В. Ф. Джафарли

Криминология кибербезопасности.
Криминологическая кибербезопасность:
перспективы развития

В 5 томах. Том 5

Под редакцией 
доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста РФ 
С. Я. Лебедева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.9

ББК 67.51

Д40

Автор:
Джафарли В. Ф., кандидат юридических наук, доцент, доцент кафедры уголовного права и адвокатуры РГУ имени А. Н. Косыгина (Технологии. Дизайн. Искусство), доцент кафедры уголовно-правовых дисциплин Российской академии адвокатуры и нотариата (г. Москва).

Рецензенты:
Иванцов С. В., доктор юридических наук, профессор;
Номоконов В. А., доктор юридических наук, профессор;
Осипенко А. Л., доктор юридических наук, профессор.

Под редакцией доктора юридических наук, профессора, заслуженного юриста Российской Федерации С. Я. Лебедева.

В монографии рассматриваются перспективы развития и реализации концепции обеспечения защиты личности, общества и государства от посягательств, культивируемых в киберпространстве. Предлагаются пути оптимизации использования инновационных информационно-коммуникационных ресурсов в системе криминологического и уголовно-правового контроля над традиционной и киберпреступностью. Обосновываются перспективы реализации цифровых технологий в обнаружении и фиксации правонарушений, совершаемых в реальном и виртуальном пространствах, а также в пресечении, раскрытии и расследовании традиционных и киберпреступлений. Определяются предпосылки формирования и развития инновационной информационно-коммуникационной системы предварительного расследования преступлений, отправления правосудия и в целом информационно-технологического обеспечения криминологической безопасности. Оцениваются этические аспекты взаимодействия человека и искусственного интеллекта в контексте обеспечения кибербезопасности.

Законодательство приведено по состоянию на 1 января 2022 г.

Материал монографии адресуется специалистам в области правового и информационно-технологического обеспечения кибербезопасности, ученым-правоведам, главным образом в сфере уголовного права и криминологии, сотрудникам правоохранительных органов, преподавателям, аспирантам, магистрантам, студентам образовательных учреждений и научных организаций, всем, кому интересны проблемы кибербезопасности и пути их решения в современном обществе.

УДК 343.9

ББК 67.51

© Джафарли В. Ф., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Опасно чувствовать себя безопасно в опасности.
Латинская пословица

Безопасность — это процесс, а не результат.
Брюс Шнайер

ВВЕДЕНИЕ

В предыдущих четырех томах настоящей монографической серии читателю был предложен авторский анализ различных аспектов формирования и развития системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий (ИКТ). Большинство проанализированных ранее вопросов во многом носило общий, отчасти предварительный для последующего формулирования и тем более достижения цели обеспечения криминологической кибербезопасности характер. Аналогично приписываемой царю Соломону и содержащейся в Книге Екклесиаста мудрости: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни» — в настоящем, завершающем 5-томную монографическую серию, издании мы постараемся подвести определенные итоги и определить, что из ранее изложенного, а также нового, еще не рассмотренного в контексте исследования проблемы криминологической кибербезопасности, материала можно воплотить в жизнь сегодня, что — в обозримом будущем, а что пока находится за горизонтами наших представлений и тем более возможностей¹.

Таким образом, логика проведенного научного анализа закономерно подводит нас к обсуждению перспектив теоретического обоснования и практического оформления системы криминологической кибербезопасности и тенденций дальнейшего ее развития.

Итак, с учетом всеобъемлющей информационно-технологической перспективы развития государственного контрольного ресурса в системе социального управления социально-правовой контроль над преступностью, безусловно, должен сопровождаться адекватным и оптимальным по своим ресурсам объективным цифровым, прежде всего, уголовно-правовым и криминологическим реагированием на инновационные криминогенные и криминальные проявления, представляющим базовую правовую основу для системного обеспечения криминологической кибербезопасности, что предполагает первостепенное решение следующих задач:

1. Формирование, развитие и реализация концепции взаимосвязей, взаимозависимостей и взаимодействий международного, правового, правоприменительного, криминологического, информационно-технологического, научно-практического, коммерческого и прочих ресурсов, направленных на обеспечение состояния защищенности личности, общества и государства от посягательств, культивируемых в киберпространстве, на основе информационно-коммуникационных технологий.

Здесь важно оценить, насколько гармонично могут взаимодействовать между собой различные информационно-технологические и социально-правовые ресурсы обеспечения криминологической кибербезопасности. При этом речь идет прежде всего об органической и непосредственной связи уголовного права и криминологии, состоящей не только в установлении уголовным правом границ предметного познания криминологии, но также в понимании сущности криминологической информации как необходимой предпосылки модернизации действующего уголовного законодательства. Существование отмеченных научных областей направлено, естественно, на обеспечение криминологической безопасности, теория которой, в свою очередь, выступает в качестве базовой научной категории для обеспечения безопасности от киберпреступлений.

Учитывая целевую направленность исследования, в отмеченные выше гармоничные взаимосвязи, взаимозависимости и взаимодействия мы обоснованно включаем информационно-коммуникационные технологии (ИКТ). В свою очередь, развитие трех базовых для целей настоящего исследования ресурсов — уголовно-правового, криминологического и информационно-технологического — представляет собой совокупный научно-практический ресурс, требующий соответствующего «совокупного» научного анализа.

Далее, учитывая трансграничность киберпространства, необходимо определить, насколько действенна существующая ныне система международной кибербезопасности, способна ли она на консолидацию мирового сообщества (очевидно, что противодействие киберпреступности общими позитивными усилиями — наиболее предпочтительный вариант), либо каждое государство будет строить свою собственную «цифровую крепость».

2. Оптимизация посредством криминологического и информационно-технологического потенциалов инновационного уголовно-правового ресурса как правовой основы криминологической кибербезопасности, охватывающей полем своего правового контроля не только инновационную преступность в киберпространстве, но и традиционную преступность, культивируемую в обычной (не виртуальной) социальной среде, однако так или иначе связанную с цифровыми технологиями.

Отметим, что существуют предпосылки к выработке оптимизированного уголовно-правового ресурса, в котором основной акцент делается на санкционную составляющую, способного эффективно противостоять как традиционным криминальным посягательствам, так и киберпреступности.

В этом случае целесообразно оценить перспективы оптимизации посредством информационно-технологического ресурса системы уголовных наказаний за совершение преступлений. Планируется обосновать возможность оптимального использования судьями при назначении наказаний за совершение преступлений «подсказок» искусственного интеллекта «электронного помощника», способного «конкретизировать» для судьи общие начала назначения наказания.

Оптимальность реализации уголовных наказаний системой ФСИН также предполагает применение информационно-коммуникационных технологий, благодаря которым дистанционный контроль за осужденными может быть более результативным.

Предполагается, что информационно-коммуникационные технологии создадут предпосылки реализации концепции «комбинированного наказания», когда вид и размер санкции будут определяться с повышенным учетом мнения как потерпевшего и его представителей, так и лица, в отношении которого должно быть вынесено наказание.

Самостоятельной перспективой оптимизации системы уголовных санкций применительно к «инновационно-технологическим» преступникам может стать применение к таковым соответствующих, адекватных современному образу киберпреступников, инновационных видов уголовных наказаний.

3. Встраивание в цифровой потенциал существующего специализированного бизнес-ресурса², доказавшего свою результативность в нейтрализации киберугроз, цифровой программы-фильтра, содержащей в качестве контента диспозиции норм Особенной части Уголовного кодекса РФ, позволяющей не просто обнаруживать факты преступлений в киберпространстве, но и одномоментно производить их оценку по критерию преступности/непреступности и, соответственно, подвергать таковые объективной уголовно-правовой регистрации.

Подробно рассмотренная во втором томе настоящей монографической серии процедура встраивания в цифровой потенциал специализированного бизнес-ресурса уголовно-правового «фильтра» (УПФ), который по аналогии с антивирусной программой способен распознать не только вредоносность кибервоздействия, но и тип собственно деструктивного программного контента, «дописывается» диспозиционным содержимым норм Особенной части Уголовного кодекса РФ (т. е. происходит удлинение кода антивирусного алгоритма еще одним звеном), что позволит в практической правоохранительной деятельности маркировать кибератаки по признаку их уголовно-правовой противоправности, автоматически фиксируя наличие той или иной статьи УК РФ.

Такой автоматизированный процесс представляет собой лишь начальную стадию, предполагая двухвариантное продолжение в виде: а) фиксации и накопления информации о преступных фактах посредством больших данных впрок; б) незамедлительной передачи установленных фактов преступной деятельности сотрудникам оперативно-разыскного аппарата, как это происходит при выявлении и раскрытии традиционных преступлений.

4. Формирование цифрового ресурса обнаружения и фиксации правонарушений, для чего возможно использование стационарных видеокамер, мобильных цифровых устройств с искусственным интеллектом, беспилотных летательных аппаратов (дронов), оборудованных видеокамерами с функцией распознавания лиц и эмоций, способных не только передавать оперативную картинку, но и преследовать, фиксировать преступников, не исключая при необходимости применения инновационных средств обездвиживания таковых до прибытия наряда полиции.

Здесь мы обращаемся к информационно-технологическому ресурсу, рассмотренному в первом томе, а именно, киберфизической системе, созданной специализированными бизнес-структурами в рамках государственно-частного партнерства (ГЧП), представляющей собой комбинацию из таких инновационных средств, как дрон, оборудованный интеллектуальной видеокамерой, способной распознавать как лица преступников, так и эмоции жертв. Этим возможности рассматриваемой системы не ограничиваются, поскольку она способна не только фиксировать необходимые юридические факты в качестве потенциальных доказательств, но и при необходимости преследовать злоумышленника и нейтрализовать его.

5. Формирование инновационной системы выявления, пресечения и раскрытия преступлений с использованием в оперативно-разыскной деятельности современных цифровых криминалистических средств (форензики), специальных цифровых инструментов негласного получения оперативно-разыскной информации.

Здесь антикриминогенное внимание сосредоточивается на правоохранительных силах обеспечения криминологической кибербезопасности, прежде всего противостоящих преступности сотрудниках уголовного розыска, полиции общественной безопасности и экспертных подразделениях. В данном случае важны организация и осуществление соответствующей специальной и профессиональной подготовки сотрудников правоохранительных органов. При этом представляется необходимым совместное участие в общей антикриминогенной деятельности в рамках государственно-частного партнерства (ГЧП) представителей киберкоммерческих структур.

Помимо этого, обнаружение цифровых следов, безопасное извлечение конфиденциальной информации, проведение сложных компьютерно-технических экспертиз на современном этапе также требуют совместного участия как правоохранителей, так и специалистов — информационных технологов.

6. Формирование инновационной системы предварительного расследования преступлений с применением оцифрованного уголовно-правового ресурса, приобщение к уголовным делам актуальных данных с цифровой диагностической карты (ЦДК), установление всех объективных обстоятельств по уголовному делу, включая свойства и качества личности виновного.

Речь идет о выработке новых методик, основанных на потенциалах научно-технического прогресса. В самом деле, было бы непростительной расточительностью не воспользоваться инновационными технологиями, дающими возможность максимально объективного и непредвзятого уголовного судопроизводства. Технологии «больших данных», «искусственного интеллекта», «блокчейн», предлагаемый нами к использованию алгоритм сбора и использования информации о человеке — «цифровая диагностическая карта» (ЦДК) — при наличии соответствующей воли и желания, правильном их применении способны в значительной степени реабилитировать правоохранительную систему в глазах общества, поднять ее на более высокий уровень, приблизить к стандартам правового государства.

7. Формирование инновационной системы объективной квалификации и оценки уголовно наказуемых деяний в приговорах с использованием оцифрованного уголовно-правового ресурса, данных ЦДК, цифровой системы определения оптимальной меры наказания — «электронные весы правосудия», технологий «блокчейн» в уголовном процессе, иных инновационных технологий в сфере уголовного судопроизводства.

Решение этой задачи лежит в обозначенной выше плоскости оптимизации сферы уголовного судопроизводства через широкое применение инновационных систем, позволяющих в значительной степени обеспечить высокий уровень доверия к судебной системе со стороны российского общества, когда судья будет соизмерять свои решения по уголовным делам с беспристрастно-объективным «вердиктом» искусственного интеллекта, вместе с тем реализуя заложенный в принципах уголовного процесса такой высокоэффективный человеческий критерий оценки доказательств, как совесть.

8. Формирование инновационной системы контроля над осужденными во время отбывания ими наказания, при условно-досрочном освобождении, в период судимости, в том числе в рамках административного надзора с применением видеокамер с функцией распознавания лиц, иных инновационных средств дистанционного контроля над правонарушителями.

Существующие в настоящее время ИКТ-средства позволяют в значительной степени обеспечить контроль за отбыванием осужденными наказаний, причем дают основания для применения санкций, не связанных с изоляцией от общества. Помимо этого, инновационные потенциалы позволят осуществлять контроль за трудовой деятельностью лиц, отмеченных в ст. 44 УК РФ.

9. Определение перспектив дальнейшего формирования, развития и постоянной поддержки разнообразных информационных социально-правовых взаимосвязей, взаимозависимостей и взаимодействий на международном и национальном, государственном, общественном и личностном, законодательном и правоприменительном, кадровом и образовательном, а также иных уровнях, способных обеспечивать охрану общественных отношений, а также «на дальних подступах» предвидящих и прогнозирующих криминологические риски и угрозы, в результате чего достигается перманентно высокий уровень предупреждения как инновационной, так и традиционной преступности.

Итогом большой научно-исследовательской работы является оценка реальности интеграции различных ресурсов в систему криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий. Помимо этого, в рамках криминологического прогнозирования мы отметим наличие объективных и субъективных факторов, позволяющих уверенно смотреть в правоохранительное будущее с безусловным учетом в обеспечении криминологической кибербезопасности морально-этических аспектов взаимодействия человека с инновационными технологиями и в том числе с искусственным интеллектом.

Глава 1.
ФОРМИРОВАНИЕ, РАЗВИТИЕ И РЕАЛИЗАЦИЯ КОНЦЕПЦИИ ИННОВАЦИОННОГО ИНФОРМАЦИОННО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ ЗАЩИТЫ ЛИЧНОСТИ, ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА ОТ ПОСЯГАТЕЛЬСТВ, КУЛЬТИВИРУЕМЫХ В КИБЕРПРОСТРАНСТВЕ

Прежде чем приступить к вопросу о возможности окончательного формирования, развития и реализации концепции взаимосвязей, взаимозависимостей и взаимодействий международного, правового, правоприменительного, криминологического, информационно-технологического, научно-практического, коммерческого и прочих ресурсов, направленных на обеспечение состояния защищенности личности, общества и государства от посягательств, культивируемых в киберпространстве с помощью информационно-коммуникационных технологий, следует в очередной раз акцентировать внимание на центральном элементе, вокруг которого, как представляется, единственно возможно построить целостную систему, способную обеспечить приемлемый уровень антикриминогенной защищенности обозначенных объектов. Речь идет о понятии «безопасность», которое мы отметили как состояние защищенности жизненно важных интересов личности, общества, государства от внутренних и внешних угроз³. Если же речь идет о социальной системе во всем ее многообразии с одной стороны, а с другой — о разнообразных рисках и угрозах, заставляющих данную систему находиться в перманентно-тревожном состоянии, то, соответственно, существуют предпосылки для возникновения познавательного криминологического интереса.

Еще раз подчеркнем, что на данный момент наша главная задача — показать, насколько гармонично (и гармонично ли?) осуществляются взаимосвязи, взаимозависимости и взаимодействия между различными социальными институтами (ресурсами).

Здесь в первую очередь речь идет об органической и непосредственной связи уголовного права и криминологии, причем не только в том, что уголовное право определяет границы предметного познания криминологии, но также осознанием сущности криминологической информации как необходимой предпосылки для модернизации действующего уголовного законодательства. Очевидно, что именно криминологическое знание закономерностей, в частности, инновационного преступного поведения, в известной мере способно создать теоретическую базу нового уголовно-правового запрета, определяющего основания уголовной ответственности и освобождения от нее, и наказания.

Но ведь уголовное право и криминология существуют не просто так, они призваны к обеспечению состояния защищенности отдельной личности, общества в целом, а также государства. Это и привело к появлению концепции криминологической безопасности, теория которой, в свою очередь, выступила в качестве базовой научной категории, объединяющей на основе уголовного закона современные криминологические идеи и теоретико-прикладные концепции достижения приемлемого уровня защиты от преступности в различных сферах социальной жизнедеятельности.

Определяя в качестве научного интереса разнообразные аспекты обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий (криминологической кибербезопасности), мы включаем в отмеченные выше гармоничные взаимосвязи, взаимозависимости и взаимодействия уголовного права и криминологии еще один элемент — сферу информационно-коммуникационных технологий (ИКТ). Известно, что данная сфера представляет собой достаточно сложную конструкцию, в основе которой лежат три самостоятельные философские категории — «информация»⁴, «коммуникация» («общение»)⁵ и «технология»⁶, а в целом под информационно-коммуникационными технологиями следует понимать совокупность взаимодействий программно-технических средств, включенных в процесс сбора, хранения, обработки, вывода и распространения информации через информационно-телекоммуникационные сети (включая сеть «Интернет»).

