с середины 1990-х гг. в России начались активные процессы, связанные с внедрением компьютеров как на рабочих местах, так и для домашнего пользования. Первые сетевые соединения были архаичны, использовали модемы, подключаемые к телефонным сетям, но в дальнейшем информационно-телекоммуникационными сетями был обеспечен широкий охват населения. Современные тенденции в виде перспективных 5G-сетей свидетельствуют о дальнейшем развитии быстрого Интернета, что должно привести и к интенсификации всех цифровых процессов.

Помимо «сетевого» фактора, обеспечившего эффективную коммуникацию между пользователями, возникли электронные банковские услуги, дистанционное обслуживание населения, телемедицина и пр.

Учитывая постоянно отмечаемую нами универсальную сущность ИКТ-ресурсов, следует отметить, что имеющиеся возможности широко используются и криминалом.

2. Постоянное отставание мер безопасности от уровня развития компьютерных технологий. Как известно, развитие информационно-коммуникационных технологий обусловливает и процесс обеспечения их безопасности. Учитывая деструктивную суть преступной деятельности, ее направленность на нарушение прав пользователей, в том числе и в киберпространстве, разработку инновационного инструментария в обход охраняемых законом интересов добропорядочных физических и юридических лиц, невозможность заранее понять так называемый «вектор кибератаки», естественно, что возможность для эффективной защиты возникает лишь после тщательного изучения вредоносной программы. В результате разрабатываются антивирусные средства, но, повторяемся, это происходит уже после общественно-опасного воздействия и наступления вреда.

3. Противоречия, связанные с реальными потребностями граждан в информационных услугах, ценой на легальную программную продукцию и затруднениями в их приобретении, что обусловлено низким уровнем жизни в стране. Данная проблема вызывает к жизни приобретение гражданами несертифицированной («взломанной» хакерами) программной продукции, использование контрафактных товаров, ведет к просмотру и прослушиванию «пиратских» копий чужой интеллектуальной собственности. Помимо этого, гражданами приобретается также и добытая заведомо преступным путем информация, к примеру, различные базы данных.

Отмечается, что потребитель либо не способен обнаружить подделку, или же вполне сознательно приобретает нелицензионный продукт в силу его дешевизны. Система же саморегулирования рынка не может гарантировать охрану авторских прав создателей программного обеспечения, а значит, государство должно вмешаться в процесс регулирования такого рода правоотношений⁹⁵.

4. Низкий уровень некоторых видов программного обеспечения. Современное программное обеспечение зачастую не сопровождается надлежащей контрольной защитой, направленной на проверку идентичности пользователя и вводимых от его имени данных, в связи с чем киберпреступникам удается с легкостью проникать в компьютерные системы.

5. Организованный и профессиональный характер «компьютерной» преступности. Отнесение киберпреступниками самих себя к хакерскому сообществу, в рамках которого внушается мысль о своей недооцененности со стороны общества, тем не менее позволяет им утвердиться в мысли о своей исключительности как ярких членов «научно-технического андеграунда». В связи с этим у индивида возникает нацеленность действий на поддержание собственного неординарного статуса представителя виртуальной элиты. В результате совершаются деяния, являющиеся, по сути, правонарушениями, а в крайней форме своего проявления — преступлениями. Как отмечается И. М. Мацкевичем, парадоксальным образом принадлежность к такого рода криминальным сообществам социумом не осуждается по причине сложившегося мнения, что в этом случае совершение преступлений — лишь форма поведения, которая не вписывается в ограничения, не подпадающие под современные реалии⁹⁶.

Многочисленные исследования в области киберпреступности отдают приоритет главному детерминирующему фактору — высокому компьютерному профессионализму. Теория Г. Тарда о профессиональном преступном типе⁹⁷ находит в этом полное подтверждение. В современной инновационной преступности существуют многочисленные типы киберпреступников, деятельность которых разнится по целевым и мотивационным признакам. Это хакеры, крэкеры, хактивисты, вандалы и пр. Но во всех случаях, когда для совершения правонарушения в определенной области требуются особые познания, объединительной чертой отмеченных лиц является высокий профессионализм и определенная криминальная специализация.

Теория Г. Тарда о подражании определенной криминальной среде находит свое подтверждение в факте существования многочисленных субкультур, объединяющих в себя преступников — компьютерных специалистов. Внутри этих сообществ происходит обучение и обмен мнениями по тем или иным техническим моментам, обсуждается стратегия и тактика совершения преступных посягательств.

Конечно, есть и киберпреступники, действующие поодиночке, но свои навыки и умения они оттачивают в процессе общения с другими профессионалами или же пользуются различными приемами внедрения в защищенные информационные сети, ранее разработанными «специалистами» той или иной криминальной субкультуры.

