В. В. Варава

Ожидание

Апофатические этюды

Философские эссе

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 1

ББК 87

В18

Изображение на обложке thelefty / Shutterstock.com

Автор:

Варава В. В., доктор философских наук, профессор, профессор Финансового университета при Правительстве Российской Федерации.

В книге представлены три текста, объединенных общим замыслом, но выполненных в разных философских жанрах. «Ожидание. Апофатические этюды» – сборник философских эссе о непостижимости человеческого бытия, его таинственного характера, который более всего выражается в концепте ожидания. «Философские атомы. Суждения и комментарии» – сборник афоризмов, где в роли первоначал мира и философии выступают атомы – событийные корпускулы смысла/бессмысленности, невероятное соположение которых образует многогранный узор нашего бытия. Credo Philosophiae – трактат, в котором показано, как взаимоотношения этики и метафизики образуют специфическое пространство философии.

УДК 1

ББК 87

© Варава В. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

ОЖИДАНИЕ
Апофатические этюды

От автора

Первоначала же недоказуемы.
Аристотель

Мы существуем, и пока мы существуем,
мы всегда ожидаем чего-то.
Хайдеггер

Живущие в мире являются заложниками неведомого. Но это не область мистики, эзотерики, фантастики или науки. Это область философии. Несмотря на то, как мыслить мир, как объяснять процессы, происходящие в нем, в каких терминах полагать его «происхождение», мир уже есть, и этого достаточно для философской работы. У «истоков» мироздания, включающего его «начала» и «концы», а также «сущность», находится нечто непостижимое. И приблизиться к нему нет никакой возможности; чем дальше вглубь, тем безответность сильнее. И это не плод «туманной метафизики», а что ни есть самое реалистическое и достоверное.

В этом смысле, если быть предельно честными, интеллектуально честными, нужно признать, что все человеческие теории о мироздании не более чем «слишком человеческие» представления, часто не имеющие просто-напросто никакой цены. И, возможно, для человеческого существования является гораздо более важным не вопрос «Что мы можем познать?», а вопрос «Почему мы так и не можем ничего познать?». Все ссылки на постепенное раскрытие истины, на «несовершенство» разума, на поступательный прогресс науки, общества и культуры совершенно не убедительны и не утешительны. Итог один: исток мироздания, а значит, и его смысл остаются совершенно неприступными, и человек продолжает блуждать в лабиринте своих самых невероятных представлений, которые, как правило, выдаются за истину.

У одних это порождает отчаяние, у других — удивление, у третьих — нетерпеливую попытку все узнать, объяснить и на этом основании организовать правильный и разумный миропорядок. Но всегда остается фундаментальное неведение и относительно истока, и относительно сущности, и относительно исхода. Мы всегда погружены в бездну апофатического молчания Бытия, и мы не только смотрим на мир гадательно, мы вообще не уверены в том, смотрим ли, умеем ли вообще смотреть. Хотим ли мы смотреть и видеть в конечном счете.

Философия стоит на страже Бытия и охраняет его тайну несуетливой мудростью изумлений. Врата познания — врата молчания, и философия это знает точно. Остается ждать и вопрошать.

***

Собранные здесь тексты являются опытом «апофатического рассмотрения» того, что есть. Они объединены одной главной темой — темой непостижимости человеческого существования.

ОЖИДАНИЕ

И нынче чего ожидать мне, Господи?
Надежда моя на Тебя.
Пс. 38:8

Мы смерти ждем как сказочного волка…
О. Мандельштам

Что чувствует приговоренный к смерти за минуту до приведения приговора в действие? Что чувствует влюбленный после первого свидания? О чем думает ученый, ставя вожделенный эксперимент? Что ощущает пациент, подозревающий у себя недуг, томясь у кабинета врача? Чем преисполнена душа ребенка, с замиранием сердца следящего за недосягаемо-манящим полетом бумажного змея? Что делают пассажиры на остановках? Что творится в душе художника, когда он охвачен новым вдохновением и стремится его скорее воплотить? Что происходит с беременной женщиной?

Что вообще чувствуют, переживают, ощущают люди, когда они что-то делают или не обязательно делают, а просто пребывают в бездействии? При всем бесконечном многообразии их состояний, общим является то, что они всегда чего-то ждут.

Можно надеяться или не надеяться, верить или не верить, знать или не знать, любить или ненавидеть, радоваться или печалиться, страдать или наслаждаться, бояться или не бояться, восторгаться или впадать в уныние — во всех этих состояниях неизменным остается ожидание чего-то. Поскольку ни одно человеческое состояние не является статичным, то есть абсолютным, конечным и завершенным, то оно всегда имеет вектор направленности — к окончанию ли, к продолжению ли, не важно; важно то, что оно стремится к какому-то разрешению, наличное бытие которого является как бы некоторым предварением этого. Всего лишь предварением, поскольку разрешения еще нет. Того разрешения, которое смогло бы действительно разрешить хоть что-то. Нерешенность и неразрешенность — вот стихия нашего пребывания. И поэтому ожидание — это внутреннее стремление к чему-то еще, к тому, чего нет в данном месте и в данное время.

Ожидание, таким образом, при самом первом приближении, при рассмотрении самых незатейливых и тривиальных житейских ситуаций и «психологических» состояний, оказывается наиболее существенным свойством живого бытия, то есть бытия, способного мыслить, чувствовать, переживать и давать себе в этом минимальный отчет. Этот отчет указывает на то, что ждем мы чего-то не только потому, что хотим достичь осуществления ожидаемого в будущем, сколько стремимся уйти от настоящего, в котором никогда нет той полноты, которая позволила бы удержать это настоящее в свое вечное обладание.

Мы обречены на ожидание, ибо мы всегда чего-то ждем. Даже когда мы не ждем чего-то конкретного, или уже ничего не ждем, наше бытие всегда погружено в таинственную колыбель ожидания, которая раскачивается в такт тягостно-неумолимому утеканию времени.

О чем говорит эта обреченность на ожидание, обреченность по своей внутренней силе равная какому-то метафизическому приговору?

Прежде всего, о том, что наше существование в наличном состоянии лишено самого существенного и самого главного. Наше существование никогда не достигает цели, ибо цель как самое ценное, бесконечно отдалена от настоящего, от любого настоящего, пока оно настоящее. А поскольку кроме настоящего ничего нет, то «бесконечность» и является единственно возможной дистанцией, определяющей «местоположение» нашей цели. Посредством ожидания мы как бы приближаемся к ней, не достигая ее полной реализации. В результате, никогда ничего существенного не происходит: одна цель сменяет другую, а «жизнь продолжается». Так происходит «до бесконечности» — вереница целей превращается, в конечном счете, в смертельную петлю, в которой умерщвляется наша последняя цель, которую мы не только не достигли, мы ее толком даже и не узнали и поэтому не поставили.

Цели всегда оказываются почему-то не теми. Невозможно задержаться на том, что вроде бы свершается в результате осуществления какой-то цели, как нам кажется, порой, самой возвышенной и благородной. И нельзя вполне воспользоваться плодами достигнутого, нельзя сполна удовлетвориться ими, это означало бы остановку, конец, гибель. Вся жизнь — это безостановочная гонка целей, ни одна из которых не имеет существенного (то есть сущностного) преимущества. И поэтому цель — самое нереальное, приводящее, однако, саму реальность в движение. Вот почему наша реальность такая «нереальная», вот почему она подвергается постоянно отрицанию, осмеянию и порицанию, вот почему она требует бесконечной перестройки. Духовное преображение мира никогда не сходит не только с религиозной повестки дня, но с повестки дня маломальских трезвых духовных проявлений культуры, включая науку, искусство, хозяйство. Реальность нереальна, поскольку не реальна цель, дающая жизнь этой реальности. И только ожидание — есть единственная реальная реальность, поскольку это есть реальность жизни настоящего.

Но ожидание только тогда по-настоящему является ожиданием, когда в нем самом нет достигнутости того, что ожидается. Ожидание — это состояние, лишенное сущностного содержания, это процесс из ниоткуда в никуда, без каких-либо гарантий благого исхода. Содержание здесь совпадает с формой. Но, поскольку форма может быть заполнена каким угодно содержанием, то содержанием ожидания, в конечном счете, оказывается само ожидание.

Поскольку любое ожидание — это ожидание чего-то, то есть того, чего еще нет, что еще не наступило, то в определенном смысле наличное состояние ожидания — это состояние пустоты в ожидании некоей полноты. Но, увы, никогда не наступает полного наступления ожидаемого, так как оно бесконечно ускользает, порождая новые цели, сводя на нет все предшествующие. И только лишь отсутствие должного мужества не позволяет нам чистосердечно в этом признаться. Правильнее поэтому было бы сказать, что наличное состояние есть состояние пустоты в ожидании пустоты.

Но мы можем ждать только истину. Только истина и может быть истинными предметом наших ожиданий. Оказываемся ли мы обманутыми и в этом? Ведь множество мелких ожиданий бесконечной сетью пронизывают нашу жизнь, и мы только и делаем, что ждем, ждем того или иного, постоянно ждем. Существование и есть ожидание, только ожидание, сплошное ожидание. Это самый радикальный модус бытия; вектор нашего существования всегда в движении, он всегда направлен вперед, он всегда оторван от настоящего. Нашему смыслу не к чему прикрепиться, всегда пространство высшего смысла остается незаполненным.

Итак, в свете ожидания наличное есть смысловой вакуум: как только какая-либо цель достигается, она превращается в ничто, порождая множество других. Ни одна из целей не достигает своей Цели. И в проекции на жизнь в целом видно, что и существование как таковое никогда не достигает своей цели, и мы остаемся ждать — ждать в томлении, в тревоге, в надежде, в равнодушии, в скуке, в ужасе, в отчаянии, но всегда только ждать. Другие состояния (страх, любовь, например) могут быть, а могут и не быть. Но ожидание есть всегда, все погружено в абсолютную стихию ожидания. И только горечь экклезиастовского стона — «суета сует» — запредельным холодом обжигает наши всегда мертвеющие души.

Мы настороженно всматриваемся в существующее, стремясь разглядеть за смехотворной обыденностью данного и одновременно за его потрясающей необычностью нечто важное для себя. Что же мы разглядываем, выглядываем, высматриваем в существующем, чего мы ждем всегда, в конце концов? Знаем ли мы, что делаем? Ведаем ли мы, что творим?

Мы сами не знаем, чего нам ждать, но мы его ждем, по неведению, облекая ожидаемое в форму «лучшего». На самом деле, что лучшее для нас, мы не знаем точно, но мы точно знаем, что этого лучшего в нашем наличном пространственно-временном окружении определенно нет, и мы его ожидаем. Мы можем его искать или не искать — это не важно; важно то, что мы все равно ждем; мы томимся или скучаем, мы радуемся, но мы постоянно в пути, мы в постоянном приближении к тому неведомому, несказуемому, к тому нечто, что невероятным для нам самих образом держит нас в жизни, обнадеживая нас, обдавая нас вновь и вновь новой волной блаженства и счастья. И поскольку мы его не имеем, то мы его ждем, не зная, откуда придет благая весть. Или мы ждем наступления неведомой истины, или мы погибли!