Возникновение и развитие трех базовых для целей настоящего исследования ресурсов — уголовно-правового, криминологического и информационно-технологического — самым непосредственным образом являются результатом соответствующего образовательного ресурса, но прежде всего — научно-практического ресурса, сопровождающего развитие цивилизации «от начала времен», причем ИКТ также, в свою очередь, продуцировали со временем процесс широкого распространения научно-практических знаний среди различных социальных групп посредством «информационных ключей»⁷, которыми информационное пространство последовательно расширялось, а постоянно совершенствовавшаяся почтовая система, а также телеграф, радио, телефон, телевидение, которые и поныне, играя достаточно важную коммуникативную роль, все же активно замещаются научно-техническими достижениями постиндустриальной эпохи.

Особо следует отметить кибернетику как продукт взаимосвязи, взаимозависимости и взаимодействия теоретических воззрений с их практическим воплощением в виде инновационных средств производства, причем суть ее была сформулирована Н. Винером, как науки «…о связи, управлении и контроле в машинах и живых организмах», в его книге «Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине» (1948).

Современные источники определяют кибернетику как науку об управлении, связи и переработке информации, а в качестве основного объекта исследования выступают кибернетические системы, рассмотрение которых происходит абстрактно, без «привязки» к их материальной природе. Теоретическим ядром кибернетики являются теории информации, алгоритмов, автоматов, оптимального управления и проч. Таким образом, кибернетика занимается разработкой общих принципов создания систем управления и систем для автоматизации умственного труда, соответственно, в качестве основного технического средства для решения задач кибернетики выступает компьютер. Поэтому вполне логично, что моментом возникновения кибернетики как самостоятельной (и практической) науки явилось создание данного программно-технического устройства, а развитие кибернетики в теоретическом и практическом аспектах связано с прогрессом компьютерной техники⁸.

Нельзя не отметить особого вклада, что внес и продолжает вносить в процесс освобождения людей от малопродуктивного труда коммерческий ресурс. Бизнесмены 1960—1970 гг. быстро поняли, какие возможности для обогащения (и это для бизнеса главное) им предоставляют создаваемые информационными технологами инновационные ИКТ-инструменты. В условиях высочайшей конкуренции, «гонки технологических вооружений», промышленного шпионажа нацеленные на извлечение сверхприбылей коммерсанты, производящие и реализующие разнообразные электронные устройства, все же всемерно способствуют научно-техническому прогрессу, пусть и носящему крайне противоречивый характер, по сути, до неузнаваемости перекраивающему как объективно существующую картину мира, так и область субъективного восприятия реальности, формируя инновационное мировоззрение человека постиндустриальной эпохи.

Таким образом, сумма технологий, накопленных человечеством, двойственный характер научно-технического и социального прогресса, универсальная сущность IT-инструментария (что, впрочем, свойственно практически любому средству), т. е. потенциальная его нацеленность на достижение как социально полезного, так и общественно опасного результата, естественным образом привели к необходимости видоизменения, модернизации целого ряда социальных сфер, в частности, образовательных стандартов, способствовали формированию соответствующей правовой базы, направленной на регулирование новых общественных отношений, а также системы антикриминальных мер научного и практического характера.

Получается, что инновационные средства, явившись результатом научно-практического, технологического, коммерческого и иных потенциалов, в настоящее время настоятельно требуют по отношению к себе внимания как отмеченных, так и иных ресурсов. Это современные реалии, с которыми необходимо считаться.

Еще раз подчеркнем тот факт, что создание в 1946 г. преподавателями и студентами Пенсильванского университета первой электронной вычислительной машины (ЭВМ), имеющей техническое обозначение ENIAC, а в 1949 г. — ЭВМ UNIVAC со встроенной памятью как для обработки и хранения загружаемых данных, так и для функционирования программного оборудования, совпадает по времени с формированием Н. Винером кибернетики. Естественным образом возникла необходимость в скорейшей модернизации образовательного процесса, направленного на устранение интеллектуального вакуума. Здесь отметим, что, помимо Пенсильванского университета, свою инновационность проявляли и иные научно-учебные центры, в том числе и Массачусетский технологический институт.

Кстати, студентом именно данного заведения являлся Стюард Нельсон, которым в 1964 г. была разработана упомянутая в третьем томе настоящей монографической серии компьютерная программа «Multi Frequency box» («голубая коробочка»), фактически являющаяся первым преступным киберинструментарием.

Здесь же отметим в качестве примера взаимосвязи, взаимозависимости и взаимодействия различных сфер жизнедеятельности тот факт, что «голубая коробочка» также в немалой степени поспособствовала созданию современной IT-индустрии.

Так, именно после встречи с одним из самых знаменитых фрикеров Джоном Дрейпером (ник — «Капитан Кранч») нелегально производить «голубые коробочки» стали и будущие основатели мегакорпорации «Aррle Comрuter» Стив Джобс и Стив Возняк⁹.

Несомненно, знаменательной вехой явился 1983 г. Благодаря Международной организации по стандартизации (International Standard Organization — ISO) была разработана система стандартных протоколов OSI (Open System Interconnection), являющаяся основой при функционировании различных телекоммуникационных сетей, в первую очередь «Интернета». Именно с этого времени период преступных посягательств наподобие фрикинга, по сути, относительно безвредных, сменился киберпреступностью в чистом виде.

Переходя к вопросу о наличии взаимосвязей ИКТ-ресурса с соответствующим ему правовым ресурсом, отметим, что предметное юридическое регулирование их взаимодействия достаточно давно осуществляется на различных уровнях — общемировом, региональном и национальном.

Что касается правовых аспектов регулирования сферы информационно-коммуникационных технологий, то нами в предыдущих исследованиях в рамках настоящей монографической серии было рассмотрено развитие международной и отечественной правовой доктрины, при этом подчеркнем, что, несмотря на явно трансграничный характер рассматриваемых вопросов и, соответственно, существующих проблем, все межгосударственные подходы, по сути, сводятся к принятию вроде бы значимых международно-правовых актов, однако вместе с тем чувствуется явная настороженность отдельных государств в открытии собственного информационного пространства для стран-партнеров, нежелание развивать активное предметное сотрудничество. Присутствует декларативность, выражение приверженности к достижению высокой степени защищенности киберпространства от криминальных воздействий, но в результате даже специально создаваемые юридические акты и процедуры не способствуют особо интенсивной совместной деятельности, подвергаются критике со стороны правозащитных организаций и собственных граждан.

Отметим, что достаточно активно свою роль в создании системы кибербезопасности от преступных посягательств на международном уровне обозначает и ООН, но в особенности — Совет Европы. В предыдущем исследовании нами подробно были рассмотрены принимаемые данными межгосударственными организациями законодательные и практические меры.

Именно Совет Европы принял ряд документов, направленных на выработку согласованного подхода государств при внесении изменений в уголовно-правовое и уголовно-процессуальное законодательство. Очевидно, что все шло к принятию значимого межгосударственного акта, что вполне логично ознаменовалось реализацией 23 ноября 2001 г. в Будапеште Европейской Конвенции по киберпреступлениям (преступлениям в киберпространстве). В связи с открытым характером данного акта ее подписали представители, помимо европейских, также не европейских государств (Канады, США, ЮАР и Японии, и др.)

Что касается Российской Федерации, то она не приняла указанную Конвенцию в связи со спорностью п. «b» ст. 32, который гласит: «Статья 32. Трансграничный доступ к компьютерным данным, находящимся в системах общего доступа, либо при получении соответствующего разрешения. Любая из Сторон имеет право, без согласия другой Стороны:

…(b) посредством компьютерной системы на своей территории получать доступ к компьютерным данным, расположенным на территории другой Стороны, при получении правомерного и добровольного согласия со стороны лица, обладающего законным правом на предоставление данных этой Стороне посредством вышеупомянутой компьютерной системы»¹⁰.

Помимо России, не подписали упомянутую Конвенцию и многие достаточно «продвинутые» в информационно-технологическом плане государства (Индия, Китай, обе Кореи, Иран, Бразилия и др.). Весьма показательна интерактивная карта, размещенная на сайте Совета Европы на странице «Другие основные конвенции»¹¹, где большая часть территории Земли не подпадает под юрисдикцию Европейской Конвенции по киберпреступлениям. Естественно, это вроде бы дает основание говорить, что трансграничное информационное пространство лишь частично покрыто антикриминальным правовым полем, хотя это, конечно же, не так. И Россия, и Индия, и Китай, и другие страны, не подписавшие отмеченную Конвенцию, предпринимают значительные меры, направленные на защиту собственной национальной безопасности в IT-сфере.

По сути, такого рода разность позиций лишний раз свидетельствует о несовершенстве правового механизма, прямом посягательстве ряда норм на национальный суверенитет и безопасность, права и интересы человека. Градус непонимания, нежелания совместно обсуждать назревшие киберпроблемы в современном мире чрезмерно высок.

Отметим, что даже подписавшие конвенцию о киберпреступности государства не особо способствуют поддержанию безопасности в киберпространстве. В третьем исследовании в рамках настоящей монографической серии нами были приведены статистические данные Лаборатории Касперского, согласно которым в 2020 г. наибольшее количество кибератак на информационные структуры по всему миру происходило с территорий стран — участников рассматриваемой Конвенции: США — 49,48% киберагрессивных посягательств, Нидерланды (13,36%), Франция (7,20%), Германия (4,59%)¹².

Рядом общественных организаций, к слову, был принят совместный акт против принятия вышеуказанной Конвенции. В их число вошли международная организация Internet Society, организации Electronic Frontier Foundation (США), Cyber-Rights & Cyber-Liberties (Великобритания), Kriptopolis (Испания) и др. Суть возражений сводится к несовершенству положений, которые требуют от интернет-провайдеров производить записи о деятельности собственных клиентов, а во введении ответственности в отношении провайдеров авторы воззвания усматривают «…бессмысленную обузу, которая поощряет слежку за частными коммуникациями». Также под критику подпадают пункты об обеспечении специальных государственных органов шифровальными ключами, что фактически влечет за собой основание для свидетельствования интернет-пользователей против самих себя, т. е. к нарушению положений ст. 6 Европейской конвенции о защите прав человека. Кроме того, правозащитные организации полагают, что нельзя вводить уголовную ответственность за нарушение авторских прав¹³.

Многочисленные примеры свидетельствуют о высокой степени агрессии в киберпространстве (кибервойска созданы в США, Китае и ряде других стран), о происходящих информационных войнах между, к примеру, США и Израилем с Ираном, причем, помимо чисто кибератак, направленных на разрушение критической информационной инфраструктуры, речь идет также о физическом устранении людей. На случай высокотехнологичного физического посягательства мы указывали в третьем исследовании в рамках настоящей монографической серии (убийство руководителя центра исследований при минобороны Ирана физика-ядерщика Мохсена Фахризаде 27 ноября 2020 г. близ Тегерана при помощи автоматического стрелкового оружия, управлявшегося через спутник¹⁴).

Конфликтные взаимоотношения между странами зачастую способствуют переносу очагов напряжения с театров военных действий либо от столов переговоров на сферу жизнеобитания простых граждан. Со ссылкой на РИА «Новости» приводится мнение заместителя правления Сбербанка Станислава Кузнецова, что наибольшее количество кол-центров, из которых производятся мошеннические звонки на телефоны россиян, находится в украинском городе Днепре¹⁵. Конечно, такого рода вопросы должны стать предметом пристального внимания со стороны прежде всего правоохранительных органов двух стран, но переживаемые, к сожалению, в настоящее время межгосударственные сложности, как представляется, не позволяют разобраться в данной ситуации объективно¹⁶.

Перспективы международного сотрудничества в сфере обеспечения кибербезопасности достаточно подробно нами были рассмотрены в четвертом исследовании в рамках настоящей монографической серии во многом благодаря аналитическому материалу Э. Верхелст и Я. Ваутерса¹⁷, задавшихся резонным вопросом, способно ли международное право или право ЕС обеспечивать безопасность киберпространства, после чего ими же самими были выделены пять факторов, связанных с особенностями реализации такого рода нормотворческого и практического процессов в двух обозначенных правовых плоскостях.

Вместе с тем было бы несправедливо не отметить и положительные моменты, связанные с деятельностью межгосударственных институтов, в той или иной степени связанной с ИКТ-сферой. Именно международным информационно-технологичным ресурсом в значительной степени сформирован существующий и активно применяемый в антикриминальной деятельности инновационный понятийно-терминологический аппарат. В качестве примера можно привести понятия и определения, используемые, к примеру, Международной организацией по стандартизации (International Standard Organization — ISO), разработавшей систему стандартных протоколов OSI (Open System Interconnection), а также Международным союзом электросвязи (МСЭ), Международной электротехнической комиссией (International Electrotechnical Commission, IEC), «Таллиннским руководством по международному праву, применимому в случае кибервойны» (Tallinn Manual on The International Law Applicable to Cyber Warfare), давшими различные интерпретации понятия «киберпространство». Таких положительных примеров можно привести достаточно много.

В качестве вывода следует отметить, что существующие межгосударственные законодательные и практические инструменты достаточно трудноприменимы. Несмотря на транснациональный характер образуемого информационно-телекоммуникационными сетями феномена, тем не менее существуют явные проблемы в вопросах такого рода совместного обеспечения состояния защищенности интересов личности, общества, государства, в связи с этим гораздо более интересным и продуктивным, в том числе и для использования в российском праве, является выработанный отдельными странами опыт противодействия киберпреступности, о чем мы достаточно подробно говорили в нашем четвертом монографическом исследовании.

Применительно к российской действительности при рассмотрении проблемы обеспечения криминологической кибербезопасности в интересах нашего государства, его жителей и различных социальных групп следует учитывать наличие явных противоречий с рядом зарубежных стран, их попытки к отделению России от международного информационного пространства. К слову, совсем недавно депутаты Европарламента предложили отключить Россию от системы международных платежей SWIFT, что может оставить жителей страны без возможности переводить деньги родственникам в другие страны или оплачивать товары в интернет-магазинах¹⁸.

Соответственно, все отмеченные выше факторы свидетельствуют о насущной необходимости формирования и развития прежде всего российской системы криминологической кибербезопасности, и при этом построения отношений с международным сообществом на взаимовыгодных, справедливых условиях.

Глава 2.
ОПТИМИЗАЦИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИННОВАЦИОННЫХ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ РЕСУРСОВ В СИСТЕМЕ КРИМИНОЛОГИЧЕСКОГО И УГОЛОВНО-ПРАВОВОГО КОНТРОЛЯ НАД ТРАДИЦИОННОЙ И КИБЕРПРЕСТУПНОСТЬЮ

Во второй книге настоящей монографической серии нами условно определены четыре периода эволюции российского уголовного законодательства, регулирующего преступления в сфере информационно-коммуникационных технологий, при этом в качестве последнего выделен перспективный период осмысления истинных масштабов инновационных угроз и выработка оптимизированного уголовно-правового ресурса, способного эффективно противостоять как киберпреступности, так и традиционным криминальным посягательствам, использующим ИКТ-потенциал, путем задействования совершенного и зрелого информационно-технологического и криминологического ресурсов обеспечения криминологической кибербезопасности.

При этом авторское внимание было акцентировано как на моральном устаревании действующего закона в целом, так и на необходимости совершенствования отдельных его положений и методик, направленных на предупреждение преступности в настоящем и будущем. Отмеченная дефектность проявляет себя не столько в несовершенстве диспозиций уголовно-правовых норм, сколько в явной неадекватности существующих санкций сути инновационных криминальных угроз, поскольку предупреждать последние посредством существующей в целом, так сказать, «испокон веков», системы наказаний невозможно.

Представляется, что реализация перечисленных и иных направлений научно-практической деятельности сформирует научно обоснованную базу результативного инновационного уголовно-правового обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Прежде чем перейти к рассмотрению предпосылок к развитию уголовно-правового потенциала в системе обеспечения безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, нами были рассмотрены проблемы, существующие в области уголовно-правовой квалификации криминальных посягательств в ИКТ-сфере, с тем чтобы вплотную подойти к вопросу оптимизации уголовного закона.

Не раз отмечаемая нами специфика инновационной преступности и явное несоответствие ее истинным размерам существующего уровня уголовного закона и уголовного правоприменения позволили автору настоящего исследования определить следующие четыре вектора развития уголовно-правового потенциала в системе обеспечения безопасности в ИКТ-сфере, что демонстрирует наш собственный подход к вопросу цифровизации уголовного закона:

Вектор 1 — осуществление цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта и Вектор 2 — совершенствование уголовного закона путем внесения ряда изменений в составы преступлений, связанных с использованием ИКТ-средств¹⁹;

Вектор 3 — оптимизация посредством информационно-технологического ресурса системы наказаний применительно к традиционной преступности, а также обозначение механизма их применения;

Вектор 4 — встраивание оптимизированного цифрового уголовно-правового «фильтра» в научно-практический, коммерческий и общественный ресурсы обеспечения криминологической кибербезопасности.

Подчеркнем, что, несмотря на очевидную дефектность отдельных положений уголовного закона, о чем неоднократно говорили и говорят многие специалисты в области уголовного права и криминологии, в том числе и автор настоящего исследования, объективно-обезличенная, лишенная субъективизма оценка со стороны искусственного интеллекта позволит законодателю предпринять меры для оптимизации уголовного закона.

В целях окончательного оформления существующего в рамках системы криминологической кибербезопасности уголовно-правового ресурса, в развитие перспективы предложенного во втором томе цифрового анализа текста УК РФ, где достаточно подробно были рассмотрены дефекты действующего уголовного закона, нами ниже будут предложены для обсуждения изменения в действующий Уголовный кодекс РФ, которые мы подразделяем на две группы.