Экономическими причинами киберпреступности являются:

1. Монопольное право разработчиков компьютерных программ, проявляющееся в искусственном завышении цен на программную продукцию. Необходимость в постоянном обновлении программного обеспечения, заложенная ее разработчиками, дает возможность соответствующим компаниям зарабатывать бесконечно за счет пользователей. В результате последние, пытаясь сэкономить, начинают искать альтернативные варианты, которые и предлагают им киберпреступники.

2. Недобросовестная конкуренция, возникающая между производителями программного обеспечения и средств антивирусной защиты, вплоть до осуществления промышленного шпионажа. Проблема заключается в повсеместном нарушении авторских/патентных прав законопослушных производителей программной продукции. В результате рядовой потребитель такого продукта либо не способен обнаружить подделку, либо же сознательно приобретает по причине значительной дешевизны нелицензированный товар, качественно не уступающей оригиналу.

3. Массовое использование вредоносного программного обеспечения. Производителями легального программного обеспечения с целью создания проблем конкурентам, а также для «привязки» определенных пользователей к своей продукции, создаются как вредоносные, так и антивирусные программы, используемые в зависимости от складывающейся ситуации.

4. Быстрое и относительно безопасное обогащение киберпреступников, обусловленное корыстной мотивацией. Обеспечиваемые киберпространством анонимность, чувство собственной недосягаемости и вседозволенности, фактор личного «неприсутствия» на месте преступления создают максимально комфортные условия для криминальных посягательств корыстной направленности — краж, мошенничеств, вымогательств и пр.

5. Максимальная незаконная прибыль, которую возможно легко легализовать. С использованием тех же информационно-коммуникационных технологий и тех же самых киберпреступников, совершающих хищения электронных денег, можно и осуществить легализацию прибыли, что, соответственно, приводит к удешевлению всего криминального процесса.

Что касается правовых причин киберпреступности, то к таковым нужно отнести следующее.

1. Несовершенство российского законодательства, регулирующего вопросы, связанные с информационно-коммуникационными технологиями, включая уголовное, административное и гражданское законодательство. Так, К. Н. Евдокимовым отмечается проблема неурегулированности процедуры оценки ущерба, наступившего при совершении ИКТ-правонарушений или преступлений, а кроме того, критериев определения размера ущерба и его возмещения, которыми должен руководствоваться суд. Существуют и другие вопросы, возникающие при привлечении киберпреступника к юридической ответственности⁹⁸.

2. Высокая естественная латентность. Общеизвестно, что лишь небольшая часть инновационных преступлений становится достоянием гласности, поскольку граждане не видят смысла в обращении в правоохранительные органы, прежде всего по причине неверия в положительный результат. Примерно так же дело обстоит и с коммерческими структурами, когда такого рода утечка может привести к репутационным рискам. Если же все-таки руководители таких компаний желают компенсировать свои убытки от действий конкурентов, скорее всего, они обратятся к специалистам фирм, деятельность которых связана с расследованием киберинцидентов.

3. Слабая «проработанность» концепции информационной безопасности. Отмечается факт отсутствия концепции регламентации обозначенной сферы, в связи с чем возникает необходимость в скорейшем формировании Кодекса кибербезопасности РФ (более подробно данный вопрос планируется обсудить в отдельном монографическом исследовании), в рамках которого должна быть осуществлена как разработка соответствующей правовой основы, так и регламентация «зон ответственности» различных правоприменительных структур за определенные сферы общественной жизни.

4. Отсутствие стандартов безопасности компьютерных программ. В настоящее время существует вполне определенная хаотичность в области информационно-телекоммуникационных систем и программных продуктов, когда отсутствует какая-либо ответственность как за их низкое качество, так и за неудовлетворительное качество предоставляемых различными компаниями ИКТ-услуг.

Организационными причинами киберпреступлений являются:

1. Недостатки в деятельности субъектов оперативно-разыскной деятельности по выявлению и изобличению киберпреступников. Далее, в отдельно планируемом монографическом исследовании, будет указано на правильность и даже на насущную необходимость в существовании специализированного оперативно-разыскного ресурса в лице органов ФСБ, в функциональные обязанности которых входит обеспечение безопасности критической информационной инфраструктуры (КИИ), а также в лице подразделения «К» МВД РФ. Очевидно, что киберспециальная подготовка кадрового состава данных субъектов все же уступает представителям хакерского сообщества, в связи с чем, наверняка, потребность в использовании такого ресурса существует всегда. Однако, как отмечается И. М. Мацкевичем, у хакеров наблюдается уникальная психологическая установка, не позволяющая им жить и действовать «по сценарию», в особенности установленному со стороны государства. В связи с этим в использовании хакеров в правоохранительной деятельности существует вполне определенный риск, заключающийся в утечке конфиденциальной информации, в том числе оперативно-разыскного характера. Что же касается вопроса привлечения киберпреступников к уголовной ответственности за такие действия, то, чаще всего, они ее избегают под гипотетическим предлогом оказания услуг государственным структурам в будущем⁹⁹.