***

Само ожидание обнаруживает некоторые существенные свойства происходящего. Так, в ожидании открывается ужас наличного существования, проявляющийся в абсурде текущего момента. И это есть сам ужас времени, ужас становления, вглядевшись в который пристальнее, можно без раздумий «вернуть билет». Вот эта кошмарная механика существования во времени, обнаруживающая голый скелет становления, просто не переносима. Увидеть неподвижную подвижность становления к неопределенному рубежу, увидеть чудовищную определенность вещей и их не менее чудовищную изменяемость — значит погибнуть. Эта бездна, в которую нельзя долго вглядываться без риска уничтожения. Эта бездна здесь, под рукой, она в самой сути вещей, в само обычном, привычном и знакомом. Стоит только на миг зафиксировать ожидания — и тогда наша песня спета. Увы, реальность не оставляет нам ни малейшего шанса на обретение твердой почвы под ногами.

Ожидание, таким образом, — наиболее действенный указатель на то, что наличное существование не имеет той фундаментальной цели и того коренного смысла, которые бы придали этому существованию автономную и суверенную ценность, которой можно было бы все оправдать и объяснить и, в конце концов, успокоиться и сделаться, наконец, счастливыми. Не того ли всегда желает наша природа? Не того ли всегда алчет наша душа?

Ожидание раскрывает нам нерадостную истину о вечной нехватке бытия, духовного бытия, того, чем можно было бы жить, чувствуя уверенность и спокойствие, спокойствие за то, что, проживая, мы действительно осуществляем некую истину, а не просто доживаем свой век в страхе, суете и заботе. В том, что есть всегда нет того, что может придать этому «есть» характер целостности и завершенности. Той завершенности, которая навсегда успокоила бы вопрошающие умы относительно главной истины, отсутствие которой делает наличное несущественным, а все наше бытие приблизительным и недостоверным. То, что есть — ущербно в каком-то фатальном смысле. Эта не та ущербность, которую можно исправить рациональными действиями. Это ущербность, по существу, которой можно только ужаснуться, прозрев в очевидное.

Отсутствие самого главного в наличном не уничтожает существование физически, но делает его безнадежным с точки зрения человеческих целей и поэтому обреченным на ожидание.

***

Итак, ожидание всегда свидетельствует о том, что в настоящем не происходит подлинной реализации существования. Характер становления таков, что оно не позволяет вместить полноту осуществившейся цели, не отменяя при этом, возможности осознания этого. Тем самым, оставляя человека в извечном горьком разочаровании. Невозможность достижения чего-то истинного обрекает человека на томительное, нудное, скучное, но все же интригующее и сладостное ожидание.

Ожидание, в конце концов, это горько-ироничный намек на то, что вся жизнь есть одно огромное сплошное ожидание. Это значит, что в самой жизни ничто никогда не может быть достигнуто окончательно. Сама сущность процесса становления такова, что она бесконечно сопротивляется всякому осуществлению. Полное осуществление означало бы подрыв становления, которое и держится только тем, что нечто всегда не осуществимо в полной мере, и есть нечто вообще неосуществимое. Поэтому всецелое осуществление есть гибель всего.

Становление не дает реализоваться в полной мере ни одной человеческой мечте, ни одному «проекту». Становление постоянно вводит человека в заблуждение относительно целей существования, скрывая от него одну единственно истинную (и поэтому единственную) цель. Становление предлагает человеку бесконечный набор возможностей, наделяя их иллюзорной ценностью. Но только абсолютная цель может стать истинным предметом вожделения. И при этом не дается возможности ее полной реализации: на месте достигнутой сразу же возникает другая, так как ожидаемое никогда не совпадает с достигнутым, что ставит под сомнение ценность предшествующей цели, подрывая, тем самым, ее абсолютность. В этом смысле уничтожить ожидание означало бы отменить становление, тем самым изменить существующий порядок вещей.

Философия часто и выступает как раз против существующего порядка вещей, действуя вопреки, а то и наперекор биологической целесообразности природы и природной закономерности психики. Поэтому неудивительно, что некоторые философы как раз и стремились к отмене становления посредством достижения некого абсолютного состояния во времени. Психические процессы в человеке, которые определяют логику его обыденного, на бесконечность неистинного, неподлинного существования, могут если и не пойти вспять, то, по крайней мере, быть оставлены в результате действия божественного логоса или философского эроса.

Как и многие древние мыслители Боэций, например, говорит о том, что «блаженство есть благо, которое, когда оно достигнуто, не оставляет желать ничего большего». Так, конечно, думал и Платон, а вместе с ним и все те, кто составляют «линию Платона» — величайшую, преимущественно, рациональную традицию в европейской философии. Но, можно сказать, что они лишь грезят об этом; блаженство здесь — это некая антропологическая утопия, более того, эротическая мечта философии о совершенном, ни в чем не нуждающемся состоянии самодостаточности, которое по определению смертный не может достичь никогда. Для смертного наивысшим состоянием, за которым не остается никаких желаний, может считаться только смерть. Однако является ли смерть блаженством, и соответственно, главной целью стремления смертных? Ответы на эти вопросы не столь однозначны. Поэтому было бы точнее говорить о стремлении к блаженству, или еще более точно, об ожидании блаженства, той, по словам самого же Боэция «неявной жажды блага», которую ошибочно связывают с конкретными предметами вожделения людей (слава, богатство, почет, здоровье и т. д.).

***

Что можно противопоставить Платону и Боэцию? Философия отрицания целей, философия стремления жить только настоящим, жить текущим мигом, удовлетворяться только наличным, тоже есть грубый обман. Ибо мнимо реализованная цель, как бы осуществленная в настоящем, в действительности никогда не приносит того удовлетворения, на который рассчитывал ожидающий, что и составляло интригу его ожидания и приносило смысл текущему моменту. При наступлении этого состояния (как бы мнимой осуществленности) приходит скука — негативное переживание текущего момента, отрицающее ценность ожидаемого.

Поэтому так много скуки, ведь скука — это тоже ожидание, только с обратным знаком, вернее с морально негативным значением. Скука — это ожидание отчаявшегося, ожидание разочаровавшегося. Причем такое разочарование, которое не разрешается в какое-то разрушающе-благородное действо, а растекается в вялотекущую апатию и пассивность. За минутным восторгом от достижения чего-то сразу же приходит разочарование. Оргазм цели оказывается столь слабым и бледным, что жестоко обнажает всю смехотворную суету предшествующих вожделений.

Такова плата за ожидание. Скука — наиболее верное средство, позволяющее усомниться не только в ценности всех целей и возможностях их достижения, но главное — в бесцельности всех целей. Скука сводит на нет моментально возникшую бесконечную ценность какой-либо цели тем, что за ней последнее слово. Если стало скучно, то ценность цели, еще недавно вдохновлявшая, возбуждавшая и призывавшая насладиться текущим мигом, оказывается минимальной.

И поэтому ожидание — единственный выход для существа, обреченного на существование с заведомо отсутствующим смыслом этого существования. В конечном счете, ожидание есть преодоление скуки, хотя скука и венчает всякое ожидание.

Отсутствующий смысл, однако, всегда присутствует в сознании, то ли в качестве робкой надежды, то ли безнадежной мечты. Полное устранение смысла из наличного горизонта сознания невозможно, и хотя бы в качестве недостижимой достижимости смысл должен присутствовать, поскольку уничтожение смысла есть уничтожение самого бытия. Вот почему ожидание также и ускользающая возможность обретения.

Ожидание еще и тем обосновано в качестве главного жизненного состояния, что человек всегда ждет чего-то неопределенного, надеясь на лучшее. Но что есть лучшее, он не знает. Более того, он не знает, что ему знать и хотеть. Сократ поэтому и отождествляет лучшее с полезным, избегая, впрочем, всякой конкретики на этот счет, приходя в результате к постулированию совершенно неопределенного и в принципе неопределяемого блага. Не менее искушенный Лев Карсавин говорит, что тварь не знает, чего хочет, что оборачивается в итоге блужданием по эгоистическим углам непреображенной самости. Вектор ожидания оказывается распятым на кресте наших самых мелких и низких вожделений. Это печально.

***

Отсутствие позитивного и достоверно-однозначного содержания ожидаемого делает сам процесс ожидания необратимым, неотменимым, фундирующим и определяющим все существование целиком. Раскрывая пустоту абсолютно всех жизненных планов, ожидание, однако имеет несомненное благое воздействие на жизнь, ибо жизнь, осознанная как ожидание, теряет, по крайней мере, ряд дурных перспектив. Если мы не знаем, чего ждать в ситуации невозможности не ждать, тогда у нас отпадают хотя бы некоторые явно нелепые притязания на существование, которые делают человеческую жизнь пустой и смешной. Жизнь как ожидание — это жизнь как не-утопия, которая лишь в этом случае приобретает характер подлинности — трагического реализма существования. Это тяжело, но избавляет, по крайней мере, от слишком частого общения с психологами и священниками.

Жизнь как ожидание дает возможность пересмотреть некоторые вульгарные клише обыденного сознания относительно того, что оно называет «нормальной» жизнью и «достойным» существованием. Так, в свете ожидания жизнь — неестественна, необязательна, невозможна, необъяснима, непонятна, таинственна, чудесна, и самое главное, что это всегда — несбывшаяся жизнь. Ожидание не дает жизни сбыться ни в чем; беспощадно разрушая все посюсторонние перспективы, оно отбрасывает главную цель в недосягаемую тьму потустороннего. И как младенец с божественным восторгом стремится поймать кошку, которая моментально отскакивает от него, оставляя в его ручке в лучшем случае клок шерсти, так и человек всегда стремится поймать и присвоить сияющее благо будущего, хватая при этом только пустоту.

Жизнь как ожидание разрушает самую главную иллюзию существования — уверенность в достоверности существующего с вытекающей отсюда однозначно-определенной линией жизни, линией «правильного» поведения. Ибо в действительности мотив человеческого существования и мотивы поведения скрыты в глубокой неопределенности, который есть ужас негарантированного существования. Ожидание, таким образом, обнажает самый больной экзистенциальный нерв человека, острота боли которого лишь на время ослабевает в наркотической спячке повседневности.

***

Ожидание в смысле экзистенциальной феноменологии наличного состояния раскрывает, таким образом, чистую сущность времени, его «ужасный» характер. Здесь ужас протекания времени равен ужасу самого существования. Вне феноменологии ожидания есть просто «ужас», есть «просто «существование», есть «ужасное существование». Но ужас существования, не какого-то там «ужасного», но самого что ни на есть чистого существования, вот такой чистый ужас существования, выявляющий реальный абсурд протекания времени, раскрывается только лишь в ожидании, пережитом в феноменологической проекции существования. Феноменология здесь не философская техника письма, но духовно очищенный, то есть честный взор, прошедший через катастрофу личного уничижения сущим.

Существование достигает пределов ужаса тогда, когда ужас достигает пределов существования. Это и есть ужас существования; на предельных высотах ожидания ужас и существование сливаются: существование не только ужасно, оно и есть ужас, который есть ужас существования. Нельзя просто сказать, что существование ужасно; тем самым мы умоляем абсолютность бытия ужаса; и нельзя сказать, что только ужас существует; в этом случае опять мы умоляем нечто существенное. Только ужас существования есть верное высказывание, показывающее, что существование не только контекст, где ужас может разместиться, но сама субстанция ужаса.

Существование и есть сам ужас; ужас не существует вне существования, а существование — вне ужаса. Они соединены глубокой связью, чья глубина равна трагедии самого бытия. Не будь трагедии бытия, будь бытие просто трагичным, не было бы никакого ужаса существования; существование было бы существованием, обычным, нормальным, естественным, а ужас был бы только ужасом, то есть негативным состоянием, иногда появляющимся в нормальном существовании и на время сбивающим его с его колеи. Но в том то и дело, что трагедия бытия тождественна ужасу существования; они представляют собой какую-то жуткую «метафизическую гомогенность», создавая, тем самым, весь ужас и трагизм в бытии и существовании.