Первая группа (1—3 векторы) включает в себя изменения в уголовный закон, внесение которых не требует особенной предварительной подготовки, поскольку они достаточно очевидны, более того, актуальность осуществления этих изменений лежит, так сказать, на поверхности. В данном случае речь идет о дальнейшем развитии уже существующих ресурсов. Соответственно, предлагая такие меры, мы будем помещать их в текст, условно говоря, «реального» проекта Федерального закона «О системе обеспечения безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий и о внесении изменений в законодательные акты Российской Федерации» (см. Приложение 1).

Вторая группа (4-ый вектор) включает в себя изменения в уголовный закон, внесение которых в настоящее время проблематично по причине необходимости их предварительного обсуждения среди специалистов в области уголовного права, криминологии и информационно-коммуникационных технологий, причем в немалой степени положительное решение существующих проблем зависит от ряда объективных и субъективных факторов. Все эти проблемы требуют самого внимательного к себе отношения, подлежат процессу соответствующего научного оформления и тщательного анализа. При этом подчеркнем, что ряд традиционных уголовно-правовых терминов и категорий применительно к сфере инновационных информационно-коммуникационных технологий не применим. Здесь необходимо не только развитие уже существующих потенциалов, но и формирование совершенно новых.

Соответственно, предлагая такие меры, мы будем помещать их в текст, опять же, условно говоря, «перспективного» проекта Федерального закона «О системе реагирования на преступления, совершаемые в киберпространстве, и о внесении изменений в законодательные акты Российской Федерации» (см. Приложение 2).

Итак, перейдем к рассмотрению обоснованности изменений в УК РФ, определенных нами в первую, «реальную», группу.

1—2 векторы. Осуществление цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта. Совершенствование уголовного закона путем внесения ряда изменений в составы преступлений, связанных с использованием ИКТ-средств

1. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения в нем несоответствий между уголовно-правовыми запретами и установленными за их нарушения санкциями, с вероятными общими рекомендациями по поводу оптимального вида и срока уголовного наказания.

Искусственный интеллект, использующий предварительно, совместно с технологией «больших данных», тщательно обработанный массив структурированной и неструктурированной информации, подвергает текст уголовного закона максимально критическому «машинному» анализу.

Здесь, отметив недостаточность санкции ч. 1 ст. 135 УК РФ «Развратные действия», а именно, до трех лет лишения свободы (преступление небольшой тяжести), мы отмечаем такой вариант развития событий, когда целью взрослого является не столько «развращение» подростка в соцсети, сколько приготовление к насильственным сексуальным преступлениям, предусмотренным ст. 131 и 132 УК РФ.

Так вот, при грамотно выстроенной защите, настаивающей на отсутствии достаточных данных, свидетельствующих о приготовлении к отмеченным тяжким и особо тяжким преступлениям, следует предположить, что подозреваемое лицо вообще избежит уголовной ответственности на основании ч. 2 ст. 30 УК РФ.

По причине отсутствия в УК РФ состава наподобие английского «груминга» (подробно рассмотрен во втором томе) существует риск того, что потенциальный половой насильник «соскочит» на более выгодную ему ч. 1 ст. 135 УК РФ, а значит, очевидный факт чрезмерно мягкого наказания с высокой долей вероятности даст искусственному интеллекту стимул к формированию предложения о поднятии санкционной планки до уровня тяжкого преступления. В связи с этим рекомендуется поднять планку наказания по ч. 1 ст. 135 УК РФ с трех до шести лет лишения свободы (принудительных работ). Помимо этого, считаем желательным в диспозицию ч. 4 ст. 135 УК РФ ввести квалифицирующий признак «с использованием средств массовой информации, информационно-телекоммуникационной сети (сети “Интернет”)» (см. Приложение 1).

2. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения логических ошибок, в том числе связанных с несоответствиями между утратившими силу и новыми законами.

В связи с наличием негативного процесса активного внедрения административной преюдиции в уголовный закон, что входит в явное противоречие с таким исключенным Федеральным законом от 8.12.2003 № 162-ФЗ вариантом множественности преступлений, как их неоднократность (ст. 16 УК РФ), полагаем, что подобного рода «нестыковка» будет сразу же выявлена искусственным интеллектом в качестве логической ошибки, в связи с чем ожидаемы предложения об исключении из состава УК РФ норм, связанных с административной преюдицией (см. Приложение 1), с соответствующими рекомендациями о внедрении таких норм в состав КоАП РФ, причем с назначением наиболее суровых административных санкций, что позволяет говорить о логически обоснованной неоднократности в рамках исключительно административного права.

К примеру, за управление транспортным средством лицом, находящимся в состоянии опьянения, неоднократно подвергнутым административному наказанию за управление транспортным средством в состоянии опьянения или за невыполнение законного требования уполномоченного должностного лица о прохождении медицинского освидетельствования на состояние опьянения, при наличии достаточных оснований возможно лишать права на управление транспортным средством пожизненно.

Вот пример следующей логической ошибки. Внесенный в ч. 2, 4, 6 ст. 264 УК РФ квалифицирующий признак — п. «б»: «сопряжено с оставлением места его совершения», — создает ощущение алогичности и явного несовершенства данной нормы, поскольку речь идет о неосторожном преступлении, а искусственно вклиненный признак, свидетельствующий об умысле, причем прямом, кажется явно неуместным. В связи с этим гораздо более обоснованной выглядела применяемая до внесения рассматриваемых изменений ст. 125 УК РФ «Оставление в опасности» в совокупности со ст. 264 УК РФ. Соответственно, цифровой анализ сделает вывод о том, что п. «б» ч. 2, 4, 6 ст. 264 УК РФ должен быть исключен из состава УК РФ (см. Приложение 1).

Помимо отмеченного выше факта несовершенства действующего уголовного закона, следует отметить также и иные случаи, когда в тексте УК РФ имеются нестыковки логического плана. Это касается прямого нарушения отмеченного в ст. 4 УК РФ принципа равенства граждан перед законом (производного от положения ст. 19 Конституции РФ «Все равны перед законом и судом»). Что касается принципа справедливости, сущность которого изложена в ст. 6 УК РФ, наказание и иные меры уголовно-правового характера, применяемые к лицу, совершившему преступление, должны быть справедливыми, т. е. соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного.

Так, размер наказания, предусмотренный в общей норме, предусматривающей уголовную ответственность за совершение убийства лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга (п. «б» ч. 2 ст. 105 УК РФ — от 8 до 20 лет лишения свободы, уже квалифицированный состав), отличается от размера наказания, предусмотренного в специальных нормах, связанных с посягательствами на особо охраняемых лиц (ст. 277, 295, 317 УК РФ — от 12 до 20 лет лишения свободы), что явно свидетельствует о том, что вторая группа лиц относительно первой обладает в глазах законодателя явным приоритетом. И это без учета того, что посягательство на жизнь, в отличие от убийства, предполагает законченность преступления уже на стадии покушения.

Полагаем, что искусственный интеллект предложит снизить нижнюю планку наказания по ст. 277, 295, 317 УК РФ с двенадцати до восьми лет лишения свободы (см. Приложение 1).

Вызывает также вопрос о разности подхода касательно такого противоправного деяния, как оскорбление, совершение которого в отношении обычных граждан трактуется как административное правонарушение (ст. 5.61 КоАП РФ), тогда как такие же действия по отношению к участникам судебного разбирательства или же к представителю власти расцениваются уже как преступление (ст. 297 и 319 УК РФ).

Соответственно, учитывая принцип равенства, из УК РФ подлежат исключению ст. 297 и 319 УК РФ с переводом такого рода оскорблений в разряд административных правонарушений (см. Приложение 1).

3. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения несоответствий между «материнскими» и специальными составами.

Во втором томе настоящей монографической серии был приведен пример с такого рода несоответствием, существующим между ст. 159.6 УК РФ «Мошенничество в сфере компьютерной информации» и ст. 159 УК РФ «Мошенничество». Не вдаваясь в подробности уже произведенного уголовно-правового разбора, подчеркнем, что отмеченное явное несоответствие диспозиций общей и специальных норм наверняка мимо «внимания» искусственного интеллекта не пройдет.

Конечно, оптимальным вариантом явилось бы исключение в целом квалифицированных видов мошенничеств из состава УК РФ, поскольку очевидно, что введение данных норм функционально обоснованным не являлось. Что касается конкретно ст. 159.6 УК РФ, то статистика МВД за январь — декабрь 2020 г., приведенная в приложении ко второму тому, беспристрастно отмечает, что большая часть мошенничеств в ИКТ-сфере квалифицируется по «материнскому составу» — ст. 159 УК РФ (210,5 тыс.); ст. 159.3 УК РФ (25,8 тыс.); ст. 159.6 УК РФ (761)²⁰. Надо полагать, что в немалой степени это связано с изначальной дефектностью диспозиции ст. 159.6 УК РФ, отсутствием способов «обман» или «злоупотребление доверием», что явно ставит в тупик правоприменителей, которым ст. 159 УК РФ кажется более надежной и проверенной временем.

На наш взгляд, содержимое ст. 159.6 УК РФ в нынешнем виде не позволяет относить ее к составу мошенничества, сохранять эту норму нецелесообразно, поэтому она подлежит исключению из состава УК РФ (см. Приложение 1). Искусственным интеллектом такой дефект будет отмечен однозначно.

4. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения уголовно-правовой тавтологии между различными смежными нормами.

В качестве примера можно указать на проблему, существующую между ст. 159.3 УК РФ и ст. 187 УК РФ, которую, как представляется, надо рассматривать по пунктам:

1) диспозиция ст. 159.3 УК РФ, не раскрывая способа совершения данного посягательства, явно отсылает к диспозиции «материнского» состава — ст. 159 УК РФ. Вместе с тем иные специальные составы мошенничества содержат указания как на способы, посредством которых совершаются данные преступления, так и на предполагаемый круг лиц, подвергаемых злоумышленником обману и злоупотреблению их доверием (за исключением уже отмеченной ст. 159.6 УК РФ);

2) при квалификации преступных деяний, совершенных, к примеру, с использованием предварительно подделанной платежной карты, вероятно возникновение дилеммы между применением ст. 159.3 либо ст. 187 УК РФ, предусматривающей ответственность за неправомерный оборот средств платежей, в том числе и электронных, и прежде всего путем использования таковых для неправомерного осуществления приема, выдачи, перевода денежных средств при участии их собственника либо уполномоченного работника кредитной, торговой или иной организации.

В том случае, если речь идет об оконченном преступлении, при котором преступник заведомо поддельную платежную карту, являющуюся средством совершения посягательств по обеим сравниваемым нормам, использует как в целях мошеннического присвоения чужого имущества (ст. 159.3 УК РФ), так и для неправомерного осуществления приема, выдачи, перевода денежных средств (ст. 187 УК РФ) при участии уполномоченного работника кредитной, торговой или иной организации, то в целях исключения дублирования элементов объективной стороны рассматриваемых норм, содержащих в себе признаки как преднамеренного обмана, так и посягательства на чужое имущество, действия правонарушителя однозначно должны квалифицироваться по специальному составу мошеннического хищения. Таким образом, компетенция ст. 187 УК РФ прекращается там, где начинается поле правового регулирования со стороны ст. 159.3 УК РФ.

В связи с изложенным нами предлагается (полагаем, что искусственный интеллект нас поддержит) внести следующие изменения в УК РФ:

I. Дополнить ст. 159.3 УК РФ примечанием следующего содержания: «Под электронными средствами платежа следует понимать средства перевода безналичных денег с использованием информационных технологий — платежных карт, распоряжений о переводе денежных средств, документов или средств оплаты, а также электронных средств, электронных носителей информации, технических устройств и компьютерных программ»;

II. Указать в части первой ст. 159.3 УК РФ на лиц, в отношении которых применяется мошенничество, изложив диспозицию следующим образом: «Мошенничество с использованием электронных средств платежа в отношении их собственника либо уполномоченного работника кредитной, торговой или иной организации».

III. Исключить из части первой ст. 187 УК РФ указание на использование поддельных электронных средств платежа, предназначенных для неправомерного осуществления приема, выдачи, перевода денежных средств, поскольку данный способ подразумевает фактическое хищение чужого имущества и относится к объективной стороне преступления, предусмотренного ст. 159.3 УК РФ (см. Приложение 1).

В данном случае обнаруживающая себя «невооруженным глазом» уголовно-правовая тавтология между различными смежными нормами будет отмечена и искусственным интеллектом.

5. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения норм-«клонов».

В научном сообществе справедливо сложилось мнение о необоснованности устойчивой тенденции к выделению киберпреступности в отдельный вид, тогда как этот процесс на самом деле является эволюцией существующих преступлений, а именно, присущих им способов и средств совершения. При такой законотворческой практике возникает казуальность норм, т. е. необходимость в разъяснениях их смысла для каждого конкретного дела²¹.

Вместе с тем, предлагая криминализировать такое общественно опасное явление, как травля, за последние годы получившее наибольшую распространенность в социальных сетях, мы исходим из того, что данное антиобщественное посягательство может не только совершаться в свободном от интернет-коммуникаций мире, но и иметь последствия в виде самоповреждения, наступления психических расстройств, длительной психологической травмы и проч., что, конечно же, происходит с живым человеческим, а не виртуальным организмом.

При этом при конструировании состава травли (кибертравли, ст. 119.1 УК РФ) необходимо иметь в виду следующее:

1) специфика умышленных действий (воздействия), не содержащих признаков доведения до самоубийства (склонения к совершению самоубийства или содействия в совершении самоубийства), заключается исключительно в бесконтактной форме и выражается в различных формах систематического, агрессивного психологического насилия;

2) субъективная сторона правонарушения выражается в умышленной форме вины и направленности против категорий наиболее уязвимых лиц (малолетних, несовершеннолетних, пожилых, беременных, лиц, страдающих психическими расстройствами или имеющих психологические проблемы), а также может выступать в форме неосторожности при наступлении тяжких последствий, например, при совершении жертвой травли самоубийства;

3) с учетом распространенности травли среди лиц подросткового возраста уголовную ответственность следует предусмотреть с минимальных 14 лет (см. Приложение 1), а административную, соответственно, с минимальных 16 лет.

Социально не обусловленное, механистическое создание норм-«клонов/аватаров», на наш взгляд, должно вызывать неприятие не только у «машинного корректора» — искусственного интеллекта, но и у специалистов, теоретиков и практиков в сфере антикриминальной деятельности.

6. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения нечетких понятий.

Здесь речь идет о так называемых оценочных категориях, которые «разбросаны» по тексту Уголовного кодекса РФ. Полагаем, что искусственный интеллект, каждый раз «натыкаясь» на расплывчатые понятия, будет активно «сигнализировать» о наличии неопределенности. Мы же ставим перед собой цель максимально оптимизировать уголовный закон, сделать его понятным и практически применимым²².

Мы фиксируем наличие в ряде уголовно-правовых норм явной недоработки законодателя относительно понятийно-терминологического аппарата, что однозначно будет отмечено и искусственным интеллектом.

7. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет полноценного учета криминологических свойств и качеств личности преступника при назначении наказания.

Здесь, говоря о большем учете криминологических факторов при назначении наказания, мы обязаны иметь в виду не только личность виновного, но также причины и условия совершения им криминальных посягательств. Очевидно, что без учета этих факторов эффективно предупреждать преступность, удерживать ее на социально приемлемом уровне не представится возможным.

С учетом данных, полученных в ходе предварительного этапа к формированию и развитию системы криминологической кибербезопасности, когда цель — создание совершенного цифрового уголовного закона, нами в числе прочих ставится вопрос о необходимости формирования «цифровой диагностической карты» (ЦДК).

Помимо этого, при анализе ЦДК возникает возможность для изучения личности потерпевшего, например, его провокативной роли в возникновении преступного умысла со стороны виновного и проч. То есть у правоприменителя появляется возможность в полной мере осуществлять анализ, учет и оценку личности.

Очевидно, что, проанализировав массив данных криминологического характера, искусственный интеллект отметит недостаточный их учет в уголовном законе.

Между тем в ч. 3 ст. 60 УК РФ «Общие начала назначения наказания» содержатся четкие предписания к обязательному анализу криминологических характеристик личности виновного, т. е., помимо характера и степени общественной опасности преступления, обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, влияния назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи.

Отмеченное выше дает основание к внесению соответствующих изменений в уголовный закон, о чем более предметно пойдет речь в главе, посвященной аспектам оптимизации стадии уголовного судопроизводства.

8. Проведение цифрового анализа текста действующего Уголовного кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых вновь) программ искусственного интеллекта на предмет криминологической обоснованности криминализации и декриминализации деяний.

Здесь решающее значение будут иметь максимально объективные информационные пласты, содержащиеся в больших данных, относительно тех или иных социальных проблем, решение которых должно быть отнесено к сфере уголовного закона.

Например, насущность криминализации травли, в том числе происходящей в киберпространстве, проистекает от чрезмерной избыточности сведений, содержащихся в социальных сетях, где широко развит так называемый «кибербуллинг» в различных своих появлениях, причем вовлекающий в такой деструктивный процесс людей из различных социальных и демографических сегментов.