2. Особняком среди организационных причин киберпреступности стоят следующие недостатки такого рода в работе лиц, связанных с информационно-коммуникационными технологиями:

— не контролируемый никем доступ к компьютеру, используемому как в автономном, так и в «сетевом» режиме при дистанционной передаче данных, например, бухгалтерских документов в электронном формате;

— отсутствие необходимого контроля за обслуживающим компьютеры и информационно-телекоммуникационные системы персоналом, что позволяет киберпреступникам беспрепятственно использовать такого рода рабочие системы в качестве орудия преступного посягательства ;

— несовершенство парольной системы предотвращения несанкционированного доступа к компьютеру и установленному на нем программному обеспечению, что на практике приводит к недостоверной идентификации пользователя даже по его индивидуальным биометрическим параметрам;

— отсутствие в организациях отвечающего за режим секретности должностного лица, что также чревато несанкционированным доступом;

— отсутствие критериев, в соответствии с которыми информация конфиденциального характера требует особой защиты;

— отсутствие разработанных критериев, направленных на категорирование и разграничение допуска к документации строгой финансовой отчетности, в том числе находящейся в электронном виде;

— отсутствие соответствующих договоров с работниками о неразглашении коммерческой или служебной тайны, иной конфиденциальной информации, в том числе путем прямых запретов к скачиванию или передаче отмеченных данных с корпоративных компьютеров на рабочих местах¹⁰⁰.

Что касается политических причин киберпреступности, то к таковым следует отнести следующие.

1. Отсутствие эффективного государственного контроля над киберпространством, поскольку такого рода попытки вызывают сопротивление со стороны различных социальных институтов, представителями которых в этом усматривается угроза ущемления прав граждан и вмешательства в их частную жизнь.

2. Вызванные засильем власти протестные движения, направленные как против чрезмерного государственного контроля в Интернете, так и за обеспечение государством информационных прав личности (хактивизм ). В качестве таких наиболее известных международных акторов следует отметить WikiLeaks и Anonymous.

3. Действия вооруженных сил и спецслужб враждебных стран, которые стремятся причинить вред государственным интересам Российской Федерации посредством использования вредоносного программного обеспечения в качестве информационного оружия или «кибероружия». Так, последние, после получения контроля над электронными СМИ, могут быть направлены на реализацию политических целей, на информационное давление или пропаганду. Или же с помощью кибероружия возможно будет осуществление кибердиверсии, направленной на вывод из строя критической информационной инфраструктуры.

4. Информационные войны, приводящие к «цветным» революциям, при которых активно используется интернет-потенциал в качестве средства оказания организационного взаимодействия между современными революционерами и псевдо-революционерами, а также для пропаганды антисоциальной и антигосударственной идеологии. Отмечается наличие лишь двух стран, способных противостоять информационным войнам, — США и КНР, имеющих в качестве штатных единиц в составе своих вооруженных сил кибервойска. Отметим, что в ряде и иных стран идет активное «строительство» таких подразделений.

Нельзя не согласиться с позицией И. М. Мацкевича, согласно которой причины киберпреступности обладают разнообразным, разнонаправленным и разносторонним характером. Это можно объяснить постоянным совершенствованием информационно-коммуникационных технологий и дальнейшим расширением киберпространства. Параллельно с этим процессом будет разрастаться и «ареал» причин киберпреступности. И для ликвидации последних, а также для минимизации отрицательных последствий от их влияния должны быть задействованы, помимо государственных органов, также и гражданско-общественные институты и движения¹⁰¹.

Согласившись с приведенными выше точками зрения ученых, хотелось бы отметить и личностные криминогенные и криминальные причины киберпреступности. В первую очередь отметим те, что связаны со сферой семьи и детства, а именно — проблемы, связанные с социализацией, реальной и виртуальной.

Итак, по нашему мнению, криминогенными причинами киберпреступности, связанными с первичной социализацией, являются следующие.

1. Формирование сегмента родителей «нового» типа, в основе психологического портрета которых лежит восприятие мира через «сетевую» социализацию. Такого рода процесс чреват уходом от традиционного института духовного