***

Невыносимость существования, в котором всегда ужас и абсурд времени, помогает нам пережить ожидание. Вырывая нас из наличного, погружая наше сознание в благое неведомое, в неведомую благодать грядущего — целительницу наличного ужаса — ожидание, тем самым, реально помогает пережить драматизм времени. Ожидание в этом смысле выступает как экзистенциальный наркотик, позволяющий на время забыть об ужасе становления и предаться сладким грезам, которые нам шлет неведомое будущее.

Люди не любят ждать и торопят события, но ничего так сильно не любят люди, как только ждать, поскольку, ожидая, мы отдаляем событие.

Вынести наличное нельзя даже не потому, что оно существует посредством хищнического образа (одно за счет другого); наличное существует — и это мертвящее томление бытия, это мука бытия; в равнодушном факте ее холодной однозначности погибает всякое живое стремление. Не подвластность временного течения бытия невыносима для человека. Не для человека существующее, но человеку существовать. И он, вопреки всему, существует, и его существование — это существование посредством ожидания. И поэтому, никогда нельзя вполне избавиться от ожидания, от его нудительной фактичности, от его томительно-принуждающей и спасительной силы.

***

Итак, именно ожидание подогревает наш фундаментальный интерес к достижению той или иной цели, и не просто интерес, но сущностную необходимость, вне которой существование теряет вкус и смысл, просто теряет само себя. Но именно ожидание и уничтожает наличные цели, выявляя их эфемерность. В этом роковая двойственность ожидания. В свете ожидания всегда остается невыясненной глобальная цель существования человека и человечества. Это может ввергнуть в отчаяние, но может и расширить горизонт наличных ценностей, дав простор любым возможностям.

Человек периодически заполняет витальные пустоты своей природы посредством различной деятельности и естественным образом отвращается от того, что может подорвать смысл этой деятельности. Вникнуть в сущность ожидания — значит разрушить половину иллюзий. И поэтому человек не любит ждать и всегда стремится избегнуть ожиданий.

***

Формы избавления от ожидания различны. Начиная от самых примитивных, таких как «коротать время», «убивать время», развлекаться, погружать себя в активную творческую, интеллектуальную, художественную, общественно-политическую деятельность до форм аскетически возвышенных, одной из которой является отречение.

Отречение действительно на первый взгляд имеет преимущество перед всеми остальными формами преодоления тщетности, поскольку включает в себя механизм раскрытия бессмысленности всех дел человека. Однако, отречение по сути является формой пассивного ожидания, вектор которого направлен внутрь, на контроль своих состояний. И отрешившийся от мира (от времени как от «иллюзии», например, или «зла»), не может все же отрешиться от самого себя, от своего самосознания. Отрешившийся от мира ожидает от себя духовных откровений; он существует, значит, он ожидает. Избавляясь от иллюзорных целей, тщетных надежд и мечтаний, которыми наполнена жизнь обычного человека, свершаемая в ожидании этих вещей, отрешившийся подпадает под закон ожидания и поэтому никогда нельзя сказать точно, насколько неиллюзорны «бесцельные цели» отрешившегося.

***

В страшных словах Екклесиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать … время разбрасывать камни, и время собирать камни» содержится суть горестной истины человеческого существования, существования, которое было бы уместнее назвать проклятием. Всему свое время, что ж здесь ужасного, о каком проклятии идет речь? Ужас в том, что это время никогда не наступает. Точнее, не наступает «во время», поскольку человеку не известно это время; это «время» — тайна Бога. Только задним числом мы понимаем, что произошло что-то; до этого мы лишь ждем, пытаясь судорожно разгадать в текущих событиях их скрытый смысл: пришло ли для чего-то время или не пришло?

Страшнее всего незнание «времени умирать». Это конечно блаженное незнание, поскольку избавляет от ужаса определенности, от ужаса точного приговора, который превратил бы жизнь в каторгу ожидания смертной казни, которая обязательно наступит утром. Но это незнание все же не освобождает от самой страшной участи «времени умирать», которая является лишь оттянутым приговором и отложенной смертной казнью. И в этой ситуации незнание смертного часа даже страшнее трагической определенности знания, который испытывает, например, смертельно больной человек. Мы знаем, что неведомый час, последний час нашей жизни блуждает где-то в таинственных и темных лабиринтах жизни; возможно, он уже здесь, возможно он наступит завтра или через многие годы. Мы не знаем «где» и «когда», но мы точно знаем, что непременно придет «время умирать». И это знание отравляет все наличное существование, которое есть проклятье ожидания этого страшного неведомого времени — времени умирать.

Не зная точного «времени», мы не можем принять точного решения, полагаясь на то, что время само расставит все по своим местам. Доверие ко времени, которое выше человека, суть мудрость жизни. Все так и свершается, таков ход времени равный ходу жизни; но в этом нет самого человека как действующего и ответственного существа; он только ждет, замерев от ужаса грядущей неизвестности, лихорадочно стремясь примирить сущее с должным, то есть признать даже в самых страшных событиях действие таинственного «времени». Или ждет, умаливая судьбу отвести от него горестную участь. И все это драматическое течения бытия получает в итоге печальную оценку в других словах Екклесиаста: «Суета сует и томление духа».

***

Незнание своей судьбы, своих дней, своего часа, смысла трудов и наследства — участь человека. Все может оказаться суетой, и, как правило, суетой оказывается. Осознание неведения рождает беспечность, но чаще пронизывает до основ холодом чистого существования: только страшное течение времени, да голая череда дней. Об этом Давид в Псалмах: «Скажи мне, Господи, кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой, как ничто пред Тобою. Подлинно, совершенная суета всякий человек живущий. Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно он суетится, собирает и не знает, кому достанется то» (Пс. 38, 5–70).

***

Итак, библейская мудрость говорит: не спешите, всему свое время, не опережайте события, будьте терпеливыми, иными словами — ждите, пока не наступит черед. И он вроде бы наступает; мы всегда ретроспективно квалифицируем то или иное событие в привычных категориях «труда» или «отдыха», «скорби» или «радости», «войны или мира». Но, находясь в любом исполнившемся участке жизни, мы не можем сказать, что эта исполненность абсолютна, иначе мы бы получили абсолютное удовлетворение, которое можно было бы прировнять к блаженству божественного недеяния. Никогда ничего подобного не происходит; кратковременное удовлетворение, наступившее как отдых от непомерно тяжкого, нудного и бессмысленного труда, уже содержит в себе призыв к новым «свершениям», к новому делу, которому суждено вновь обернуться пустотой («суетой сует» в библейской терминологии). Но не только чувство неудовлетворенности при достижении ожидаемого делает ожидаемое не абсолютным пределом стремлений, но и странное чувство пустоты, которое обратно пропорционально затраченным усилиям для достижения ожидаемого: чем они интенсивнее, тем огромней и страшней пустота.

Поэтому из любой точки жизни, несмотря ни на что, мы продолжаем ждать чего-то, чего-то грядущего, что должно при своем наступлении раз и навсегда исполнить нечто, что утолит нашу жажду абсолютного. Но этого нет, и мы продолжаем томиться в ожидании, продолжаем испытывать гнетущее действо «суеты сует». И библейское обетование приносит скорее не успокоение и утешение, но дает знать, что жизнь есть нечто, не подвластное никакому человеческому присвоению.

***

Если что-то и происходит, то оно происходит неожиданно. Как не жди, всегда все совершенно неожиданно. Ожидаемая неожиданность — невероятное противоречие. Мы всегда ожидаем «лучшего», но происходит неожиданное. По сути, неожиданность сводит на нет все ожидания, ибо всегда ожидают не того, что наступает. Нет точного соответствия между тем, что ожидается и тем, что наступает в результате ожидания. В ожидании представляются лишь воображаемые картины, которые напрочь смываются инаковостью наступившей неожиданности. Неожиданность как будто насмехается над ожиданием, превращая само ожидание в пытку терпения.

Возможно, процесс ожидания нужен не для того, чтобы подготовить ожидающего к принятию наступающего. Абсолютная новизна наступившего буквально разрушает все, накопленное в ожидании. Неожиданность, поэтому, и является неожиданностью, что ее никак нельзя предугадать, предсказать, предупредить. Это делает процесс ожидания абсурдным, и поэтому, скорее всего, смысл всякого ожидания не в том, чтобы подготовить человека к принятию наступившего, а в том, чтобы заметить изменения, происходящие в процессе самого ожидания. В ожидании человек может меняться, и чем напряженней и тревожней ожидание, тем сильнее возможное изменение. Можно, конечно, «окаменеть от ужаса», ожидая ужасное. Или вздохнуть с облегчением после того, как «пронесло» и сразу же «релаксироваться». Но в ожидании может наступить и перемена человека — религиозная мечта, если вникнуть в тягучую известь непереносимого ужаса текущего момента. Иначе, если принять время, вытерпев все его самые невероятные и страшные послания. Ожидание становится осмысленным, став добродетельным.

***

Итак, может ли ожидание быть добродетелью?

Если ожидание становится терпением, то это добродетель. Не зря Кафка считал, что нетерпение есть главный грех, из-за которого люди изгнаны из рая, и из-за которого не могут возвратиться туда. Как ожидание становится терпением?

Казалось бы, истина жизни в том, что вся жизнь есть единое сплошное поступание из неведомого в неведомое, перетекание из неизбежности в необходимость, которое есть ожидание и ничего более. И действительно, субстанциональная основа жизни такова, что человек всегда чего-то ждет, безотносительно ко времени, месту, положению, возрасту, ситуации. В силу принципиальной недостижимости тождества сущности и существования и полной невоплотимости ни одной цели, ожидание размыкает всякую наличную ситуацию на бесконечную неопределенность, делая само ожидание единственной определенностью.

И поэтому ожидание есть фундаментальный предикат жизни, но это, так сказать, формальный предикат, раскрывающий основополагающую духовную интенцию мыслящего и волящего существа. Можно сказать, что ожидание есть единственная форма экзистенции, чья интенсивность определяется качеством самого ожидания. Надежда — это радостное ожидание; страх — это тревожное ожидание; вера — это утопическое ожидание; любовь — это романтическое ожидание; скука — это безразличное ожидание, тоска — это тягостное ожидание; ужас — это парализованное ожидание; боль — это невыносимое ожидание; наслаждение — это сладостное ожидание; отчаяние — это безнадежное ожидание и т. д. Экзистенция «уплотняется», способствуя максимально истинному бытийному просвету лишь в предельно интенсивных состояниях ожидания. Поэтому есть еще и «вялотекущее» ожидание, экзистенциальное КПД которого практически равно нулю, но это все же ожидание и ни что иное.

Но есть еще и нравственное ожидание. Нравственно ожидать значит переживать свое ожидание. Это и есть терпение. Ожидание — свойство сознательной жизни, терпение — свойство нравственной. Любое ожидание внутри жизни нужно вытерпеть, как нужно вытерпеть и саму жизнь как целое ожидание.

Терпеть — не значит страдать от чего-то неприятного, с прекращением которого заканчивается и терпение. Терпят не только неприятное, но и приятное. Наслаждение, счастье, любовь, радость, а не только горе, страдание, боль, тоже нужно вытерпеть. Терпение заложено в самой нравственной сущности человека, то есть терпящего.