Что касается «лишних» составов, то достаточно проанализировать статистику Судебного департамента при Верховном Суде РФ или же МВД РФ, чтобы понять, что большое количество уголовно-правовых норм является «балластом» для уголовного закона, излишне перегружая его.

Очевидно, что принятые в связи с бумом, связанным с «группами смерти», изменения в виде введенных в состав уголовного закона ст. 110.1, 110.2, 151.2 УК РФ себя не оправдали. В связи с этим нами предлагается исключить данные новеллы из состава УК РФ, а ряд отмеченных в них положений ввести в диспозицию ст. 110 УК РФ, что позволит в достаточной мере охватить преступные посягательства, связанные с самоубийствами (см. Приложение 1).

Подчеркнем, что анализ, проведенный искусственным интеллектом, приведет к четкому и информативно понятному для российского населения своду законов, регулирующему столь важную социальную область. Естественно, через оптимизацию уголовного правоприменения будет облегчена работа и правоохранителя-практика.

3 вектор. Оптимизация посредством информационно-технологического ресурса системы наказаний применительно к традиционной преступности, а также обозначение механизма их применения

Существуют явные предпосылки к выработке оптимизированного уголовно-правового ресурса, в котором основной акцент делается на санкционную составляющую, способного эффективно противостоять как традиционным криминальным посягательствам, так и киберпреступности. Для реализации конкретно данной задачи не требуется внесения изменений в систему наказаний, однако вместе с тем решающим фактором становится максимально рациональное использование возможностей инновационного ИКТ-ресурса.

Подчеркнем, что существует два направления, в рамках которых декларированная нами перспектива использования ИКТ-ресурса с высокой степенью вероятности, конечно же, при правильном уголовном правоприменении, в условиях жесткого контроля, направленного на недопущение коррупционного поведения, приведет к позитивным результатам.

Во-первых, мы предлагаем отойти от практики назначения чрезмерно высоких наказаний в виде лишения свободы. Как представляется, необходимо определить некий алгоритм, при котором судья, вынося обвинительный приговор и назначая наказания в виде лишения свободы на срок, превышающий, скажем, десять лет за единичное преступление, или же пятнадцать лет — за совокупность преступлений, должен будет аргументированно обосновать такое решение. Отметим, что такой алгоритм соответствует положениям ч. 1 ст. 60 УК РФ: «Более строгий вид наказания из числа предусмотренных за совершенное преступление назначается только в случае, если менее строгий вид наказания не сможет обеспечить достижение целей наказания».

Во-вторых, мы предлагаем применять иные, более мягкие, чем лишение свободы, виды наказаний. Нужно в большей степени ориентироваться на штраф и исправительные/обязательные/принудительные работы. И особую значимость здесь приобретают информационно-коммуникационные технологии, благодаря которым сотрудники органов пенитенциарной системы смогут дистанционно следить за поведением своих подопечных.

Также представляется необходимым предметное обсуждение перспективы реализации концепции комбинированного наказания (подробно рассмотрена нами во втором томе), когда вид и размер наказания будут определяться с повышенным учетом мнения как потерпевшего или его представителей, так и преступника, подлежащего наказанию, при этом применение цифровых средств контроля имеет решающее значение.

Конкретные меры в рамках реализации 3 вектора будут нами предложены в рамках оптимизации стадии осуществления правосудия.

4 вектор. Встраивание оптимизированного цифрового уголовно-правового «фильтра» в научно-практический, коммерческий и общественный ресурсы обеспечения криминологической кибербезопасности

В цифровой потенциал специализированного бизнес-ресурса, доказавшего свою эффективность при нейтрализации киберугроз и, несомненно, являющегося технологией искусственного интеллекта (ИИ), возможно встраивание программы-«фильтра», содержащей в качестве контента текст Особенной части Уголовного кодекса РФ, что позволит не просто обнаруживать факты посягательств на «триаду интересов», но и одномоментно производить их оценку по критерию преступности/непреступности, маркировать криминальные факты. На данной стадии основная ставка делается, помимо «продвинутости» цифровых технологий, также на их непредвзятость и объективность, что исключает возможность субъективной тенденциозности и, соответственно, «взятие в разработку» информации, изначально непреступной.

Вместе с тем программный потенциал киберкоммерческого ресурса с встроенным уголовно-правовым «фильтром» обладает тенденцией к большей интерактивности при использовании его для соответствующей фиксации и оценки событий не только в виртуальном, но и в реальном (физическом) пространстве. Это потенциал, направленный на обеспечение киберфизической безопасности посредством комбинированного цифрового комплекса, состоящего из беспилотного летательного аппарата (БПЛА) — дрона, несущего на себе «интеллектуальное» программно-аппаратное оборудование.

Таким образом, предлагаемый уголовно-правовой «фильтр» позволяет проявлять собственную интеллектуальную и интерактивную сущность, заключающуюся не только в обнаружении угроз и их нейтрализации, но также в осуществлении уголовно-правовой оценки.

Изложенное дает нам основание выдвинуть ряд предложений о внесении некоторых изменений в законодательные акты РФ, в «реальный» и «перспективный» проекты.

Прежде всего внесению дополнений подлежит Федеральный закон РФ «О государственно-частном партнерстве, муниципально-частном партнерстве в Российской Федерации и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации», в ст. 1 которого необходимо специально указать в качестве цели создание правовых условий для привлечения инвестиций в экономику Российской Федерации и повышения качества товаров, работ, услуг, в том числе направленных на безопасность информационной инфраструктуры.

Также п. 19 ст. 7 рассматриваемого Закона «Объекты соглашения о государственно-частном партнерстве, объекты соглашения о муниципально-частном партнерстве» подлежит дополнению, согласно которому объектами соглашения являются в числе прочих программы для электронных вычислительных машин (программы для ЭВМ), базы данных, информационные системы (в том числе государственные информационные системы) и (или) сайты в информационно-телекоммуникационной сети «Интернет» или других информационно-телекоммуникационных сетях, мобильное и стационарное программно-аппаратное оборудование (в том числе киберфизические системы), предназначенное для обеспечения безопасности, в состав которых входят такие программы для ЭВМ и (или) базы данных и проч. (см. Приложение 1).

Внесению изменений подлежит ст. 8 УК РФ, предусматривающая основание уголовной ответственности, в результате чего в ней появится часть вторая и примечание следующего содержания:

«...2. Основанием уголовной ответственности также является совершение деяния, распознанного специальным цифровым ресурсом в качестве содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного настоящим Кодексом.

Примечание. Под специальным цифровым ресурсом понимается технология искусственного интеллекта “уголовно-правовой «фильтр” (УПФ), встроенная в антивирусный механизм специализированных коммерческих структур и содержащая в качестве контента текст Особенной части настоящего Кодекса, что позволяет одномоментно оценивать деяние на предмет соответствия составу преступления».

Учитывая необходимость предварительного исследования со стороны научного сообщества, определим данное изменение уголовного закона во вторую, «перспективную» группу (см. Приложение 2).

Само по себе машинное выявление преступного факта должно являться лишь начальной стадией антикриминальной деятельности в сфере информационно-коммуникационных технологий. Подчеркнем: цифровые технологии должны помогать человеку-правоприменителю действовать в определенных им рамках.

Совершенно ясно, что необходим поиск путей оптимизации системы наказаний применительно к инновационной преступности, а также обозначение механизма их применения. Сразу отметим, что эффективное противодействие сетевым посягательствам традиционными методами невозможно. Отталкиваясь от понимания того, что, в сущности, невозможно физически задержать такого киберпреступника и привлечь его к уголовной ответственности в традиционном смысле, остается лишь приспособить антикриминальный ресурс под киберпосягательства, действовать в полной мере адекватно действиям злоумышленника. В связи с этим нами отмечается необходимость:

1) наделения определенных представителей сетевого сообщества презумпцией виновности, поскольку очевидно, что любое вмешательство в системы обеспечения кибержизнедеятельности со стороны несертифицированных субъектов незаконно;

2) творческой переработки применительно к рассматриваемой тематике категории «опасное состояние личности». Исходя из анонимности киберзлоумышленников, противодействовать их вредоносным воздействиям придется практически автоматически. Это выражается в приспособлении определенного наказания к киберпреступнику, т. е. к субъекту, который несанкционированно, без обязательного сертификата (кода) доступа, вторгается в «terra incognita» — чужую компьютерную систему. Здесь личность кибердеятеля превалирует над действием — кибератакой и последствиями от таковой;

3) отталкиваясь от возможности наделения киберпреступников такими характеристиками, как «презумпция виновности» и «опасное состояние личности (киберличности)», считаем возможным определить соответствующие особенностям инновационной преступности (чрезвычайная массовость, минимальные временные рамки, анонимность, виртуальность, физическая неуязвимость и проч.) виды наказаний, наиболее адекватные киберугрозам.

Подчеркнем, что здесь необходимо рассчитывать на активную деятельность информационных технологов, которые на основании обозначенных векторов должны приложить усилия по разработке эффективных цифровых инструментов, реализующих процесс пенализации в рассматриваемой области.

Пока же в качестве точки отсчета отметим, что IT-специалистами в сфере кибербезопасности используется, по сути, тот же алгоритм, что и правоохранителями. Здесь речь идет о первоочередной необходимости установления способов, используемых злоумышленниками.

Во втором и третьем томах мы подробно рассматривали преступную деятельность киберсообществ, причем очевидно, что для коммерческого ресурса не представляет особой сложности процесс установления как субъектов инновационных посягательств, так и используемых ими способов и средств реализации деструктивных деяний. Все это внушает нам уверенность в реализации обозначенной выше цифровизации уголовного закона.

Отметим, что здесь гораздо проще определить «наказания» в отношении цифровых устройств, использующих технологию искусственного интеллекта, к примеру, деактивацию, перепрограммирование, необратимое изменение свойств ИИ, утилизацию машины и проч.²³ Также с целью недопущения возможных рисков и негативных последствий при принятии искусственным интеллектом самостоятельных решений предлагается перспектива интеграции в механизм роботов предохранительных выключателей, а также создание определенного программного обеспечения, способного немедленно отключать все процессы в аварийных ситуациях²⁴.

Здесь подчеркнем нарастающую проблему деструктивного воздействия устройств, использующих технологии искусственного интеллекта, а именно, опасность перехода их из ручного в автономный режим.

Так, в распространенном 31 мая 2021 г. посредством СМИ докладе группы экспертов Совета Безопасности ООН по Ливии указано, что впервые в истории боевым роботом было осуществлено выслеживание и уничтожение человека «по собственной инициативе и без участия оператора», а именно: турецким беспилотником-квадрокоптером KARGU-2 весной 2020 г. был уничтожен боец Ливийской национальной армии. Данный дрон представляет собой автономную вооруженную систему, запрограммированную на атаку цели без связи с оператором²⁵.

Что касается наказания по отношению к нарушителю-человеку, то в перспективе возможно внесение в тексты ст. 53 УК РФ «Ограничение свободы» и ст. 56 УК РФ «Лишение свободы» изменений, связанных соответственно либо со значительным ограничением доступа к сетевым ресурсам, либо с полным отлучением от них. В особенности такого рода необходимая «дискриминация» преступников будет эффективна в сочетании с лимитированием передвижений в физическом пространстве, так, как это происходит в случаях избрания меры пресечения в виде домашнего ареста, когда подозреваемый/обвиняемый не только лишен возможности идти туда, куда ему заблагорассудится, но и также доступа к современным информационно-коммуникационным системам.

Предвидим вопросы, касающиеся как формулировок, использованных в тексте предлагаемых изменений, так и относительно субъекта осуществления правосудия. Постараемся ответить на них.

Во-первых, каким образом по отношению к киберпреступникам применять такие виды наказаний, как ограничение и лишение свободы (вернее, киберсвободы)?

Ответим: отмеченный выше потенциал IT-специалистов, к примеру, в сфере создания антивирусных программ и механизма их действия, позволяет как определять угрозу, так и ее нейтрализовывать, в том числе путем направления ответных алгоритмов. В результате этого киберзлоумышленник, цифровой набор используемых которым способов и средств известен, уже определен специфичный «почерк», становится своеобразной мишенью для IT-специалистов. Как бы ни пытался изменить собственный алгоритм действий злоумышленник, ему это до конца не удастся.

Во-вторых, каким образом в данном процессе будет осуществлено правосудие?

Ответим: нами ранее, во втором томе настоящей монографической серии, отмечалась необходимость внесения определенных изменений в Конституцию РФ, федеральные конституционные законы, федеральные законы, в том числе УК и УПК РФ, поскольку суд в ряде случаев, отмеченных выше, перестает быть единственным субъектом назначения наказания. Здесь мы, проанализировав ситуацию, все же приходим к выводу, что, в принципе, возможно сформировать концепцию, при которой система правосудия, будучи подвергнута цифровой модернизации, останется при исполнении своих традиционных функций. Данная перспектива нами будет обсуждена в соответствующей главе, при рассмотрении перспектив оптимизации стадии судебного разбирательства и вынесения итогового решения.

Глава 3.
ПЕРСПЕКТИВЫ РЕАЛИЗАЦИИ ЦИФРОВЫХ ТЕХНОЛОГИЙ В ОБНАРУЖЕНИИ И ФИКСАЦИИ ПРАВОНАРУШЕНИЙ, СОВЕРШАЕМЫХ В РЕАЛЬНОМ И ВИРТУАЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВАХ, А ТАКЖЕ В ПРЕСЕЧЕНИИ, РАСКРЫТИИ И РАССЛЕДОВАНИИ ТРАДИЦИОННЫХ И КИБЕРПРЕСТУПЛЕНИЙ

Отмеченная нами в первой главе концепция взаимосвязей, взаимозависимостей и взаимодействий различных ресурсов, направленных на обеспечение состояния защищенности личности, общества и государства от посягательств, культивируемых в киберпространстве с помощью информационно-коммуникационных технологий, в полной мере осуществляема и в следующем.

Антикриминальный процесс, направленный на предупреждение инновационной преступности, максимальным образом актуализирует научно-практические изыскания, требует модернизации образовательных программ, заставляет государство искать пути взаимодействия со специализированными бизнес-структурами, а также с межгосударственными организациями и иностранными правоохранительными органами.

Как представляется, отмеченная в названии главы позитивная деятельность должна заключаться в формировании и реализации:

• цифрового ресурса обнаружения и фиксации правонарушений с использованием как аппаратно-программного оборудования, так и киберфизических систем;

• алгоритма выявления, пресечения и раскрытия преступлений посредством задействования оптимизированного оперативно-разыскного ресурса;

• алгоритма выявления, пресечения и раскрытия преступлений посредством задействования оптимизированного криминалистического ресурса.

Формирование и реализация цифрового ресурса обнаружения и фиксации правонарушений с использованием как аппаратно-программного оборудования, так и киберфизических систем

Цифровизация правоохранительного ресурса, включающего в себя криминологические, уголовно-правовые, уголовно-процессуальные, криминалистические, оперативно-разыскные и уголовно-исполнительные потенциалы, направленного на обеспечение криминологической безопасности в ИКТ-сфере, никак не способна к реализации без привлечения актуальных научно-практических разработок, качественных коммерческих товаров и услуг и, конечно же, общественности, без заинтересованности которой в создании комфортной жизненной среды любая правоохранительная деятельность обречена, мягко говоря, на неуспех.

Нами особо подчеркивается роль и важность взаимосвязи научно-практического ресурса и информационно-коммуникационных технологий, что позволяет обрисовать перспективы обеспечения криминологической кибербезопасности путем задействования суммы позитивных интеллектуальных, в том числе и имеющих искусственное происхождение, потенциалов.

В систему криминологической кибербезопасности должны быть интегрированы как разработки научных центров, таких как Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт» и Институт прикладной математики им. М.В. Келдыша РАН, так и результаты практической деятельности IT-кластера «Сколково», в рамках которого функционирует более 900 отечественных и зарубежных компаний, связанных с разработками IT-технологий в сфере телекоммуникаций.

Что касается развития криминологической науки, то здесь нами инициируется включение в научный оборот понятия «6-ой криминологический IT-кластер», подчеркивается особенная важность дальнейшего развития таких направлений, как «Киберкриминология» и «Криминология кибербезопасности».

По мнению научного редактора настоящей монографической серии С.Я. Лебедева, первым в криминологической науке сформулировавшего теоретические основы системного научного знания о технологических инновациях преступности и ее предупреждения под общим термином «киберкриминология», таковая должна стать теоретической и прикладной отраслью криминологической науки и специальной инновационно-технологической практики социально-правового контроля над киберпреступностью. Ему же принадлежит первенство в формулировании концепции «Цифрового уголовного закона», призванного занять свое достойное место в уголовно-правовом ресурсе обеспечения криминологической кибербезопасности²⁶. При этом С.Я. Лебедевым было предложено «целенаправленное и масштабное объединение профессиональных научно-аналитических потенциалов экономистов, юристов и информационных технологов вокруг формирования адекватной современным цифровым угрозам безопасности и оптимальной по своим экономическим, правовым и информационно-технологическим ресурсам новой цифровой модели обеспечения безопасности личности, общества, государства».

Еще раз подчеркнем то, что именно киберкриминология и криминология кибербезопасности образуют вполне достаточный криминологический ресурс, на основе которого (наравне с уголовно-правовым, информационно-технологическим и иными ресурсами) необходимо формировать и развивать эффективную систему криминологической кибербезопасности, учитывая к тому же огромные потенциалы технологий «большие данные» («большие криминологические данные») и «искусственный интеллект», а также подлежащий специальной разработке метод криминологического кибермониторинга²⁷.