Итак, ожидание — это формальный предикат жизни, в то время как терпение — ее нравственный модус. Можно сказать, что ожидание — есть добродетель терпения, а терпение — есть добродетель ожидания. Терпение — это осмысленное ожидание, поскольку именно оно раскрывает тотальную бессмысленность существования как такового. Что с этим делать? Самое добродетельное — вытерпеть его до конца, не отдаваясь иллюзорным формам ухода от ожидания. Вытерпеть унизительную муку бессмысленности и при этом не потерять человеческое достоинство — такова подлинная добродетель.

***

Ожидание как банальный факт жизни, как элементарное психологическое состояние обнаруживает в то же время бытийную глубину. Кьеркегор, искушенный в предельных состояниях страха и отчаяния, делает очень точное наблюдение относительно взаимосвязи времени и страха. Он говорит: «когда страшно, время идет медленно». Это слова, произнесенные из какой-то непостижимой бездны отчаяния, в которой сам страх коснулся души бедного Кьеркегора. Нужно быть свидетелем вторжения страха в жизнь, чтобы увидеть замедление времени. Но восприятие страха через ожидание дает почувствовать и понять экзистенциальный уровень этого процесса, уведя его с психофизиологической плоскости.

Действительно, страх тормозит время, делая физически осязательной его вязкую текучесть. Поэтому в страхе всегда неприятно быть. Не только страшно от страшного, но в страхе ожидание неведомого становится непереносимее, а значит, само ожидание становится более ощутимее, физиологичнее. А поскольку в основе всякого страха — страх смерти как страх неведомого, то с приближением смертного страха время останавливается окончательно. Наступает отчаяние. Ожидание каменеет в отчаянии в случае наступления страха смерти и отходит в надежду в случае отступления страха. Ожидание, таким образом, присутствует в самой сердцевине экзистенциальной структуры человека, отбрасывая всякие психологические трактовки предельных состояний человека как мелких и не соответствующих его духовной глубине.

***

Отчаяние, страх, надежда — все это «экзистенциальные модусы» ожидания. Но ими не исчерпывается человеческое во всей свое глубине и неизмеримости. Есть еще ожидание как упование; именно оно и раскрывает религиозную структуру души, которая также оказывается определена кардинальным модусом ожидания. «Я изнемог от вопля, засохла гортань моя, истомились глаза мои от ожидания Бога моего» (Пс. 68, 4) — скорбно восклицает псалмопевец. Все самое страшное случается с человеком в процессе ожидания Господа: человек изнемогает, его гортань пересыхает, и глаза его истомились. В церковнославянском языке духовный акцент выражен полновеснее, поскольку слово «ожидание» является переводом слова «уповати» (полная фраза — «от еже уповати ми на Бога моего»).

Упование обнажает томительный, тяжелый, почти невыносимый характер ожидания Бога. Это не «вера» в традиционном понимании этого слова, это смертная мука тоски, в которой растворяется всякая достоверность, а соответственно, «комфорт» веры. Чем сильнее ужас томления и ожидания Бога, тем сильнее упование, поскольку разрушены всякие гарантии. Если бы пришествие уже состоялось, все было бы иным, религия была бы не нужна. Несостоявшееся пришествие, невоплощенное божество только усиливает катастрофизм религиозной души до степени невыносимости. Остается только ожидание Бога; это удел и участь, это религиозная судьба; она может быть только такой. Ожидание Бога самое страшное ожидание: здесь безумие цели на бесконечность превосходит всякие ценности, которыми только располагает человек. Или все — или ничего — предел отчаяния, в котором обнаруживается сердцевина чистой религиозности, которая также выявляется в ожидании.

***

Чистая религиозность обнаруживает еще себя в том, что все духовные ожидания Бога — это, в конечном счете, ожидания смерти. Смерти более всего отвращаются, смерти более всего ужасаются, в том числе и религиозные люди, но более всего к ней влекутся, понимая, что если что-то с нами и произойдет, то произойдет именно в смерти. Не «после» смерти, а в смерти, в самой смерти. Но тогда смерть должна уже сама быть Богом. Догадка об этом пронизывает страшным озарением наиболее алчущие и страждущие умы. В редкие минуты отчаяния и счастья приходит какое-то удивительное понимание, граничащее с отчаянием и высшей радостью одновременно: смерть и есть Бог, Бог и есть смерть. И «победа над смертью», которая часто полагается вершиной религиозного делания может поэтому значить что-то другое, например, «победу над жизнью».

Смерть выступает как «эмпирическая транскрипция» бесконечной трансцендентности чистого Бога. Единственно возможная транскрипция, поскольку все «земные воплощения Божества» традиционных религий — не более чем «язычество», так как «трансцендентность Бога» столь велика и ужасна, настолько непредставима и невыразима, настолько далека от всех наших чувств, переживаний и понятий, что это и есть атеизм, чистый атеизм. Чистая религиозность есть чистый атеизм, и ничто иное. Из всех возможных «земных представлений и воплощений» Бога только смерть как наиболее духовно чистое явление может передать апофатическую сущность Бога как Бога. Других способов передать Бога для наличного человека, как только быть транслированным в виде смерти, нет. Если конечно человек ищет настоящей, а не суррогатной религиозности. Об этом страшная интуиция В. В. Розанова: «… неужели сказать, что смерть сильнее самого Бога. Но ведь тогда ней выйдет ли: она сама — Бог? на Божьем месте? Ужасные вопросы».

Поэтому смерть одновременно то, что более всего пугает и отталкивает человека, но и то, что более всего обнадеживает его религиозную душу. Смерть — в этом смысле, эмпирический синоним Бога. И несмотря на то, что именно в самой смерти исчезает всякая событийность жизни, для религиозного сознания смерть всегда событие, и событие не только последнее, но главное и единственное. Абсолютная не событийность и абсолютное событие встречаются в пространстве напряженного ожидания неведомого. Невероятная возможность смерти, поэтому не только пугает, но и обещает, отсюда ее влекуще-манящая сущность. Вся надежда на смерть становится, таким образом, философским синонимом богословского восклицания: «Господи, где Ты, почто отвратил очи Твои от меня!»

Ожидание смерти, в конечном счете, есть радостное ожидание самого Бога, ибо невероятная возможность смерти, разрушая привычный строй привычных событий, дает самую большую надежду человеку, что именно в смерти что-то и произойдет; если что-то должно в мире и в жизни произойти, то оно произойдет непременно в смерти. Вот почему так тягостны и томительны все ожидания жизни, потому что они, в конце концов, сливаются в единый поток сверхожидания, которое и есть ожидание Бога. Не вера в Бога, но ожидание Бога — такова истинная суть религиозного сознания.

Этим сознанием обладают не только «верующие», но все живущие, чья самая тайная и далекая надежа располагается в неотмирных пространствах смерти, с которой, как это не парадоксально, связываются самые светлые упования и надежды.

***

В этом смысле ожидание — это всегда ожидание смерти наподобие ожидания влюбленным объекта своей любви. Два чувства одновременно сливаются в одном — предельная сладость счастья и ужас нелюбви. Так и смерть, одновременно возбуждает придельный ужас, раскрывая жуткую ипостась своей нелюбви, и в то же время только смерть обещает высшее счастье, по сравнению с которым, все счастье любви кажется детской забавой.

Смертные влюблены в свою смерть, и как влюбленный боится иной раз заглянуть поглубже в глаза любимой, боясь увидеть там холод равнодушной измены, так и человек боится заглядывать в глаза смерти, рискуя там увидеть молчание ничто, которое он ошибочно принимает за молчание кладбища, суеверно пренебрегая самым светлым и радостным пространством земли.

***

Страх и скука всегда в человеческом сердце. И в страхе мы ждем самого страшного, и в тоскливом томлении мы ждем чего-то, терпеливо вынося абсурд текущего времени. Страх — неизвестность, сжатая в невыносимый миг боли; существование парализовано возможностью неотвратимой беды, оно замирает и мертвеет в своей безысходности. Но семя надежды, содержащееся во всяком ожидании, способно преодолеть наличный страх, который, дай ему волю, вмиг бы раздавил человека, как давит злой ребенок несчастное насекомое, попавшееся ему под ногу в недобрую минуту.

Тоска всегда вызывается невыносимостью абсурда протекания времени, в котором мир предстает в своей ужасающей реальной предметности; в голом течении времени открывается невыносимый остов странного мира, чья утомляющая пустота душит смертельной тоской всякое наличное существование. И вот ожидание, чья суть кроется в надежде, позволяет вынести этот кошмар временного бытия, в котором бытие во времени — каторга для сознания, мука и грубая насмешка над живущими.

***

Мы бы ни секунду не вынесли своего существования, если бы не ожидание, эта добродетель терпения, позволяющая вынести невыносимый ужас существующего. Вновь и вновь нужно говорить о том, что ужас — это не ужасное событие, чей катастрофизм равен непредсказуемости разрушения привычного и уютного. Нет, ужас в самом бытии, в самом времени. Нужно только остановить на миг взгляд не на событийном полотне времени, а на самом течении времени, в свете которого предметы предстают в своей неумолимости, в страшной тоске пустого das ding an sich. «Остановись мгновение, ты ужасно».

***

Неумолимость возникает из осознания невозможности и ненужности существования. Существование ничейное, никто не берет никогда ответственность за бытие как бытие, вот поэтому и возникает ощущение ненужности как итога предельно честного созерцания бытия. Ничейное бытие подвергается «пытке времени»: реальность распята на полотне абсурдного становления. Принцип становления возможен лишь за счет уничтожения. Но даже не столько финал определяет ужас существования, сколько его ненужность. Сущее провисает в безосновной бесконечности пустого и никому не нужного существования. Сознание, обманутое «естественностью», «нормальностью» существующего, не видит этого.

***

В целом жизнь — это навсегда утраченная возможность. Возможно, в этом и есть ее самый главный «смысл». Однако — это предмет, который подвергается радикальному умолчанию в социальной жизни. Стоит только сменить точку зрения с естественного на непостижимое, как существование теряет основность, опрокидывая сознание в бесконечную бездну непонимания.

Временное бывание сущего показывает абсолютную непригодность вещи как таковой, поскольку делает ее вещью «на час», не важно, «вещь ли это в себе» или нет. И когда вся громада ненужных вещей, в совокупности образующих паноптикум мира, предстает честному взгляду созерцателя, то рождается глубокая тоска, как сказал бы Л. Шестов, «нечеловеческое жуткое чувство тоски».

Как вынести эту тоску, как перенести ненужное и невозможное, как быть в том, что не предназначено для бытия, что предназначено только для уничтожения. Помогает это вынести лишь ожидание, в сердцевине которого, все же надежда, а значит и радость, и смысл, и перспектива, чья абсолютность превышает всякие цели и действия, ограниченные кругом наличного бытия. В надежде — перспектива перспектив, но она возможна лишь в случае прозрения в тщетность наличных целей, исчезающих так же быстро, как лопнувшие пузыри, оставляющие после себя пустоту.

***

Только ожидание помогает нам вынести ужасное, абсурдное, невозможное и ненужное существование. Наше бытие — это бытие-ожидание, переходящее в надежду; в противном случае оно просто было бы не возможно. Более того, это нравственный долг, о котором говорит Й. Хейзинга, указывая на грядущее новое как на неожиданное и немыслимое, осознаваемое лишь ретроспективно как новое. Неопределенность ожидания увязывается с надеждой: «но пока и поскольку ожидание может колебаться между благом и злом, человеческий долг обязывает надеяться».

***

Эстетический смысл ожидания показывает Н. Гартман. В «Эстетике» он говорит, что произведения искусства словно находятся в «ожидании» по ту сторону текущей духовной жизни, замерев в музеях и библиотеках, до тех пор, пока дух не призовет их к воскрешению («в «ожидании» появления адекватного духа»); и тогда наступает Возрождение, актуализация, «рождение заново». Это эстетическая область, в которой свершаются важные жизненные процессы, делающее, в конечном счете, искусство всегда актуальным.

Применительно к самой жизни можно сказать, что человек до времени ожидает в глубине своего внутреннего потаенного «музея», существуя не как живой, реальный субъект жизни, а в качестве некоего музейного экспоната, пока время не призовет его к духовной актуализации. Для искусства — это Ренессанс, для человека — Воскрешение. И как произведение искусства ожидает своего часа, чтобы воскреснуть в истории и культуре, так и человек ожидает своей Пасхи, чтобы воскреснуть в Вечности.

Вот почему применительно к наличному состоянию жизни нельзя говорить, что это полная и полноценная жизнь. Ее неполнота определяется не какой-то несвершенностью во времени, которую могло бы в будущем что-то компенсировать; эта неполнота абсолютна, ибо указывает на время как на абсолютное препятствие полноты. Может быть только «полнота времен», но это уже странная полнота. Во времени только ожидание, а значит предвосхищение полноты, но никогда не полнота. Достижение полноты в наличном равно смерти, в наличном мы не можем вместить всей полноты бытия; лишь ощущение, предвосхищение, томительное, напряженное, сладостное или тревожное, но всегда ожидание, и всегда ожидание именно полноты.

В качестве «музейных экспонатов», как бы замирая, усыхая до времени, сохраняясь в таком неполном, «законсервированном» виде, в виде «зерна», мы и существуем, тем самым и спасаемся от страшной полноты Вечности, которая просто-напросто уничтожит нашу жалкую конечность. Но ничего кроме полноты мы и не ждем. Только вечная полнота бытия, которая всегда только грядет, которая всегда из будущего смотрит на нас своими радостно-нерадостными очами, только эта грядущая полнота и есть наша последняя недостижимая цель, которой одной сохраняется и наполняется смыслом все наше наличное существование.

Но смысл музейного экспоната, коими мы являемся в данной, неполной, несовершенной, забытой и забитой реальности, смысл экспоната не в том, чтобы навсегда остаться мертвым «вещественным доказательством» ушедшего (такого же мертвого прошлого), но, чтобы актуализоваться, то есть воскреснуть. Так и человек, несмотря на всю его ущербность, онтологическую забытость и забитость, существует лишь для того, чтобы некогда актуализоваться в вечности. Чего никогда не происходило и вряд ли произойдет, поскольку мука ожидания и есть суть всего. Это парадокс, понимание которого чревато полным разрушением смысла, но непонимание которого чревато забвением бытия. В этой ситуации остается лишь одно — глубже вникать в сущность ожидания, чтобы ожидание сущности не превратило существование в сущий ад.

***

Как великолепно написал молодой влюбленный Фрейд своей невесте: «Химия состоит на две трети из ожидания; жизнь, очевидно, тоже». Возможно, это и есть его самое глубокое прозрение-понимание, достигнутое в лучшие и счастливейшие минуты жизни.

***

Всегда рано говорить о Надежде, рано говорить о Любви, Истине и Боге. Нужно сначала научиться ждать, то есть переносить ужас смертельного напряжения и тоску абсурда текущего момента. Мы гоним страх и скуку, а вместе с ними и надежду, оставаясь вновь и вновь в своей безнадежности.

***

Пока мы боимся или томимся, или делаем вид, что все «нормально», пытаясь страх и скуку потопить в «деятельности», мы никогда не достигнем Бытия, оставаясь на задворках Времени.

***

Вершина эстетического чувства, которую доставляет красота, есть некое затихание, затаивание, предчувствие чего-то грядущего, или, как говорит Ницше, «умолчание перед прекрасным есть глубокое ожидание». И как умолчание перед красотой есть ожидание Красоты, так и затихание перед временем есть ожидание бытия.

***

Как книга не знает, что ее можно читать, так и человек не знает, что ему предстоит. И мы не знаем, кем мы станем, потому что не знаем, кто мы есть. Поэтому и ждем неведомого, и в ожидании концентрируется и свершается все человеческое.

***

Только ожиданием оправдана жизнь: ожидаю, следовательно, существую. Ибо: «в ожидании — кристалл дыхания — неопровержимое твое свидетельство» (Целан).

***

Нетерпение — самый страшный порок, в то время как терпение — основная добродетель. Нетерпение возникает из несозерцательности, из душевного эгоизма, торопящегося получить все и сразу, минуя подвиг терпения. Только ожидая терпеливо, мы можем проникнуть в истинную сущность вещей, чье «онтологическое целомудрие» не позволяет торопливому сознанию овладеть тайной сущего.

***

Жизнь как ожидание — это прелюдия в существовании. Не зная точно, что мы живем, мы не знаем, зачем мы живем. И только ожидание — это надежда, которая и есть единственный смысл во мраке царящей бессмыслицы. Мы ждем и надеемся не только на лучшее, но и на истинное. Мы надеемся на истину, которая грядет и которая просветит тьму нашего неведения, которая разрушит катастрофу нашей неудавшейся жизни.

***

Как говорит Душа Света в «Синей птице» Метерлинка на призыв остаться и раскрыть все свои последние истины и блаженства:
«…и разойдемся в ожидании дня, который скоро настанет». Но он никогда не настает этот великий день, когда раскроются самые высшие истины и дары. Он так и не настает; лишь слабый намек на радость и счастье и снова разлука и ожидание, долгое, томительное ожидание.

***

Ожидая, мы не ждем ничего конкретного и вещественного, ничего из того, о чем говорит нам наш опыт и разум. Мы ждем чистый хрусталь вечности, чья прозрачность равна нашей искренности.

ВАВИЛОНОВО ПРОКЛЯТЬЕ

А человек куда пойдет?
Достоевский Ф. М. «Записки из подполья»

Иду. Иду. Иду. Иду…
И где кончится мой путь — не знаю.
Розанов В. В. «Опавшие листья»

Ни человек, ни человечество не имеют абсолютной цели своего бытия. Это очевидно. Но только отдельные глубокие люди могут сказать с предельной искренностью: «цели нет передо мною…», выразив тем самым не частное психологическое умонастроение, а всеобщую максиму человеческого существования. Действительно, часто нам кажется, что «цель существования» — категория исключительно частная. Мы сетуем на то, что у кого-то нет цели, что мы либо потеряли, либо не обрели свою цель, предпринимаем судорожные попытки, чтобы «поставить цель» перед собой или перед другими. Но во всех подобных случаях речь всегда идет о своей собственной, личной цели и никогда не ставится вопрос о цели всеобщей, о цели существования рода человеческого.

Он, конечно, ставится, но ставится, как правило, в религии и философии, которые ставят его не от избытка, а от недостатка. Здесь он имеет принудительный характер навязывания какой-то определенной религиозно-философской доктрины. И происходит это из-за того, что цели как таковой либо нет, либо она совершенно не очевидна. Но ведь совершенно очевидно, что нет очевидной цели. Многообразие религиозно-философских концепций по поводу цели существования свидетельствует как раз об этом.

Целей всегда так много, что не всегда ясно, что за этим лесом целей нет цели как цели, единственной цели, которая могла бы претендовать на статус всеобщей истины. «Телеология существования» остается неосуществимым проектом. Почему же? В недрах философии чаще думают об истинности, об оправданности, о средствах для достижения той или иной цели, но очень редко вообще ставится вопрос: «Почему же нет цели, почему до сих пор нет никакой всеобщей цели?» Может быть потому, что ее и не должно быть? Насколько оправдан такой
вопрос? Можем ли мы утверждать, что история человечества свершается всегда в движении к ясной цели, а не во тьме? И значит ли что-то, что нет цели, что дело в том, что в принципе нет цели, а не в том, что мы ее не знаем или не знаем, как ее обрести?

— I —

Многообразие целей, которые ставит человек перед собой лично или которые приписывают ему религиозные учения, практически не позволяют думать о смысле: ни о смысле существования, ни о смысле своих целей. Это смысловой тупик, в который попадает человек: влечение к смыслу порождает цель стремления, в котором гаснет всякий смысл. И остается цель без смысла, а смысл блуждает в темных лабиринтах одинокой и отчаявшейся души, без всякой надежды обрести свое пристанище в мире. Цель и смысл разошлись на бесконечность без надежды встретиться в человеческом уме и сердце.

Что значит думать о смысле цели, и можно ли вообще говорить о смысле цели, не является ли сама цель уже и смыслом? Думать о смысле вообще не принято, это не удобно, не прилично, не нужно, потому что не понятно, одиноко и страшно. Размышления о смысле порождают сомнения — врага науки, религии и здравого смысла, потому что, когда думаешь о смысле, то исчезают цели: они исчезают как мираж в океане бездонного непонимания. И холод небытия начинает леденить души осмеливающихся спрашивать о смысле цели.

Вообще смысл существования — наиболее запретная тема; ни человек, ни культура не говорят о подлинном смысле, о таком смысле, который бы подверг сомнению целесообразность существования человека и культуры. Но чтобы дойти до истины только так и нужно ставить вопрос. Только философии позволено (часто на правах «сумасшедшей») задавать эти вопросы. Но и здесь общество защитилось: эти вопросы называют «проклятыми», и людям, стремящимся к «правильной» и счастливой жизни, не советуют задаваться ими.

Само наличие телеологии является доказательством того, что нет цели единственной и подлинной, той цели, ради которой стоило бы жить всему человечеству. Здесь скажут, что такая цель поработила бы человека, лишила бы его достоинства и свободы. Это верно, но это распространяется на цели, придуманные человеком в ходе его истории. Речь же идет об изначальной цели всего человечества, которая проистекала бы из его природы, и которая была бы столь естественна и очевидна, что ее не нужно было бы ни выдумывать, ни обосновывать.

Именно такой цели и нет. Как только человек выходит из своей физиологической нужды, которая единственно единит людей в общей цели выживания, как только он переступает порог биологической необходимости все цели и ценности разбегаются на бесконечность. Единство человеческой природы разрушается. Но нельзя это признать нормальным, ведь если такой цели нет, значит, нет и человека, и человечества, значит, нет не только «общечеловеческих ценностей», вообще никаких ценностей нет, а есть лишь череда бесконечных «слишком человеческих» ценностей, которые начисто подрывают всякое представление о единстве человека. И в человеке все сопротивляется этому, все стремится к тому, чтобы найти такую цель, цель целей, или безвозвратно погибнуть.

За отсутствием такой единственной цели, чья истинность была бы равнозначна ее очевидности, создаются бесконечные фантомы целей. Вместо того, чтобы честно признать, что истинной цели нет, или она не известна, и уже на этом основании свершить нечто, делается вид, что давным-давно всем приличным людям известна эта цель. А тем, кто сомневается в этом, либо вообще отказывают в праве на существование, либо называют маргиналами и сбрасывают на обочину социальной жизни.