Отметим, что важные научно-практические исследования в области предупреждения киберпреступности ведутся также рядом известных ученых. Речь идет о таких направлениях в криминологии, как криминология цифрового мира и цифровая криминология.

Так, по мнению В. С. Овчинского, «криминология цифрового мира представляет собой, с одной стороны, часть общей науки криминологии, на которую распространяется традиционное учение о причинах преступности, личности преступника, мерах предупреждения преступлений. С другой стороны, учитывая специфический характер самого цифрового мира, действующей в нем преступности и факторов, ее детерминирующих, криминология цифрового мира может рассматриваться как самостоятельная наука, предполагающая также и самостоятельную учебную дисциплину»²⁸.

Ищук Я.Г., Пинкевич Т.В. и Смольянинов Е.С. отмечают, что «цифровая криминология — самостоятельное научное направление (отрасль научного познания), изучающее криминогенное влияние развития цифровой экономики и цифровых технологий на социальные процессы, происходящие в обществе»²⁹.

Помимо факта существования самостоятельных, очень близких нашему научному мировоззрению направлений в криминологии, отдельные области традиционной науки о преступности также имеют тесную взаимосвязь с настоящим монографическим исследованием. Так, учитывая тот факт, что раскрываемая нами тема в значительной степени связана с будущим, весьма важным представляется вопрос о прогнозировании преступности. Важное суждение высказывается И. М. Рагимовым: «Преступность — статистическая система, подчиняющаяся вероятностным закономерностям, действию как объективных, так и субъективных факторов. Целью прогнозирования преступности является установление наиболее общих показателей, характеризующих развитие (изменение) преступности в перспективе, выявление на этой основе нежелательных тенденций и закономерностей и нахождение способов изменения этих тенденций и закономерностей в нужном направлении»³⁰.

Поддержка ранее изложенной нами позиции о необходимости цифровизации уголовного закона содержится в научной позиции Е. О. Алауханова, А. Б. Бекмагамбетова и Е. Ж. Курманалинова: «Развитие высоких технологий четвертой промышленной революции в современном мире неизбежно влечет за собой необходимость надлежащей правовой регламентации общественных отношений, возникающих в сфере цифровизации»³¹.

Созвучные нашим исследованиям идеи содержатся и в новых, весьма интересных научных направлениях, к примеру, в концепции сравнительной криминологии. Так, несомненно глобальный, трансграничный характер современной преступности подчеркивает в своем диссертационном исследовании И. М. Клейменов, поднимающий вопрос о максимальной активизации соответствующего уровню угроз криминологического ресурса: «В настоящее время во всем мире наблюдается процесс криминализации общественных отношений. В некоторых странах этот процесс приобретает такую остроту, что создает опасность появления форм государственности, выражающих преимущественно криминальные интересы узкой группы лиц, находящихся у власти, вопреки нуждам и ожиданиям подавляющего большинства населения. В этих условиях повышается значимость сравнительных криминологических исследований, сигнализирующих о возникновении опасных тенденций в динамике развития многих государств»³².

Не ограничиваясь только лишь научным криминологическим ресурсом, в качестве источников широкого познания преступной деятельности для целей предупреждения криминальных посягательств мы, естественно, прибегаем и к воззрениям специалистов в других антикриминальных областях знаний. К примеру, с большим интересом мы ознакомились со сборником научных трудов «Оперативно-розыскная деятельность в цифровом мире» под редакцией такого признанного авторитета в вопросах обеспечения криминологической кибербезопасности, как В. С. Овчинский³³. Положения, изложенные в данном издании, несомненно, повлияли на формирование нашей научной позиции и, соответственно, скорректировали ее в нужном направлении.

Отмеченное позволяет с оптимизмом смотреть на перспективы формирования совершенной системы уголовно-правовых запретов и соответствующих им санкций, а также на механизм практической реализации антикриминальной деятельности в условиях 6-го технологического уклада.

Переходя к путям практической реализации научных положений, отметим, что по-настоящему эффективная система обеспечения защищенности личности, общества, государства на современном этапе осуществляема лишь через процесс переформатирования взаимоотношений между властью и бизнесом, чем учитывается необходимость в комплексном разрешении различных сложных социальных проблем, в том числе и в сфере противодействия преступности. Речь идет о механизме государственно-частного партнерства (ГЧП).

Необходимость формирования и развития эффективной системы криминологической безопасности в ИКТ-сфере активизирует привлечение негосударственных структур в такого рода социально полезную деятельность, поскольку совершенно очевидно, что в вопросе освоения современных цифровых технологий государство испытывает значительные затруднения, тем более в использовании их в правоохранительной практике.

Вместе с тем очевидно, что конечные интересы указанных сторон различны. Так, государство в результате такого партнерства рассчитывает в рамках взятых на себя конституционных обязательств обеспечить защищенность объектов, тогда как бизнес — получить прежде всего прибыль. В связи с этим с целью недопущения риска возникновения неблагоприятных последствий возникает необходимость в законодательном закреплении гарантии нераспространения конфиденциальной информации.

Таким образом, Федеральный закон «О государственно-частном партнерстве, муниципально-частном партнерстве в Российской Федерации и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации», а именно, ст. 4 «Принципы государственно-частного партнерства, муниципально-частного партнерства», подлежит дополнению следующим пунктом: «п. 7. Строгое соблюдение конфиденциальности информации, недопустимость передачи ее третьим лицам без ведома другой стороны» (см. Приложение 1).

Компании, обеспечивающие информационную защищенность предприятий, организаций, учреждений, должны быть интегрированы в систему криминологической кибербезопасности. Очевидность данного вывода проистекает от того, что они, во-первых, уже достаточно успешно занимаются этой деятельностью (включая даже вовлеченность в защиту значимых объектов критической информационной инфраструктуры), во-вторых, обладают высоким информационно-технологическим и профессиональным потенциалом, в-третьих, реально защищают сферу цифровой экономики от киберугроз.

Наличие продвинутого ИКТ-комплекса носит мощный профилактический характер, и, соответственно, предупреждение совершения преступлений или пресечение начавшихся преступных действий является более правильным процессом, чем борьба с причиняемыми ими последствиями.

Необходимо активно внедрять в правоохранительную деятельность, прежде всего направленную на обеспечение общественного порядка, продукцию коммерческих структур, представляющих собой устройства, оснащенные функцией искусственного интеллекта, а именно, стационарных и мобильных видеокамер, способных распознавать не только лица, идентифицируя тем самым исключительно всех членов общества, как законопослушных, так и не очень, но и обладающих потенциалом распознания эмоций.

Так, в качестве примера практической реализации ГЧП рассмотрим потенциалы разработанных компанией «ADA Aerospace» БПЛА — дронов, полностью вписывающихся в систему обеспечения криминологической безопасности при охране общественной безопасности (порядка), а также при осуществлении контроля за осужденными лицами. Итак, данные инновационные средства, как результат сотрудничества научно-практического и коммерческого ресурсов, могут иметь следующее практическое применение³⁴:

1. «Электрошокер». Представим ситуацию, при которой террорист, вооруженный взрывным устройством большой мощности, находится вне досягаемости правоохранителей. Практически бесшумный дрон посредством отмеченного электрошокера обездвиживает преступника, не позволяя последнему привести «адскую машину» в действие. При этом злоумышленник остается в живых, что позволит произвести с ним в дальнейшем оперативно-разыскные мероприятия и следственные действия, направленные на выявление и изобличение соучастников, готовящих новые террористические посягательства.

2. «Выстреливаемая сеть».Представим себе БПЛА, который снабжен взрывчаткой и находится над объектом критической информационной инфраструктуры, например, атомной электростанцией. Понятно, что такой летательный аппарат нельзя уничтожать с помощью направленного заряда, поскольку детонация может спровоцировать грандиозные разрушения и привести к многочисленным человеческим жертвам, экологической катастрофе и проч. Дрон, принадлежащий правоохранителям, выбрасывает сеть, мягко захватывает аппарат преступников и препровождает в безопасное место.

3. «Транквилизатор».Более жесткий, нежели электрошокер, вариант нейтрализации преступников, когда полицейский дрон выстреливает капсулу с химическим препаратом, который может быть и летального характера.

4. «Маркер».Скрывающийся от погони преступник, преследуемый полицейским БПЛА, опрыскивается люминесцентной краской, ярко маркирующей злоумышленника, оставляющего везде следы, что не позволит последнему скрыться в спасительной темноте.

5. «Прослушка».В целях получения оперативно-разыскной информации, к примеру, при встрече лидеров приступных группировок, нависающий над строением дрон, принадлежащий спецслужбам, «нацеливает» микрофон направленного действия в определенную точку, где слышимость наиболее качественная, и записывает таким образом переговоры. В зависимости от оперативной ситуации принимается решение задержать преступников сразу или позже либо реализовать впоследствии такой вид оперативно-разыскного мероприятия, как контролируемая поставка запрещенных в свободном обороте веществ.

6. «Шумогенератор».Такого рода средство может применяться с БПЛА при, например, беспорядках в исправительных учреждениях, когда персонал пенитенциарного органа находится в защищенном от шума месте или же в специальных наушниках.

7. «Акустическая пушка».Применение такого средства с дрона правоохранителей возможно при одной из отмеченных выше ситуаций в зависимости от оперативной обстановки, когда физическое устранение преступников целью не является.

Акцентируем внимание на том, что такого рода БПЛА должны быть оснащены районные ОВД, а также каждый участковый пункт полиции, в особенности когда речь идет об обслуживании местности, не оборудованной видеокамерами и нечасто посещаемой полицейскими патрулями. В ближайшей перспективе, учитывая финансовые затруднения у государства в закупке дронов для правоохранения, нужно самым активным образом задействовать общественный ресурс. Конечно, необходимо осуществить соответствующее переобучение, в первую очередь участковых уполномоченных полиции, чтобы должностное лицо, непосредственно работающее «на земле», с инновационной техникой было бы исключительно на «ты».

Другая интересная технология, уже интегрированная в систему общественной безопасности, — это система распознавания лиц на основе искусственного интеллекта и нейронных сетей «FindFace».

Правоохранительная деятельность должна самым активным образом использовать технологию распознавания эмоций. Далее мы рассмотрим пример, когда такая технология способна реально помочь правоохранителям при обеспечении общественной безопасности.

Следующим важным направлением деятельности в рамках ГЧП является мониторинг киберпространства посредством компьютерных групп реагирования на чрезвычайные ситуации CERT (Computer Emergency Response Team). Такие возможности по осуществлению мониторинга сетевого пространства, направленного как на выявление угроз, так и на поиск необходимых цифровых данных, должны стать однозначно частью системы криминологической кибербезопасности.

Технологии анализа «больших данных» (БД). Высокий уровень обеспечения кибербезопасности достигается при автоматическом видеомониторинге, когда системой, использующей возможности анализа Big Data, автоматически распознается любое подозрительное действие, происходящее в отношении особо важного объекта³⁵. Здесь же отметим справедливость следующего утверждения: «Метод “больших данных” поставит перед учеными-криминологами новые вызовы. Будут появляться группы исследователей, которые по-разному относятся к возможности использования этого метода, начиная с извлечения данных и заканчивая их визуализацией и публичным представлением, т. е. произойдет трансформация криминологического сообщества»³⁶.

Перспектива привлечения общественного ресурса для обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий. Здесь необходимо использовать факт распространенности среди российского населения беспилотных летательных аппаратов (БПЛА) — дронов, нахождение их в личной собственности.

При грамотном государственном подходе существуют вполне зримые перспективы привлечения граждан — владельцев дронов к охране общественного порядка. Здесь необходимо разработать механизм особого рода государственно-частного партнерства, учесть, что всегда есть социально активные граждане, готовые включиться в деятельность, в рамках которой коллективная безопасность, по сути, выразится в создании вполне определенной системы, защищающей всех и каждого, но в первую очередь — наиболее уязвимый сегмент населения — несовершеннолетних. Представляется, что в данной системе будут заинтересованы прежде всего родители, желающие обезопасить своих детей от преступных посягательств.

При создании такого рода общественного ресурса особое значение имеет организационная роль участкового уполномоченного полиции. Именно он должен вести в силу своих функциональных обязанностей профилактическую работу в жилом секторе.

До тех пор пока государство в лице полиции не может обеспечить собственными силами и средствами всестороннюю охрану общественного порядка, в частности, путем использования таких киберфизических средств обеспечения криминологической безопасности, как БПЛА, необходимо рассмотреть возможность денежного стимулирования для тех представителей населения, которые готовы предоставить свой дрон для патрулирования определенных участков местности, прежде всего слабоосвещенных или неосвещенных улиц, промзон, территорий гаражных кооперативов и проч.

Представим ситуацию, когда, к примеру, девушка в темное время суток возвращается домой, вынужденно проходя через территорию промзоны, безлюдного парка или же огромного гаражного кооператива. Очевидно, что и статистика МВД, и интерактивные карты местности, используемые в оперативных целях, бесстрастно фиксируют наибольшее количество насильственных преступлений именно в такого рода местах. И здесь в самый раз должно прийти на помощь государственно-частное партнерство, в рамках которого такой субъект-правоохранитель, как участковый уполномоченный полиции, по совместно разработанному с владельцами дронов графику облета территории предписывает одному из таких граждан необходимость запуска своего БПЛА, который оборудован видеокамерой с технологией искусственного интеллекта, способной к распознаванию как лиц, так и эмоций.

Итак, к девушке подходит мужчина. Бесшумно нависающий на высоте дрон учитывает нештатность ситуации, фиксирует происходящее на камеру, одновременно передавая «картинку» своему хозяину и на мониторы, установленные в дежурной части ОВД и на участковом опорном пункте, а также маркирует эмоции, отражающиеся на лице девушки, в автоматическом режиме определяя наличие испуга, паники, ужаса от действий незнакомца, от которого исходит опасность, или же, наоборот, радости от встречи со знакомым, который готов сопроводить ее до дома. Так вот, если имеет место грабеж или разбойное нападение, дрон может реализовать целый ряд предписанных ему алгоритмов: нейтрализовать преступника посредством направленного заряда нелетального предназначения, опутать прочной нейлоновой сетью или же преследовать, предварительно опрыскав злоумышленника ярко светящейся в темноте краской. Соответственно, все эти действия должны сопровождаться видеосъемкой для того, чтобы правоохранители могли принять участие в задержании преступника, а также для фиксации действий последнего и получения тем самым неопровержимого доказательства криминальной деятельности.

Помимо такого рода участия общественности, отметим также очевидный факт острой нужды со стороны правоохранительных органов в киберспециалистах-хакерах, часть из которых работают в специализированных коммерческих структурах, однако есть и такие, что не считают необходимым связывать себя узами официального трудоустройства. Механизм задействования таких лиц — хакеров в правоохранительной деятельности аналогичен тому, что применяется по отношению, к примеру, к конфидентам в ОРД, поскольку очевидно, что отношения сотрудничества с правоохранительным органом должны носить предпочтительно скрытный и возмездный характер.

Очевидно, что необходима также модернизация образовательных стандартов и их реализация в подготовке, переподготовке и повышении профессиональной квалификации юристов и иных специалистов правоохранительных органов для системы криминологической кибербезопасности.

Противостоящий инновационной преступности человеческий ресурс в целом не отвечает велениям времени. Сейчас следователям и оперативным сотрудникам мало обладать профессиональным опытом и интуицией, им нужно «обрасти» еще и специальными навыками в сфере информационных технологий. Процесс подготовки новых кадров, а также переподготовки уже действующих должен быть максимально осовременен, более того, система криминологической кибербезопасности не обретет в полной мере требуемой от нее завершенности, не сформируется, когда отсутствуют соответствующие ей образовательные стандарты.

Особое внимание необходимо уделять подготовке студентов, обучающихся в юридических вузах, гражданских и специализированных. В образовательном процессе должны быть широко представлены IT-специалисты киберкоммерческих структур, с тем чтобы квалифицированно обучить будущих правоохранителей в различных сферах практической деятельности: оперуполномоченных уголовного розыска, участковых уполномоченных полиции, следователей, прокуроров, судей, экспертов, адвокатов, нотариусов. Это и обращение с информационными базами данных, и умение использовать результаты, предоставляемые большими данными и искусственным интеллектом, и навыки беспроблемной эксплуатации цифровых киберфизических систем — дронов. В последующих разделах нами будут рассмотрены и иные инновационные инструменты, нацеленные на оптимизацию практической антикриминальной деятельности: концепции «электронное уголовное дело», «цифровая диагностическая карта», «электронные весы правосудия», «электронный судья» и др. Очевидно, что такого рода потенциальная деятельность предъявляет особые требования к информационно-технологической подготовленности будущих правоохранителей, и без бизнес-тренингов здесь явно не обойтись.

Помимо этого, успешность и эффективность противодействия ИКТ-преступности требуют наличия в интеллектуальном «арсенале» будущих специалистов в сфере антикриминальной деятельности специальных предметных методик познания преступности, в том числе и предшествующих ей рисков и угроз. В наибольшей мере такой потенциал существует в рамках киберкриминологии. Соответственно, в учебный процесс юридических вузов необходимо ввести специальные дисциплины, направленные на формирование новых компетенций в сфере предупреждения инновационной преступности путем преподавания таких предметов, как «Киберкриминология», «Криминология кибербезопасности», «Обеспечение криминологической безопасности в ИКТ-сфере (кибербезопасности)»³⁷, «Форензика» (компьютерная или цифровая криминалистика) и проч.