Но истина требует разоблачения той лжи и лицемерия, в которой пребывает сознание, уверенное, что с целью человечества все в порядке. Как раз нет, и об этом нужно думать и говорить, нарушая все каноны социального и морального «приличия». Ведь если бы абсолютно истинная цель существовала, она была бы очевидна, ее очевидность была бы столь пронзительна и жгуча, что захватывала бы существующих своей очевидностью. И тогда существование приобрело бы совершенно иные черты, это была бы совершенно другая культура, в основе которой был бы совершенно другой образ жизни, смерти, Бога, добра и зла. К такому миру и стремится мир, делая вид, что он достигнут.

Но он не достигнут, ибо тогда было бы совершенно другое мироздание, иной порядок вещей, суть которого заключалась бы в бесконечном приближении к тому единственному, универсальному образу идеальной истины, который бы захватил всех существующих в едином восторге приближения к ней. Это восторг бесконечного восхождения к единой цели уничтожил бы всякие «индивидуальные», «личные», «своекорыстные», «частные», «собственные» и так далее, цели существования как мешающие и препятствующие достижению высшего и единственно желаемого, так неумолимо очевидного, чья очевидность сияла бы из каждой поры бытия.

Этой очевидностью был бы пронизан весь мир, и только очевидность высшей цели была бы единственной очевидностью, она была бы самим миром. И все существование бесконечно видоизменялось бы, стремительно прогрессируя по мере приближения к этой очевидной цели. Менялось бы и видоизменялось все вокруг, менялся бы и видоизменялся сам человек. Вероятно, была бы уничтожена сама смерть как главное препятствие к достижению главной цели, и жизнь достигла бы невероятных размахов и могущества, и ничто бы не препятствовало достижению сверхцели человеческого существования, исходящего из его сущности.

Какие внешние (природные ли или социальные — неважно) обстоятельства могли бы этому воспрепятствовать? Воля не просто к существованию и власти, но воля к истине, то есть к истинной и высшей цели смела бы все препятствия, ничто и никто не мог бы помешать к продвижению к абсолютной истине. Восторжествовали бы тогда все человеческие идеалы добра, счастья и справедливости. Мир стал бы подлинным раем, землей обетованной. Ибо эта цель стала бы родной целью человека, и не о какой вражде между людьми нельзя было бы говорить. Единая цель уничтожила бы всякую рознь, непонимание, злобу, мстительность, подозрительность, сделала бы невозможными преступления, жестокость, коварство и предательство. Всякое отчуждение было бы устранено, отчуждение, ставшее корнем несправедливости, источником зла и вечной вражды между человеком и человеком, человеком и миром, человеком и Богом, человеком и природой, человеком и самим собой.

Знай человек свою высшую цель, он смог бы создать невероятные условия существования для себя. Это было бы счастье, это был бы подлинный Рай Человечества. Ибо тогда человек смог бы осуществить свою родовую сущность. Его сущность стала бы его существованием, и ничто кроме осуществления своей сущности не было бы для человека сколь-нибудь значимой ценностью. Ничто не смогло бы отвлечь человека от самого главного и очевидного, от самого высшего и самого ценного.

Можно представить, каких невиданных (действительно реальных, а не существующих ныне мнимых) свершений достиг бы человек на поприще науки и культуры. Каких бы моральных высот он достиг, какой социальный скачок он бы мог осуществить. Можно было бы представить то общество, в котором бы существовал человек, знай он свою высшую цель, и последовательно продвигаясь к ее осуществлению. Разве бы он стал воевать, развиваясь технически, разве он стал бы убивать, грабить, обманывать, развиваясь нравственно и культурно? Разве ему понадобились бы суды, тюрьмы, вообще юриспруденция, разве стал бы человек карать человека, если бы человек перестал мстить человеку? Прогресс техники вел бы к прогрессу нравственности, и все бы вело к прогрессу культуры.

Разве, имей высшую цель, нужны были бы человеку все эти бесконечно мелкие, ниже его собственного достоинства, удовольствия и наслаждения? Разве нужны были бы ему игра, спорт, различные зрелища и увеселения? Разве нужен был бы человеку алкоголь и наркотики и всякие иные способы ухода от реальности? Хотел бы он забвения, стремления уйти в иное, отойти от этой грубой бессмысленной и бесцельной действительности?

Разве, в конце концов, было бы возможно самоубийство — страшное проклятие, не отпускающее человека на протяжении всего его существования? Как бы мог убить себя тот, чья сущность была бы равна его существованию, и чье бытие было бы сплошным потоком радости и счастья?

Нужны ли были бы человеку тогда деньги, и те невероятные политические, экономические, социальные усилия и институты, которые служат тому, чтобы иметь возможность человеку делать деньги, и чтобы деньги никогда не кончались. «Презренный метал» на поверку оказывается не таким уж и презренным и те, кто брезгливо отрицают деньги и все это «накопительство», мещанство, богатство, на самом деле только всего этого и желают. Но если бы была высшая цель, то какие бы деньги могли стать на пути к ней, а ведь деньги для большинства и есть высшая цель.

Разве возможна была бы тогда тоска, знай человек свою цель и двигаясь к ней? Не только тоска, но сомнения и вопрошания, да и сами размышления не нужны были бы человеку. Мысль превратилась бы в технику мышления окончательно. Зачем тогда нужна была бы философия, эта коварная убийца беззаботности и счастья? О чем бы тогда мыслить, о чем тосковать, о чем грустить и страдать, если все так очевидно и понятно, если есть цель и есть пути, ведущие к ней?

Стал бы тогда надеяться на что-то человек, нужна была бы ему тогда вообще надежда? И был бы тогда у человека страх? Что нужно было бы тогда человеку, разве нужна была бы ему тогда религия, разве нужен был бы тогда человеку Бог? Цель была бы Богом, и Бог был бы этой целью. Ведь «наличный», то есть запредельный и потусторонний Бог сводит на нет идею Бога как высшей цели, делает ее неявной и неочевидной, и в принципе, необязательной. Поэтому и вера, как хорошо известно, «дар Божий». Но будь Бог абсолютно очевидной целью, не было бы веры как свободного акта, а было бы непререкаемая железная необходимость следовать этой цели без всяких колебаний и сомнений.

Но что остается человеку? Радость и страдание, мысль и поиск, тоска и надежда, горе и смерть. Вот что остается человеку здесь, человеку, возможно потерявшему некогда свою цель как высший смысл, как рай своей души или никогда и не имевшему его.

Здесь раскрывается двойственность человеческой ситуации: он не может ни отказаться от цели, ни признать свое бытие бесцельным. А почему бы ему, если действительно нет никакой цели, не отказаться от всех стремлений и почему бы не узаконить тогда наличное (бессмысленное и бесцельное) существование в качестве единственно возможного существования и не объявить бессмыслицу основным принципом жизни, основной ценность? Но, увы, он почему-то вынужден всегда ставить цели и стремиться к ним. Что-то не позволяет признать свое бытие бесцельным; целеполагание вкраплено в самую основу его существа.

Но это уже не двойственность и не парадокс. Это похоже на проклятие, если под ним иметь в виду обреченность на безвыходность и безмерное страдание от этой обреченности. Нужно отличать проклятие от наказания. Последнее, сколь бы суровым и жестоким ни было, всегда в некотором роде справедливо, что заставляет принять страдания от наказания и вытерпеть их. Страдания, возникающие от проклятия непереносимы, поскольку совершенно бессмысленны, так как в проклятье нет вины, но есть лишь наказание. В проклятии нет этики, здесь нравственный аргумент полностью растоптан, поэтому жестокость гнева проклянувшего является единственным смыслом, поскольку он действует. Но это как раз и непереносимо, ибо гнев проклятья неотменим. И это делает проклятье сущим адом.

Нечто держит человека в неведении, скрывая высший смысл и подлинную цель, не убирая, однако, самого стремления к смыслу и цели. Никакая цель не является абсолютной и истинной, поскольку истинный смысл скрыт. Есть цели конкретные, практические, связанные с физической нуждой и выживанием, но они не в расчет, ибо всем ясно, что речь идет о духовных целях, поскольку человек очевидно не животное, и он всегда «томим духовной жаждою».

Такова ситуация проклятия: знать, что все цели относительны и иметь сильное ощущение, даже какое-то знание о том, что есть абсолютная цель. Эта цель оставляет лишь слабый след в виде смутной надежды и неявного желания, которые на время дают какую-то иллюзию, внушая некий энтузиазм существования, но в итоге, сея лишь разочарование. Все самые великие идеи рано или поздно терпят крах; терпит крах и безыдейное существование, потому что становится противно от отсутствия идей.

Вся эта одержимость целями оказывается ничем и не дает человеку ни успокоения, ни удовлетворения. Он всегда чувствует себя обманутым и вынужден либо прикидываться глупцом, отдаваясь безмятежному «счастью», либо циником, делая из нужды добродетель. Поскольку эта ситуация не является частным случаем, не выступает как личное несчастье конкретного человека, но затрагивает весь род людской, то мы вправе назвать ее проклятием.

— II —

В чем же причина этого проклятия, свинцовой тенью, нависшей над человечеством? И есть ли вообще причина этому, можно ли говорить, что бессмыслица и абсурд всеобщего человеческого существования имеют причину? Не есть ли это просто факт, не требующий не только переживания, но даже осмысления? Это было бы так, если бы не мучило лучших представителей человечества.

В поиске причин проклятия правильнее всего обратиться к библейским символам. В книге «Бытия» Бог говорит страшные вещи человеку. Он, страшно сказать, проклинает человека. Господне проклятие впоследствии и составит то, что называется человеческой жизнью. Обычной жизнью, которой живет человек, где бы он ни жил, и когда бы он ни жил. Это универсальный контекст человеческой ситуации, ситуации проклятия. За что Бог проклял человека, в чем вина человека, есть ли она, знает ли он ее, справедлива ли она — все эти вопросы в данном случае оставим без рассмотрения, сфокусировавшись лишь на последствиях проклятия.

Проклятие, о котором говорится в Библии, сводится к нескольким вещам. Во-первых, Бог говорит: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее» (Бытие, 3–15). Это, так сказать родовое проклятие, проклятие всему роду человеческому, идущему из самого интимного ядра человеческих отношений — из семьи. Это, как скажут впоследствии, «внутрисемейный конфликт», идущий первоначально от мужа и жены и расширяющийся затем до конфликта между всеми родственниками: между братьями и сестрами, между отцами и детьми, между родственниками по линии мужа и жены. В итоге он охватывает все человечество. Все родственники друг другу, но все поражены семенем вражды. И ближние, как хорошо известно, и есть главные враги человеку.

Во-вторых, следует особое проклятие женщине и мужчине, жене и мужу. Про женщину сказано: «в болезни будешь рожать детей» (Бытие, 3–16). Эта физическая мука сопровождается мукой нравственной, вызванной неравноправным положением женщины по отношению к мужчине: «и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Бытие, 3–16). Про мужа сказано: «в поте лица твоего будешь есть хлеб» (Бытие, 3–17). Труд по добыванию пищи, вообще ради существования как такового оказывается делом нелегким; труд в прямом смысле всегда труден.

И, в-третьих, все существование человека, от рождения до смерти — скорбь, потому что заканчивается смертью, а пока не закончилось, то мука: «со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей… доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты, и в прах возвратишься» (Бытие, 3–171.18).

Так, можно сказать, что эти три проклятия Господни соответствуют трем вечным проблемам человеческого существования. Проблемам неразрешимым никем и никогда. Первое проклятие, порождающее вражду между ближними и дальними, то есть между всеми людьми на земле, можно назвать нравственным проклятием. Второе, порождающее физическую муку труда и родов, можно назвать физическим проклятием человеку. И третье, ведущее к скорби и смерти как уделе человеческого бытия, который кроется в его пределе, можно назвать бытийным (или духовным) проклятием человеку.

И чтобы ни делал человек, чтобы избавиться от этих проблем, если говорить языком светским, избавиться от них он не может. Более того, все человеческие усилия направлены на то, чтобы избавиться от них, или, по крайней мере, их облегчить.

Так, нравственное проклятие порождает этику как способ выживания, с одной стороны, и как стремление преодолеть в себе человеческие пороки злобы, ненависти, зависти, подлости, лицемерия, с другой. Того, что и составляет основу конфликта. Психология занимается различными видами конфликтов (семейные, производственные, социальные и проч.), политология выработала даже особую науку — конфликтологию, которая пытается разрешить многообразие напряжений, возникающих в обществе. Педагогика особое внимание уделяет конфликтной стороне взаимоотношений ребенка с окружающими и пытается предложить различные методы воспитания, чтобы это преодолеть.

При всем многообразии различных методов различных наук, предлагающих искоренить конфликт, при всем желании людей бесконфликтно существовать, все попытки остаются тщетными. Конфликт неискореним, так как этическая (или лучше нравственная) сущность человека «повреждена» таким образом, что всегда остается вне досягаемости человеческих усилий. Это не значит, что ничто не может улучшать ситуацию межчеловеческих взаимоотношений, но только лишь улучшать, немного и на время. В своей сущности, испорченная основа («проклятая зона») души не поддается никакому лечению человеческими средствами. Этически человек оказывается одинаково несовершенен всегда. Прогресса в нравственной сфере нет, не было и не будет. Ни этика, ни психология, ни педагогика, ни религиозные ценности ровным счетом ничего не дали для реального изменения нравственной природы человека, для исправления его «нравственной порчи» на онтологическом уровне. Ибо только изменения на бытийном уровне можно было бы принять в расчет. Но этого не происходит, и каждое новое поколение сталкивается с теми же проблемами.

Физическое проклятие человека, проявляющееся в физической муке труда, родов, болезни и смерти абсолютно и универсально. Никто, никогда, нигде не смог не только уничтожить труд, нужду, болезни и смерть, но и существенно их облегчить. Экономика любой страны стремится создать благоприятные условия труда, устранив то, что делает труд тяжким и невыносимым. И можно сказать, что современная хозяйственная культура западных стран, создав рыночную экономику, создала весьма достойные условия труда. Однако, помимо того, что труд имеет физическое измерение, которое присутствует даже не в физическом труде, всякий труд, и творческий, и любимый имеет то, что может быть названо духовным утомлением.

Работать трудно не только потому, что трудно работать физически и психически; трудно работать потому, что всегда наступает утомление в смысле ужаса повторения одного и того же. А это присутствует в любом, даже самом изысканном труде и любимом деле и составляет его рутинную субстанцию. Творческое озарение, наступившее моментально как вспышка молнии, для своего воплощения требует монотонного повтора всех элементов данной творческой структуры. И как бы ни любимо было дело, всегда приходит ощущение тщетности и бессмысленности всего в процессе реализации. Чтобы дойти до конца нужно преодолеть множество искушений в тщетности ненужности, да и доведенное до определенного предела уже не кажется важным и значимым. Такова «психология и физиология творчества».

И, несмотря на то, что труд дарит радость творчества и созидания, делая переносимым любой, самый неинтересный и нетворческий труд, это монотонное повторение, раскрывая дурную бесконечность сущего, намекает на скорбный удел всего. Именно в труде она раскрывается в наиболее сильной форме. Поэтому всегда нужен отдых как забвение от утомления. Не релаксация от физического напряжения, а забвение от того ужаса, которое принесло утомление духу трудящегося, ужаса утомления повторением одного и того же.

Болезни не исчезают, как не исчезает смерть, венчающая болезни, венчающая болезнь существования. Болезни всегда были и будут. Человек нездоров в каком-то фатальном смысле, в смысле своей сущности. Человек сущностно болен, и любая эмпирическая болезнь только подтверждает это. Поэтому неважно, чем болеть, главное, что человек болеет, и никто и ничто не может его избавить от болезней.

Неважно, считать ли роды болезнью или нет, но женщина в родах страдает двояко: и как человек, претерпевающий общие муки болезненного страдания и как женщина, которой суждено эти муки испытывать. Современная медицина стремится придать этому характер естественности, а не болезни. Но это совершенно не меняет существа положения. Главное, что никакие технические усовершенствования не снимают духовного волнения и метафизического страха родов. Рожать всегда страшно, больно и опасно. Хотелось бы избавить женщину от родовых мук, чтобы сделать этот процесс естественным и обычным. Но никакая самая совершенная медицина не может гарантировать женщине ничего. Исход всегда не определен, доподлинно известно, что роды (даже самые «легкие», что опознается, как правило, после) всегда стресс и всегда мука. Мука и боль, без этого нельзя.

А если коснуться смерти, то здесь полное торжество Ветхого Завета и полное фиаско всех человеческих усилий. Эвтаназия — это единственное изобретение, весьма, кстати, морально сомнительное, но единственное. Если болезни и роды хоть как-то поддаются «коррекции», то неприступность смерти абсолютна; здесь нет не только никакого прогресса, любой намек на изменение смертной сущности человека выглядит как абсурд, насмешка или издевка.

И нравственное, и физическое проклятие при всей их тяжести, все же не являются такими ужасными, как проклятие духовное. Именно оно делает все человеческое существование столь трагичным и драматичным, столь безысходным и, в общем-то, бесполезным, что обрекает человека на муку вечного повторения одного и того же без видимой цели и перспективы. Только стремление к цели при наличии бесконечного количества различных целей и при полном отсутствии какой бы то ни было внятной общей цели, выводит предприятие человеческого существования в ранг неудавшихся.

Именно поэтому человек не смог еще ничего достичь, что могло бы его сдвинусь с его мертвой бытийной точки. Духовное проклятие делает проклятье полным и абсолютным. С точки зрения отдельного человеческого существования это не важно и совершенно не значимо, это нисколько не мешает осуществлению личных жизненных проектов, ведению достойной и счастливой (по меркам такого подхода) жизни. Но с перспективы всеобщей, это катастрофа, которую время от времени чувствует и самый далекий от всякой метафизики человек. Что в итоге и его, самого счастливого делает таким же несчастным.

Это духовное проклятие коренится также в библейских пластах и выражается наиболее полно в повествовании о «вавилонском столпотворении». Это наиболее достойная и интересная метафора, уводящая в бездну безответности, соответствующей реализму человеческой ситуации. Там говорится преимущественно о «смешение языков», приведшее к непониманию между людьми и взаимной розни и вражде. Но оно может быть истолковано и как смешение целей. Вавилонское столпотворение сделало не только невозможным понимание между людьми, оно скрыло высшую цель и смысл существования человека и человечества. Это и насмешка над родом людским, это и проклятие, проклятие, ставшее, поэтому вавилоновым проклятьем. Это предел объяснения, за которым только дурные интерпретации с явной отсылкой к «греховности», в действительности, не объясняющие ничего.

Объяснить суть вавилонова проклятья невозможно, поскольку всякое объяснение этой ситуации в действительности есть умаление блаженной бессмысленности человеческого существования, лишение ее достоинства высокого трагизма и переведение в пошлую практику социального действия.

Истина не в том, чтобы она стала всеобщей истиной, а в том, что она есть. Просто есть, а остальное дело совести и воли.

АРХЭ УДИВЛЕНИЯ

Я долго стоял … и старался
понять, что такое закат солнца,
и не мог понять…
Андреев Л. «Дневник Сатаны»

Мы всегда погружены в нудительную и тягостную проблематику по поводу каких-то «важных», «глобальных» и «актуальных» вопросов. Скорость и количество поступления этих вопросов опережает элементарную способность вообще осмыслить хоть что-то. И мы совсем не замечаем, что до всяких вопросов о сущности мира, о его происхождении и свойствах, до всяких теорий, возникших по поводу мира, важен вопрос о самом мире, точнее — вопрос о бытии. Здесь самый далекий от истины вопрос, это вопрос о том — «что первично?» Материя или дух? Материализм или идеализм?

Этот вопрос не имеет ровно никакого отношения к философии. Более того, этот вопрос не имеет никакого отношения ни к какой честной и глубокой мысли. Этот вопрос предполагает, что задающий его уже каким-то никому неведомым образом проник в тайну сущего, понял «причину» существования мира, что он уже знает о мире все, кроме самой малости — что первично. И остается только подобрать систему аргументации и доказать искомое. Так работает мышление, называемое обыденным и культура, основанная на таком мышлении. Оно имеет большее распространение; но всегда важно увидеть, чем озабочено это «обыденное большинство».

Что может открыться чистому взгляду, не обремененному предрассудками и недомыслиями обыденного восприятия?

То, что первичен мир. Мир как таковой. Мир и есть первичное, ибо мир есть. Тем или иным образом, с теми или иными свойствами, но уже есть.

Какие вопросы философского плана можно задать к существующему миру?

«Мира могло бы и не быть! А могло ли быть, чтобы не было мира?» Вот это вопрошание, а не спрашивание о первичности есть философское отношение к миру. За явной непрактичностью и бесполезностью подобного вопрошания, от которого давно хотели бы избавиться люди трезвые и здравые, то есть деловые люди, кроется нечто действительно значимое, упустить которое приравнивается к самопотере. Кроме того, большинство социальных проектов и построений, подверженных нестабильности, доставляющей множество хлопот этим деловым людям, как раз и строятся в обход этих вопросов. Предполагается, что нечто уже заранее известно и в философии нет никакой нужды. Однако, когда в конечном счете рушатся все основы «делового мира», построенного без философии, на философию и остается последняя надежда.

Действительно, мира могло бы и не быть. Откуда следует, что он должен быть, что он неизбежен, из каких абсолютных физических, химических, астрономических и прочих законов и закономерностей следует неизбежная необходимость мира? Законы всегда определяют свойства уже существующего мира, но ничего не говорят о необходимости самого мира. Почему вообще что-то существует?

Философия, популяризирующая рефлексы обыденного сознания, и поэтому ставшая уже психологией, исходит из тезиса о естественности мира, появившегося в результате естественного действия физических законов природы. Все естественно, закономерно, необходимо, поскольку высшие законы все определили. Но достаточно честного взгляда на мир, чтобы признать, что никакой необходимости в том, что мир есть — нет. Нет необходимости, но нет и случайности. Потому что и случайность — это та же самая необходимость, а необходимость — это случайность. Кто мыслит в категориях «случайности» или «необходимости», тот не мыслит вовсе.

Сущее существует, и существование существующего — самая простая и незаметная, но и самая безумная мысль. Мысль, не доступная никакому пониманию; мысль, ставящая под сомнение все, буквально все человеческие знания и представления; мысль, абсурдирующая все существующее, но с которой все и начинается.

В основании мира находится не субстанция, но человеческое переживание. Переживание, а не понимание. Разные переживания — различные образы мира. Переживание мира как тайны рождает философию, искусство, религию; переживание мира как естественного закона рождает науку и обыденную, деловую и практическую жизнь. В ходе «исторического развития» естественная концепция побеждает, и философия остается единственной хранительницей тайны.

Таким образом, в основании мира лежит не материя, не дух, в основании мира лежит изумление, удивление и незнание. Сохранение удивления освобождает человека на каком-то глубинном уровне от детерминизма: от научного или религиозного, не важно. Освобождает, в конечном счете, от собственных иллюзий и предрассудков, которые, в итоге, парализуют не только деловую активность, но часто уже и психическую деятельность.