Предупреждение ИКТ-преступности предполагает в качестве непреложного условия соответствующее кадровое обеспечение этой деятельности. Соответственно, для подготовки такого рода квалифицированных сотрудников, обладающих совокупностью аналитических навыков и глубоких знаний в ИКТ-области, математике, физике, статистике, экономике, психологии, социологии и проч., обязательным представляется привлечение квалифицированных представителей IT-индустрии.

Вместе с тем мы выражаем свое скептическое отношение к перспективе формирования в составе МВД штата так называемых «киберполицейских». Нам представляется, что такого рода специальная подготовка должна касаться представителей всех служб, противостоящих как традиционной, так и инновационной преступности. Очевидно, что отдельные подразделения, обеспечивающие национальную безопасность, должны обладать гораздо более высоким инновационным потенциалом, а служащие в них кадры — проходить через процесс постоянного специального обучения.

Что касается формирования и реализации цифрового ресурса выявления, пресечения и раскрытия преступлений посредством задействования оптимизированных оперативно-разыскного и криминалистического ресурсов, то отметим следующее.

Формирование и реализация алгоритма выявления, пресечения и раскрытия преступлений посредством задействования оптимизированного оперативно-разыскного ресурса

Следует отметить, что под понятие «оперативно-разыскной ресурс» подпадает деятельность достаточно широкого круга правоохранительных органов, поскольку в той или иной мере выявлением, предупреждением, пресечением и раскрытием преступлений, а также установлением лиц, которые такие деяния подготавливают, совершают или уже совершили, т. е. преимущественно доследственной работой, в силу своих служебных обязанностей занимаются не только оперативные подразделения, специально отмеченные в ст. 13 ФЗ об ОРД. При этом в существующих нормативных правовых актах, регулирующих данную область, заметно явное разделение компетенций и соответствующая уровню решаемых задач оснащенность тех или иных органов.

В области обеспечения криминологической кибербезопасности нами в предыдущем томе были отмечены подразделения, которые можно отнести к оперативно-разыскному ресурсу, задействованному в процессе обеспечения криминологической кибербезопасности. Не желая повторяться, поскольку подробный анализ деятельности оперативно-разыскных служб нами ранее осуществлен, тем не менее отметим, что работа сотрудников уголовного розыска уровня районных ОВД в настоящее время никак не соответствует уровню инновационных угроз, сводясь к осуществлению традиционного личного сыска как формы реализации лишь части оперативно-разыскных мероприятий, а в качестве инновационных цифровых средств используются лишь потенциалы смартфона, компьютера и соответствующих баз данных.

При этом также подчеркнем, что основная нагрузка по рассмотрению обращений граждан, в том числе связанных с такими «информационными» составами, как угрозы убийством, оскорбления, клевета (и травля, но она еще не криминализирована), ложится на службу участковых уполномоченных полиции. На наш взгляд, деятельность данных подразделений, а также подразделений по делам несовершеннолетних, учитывая большое количество детей — жертв киберпосягательств, необходимо в скорейшем порядке интегрировать в систему обеспечения криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Исходя из сложившегося положения дел, необходимо оптимизировать деятельность оперативно-разыскного и иного отмеченного правоохранительного ресурса обеспечения криминологической кибербезопасности, причем в два этапа.

Вкратце отметим, что на первом этапе должно быть произведено оснащение всех подразделений правоохранительных органов инновационным программно-аппаратным оборудованием; должна быть осуществлена подготовка, переподготовка и повышение профессиональной квалификации сотрудников оперативно-разыскного и иного правоохранительного аппарата, частично осуществляющего ОРМ и непосредственно обеспечивающего общественный порядок, путем задействования возможностей образовательного, научно-практического и коммерческого ресурсов; «низовым» подразделениям должен быть предоставлен непосредственный доступ к потенциалам коммерческого ресурса, специализирующегося в сфере обеспечения кибербезопасности, посредством реализации государственно-частного партнерства.

Что касается второго этапа оптимизации рассматриваемых ресурсов, то реализация данного процесса непосредственно заключается во включении в систему криминологической кибербезопасности возможностей современных цифровых технологий: больших данных, криминологического кибермониторинга, искусственного интеллекта, блокчейна и проч.

Особо отметим роль искусственного интеллекта в распознавании криминологических угроз и оценке рисков, что в полной мере позволяет определить уровень возникающей опасности и своевременно реагировать на нее, позволяя реализовать превентивный эффект в деле обеспечения криминологической кибербезопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий.

Еще раз подчеркиваем необходимость оптимизации деятельности службы участковых уполномоченных полиции (УУП), и в этом, на наш взгляд, есть значительный резерв качественного улучшения ситуации с обеспечением общественного порядка и безопасности.

Вот пути оптимизации деятельности службы УУП:

1. Профессиональная и специальная подготовка участкового уполномоченного полиции, в том числе с задействованием специализированного коммерческого киберресурса.

2. Оснащение участковых уполномоченных полиции специальными цифровыми устройствами, в частности, при осуществлении дистанционного контроля за различными категориями лиц-девиантов, ведущих околокриминальный образ жизни.

3. Обеспечение УУП возможностью непосредственного взаимодействия с коммерческим киберресурсом в рамках реализации ГЧП, учитывая, что население прежде всего склонно обращаться за помощью к своему участковому в часы приема и вправе при этом получать квалифицированную помощь.

4. Определение критериев ресурсного оснащения сотрудников данной службы, в особенности тех, чьи участки представляют собой трудно контролируемую местность, совершенно не охваченную системой видеонаблюдения, дронами, в результате чего пусть и не постоянно, но периодически УУП будет получать «картинку» и, соответственно, в значительно большей степени обладать оперативной обстановкой на вверенном ему участке.

5. Содействие службе УУП со стороны общественного ресурса, когда частный владелец зарегистрированного в установленном порядке в Федеральном агентстве воздушного транспорта (Росавиации) дрона на добровольной основе, фактически позволив превратить свой БПЛА, образно говоря, в «электронного народного дружинника», согласится патрулировать местность, представляющую собой наиболее общественно опасные участки, такие как лесопарки, промышленные зоны, гаражные кооперативы и проч. Подчеркнем, что такого рода деятельность со стороны общественного ресурса должна строго контролироваться УУП с целью недопущения нарушения частной жизни граждан при минимальном использовании дронов в жилом секторе. Иначе такого рода изначально позитивная активность вполне справедливо вызовет нарекания и возмущения со стороны граждан, наблюдающих полеты БПЛА у своих окон.

6. Повышение авторитета правоохранительных органов и уровня доверия к ним напрямую связано с возрастанием качественного интеллектуального потенциала, прежде всего своего участкового уполномоченного полиции, способного реально помогать в различных жизненных ситуациях.

Здесь отметим важность законодательного оформления интеграции различных киберфизических систем, прежде всего БПЛА — дронов, в процесс охраны общественного порядка и общественной безопасности. Отметим, что вступление данных систем, образно говоря, в ряды участников правоохранительной деятельности влечет за собой вполне резонный вопрос: каким образом они (киберфизические системы) будут охраняться, поскольку ясно, что деятельность этих «цифровых стражей» будет крайне нежелательной для лиц, пробавляющихся преступным ремеслом, соответственно, последние будут всячески охотиться на дронов-«полицейских» или же дронов — «народных дружинников»?

Здесь хотелось бы уточнить, что киберфизическая система может быть и стационарной, например, видеокамера со встроенной технологией искусственного интеллекта, способной распознавать и лица, и эмоции. Конечно, такое неподвижное электронное устройство в значительной мере ограничено в функциях, прежде всего преследования, но в остальном с возложенными на него задачами справиться способно.

Помимо этого, делая основной акцент на беспилотных летательных аппаратах, являющиеся, по сути, роботами, мы вовсе не сбрасываем со счетов возможность использования в правоохранительной деятельности также и такого рода наземные устройства. В принципе, данная перспектива неоднократно являлась сюжетом фантастических произведений, посвященных тематике роботов-полицейских, однако нам все же хотелось бы отойти от преимущественно силовой составляющей таких аппаратов, от функций, более присущих роботам военного назначения. Основное предназначение рассматриваемых нами систем, предпочтительно летательных, с точки зрения очевидно лучшей высотной обзорности, — правоохранительная деятельность, способность психологически воздействовать на потенциальных преступников, вызывать в них страх разоблачения, выступать в качестве «всевидящего ока», а значит, предупреждать криминальные деяния.

Правильным решением здесь является криминализация деяний, связанных с любым неправомерным воздействием на киберфизические системы, внедренные в область обеспечения криминологической безопасности, наделение этих систем статусом более высоким, чем просто вещи. Это предполагает в том числе нанесение на корпус данных устройств специальной яркой маркировки, например, в виде герба соответствующего субъекта РФ или символа, обозначающего принадлежность к местному муниципальному органу.

Итак, поскольку речь здесь идет о таком объекте уголовно-правовой охраны, как порядок управления, посягательства на который предусмотрены гл. 32 УК РФ «Преступления против порядка управления», верным будет новую норму, направленную на недопущение каких-либо посягательств на электронные устройства, выполняющие правоохранительные функции, поместить именно в данную главу, обозначив ее следующим образом: «Статья 318.1 УК РФ. Неправомерное воздействие на киберфизическую систему, обеспечивающую общественную безопасность и общественный порядок» (см. Приложение 1).

Формирование и реализация алгоритма выявления, пресечения и раскрытия преступлений посредством задействования оптимизированного криминалистического ресурса

Данный алгоритм достаточно подробно рассмотрен в предыдущем исследовании, здесь же вкратце отметим, что направлениями криминалистической деятельности, осуществляемой совместно с коммерческим киберресурсом в рамках отмеченного выше государственно-частного партнерства, являются: проведение компьютерно-технических экспертиз (КТЭ), участие специалистов в осуществлении следственных действий и оперативно-разыскных мероприятий, сбор цифровых доказательств, осуществление цифрового профайлинга, а также развитие методик цифровой криминалистики³⁸ — форензики.

Обратимся к точке зрения специалиста в области цифровой криминалистики А. Н. Яковлева, которым справедливо отмечается факт совершения современных преступлений «де-факто в двух мирах», где первый — привычный людям мир материальных объектов, второй же — виртуальный, причем погруженность во второй мир происходит различными способами. Опосредованно — когда мы попадаем в поле зрения систем видеонаблюдения, перемещая свои мобильные телефоны из зоны действия одной базовой станции в зону действия другой, активируем в магазинах накопительные карты, устанавливаем в свои автомобили системы сигнализации с GSM-модулем и маршрутным трекингом и проч. Все современные электронные устройства генерируют в собственной памяти и, соответственно, принимают, передают и преобразовывают многочисленные цифровые следы³⁹.

Для объяснения сути цифровой криминалистики и ее соотношения с традиционной А. Н. Яковлев обращается к мнению О. Я. Баева: «Криминалистика есть наука об уголовно-релевантных закономерностях — преступной деятельности, возникновения и существования информации в результате совершения преступлений, ее собирания, исследования, использования и оценки и основанных на познании этих закономерностей средствах и методах информационно-познавательной деятельности дознавателя, следователя, специалиста, эксперта, прокурора и адвоката, каждым в соответствии со своей процессуальной функцией и полномочиями, реализуемых в рамках динамической системы правоотношений, установленных уголовно-процессуальной формой для исследования преступлений»⁴⁰.

Исходя из этого, А. Н. Яковлевым сущность цифровой криминалистики определяется в качестве новых знаний в криминалистике, базирующихся на понимании особенностей функционирования современных информационно-коммуникационных технологий и использующихся для выявления таких уголовно-релевантных закономерностей, как:

• преступная деятельность, направленная на воспрепятствование нормальному функционированию информационных систем, их компонентов, или деятельность, направленная на использование последних в качестве инструмента совершения иных преступлений;

• создание, изменение, передача, удаление информации на электронных носителях, в информационно-телекоммуникационных сетях, виртуальном пространстве, связанной с подготовкой, совершением, сокрытием преступлений;

• собирание цифровой информации с выполнением технических процедур обеспечения ее юридической значимости;

• исследование цифровой информации, сохраненной в отдельных информационных объектах, а также в информационной среде электронного носителя информации;

• оценка полученных результатов, соотнесение их с действиями субъекта и использование для квалификации преступного деяния;

• интеграция цифровых доказательств в систему существующих доказательств с соблюдением процессуальной формы их получения⁴¹.

Таким образом, в немалой степени ключ к формированию и реализации эффективного алгоритма выявления, пресечения и раскрытия преступлений лежит через оптимизацию цифровой криминалистики (форензики), обеспечивающей раскрытие и расследование особо сложных криминальных проявлений. Повторимся: сейчас форензика реализуется в основном специализированным коммерческим ресурсом, что в условиях недостаточности государственного финансирования собственных криминалистических лабораторий активизирует процесс дальнейшего сближения с частными структурами и отдельными киберспециалистами. Самое главное — чтобы возможности форензики не обходили стороной все уровни правоохранительной деятельности, в первую очередь подразделения, принимающие на себя основной вал криминальных посягательств.

Глава 4.
ФОРМИРОВАНИЕ И РЕАЛИЗАЦИЯ ИННОВАЦИОННОЙ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННОЙ СИСТЕМЫ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ И ОТПРАВЛЕНИЯ ПРАВОСУДИЯ

Выскажем в первую очередь убежденность в том, что цифровизация уголовного судопроизводства должна придавать такой неоднозначной и, по сути, субъективной социальной деятельности свойственное машинам качество, каким является объективность. Развивая данную тенденцию, можно утверждать, что именно благодаря современным цифровым технологиям уголовный процесс в полной мере подвергнется процессу объективизации, а значит, при стратегически верном правовом регулировании данной антикриминальной деятельности возможно достижение такого уровня взаимодействия человека и машины, оснащенной искусственным интеллектом, при котором не останется сомнений в справедливости процессуальных решений.

В четвертом томе настоящего издания отмечался позитивный опыт зарубежных стран в области применения информационно-коммуникационных технологий в уголовном судопроизводстве. Учитывая реализуемый курс, направленный на практическое оформление системы криминологической кибербезопасности, отметим ряд направлений законодательной деятельности, реализация которых способна оптимизировать сферу уголовного правоприменения, в данном случае стадии предварительного расследования и осуществления правосудия.

Очевидно, что применимый при цифровой оптимизации уголовного закона алгоритм применим также при осуществлении цифрового анализа текста действующего Уголовно-процессуального кодекса РФ посредством существующих (и специально разрабатываемых) программ искусственного интеллекта на предмет выявления и устранения в нем недостатков в осуществлении уголовного процесса, с соответствующими рекомендациями по внесению изменений в законодательство.

Искусственный интеллект, использующий предварительно, совместно с технологией «больших данных», тщательно обработанный массив структурированной и неструктурированной информации, включающей в себя прогрессивное зарубежное законодательство и доктринальные воззрения, подвергнет текст уголовно-процессуального закона максимально критическому «машинному» анализу. Здесь, как представляется, не останутся в стороне никакие дефекты, содержащиеся в УПК РФ.

Итак, на основе достаточно подробного рассмотрения в предыдущем монографическом исследовании различных аспектов современного российского судопроизводства, в том числе, естественно, и недостатков, нами при «содействии» искусственного интеллекта предлагаются следующие изменения в УПК РФ:

1. В целях активного внедрения в уголовное судопроизводство возможностей, предоставляемых инновационными информационно-коммуникационными технологиями, необходимо ввести в ст. 5 УПК РФ «Основные понятия, используемые в настоящем Кодексе» дополнительные пункты: 63) «электронный документ — документ, содержащий информацию в цифровой форме, удостоверенный посредством электронной цифровой подписи», 64) «электронное уголовное дело — информационный портал, содержащий определенные материалы уголовного дела, к которому участники уголовного судопроизводства имеют различный уровень доступа», 65) «цифровая диагностическая карта (ЦДК) — сведения в электронной форме, накапливаемые в отношении лица на всех стадиях допреступного, преступного и постпреступного его поведения за счет различных информационных источников» (см. Приложение 1).

2. Предоставить таким участникам уголовного судопроизводства, как подозреваемый, обвиняемый, защитник, а также потерпевший, гражданский истец, гражданский ответчик и их представители, возможность собирать и представлять сведения, помимо отмеченных в норме, также в форме электронного документа.

Отметим здесь же, что каждый из участников уголовного судопроизводства вправе ходатайствовать перед судом о включении электронных документов в перечень сведений, подлежащих оценке с точки зрения доказательств, в том числе и в «цифровую диагностическую карту», с целью объективного рассмотрения по делу всех позитивных и негативных обстоятельств, характеризующих участников уголовного процесса.

В связи с этим в ст. 86 УПК РФ «Собирание доказательств» следует внести отмеченные в данном пункте изменения (см. Приложение 1).

3. С учетом изложенного выше алгоритма осуществления контроля за подозреваемым, обвиняемым электронного контроля в ст. 98 УПК РФ «Меры пресечения» следует внести изменения, в соответствии с которыми при необходимости в отношении лица, к которому применена мера пресечения, могут быть применены электронные средства слежения, о чем подозреваемый, обвиняемый письменно уведомляется, при этом применение этих средств должно осуществляться с учетом мест, посещаемых подозреваемым, обвиняемым, путей их перемещения, а также мест обучения и осуществления трудовой деятельности (см. Приложение 1).

4. Необходимо предусмотреть возможность подачи заявления о преступлении не только в устном или письменном виде, но и в форме электронного документа. В связи с этим в ст. 141 УПК РФ «Заявление о преступлении» необходимо внесение соответствующих изменений (см. Приложение 1).

5. В связи с возникновением значительных вопросов в связи с субъектом доказывания, в немалой степени связанных с явной гипертрофированностью следственной власти, ряд процессуалистов (А. С. Александров, С. В. Власова) настаивают на исключении следователей из правоохранительной системы. На наш взгляд, столь радикальные меры не нужны, ключ к решению данной проблемы возможно подобрать посредством осуществления двух изменений, не связанных с непременной «оцифровкой» уголовно-процессуального ресурса (однако, как представляется, при цифровом анализе предлагаемый нами алгоритм будет также рекомендован к применению). Здесь мы на обсуждение научного сообщества выдвигаем ряд предложений:

Во-первых, учитывая объективно нейтральный статус следователей, дознавателей и прокуроров, деятельность которых заключается в равной степени как в уголовном преследовании, так и в отказе от уголовного преследования невиновных, они должны быть выведены из «обвиняющего» состава в отдельную группу, что автоматически повлечет изменения в их ролях в рассматриваемом процессе. К примеру, в группу участников уголовного процесса со стороны обвинения законодательно должна быть введена вместо нормы «Прокурор» (ст. 37 УПК РФ) другая — «Государственный обвинитель», задача которого как раз таки будет заключаться в бескомпромиссном уголовном преследовании.

Во-вторых, указанный процесс должен быть закреплен и в системе критериев, оценивающих эффективность деятельности следователя и дознавателя, т. е. не только по количеству направленных в суд уголовных дел, но в первую голову по числу вообще рассмотренных и разрешенных дел, включая как направленные в суд, так и прекращенные по реабилитирующим или нереабилитирующим основаниям. Эти алгоритмы, естественно, должны и дальше сопровождаться строгим прокурорским надзором за законностью принятых решений.

6. С целью исключения фактов единоличного производства следователем вышеуказанных следственных действий при отсутствии понятых, а также с целью обеспечения высокого качества при применении технических средств фиксации хода следственного действия и его результатов в ст. 170 УПК РФ «Участие понятых» следует внести изменения, направленные на исключение следственного произвола. Так, если по решению следователя понятые в следственных действиях не участвуют, то необходимо законодательным образом закрепить обязательное применение технических средств фиксации хода и результатов следственного действия при условии привлечения специалиста. Если в ходе следственного действия понятые не участвовали, а технические средства не применялись, то данное действие не может в дальнейшем быть признано доказательством по уголовному делу (см. Приложение 1).

7. В целях оптимизации уголовно-процессуального ресурса обеспечения криминологической кибербезопасности следует обязательно обсудить возможность ведения уголовного дела не только в бумажном, но и в электронном формате. Данная концепция уже получила название «электронное уголовное дело» («Е-уголовное дело»).

Так, нельзя не признать справедливость позиции С. В. Зуева, что «электронное уголовное дело» является кульминацией в развитии электронного документооборота, при этом ученым приводится ряд фактов из зарубежной правоохранительной практики. В частности, весьма интересен соответствующий опыт Саудовской Аравии, где производство по делам завершается в течение двух дней, а переход к системе «электронных уголовных дел» сократил сроки расследования на 80%⁴².

Активное внедрение различных систем происходит в США, Канаде, Германии и других странах. В Бельгии с 2005 г. осуществляется реализация проекта электронного правосудия «Феникс», в котором пополняемость цифровых файлов может быть произведена сотрудниками полиции, адвокатом, сторонами по делу и судом. При этом проблема аутентификации разрешается посредством использования электронного паспорта (eID)⁴³.

Следует согласиться с точкой зрения О. В. Качаловой и Ю. А. Цветкова⁴⁴, а также Л. В. Бертовского⁴⁵, по мнению которых, уголовные дела возможно «цифровизировать», в результате чего дальнейшее их функционирование будет осуществляться на информационном портале, содержащем всю информацию о ходе расследования. С позицией данных ученых мы в целом соглашаемся, при этом готовы отметить, что практическая реализация концепции ЭУД, на наш взгляд, должна заключаться в следующих важных моментах:

1. Прежде всего нами в качестве обязательного не ставится условие реализации отмеченного процесса исключительно в безальтернативном ключе, т. е. или в бумажной, или электронной форме. Современные уголовные дела уже обладают признаками «гибридности», поскольку их наполняемость в немалой степени происходит за счет сведений из информационных баз данных, предоставляющих электронные сведения, которые для традиционной наглядности, свойственной бумажному уголовному делу, распечатываются и подшиваются в него. Например, справки о судимости (форма 133), материалы, содержащиеся в информационной базе данных (ИБД) «Регион», и проч.

2. «Гибридный» вариант уголовного дела, первой, «вещной» стороной которого являются соответствующие документы, вещественные (!) доказательства и иная значимая материальная информация, далеко не утратил и не утратит в ближайшее время своей актуальности. Соответственно, «электронное уголовное дело» является второй, «цифровой» стороной, вернее, даже приложением к традиционно существующей форме уголовного дела.

3. После поступления заявления о преступлении, а также после сбора и анализа необходимых материалов следователь при наличии оснований возбуждает уголовное дело в бумажной форме, получает в учетно-регистрационной группе номер к нему, там же может получить доступ к электронному порталу, содержащему различные блоки, в частности, такой как «Участники уголовного судопроизводства», где должны быть рубрики «прокурор», «суд», «эксперт», «свидетель А (Б, В…)», «защитник», «подозреваемый/обвиняемый» (если таковой не изолирован от общества).

4. Следователь наполняет соответствующие рубрики скан-копиями бумажных документов, к примеру, в рубрику «защитник» помещает материалы, с которыми в соответствии со ст. 53 УПК РФ «Полномочия защитника» может ознакомиться адвокат: протокол задержания, постановление о применении меры пресечения, протоколы следственных действий, произведенных с участием подозреваемого, обвиняемого, иные документы, которые предъявлялись либо должны предъявляться подозреваемому, обвиняемому.

5. ЭУД позволит исключить произвол со стороны следователя на стадии предварительного следствия, являющегося, как известно, исключительной зоной его доминирования, тогда как возможности адвоката и его доверителя в значительной степени ущемлены (к примеру, широко распространенное в адвокатских кругах мнение об игнорировании требований, содержащихся в ст. 159 УПК РФ).

6. Адвокат как субъект осуществления защиты получит возможность в целях оперативного рассмотрения жалобы на основании, соответственно, ст. 124 или ст. 125 УПК РФ направить такого рода обращение в рамках ЭУД субъекту ее (жалобы) рассмотрения — вышестоящему начальнику, прокурору или судье. Это в значительной степени оптимизирует и ускорит предварительное следствие и исключит нарушение принципа разумного срока предварительного расследования (ст. 6.1 УПК РФ).

7. Осуществление процесса фиксации хода и результатов досудебного производства в электронной форме должно привести и к невозможности фальсификации уголовно-процессуальных документов и проч.

Оптимизация стадии судебного производства

В предыдущем исследовании в рамках настоящей монографической серии нами были рассмотрены возможности, предоставляемые инновационными технологиями. Совершенно понятно, что речь идет о вспомогательных технических потенциалах, однако вместе с тем необходимо практически решать проблему, заключающуюся в необходимости достижения цели наиболее непредвзятого и справедливого правосудия, при этом соблюсти разумный баланс между судьей-человеком и все более и более совершенствующимися возможностями искусственного интеллекта.

Отметим следующие аспекты, связанные с оптимизацией стадии судебного производства, направленной на обеспечение криминологической безопасности, в том числе в сфере информационно-коммуникационных технологий:

1. Перспектива применения вспомогательных электронных средств. Нами в предыдущем исследовании была достаточно подробно рассмотрена концепция Х. Д. Аликперова «Электронные весы правосудия» (ЭВС)⁴⁶. Вкратце отметим, что предназначение данной системы заключается в оказании помощи судье (суду), когда выбирается оптимальная мера наказания из числа предусмотренных в уголовном законе за совершенное конкретное преступление, в результате чего достигается в целом справедливый результат.

В целом соглашаясь с концепцией «электронных весов правосудия», мы подчеркнем, что судья, не соглашаясь с предложенной «электронной» рекомендацией, должен будет аргументировать свое решение, чтобы оно соответствовало закрепленному в ст. 17 УПК РФ принципу свободы оценки доказательств, когда субъекту осуществления правосудия предписывается руководствоваться законом и таким сугубо человеческим качеством, как совесть.

2. Перспектива коллегиального осуществления правосудия. На наш взгляд, суд, включающий в свой состав, помимо профессионального судьи, также двух заседателей по уголовным делам (уголовных заседателей) — представителей гражданского общества, при условии реального наделения последних соответствующими полномочиями, при реализации гарантий их независимости, в обязательном порядке использующий цифровые технологии (к примеру, «электронные весы правосудия»), будет обладать значительным потенциалом к обеспечению социальной справедливости при отправлении правосудия.

3. Необходимость в учете судом максимально объективных данных о подсудимом. Отметим, что формирование инновационной системы относительно полной объективной квалификации и оценки уголовно наказуемых деяний в приговорах должно осуществляться также с учетом данных «цифровой диагностической карты» (ЦДК).

Процесс формирования «цифровой диагностической карты» нами был подробно описан в третьем исследовании в рамках настоящей монографической серии. Подчеркнем, что необходимость в оптимизации области назначения наказания проистекает из явного несоблюдения положений ч. 3 ст. 60 УК РФ, в которой судье предписывается учитывать личность виновного, т. е. совокупность не только его генетически предопределенных биологических и психических, но и социальных признаков, формирование и развитие которых происходят в течение всей сознательной жизни человека и состоят из череды факторов, как «воспитывающих» его, так и заставляющих поступать тем или иным образом.

Крайне редко бывает так, что судья пытается выйти за рамки уголовного дела и, так сказать, «заглянуть во внутренний мир» подсудимого. Это, как известно, обусловлено чрезмерной загруженностью субъектов осуществления правосудия, но, очевидно, не способствует уголовно-правовым целям и началам назначения справедливого наказания (ст. 43 и ст. 60 УК РФ).

Ясно, что наличие такого ресурса, как «цифровая диагностическая карта», способно в значительной степени объективизировать информацию о лице, привлекаемом к уголовной ответственности, поскольку предполагается, что сбор и дифференциация данных на «хорошие» и «плохие» будут возложены на современные цифровые технологии. Тем самым возможно говорить о явном усовершенствовании сферы уголовного правоприменения, когда перед судьей, по сути, предстанет не просто субъект преступления, а личность, социальная сторона которой, скомпонованная в рамках его «цифровой диагностической карты», представляет собой, образно говоря, открытую «книгу жизни», где по одну сторону собраны хорошие дела, а по другую — плохие. Информация, аккумулированная на указанной цифровой карте, по нашему мнению, позволит в полной, наиболее объективной мере оценивать личность каждый раз, когда будет возникать вопрос о привлечении ее к ответственности, а значит, выносить в отношении подсудимого законное, обоснованное и справедливое решение.

Отмеченное выше дает основание к внесению соответствующих изменений, в том числе касающихся внедрения «цифровой диагностической карты» (ЦДК), в ч. 3 ст. 60 УК РФ «Общие начала назначения наказания» (см. Приложение 1).

4. Применение по возможности наиболее мягких видов наказания, что обусловливается использованием потенциалов цифровых технологий контроля. Судья должен стремиться к применению иных, более мягких, чем лишение свободы, видов наказаний, ориентироваться на такие виды наказания, как штраф и исправительные/обязательные/принудительные работы. И особую значимость здесь приобретают информационно-коммуникационные технологии, благодаря которым сотрудники органов пенитенциарной системы могут осуществлять дистанционное слежение за своими подопечными.

Данный аспект представляется весьма важным, поскольку выполнение (добросовестное или же нет) каждого из видов работ — уголовных наказаний — оценивается прежде всего с позиции положений уголовного закона. Так, в случаях злостного уклонения осужденного от отбывания обязательных/исправительных/принудительных работ они должны быть заменены на более строгие виды наказаний (ч. 3 ст. 49, ч. 4 ст. 50, ч. 6 ст. 53.1 УК РФ), или же лицу, отбывающему принудительные работы, с учетом его поведения в течение всего периода отбывания наказания не отбытая часть наказания может быть заменена более мягким видом наказания (ст. 80 УК РФ).

Представляется, что для исключения коррупционных проявлений или же методик определения критерия «добросовестность/недобросовестность» «на глазок» необходимо широко использовать ИКТ-средства, способные дать самую объективную картину, накапливающие при этом посредством сбора (фиксации) всю необходимую информацию, в том числе относительно того, выполняет ли индивид возложенные на него обязанности, с какой интенсивностью и проч. В зависимости от полученных показателей, соответственно, и должны оцениваться и корректироваться вид и размер наказания, его целесообразность и способность к обеспечению позитивной ресоциализации осужденного. Соответствующий механизм контроля должен формироваться в рамках уголовно-исполнительного ресурса, и перспективы формирования его нами будут рассмотрены отдельно.

5. Перспективы реализации концепции комбинированного наказания, обусловленного особым мнением потерпевшего, что обусловливается использованием потенциалов цифровых технологий контроля. Такая концепция достаточно подробно рассмотрена нами во втором томе, и заключается она в определении вида и размера наказания с повышенным учетом мнения как потерпевшего или его представителей, так и преступника, подлежащего наказанию, при этом современные ИКТ-средства также могут разрешить сложности, могущие возникнуть при отслеживании вида и характера трудовой деятельности, поскольку не исключена недобросовестность осужденного.

Исходя из приоритета обязательного учета имеющегося у потерпевшего (его представителя) особого мнения о назначаемом наказании, как это происходит по делам частного обвинения, что именно интересы потерпевшего (его представителя) как лица, в первую очередь пострадавшего от преступления, а значит, главного объекта восстанавливающей социальную справедливость процедуры, должны быть определяющими для судьи, нами предлагается для внесения в состав уголовного закона новая норма — ст. 64.1 УК РФ «Назначение наказания с учетом особого мнения потерпевшего» (см. Приложение 1). В данной норме предлагается алгоритм, согласно которому при наличии особого мнения потерпевшего (его представителя), заключающегося в согласии на назначение такого наказания, при котором виновное лицо после отбытия части наказания в виде лишения свободы в исправительном учреждении остальную ее часть проведет без изоляции от общества, занимаясь обязательной трудовой деятельностью, с ежемесячным отчислением потерпевшему (его семье) денежных средств в определенном уголовно-исполнительной инспекцией размере, позволяющем потерпевшему (его семье) не испытывать материальных затруднений. Отметим при этом, что назначение такого наказания возможно будет лишь при согласии виновного лица, в том числе на ношение электронного устройства контроля за добросовестным исполнением взятых на себя обязательств.

Подчеркнем, что у потерпевшего (его представителя) обязательно должна быть свобода выбора, т. е. предлагаемый алгоритм должен существовать, а как поступить в данной ситуации — решать пострадавшей стороне. Здесь необходим здравый смысл, а эмоции могут привести к тяжким материальным и моральным последствиям для семьи.

Пока же рассчитывать на то, что, работая на территории исправительного учреждения, осужденным можно зарабатывать деньги в достаточном размере, не приходится. Во втором томе нами указывалось на данные Министерства юстиции РФ о средней заработной плате осужденных — 229 руб. в день. Получается, по сути, что работа в исправительных учреждениях является просто возможностью «наработать на УДО».

Правда, недавно директором Федеральной службы исполнения наказаний А. П. Калашниковым было предложено заменить на многих строительных и промышленных объектах рабочих-мигрантов осужденными. При этом он подчеркнул, что людям, отбывающим наказание и направленным на важные стройки, будут создаваться достойные условия⁴⁷. Несмотря на данное предложение, не могут не возникнуть сомнения относительно не столько квалификации таких работников, сколько наличия желания с их стороны трудиться, причем добросовестно.

6. Перспективы интеграции традиционных субъектов осуществления правосудия в процесс цифровизации уголовного закона и реализации уголовного правоприменения.

Прежде всего модернизация должна коснуться области специальной подготовки судейского корпуса. Это необходимо не столько в целях правильного использования программ-помощников типа «электронных весов правосудия», поскольку алгоритм действия таких программ достаточно прост, сколько во внедрении в процедуру отправления правосудия инновационных методов, опосредованных такого же рода средствами.

Очевидно, что цифровизация уголовного закона неизбежно должна повлечь цифровизацию уголовного правоприменения. Учитывая принцип неотвратимости уголовной ответственности и наказания, соответственно, весь этот процесс должен свестись к вынесению итогового решения именно судьей. Применительно к киберпреступлениям, как представляется, должен быть сформирован соответствующий специализированный ресурс, который можно обозначить как «электронное уголовное судопроизводство». В рамках этого ресурса должна и дальше сохраняться главенствующая роль судьи, который должен быть интегрирован в процесс как отмеченной нами выше оценки киберпосягательств в автоматическом режиме, так и определения и назначения наказаний. Очевидно, что иначе отстаиваемый нами тезис о цифровизации уголовного закона не обретет окончательной завершенности.

Для реализации отстаиваемой нами концепции применения уголовно-правового «фильтра», для ее конкретной легитимации, как нам представляется, необходимо включение в данный процесс Верховного Суда РФ, его активное участие в формировании системы криминологической кибербезопасности, к примеру, путем создания со стороны главной судебной инстанции специального органа, который может быть обозначен как Судебная коллегия по электронному судопроизводству. Деятельность данной коллегии должна быть связана со всеми видами судопроизводств, где цифровизация проявляется тем или иным образом. Что же касается уголовно-правовой сферы, то представители предлагаемой к созданию структуры, несомненно, должны быть вовлечены в процессы определения наиболее оптимальных путей адекватного реагирования на киберпосягательства.

Здесь мы отмечаем перспективу создания такого субъекта осуществления правосудия, как «электронный судья». В результате этого отмеченный выше алгоритм, в рамках которого встроенный в цифровой потенциал специализированного бизнес-ресурса уголовно-правовой «фильтр», содержащий в качестве контента текст Особенной части Уголовного кодекса РФ, не только обнаружит факт посягательства, одномоментно оценит его по критерию преступности/непреступности и, соответственно, определит уголовно-правовую норму, но и признает киберпреступника виновным и сразу же ответным сигналом осуществит воздействие на источник кибератаки, а именно, назначит и реализует наказание в виде ограничения или лишения киберсвободы. Таким образом, факт применения наказания со стороны судьи в дополнивших ст. 53 и 56 УК РФ частях, как представляется, является вполне достаточным обстоятельством для нормативного оформления алгоритма наиболее адекватного реагирования на киберпреступления (см. Приложение 2).

Оптимизация уголовно-исполнительного ресурса

Здесь необходимо коснуться проблемы формирования и реализации инновационной системы контроля над осужденными и ранее судимыми лицами. Хотя данная проблема и пути ее разрешения достаточно подробно были освещены в предыдущем монографическом исследовании, хотелось бы особо подчеркнуть значимость реализации, прежде всего, принципа неотвратимости наказания, относительно чего существуют весьма обоснованные сомнения.

Приведем точку зрения С. В. Шевелевой, озвученную при онлайн-выступлении от 13 мая 2021 г. в рамках Авторского проекта «Уголовно-правовые посиделки у Лопашенко». Отметим, что тема выступления была сформулирована как «Принцип неотвратимости наказания в уголовно-исполнительном праве: от декларирования к возможности реализации».

Позиция С. В. Шевелевой представляется весьма справедливой: «Доктринальный принцип неотвратимости наказания, имеющий межотраслевой характер, в большей степени изучается в рамках уголовно-правовых и уголовно-процессуальных исследований. Применительно к уголовно-исполнительному праву данный принцип интерпретируется следующим образом: каждое назначенное судом наказание должно быть надлежащим образом исполнено. В настоящее время в уголовном и уголовно-исполнительном законодательстве отсутствуют эффективные регуляторы как позитивного, так и негативного свойства, нацеленные на качественное и неукоснительное исполнение назначенного судом наказания. В частности, уголовное и уголовно-исполнительное законодательство содержит фрагментарные, а в ряде случаев их и вовсе нет, меры поощрительного характера относительно всех без исключения наказаний… не регламентирован механизм использования электронных браслетов… Это только часть проблем, которые не позволяют говорить о достижимости принципа неотвратимости наказания»⁴⁸.

Со своей стороны отметим, что формирование и развитие системы криминологической безопасности в целом и в сфере информационно-коммуникационных технологий в частности не осуществится там, где этому фактически противодействует правоохранитель. Очевидно, что традиционно усилия многих тысяч правоохранителей направлены на то, чтобы принцип неотвратимости наказания получил свою реализацию. И когда их действия венчаются успехом, исправительные учреждения принимают в свои стены лиц, признанных виновными. Однако в дальнейшем именно посредством незаконного использования имеющихся в пенитенциарных учреждениях электронных ресурсов наиболее деструктивная для личности, общества и государства криминальная мысль «разгоняется» по просторам нашей страны и даже за ее пределы (куда уж тюремным письмам-«малявам» до нынешних смартфонов с возможностью устраивать весьма представительные по количеству участников видеоконференции), и, более того, преступные замыслы реализуются вовне прямо с закрытых территорий, где осужденные отбывают наказание (печально известные мошеннические «кол-центры», развратные действия, вымогательства и проч.) Развитие информационно-коммуникационных технологий позволило в значительной степени расширить ареал деятельности преступного мира, т. е. практически не позволяет ее представителям отставать от своих товарищей на свободе.

Причина всего этого понятна, и кроется она в рассмотренном в предыдущем томе факторе коррупции. Конечно, коррупция свойственна и иным сферам антикриминальной деятельности, но отмеченные в предыдущем абзаце общеизвестные и многочисленные криминальные проявления наиболее выпукло показывают высокий уровень сознательного попустительства, что существует в системе исполнения наказаний. Инновационные средства связи в условиях сложившейся в учреждениях пенитенциарной системы пагубной практики, свидетельствующей о коррупционном поведении ее сотрудников, имеют свободное хождение среди осужденных лиц, что и приводит ко многим преступным результатам.

Каким бы совершенным ни был закон, если правоприменитель не стремится его неукоснительно выполнять — никакого толку не будет. Соответственно, необходимы действенные шаги, направленные на обеспечение требований к безукоризненному несению службы со стороны сотрудников пенитенциарной системы. Подчеркнем вместе с тем, что данные сотрудники не должны превращаться в своеобразных «держиморд», «перекрывающих кислород» всем заключенным без исключения. Вовсе нет. Необходимо разработать комплекс мер, направленных на реализацию целей наказания, прежде всего нацеленных на ресоциализацию лиц, отбывающих наказание, поскольку очевидно, что существующие подходы не способны решать такую задачу.

Соответственно, можно подумать о том, чтобы заключенные могли посредством видео-конференц-связи общаться со своими родными и близкими, т. е. поддерживать социальные контакты с теми лицами, жизненные позиции и установки которых возможно отследить и проанализировать. И это, как представляется, значительно снизит ту преступную, корыстную избирательность, что присутствует в действиях ряда субъектов уголовно-исполнительной сферы.

Что касается фактора, связанного со сложностями осуществления контроля, то отметим, что современные ИКТ-средства могут разрешить сложности, могущие возникнуть при отслеживании вида и характера трудовой деятельности, поскольку не исключена недобросовестность осужденного. Это может быть реализовано путем использования носимых или вживленных в организм интерактивных цифровых устройств (электронных браслетов, биосенсоров и проч.), благодаря чему будут получаться данные о том, как фактически «выкладывается» объект контроля. Помимо этого, как отмечалось нами ранее, в рамках административного надзора за поведением лиц, ранее судимых за совершение преступлений против половой неприкосновенности, посредством носимых цифровых устройств возможно отследить маршруты их передвижений, например, повторяющееся из раза в раз приближение к школам или местам досуга несовершеннолетних.

Соответственно, исходя из необходимости оптимизации уголовно-исполнительного ресурса, заключающейся в подведении под данный ресурс должной правовой основы, нами предлагается внесение ряда изменений в Уголовно-исполнительный кодекс РФ, а именно, связанных с использованием информационно-коммуникационных устройств, которые позволят отслеживать поведение осужденных лиц — степень добросовестности при выполнении возложенных на них обязанностей, в том числе и трудовой деятельности. Речь идет о ст. 25, 28, 39, 43, 54, 60, 60.11, 60.18, 60.19 УИК РФ (см. Приложение 1).

Если же осужденный будет уклоняться от взятых на себя обязанностей, то можно реализовать алгоритм, в той или иной мере отмеченный в ст. 73, 74, 79 УК РФ, означающий, что при недобросовестном исполнения взятых на себя обязанностей осужденный вернется обратно в исправительное учреждение для дальнейшего отбытия оставшейся части наказания.

Очевидно, что использование инновационной системы контроля должно происходить не только в отношении осужденных во время отбывания ими наказания, но и также при условно-досрочном освобождении, в период судимости, в том числе в рамках административного надзора с применением видеокамер с функцией распознавания лиц, инновационных средств дистанционного контроля над преступностью и проч.

Мы не раз отмечали на страницах предыдущих изданий настоящей монографической серии, что система криминологической безопасности не сформируется и, соответственно, не будет способна к обеспечению приемлемого уровня защищенности личности, общества и государства от криминальных посягательств, если какое-либо из звеньев будет недостаточно эффективным. На уголовно-исполнительную сферу государством возложена сверхответственная задача, и представители последней должны ее выполнять максимально добросовестно и исключительно честно.

Глава 5.
ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ИННОВАЦИОННЫХ ИНФОРМАЦИОННО-КОММУНИКАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ В СИСТЕМЕ ОБЕСПЕЧЕНИЯ КРИМИНОЛОГИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

В заключительной главе настоящего монографического исследования попытаемся подвести определенные итоги проделанной работы, а также поговорим о том, что ждет нас в будущем, ближайшем и более отдаленном. Очевидно, что речь не может идти об утопических прогнозах полного искоренения преступности, ибо, пока существует человечество, по крайней мере часть его представителей вряд ли будет способна сознательно отказаться от совершения преступлений. Это особенно очевидно в связи с активной эскалацией анализируемого криминального поля киберпространства. Более того, представляется вполне закономерной перспектива расширенного воспроизводства вслед за «преступной» активностью части человечества уголовного закона и претворяющей его в жизнь правоохранительной деятельности, которые в совокупности не дают оснований для исчезновения преступности в ближайшие десятилетия.

В то же время с учетом прогностических тенденций развития киберпреступности и, безусловно, соответствующей модернизации в ответ на нее киберправоохранительной реакции мы можем выстраивать определенные криминологические прогнозы. В связи с этим, а также постоянно возникающими рефлексиями о реальности претворения в жизнь тех или иных перспективных направлений, нацеленных на обеспечение криминологической кибербезопасности, а значит, и на достижение высокой цели — предупреждение как традиционной, так и инновационной преступности, мы позволим себе выделить в рамках криминологии кибербезопасности такие категории, как «киберкриминологический оптимизм» и «киберкриминологический пессимизм». При этом раскрыть их сущность предполагается лишь после предметного рассмотрения перспектив интеграции рассмотренных в предыдущих и настоящем томах ресурсов в систему криминологической кибербезопасности.

Итак, существует достаточно много правовых документов, а также концепций и проектов, направленных на обеспечение кибербезопасности. Такие материалы подробно анализировались ранее, более того, легли в основу целого ряда наших собственных разработок. При этом, ни в коем случае не умаляя значимости и ценности рассмотренного контента, все же подчеркнем, что, лишь опираясь на теорию криминологической безопасности как базовой научной категории, объединяющей современные криминологические идеи и теоретико-прикладные концепции обеспечения защиты личности, общества и государства от преступности в различных сферах социальной жизнедеятельности, возможно выработать наиболее действенную концепцию, способную обеспечить состояние защищенности отмеченных объектов. Когда же при реализации данного процесса происходит задействование теоретической концепции взаимодействий криминологической и информационно-технологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, можно с уверенностью утверждать о возникновении правовых и практических предпосылок формирования самостоятельной теории криминологической кибербезопасности.

В предыдущем томе нами было отмечено, что научно-практические, инновационно-технологические и юридические оценки создают явные предпосылки к формированию и развитию общих нормативных правовых основ системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий, который нами решено было обозначить как проект Кодекса кибербезопасности РФ (см. Приложение 3).

Предвосхищая вопрос о предложенном названии документа, заметим, что одним из значений слова «кодекс» (лат. codex — книга) является «…законодательный акт, содержащий систематизированные нормы какой-либо отрасли или нескольких отраслей», при этом структурой кодекса часто отражается система отрасли. Что же касается процесса кодификации, то он заключается в сборе разрозненных, фрагментированных норм в единый нормативный комплекс⁴⁹. Учитывая многоаспектность рассматриваемой проблематики, наше стремление к задействованию в предлагаемом проекте систематизированных норм сразу нескольких отраслей права, необходимость в использовании комплекса междисциплинарных ресурсов, наименование «кодекс» представляется наиболее подходящим.

Как уже было отмечено, в рамках настоящего исследования мы стремимся обозначить лишь общие черты, которыми должен быть наделен предполагаемый нормативный правовой акт, а в формировании Кодекса кибербезопасности РФ должны быть использованы все отмеченные ранее нормативные правовые акты в главе с Конституцией РФ.

Инициируемый кодекс представляет собой правовой комплекс, призванный выступить в качестве общей нормативно-правовой основы системы, прежде всего кибербезопасности, а лишь затем — криминологической кибербезопасности, учитывая по возможности все выявленные недостатки как в существующем законодательстве, так и в правоприменительной деятельности. Вместе с тем, принимая во внимание, что при создании Кодекса кибербезопасности РФ мы опираемся на уже сформированную систему криминологической кибербезопасности, что естественным образом подтверждает мысль о формировании, развитии и постоянной поддержке разнообразных информационных социально-правовых взаимосвязей, взаимозависимостей и взаимодействий на различных уровнях и в конечном итоге способно обеспечить перманентное состояние защищенности личности, общества, государства от киберпосягательств.

Сформировав проект Кодекса кибербезопасности РФ как универсального документа, призванного регулировать всю совокупность отношений, складывающихся в сфере информационно-коммуникационных технологий, не обязательно возникающих в связи с угрозами криминального характера, далее мы попытаемся определить, является ли реальным создание системы криминологической кибербезопасности.

Прежде всего подчеркнем еще раз актуальность формирования и развития системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий. Очевидно, что в процессе тотальной цифровизации возникла экзистенциальная потребность в наличии инновационных средств. И если на заре эры Интернета цифровые ресурсы обеспечивали деятельность прежде всего финансово-банковского сектора, то сейчас данные ресурсы выступают в качестве базовых для всего комплекса системы жизнедеятельности.

При этом, подобно любой социальной области, и область информационно-коммуникационных технологий вполне ожидаемо подверглась криминальной экспансии. А это тем самым непосредственным образом подтверждает правильность избранного нами алгоритма, нацеленного на создание предлагаемой как к обсуждению научным сообществом, так и к практической реализации системы.

Рассматриваемая система как настоятельно требует обязательной вовлеченности широкого круга специализированных антикриминальных и иных ресурсов, направленных на ее функционирование, делая ее наиболее эффективной и беспристрастно объективной, так и стремится охватить собой все стадии правоохранительной деятельности с момента установления источников правонарушений, вместе с обнаружением самих фактов правонарушений и совершающих их правонарушителей, а также применения в их отношении необходимых мер воздействия. Отталкиваясь от данных факторов, рассмотрим реальный и перспективный потенциал системы криминологической безопасности, причем в качестве действенных критериев будут выступать достаточно подробно рассмотренные нами ранее в рамках настоящей монографической серии ресурсы, способные обеспечить состояние защищенности личности, общества, государства как от инновационной, так и традиционной преступности и тем самым проявить свои потенциалы к интегрированию в рассматриваемую систему.

Отметим при этом, что алгоритм решения задач по реализации мер, направленных на формирование системы криминологической безопасности в сфере информационно-коммуникационных технологий посредством задействования основных ресурсов, в целом отмечен нами в проекте Кодекса кибербезопасности РФ. При этом, используя в качестве правовой основы положения указанного Кодекса, мы, соответственно, должны ориентироваться на обеспечение кибербезопасности, прежде всего от криминальных посягательств на интересы личности, общества, государства.

Отметим, что под ресурсом обеспечения криминологической кибербезопасности следует понимать отдельный государственный или негосударственный субъект (физическое или юридическое лицо), в большей или меньшей степени вовлеченный в процесс обеспечения кибербезопасности от преступных посягательств, а также используемые им в данном процессе сопутствующие правовые, информационно-технологические и (или) иные средства.

Направленность отдельных ресурсов на достижение цели создания системы криминологической кибербезопасности реализуется путем:

1) изучения научно-практических предпосылок (теоретических положений и рекомендаций, прежде всего в сфере социологии, криминологии, гражданского, административного и уголовного права) формирования и развития общих нормативных правовых основ системы криминологической кибербезопасности (научно-практический и общий правовой ресурсы);

2) осуществления соизмерения существующего положения дел в правоохранительной деятельности с обеспечением криминологической кибербезопасности с имеющимися инновационно-технологическими потенциалами (криминологический и информационно-технологический ресурсы);

3) формирования и развития системы криминологической безопасности в ИКТ-сфере (системы криминологической кибербезопасности), направленной на устранение имеющихся пробелов в регулировании обеспечения кибербезопасности Российской Федерации (криминологический, уголовно-правовой и информационно-технологический ресурсы);

4) обоснования необходимости широкого вовлечения в процесс обеспечения криминологической кибербезопасности достижений научно-технического прогресса, инновационных информационно-коммуникационных технологий «больших данных», искусственного интеллекта, блокчейна и др. (информационно-технологический и научно-практический ресурсы);

5) задействования в системе обеспечения криминологической кибербезопасности коммерческих структур, специализирующихся в сфере информационно-коммуникационных технологий, на основании государственно-частного партнерства (информационно-технологический и коммерческий ресурсы);

6) широкого вовлечения практическим правоохранительным ресурсом в систему криминологической кибербезопасности представителей гражданского общества — отдельных граждан и социальных групп (правоохранительный