Никто, никогда ни приблизился к сущности мира, к тайне его происхождения. А тайна происхождения не в том, каким путем появился мир, но в том, что он вообще появился. Мог бы быть другой мир, если бы изначальный набор условий был бы иным. Это не важно, какой мир был бы в результате. Важно вообще поставить вопрос о том, какова необходимость в сущем? Поставить этот вопрос до всяких прагматических, утилитарных объяснений и мотивов, до всяческих целей и задач, до всяких теорий и гипотез, до всякой науки и культуры, религии и искусства, до всяких человеческих «да» и «нет», до всякого добра и зла, до всякого человеческого слова или молчания.

Какова необходимость существования, существования чего-либо? Случайность — не ответ, необходимость — тоже. Нет никакой необходимости, но все есть, и все так чудесно, и ужасно, все так хорошо и все так плохо, но все есть. И вот это немотивированное, безосновное, беспричинное появление, и бытие мира и есть самая великая неразгаданная тайна. Здесь самая страшная и последняя свобода человека, та свобода, которая и делает человека человеком. Ибо он может распорядиться своим бытием как угодно.

Тайна в том, что нечто просто есть, что оно существует вообще. И тайны больше в солнечном зайчике, который восхитил ребенка, чем в научных институтах, лабораториях, обсерваториях, занимающихся «фундаментальным изучением законов мироздания».

Мира могло бы и не быть, и кто понял это, тот понял многое. Кто этого не понимает, тот погибает в лабиринте человеческого «знания», так ни к чему главному и не придя. Кто этого не понял, тот тонет в безднах человеческих теорий, отдаляющих человека на бесконечность от изначального изумления сущим, и от той истины, которая открывается в результате этого изумления. И он вынужден совершать сделку с совестью, выдавая мнимое за главное.

Мира могло бы и не быть, и это есть самое чистое, самое светлое, самое глубокое философское чувство. И в тоже время совершенно понятно, что не могло бы не быть мира. Он уже есть, он всегда есть. Но именно это и невозможно понять. Этому можно только удивиться. Только человек может постичь, хотя бы чуточку приблизиться к этой страной метафизике существования, к этому странному дневному свету.

Что здесь еще скажешь? Мы пребываем удивительным образом. Вот и все.

БОГ И СУДЬБА

…если боги волею судьбы
сохранят меня здоровым
и невредимым.
Дионисий Галикарнасский

Бог и судьба. Чем-то страшно запредельным веет от этих слов. Такие разные, но такие схожие понятия, сущности, категории. Религия и философия стремятся, каждая по-своему, постичь их; религия преимущественно Бога, философия судьбу. Религия склонна расслышать собственную этимологию в слове «судьба»; для нее судь-ба — это суд Божий. При всей абсурдности подобного жеста, ему нельзя отказать в последовательности: религия не терпит подле себя никого автономного бытия. Философия же невозмутимо говорит о бытии, погружая человеческую судьбу в непостижимые глубины неведомого. Более того, греческие философы изначально сопрягали бытие и судьбу, пытаясь найти в них подлинный человеческий смысл. По-своему и философия пытается разглядеть в судьбе следы Божьего присутствия, но делает она это совершенно иным образом, нежели религия. И если для религии судьба — это все-таки всегда «суд Божий», то для философии — событие бытия.

Роднит эти понятия их общая властность над человеческой жизнью, над ее повседневной размеренностью. Это общая инстанция высоты, с которой человеческая жизнь всегда предстает как зависимая и несамостоятельная, как мелкая и ничтожная. Судьба и Бог, возвышая, унижают жизнь. При этом они всегда проявляют свое могущество и, соответственно, враждебность по отношению к человеку. И Бог, и судьба «дружат» против человека; это самые заклятые враги человека. В любой момент «гнев Божий» или «жребий судьбы» может вмиг разрушить все жизненные наработки, опрокинув человека в ничто. Но человек никогда не остается в долгу, он никогда не остается лишь пассивным созерцателем на этом «празднике жизни»: он и «богоборец», и отчаянный трагический герой, и, в крайнем случае, отчаявшийся абсурдный персонаж, потерявший всякую надежду, но и в этой предельной самопотере продолжающий противостоять внешним силам, от кого бы они ни исходили — от личного Бога или от безликой судьбы.

Выражения «такова судьба», или «как Бог даст» с их бесчисленными вариациями чуть ли не самое частотное словоупотребление у людей, далеких, в том числе, и от религии, и от философии. В любом случае наличие в языке, сознании и жизни этих понятий говорит о том, что жизнь далеко не одномерное и однозначное явление. Присутствие Бога и судьбы делает жизнь не равной самой себе и превращает любые трактовки повседневного толка просто в пустую пересуду.

Самое близкое Бог и судьба, в то же время и самое далекое. Эти неведомые властелины жизни могут быть в равной мере и участливы к человеку, и жестоки. Мы говорим: «Бог милостив» и «судьба благосклонна», когда ход жизненных событий складывается удачливо для нас, но стоит только счастью отвернуться от нас на миг, как сразу же рождается ропот, протест, страх, и мы говорим, на вершинах отчаяния, что «так Бог судил».

Конечно, и философия, и религия учат достойно принимать «удары судьбы». Одна призывает равнодушно и с презрением относиться ко всем жизненным неудачам и несчастиям, другая призывает благодарить Бога за все. Но как только размеренная поступь жизни сходит со своей привычной колеи, то раскрывается бездна, в которую, как в пустоту уходят все обеты и молитвы. И чаще не хватает философского мужества, нежели религиозной веры, чтобы принять событие бытия, особенно такое событие, которое не вписывается в привычный лад повседневного существования. Не хватает и ума, чтобы объяснить происходящее с нами, и не хватает добра, чтобы оправдать случившееся. Причем так объяснить и оправдать, чтобы сохранилось достоинство происходящего. Но, как правило, экстраординарные события не вписываются ни в какой смысл, и поэтому говорят или «судьба несправедлива», или «Бог гневается» (или наказывает, испытывает и т. д.). Мало кому удается сохранить достоинство и выдержать ледяную поступь свершающегося события.

Страх и опасения здесь не напрасны; какой бы глубокой и усердной ни была молитва и какое бы нравственное мужество ни стяжал человек, судьба всегда может оказаться сильнее, она может обмануть и перехитрить человека. И даже самый искренний верующий побаивается «гнева Божьего» и всегда молит о том, чтобы его «минула сия чаша». «Злой рок» так равнодушен, безразличен и безучастен к маленькой жизни маленького человека, что лучше его не испытывать и просить о том, чтобы рука судьбы не тронула человека. И когда все-таки свершается большое зло и несчастье в жизни человека и наступает состояние Богооставленности, то верующий вынужден в злом течении событий увидеть добрую волю Божьего Промысла. Не увидеть его нельзя, поскольку Бог есть любовь. В итоге религиозное толкование событий как «добрых» или «злых» заходит в тупик: нужно быть или «неверующим», чтобы во зле не находить добра; или лицемером, чтобы в явном зле видеть добро.

Неверующий, как правило, в подобных ситуациях ведет себя не лучше. Он хоть и не оправдывает явное зло ссылкой на неведомую волю благого Творца, но сам начинает проклинать и гневаться, теряя всякое человеческое достоинство. Иногда он затаивает обиду на судьбу и, совершенно не веря в добро, начинает мстить, сознательно причиняя зло невиновным и беззащитным. Это крайняя форма цинизма, переходящая в мизантропию. Она не так часто встречается, но и редких случаев достаточно, чтобы подорвать нравственные основы жизни.

Тупик любой моральной интерпретации судьбы возникает потому, что у человека не хватает мужества сказать «не знаю». Не хватает апофатической мудрости не интерпретировать ход жизненных событий в моралистическом ключе как «наказание», «попущение», или «прощение» и не впадать ни в цинизм, ни в мизантропию. Апофатического мужества также не хватает человеку, чтобы совершить «грех» с чистой совестью, повинуясь собственным представлениям о добре и зле, а не руководствоваться внешними предписаниями и запретами.

И когда с человеком случается «несчастье», он задним числом видит в этом «грех» и смиряется с ситуацией, считая себя виновным в случившемся. Обвинить Бога он не может, считать себя не виновным он также не может. Но не может он и умолкнуть, никого не обвиняя, никого не оправдывая и ничего не объясняя. Но умолкнуть в глубокой тоске непонимания случившегося.

Из стремления объяснения и оправдания рождается все моральная нелепица жизни. Никогда не удавалось объяснить так, чтобы пришло оправдание, ни оправдать ничего не получалось, чтобы все было понятно. Два базовых человеческих инстинкта, инстинкта оправдания и объяснения, исходят из мелкой, сущности человека, которая не мирится с непостижимым, неведомым, невозможным. Не должно быть ничего неизвестного, все должно быть оправдано и объяснено. Но непостижимое не может быть ни оправдано, ни объяснено, и не потому, что разум человеческий слаб, и человек еще всего не понимает, а потому, что нужно понимать, что есть нечто, что понять невозможно. И это есть наша жизнь, это есть самое главное в нашей жизни, это наша судьба, которая в своей таинственной дали вечно ускользающего горизонта, будет ни доброй, ни злой, ни страшной, ни жесткой, ни благосклонной, ни бессмысленной, ни мудрой, она просто будет. И в этом наша судьба.

У древних авторов часто можно встретить высказывания, подобное этому: «если боги волею судьбы сохранят меня здоровым и невредимым». Здесь уже нет ни Бога, ни судьбы; тонкая грань неведомого могущества стирается до неразличимости. Бог не судьба, а судьба не Бог. Если Бог становится судьбой, то конец судьбе; если судьба становится Богом, то конец Богу. Пусть судьба будет судьбой, а Бог Богом. И пусть мы никогда не поймем, почему это так.

СЛУЧАЙ ГРИНА

Потому, что Бог хочет…
Шестов Л. «Киргегард
и экзистенциальная философия»

Рациональная философия, имеющая наибольшее распространение, известность и влияние, по преимуществу занимается поиском смысла. Смысл — искомое философского поиска; поиск первоначала сущего (архе) — это по преимуществу и есть поиск смысла. Смысл сущего постигается через его исток. Только смысл и есть суть, только смысл и есть бытие. Смысл связан с бытием, откуда следует тождество бытия и мышления, оказывающее серьезное влияние на жизнь, как бы ни приуменьшали практическую значимость философии.

Здесь самые авторитетные имена «школьной философии»: Гераклит, Парменид, Сократ, Платон, Аристотель, Плотин, Августин, Декарт, Лейбниц, Спиноза, Юм, Шеллинг, Кант, Гегель, Виндельбанд, Соловьев, Франк, Лосский, Лосев и т. д. На другом языке эта академическая философская практика называется «теорией познания»: познание — это не столько познание мира с его свойствами, что больше присуще науке, сколько поиск смысла мира. Смысл имеет то, что может быть познано и только познанное имеет смысл — так можно выразить кредо рационализма, переформулировав тождество бытия и мышления в тождество познания и смысла. Иными словами, познание смысла мира есть его оправдание: мир оправдан, поскольку может быть познан. Смысл — познание — оправдание — такова фундаментальная закономерность данного типа философии, породившей наиболее мощные явления западноевропейской культуры.

Однако, поиск смысла наталкивается на значительные препятствия, что спровоцировало ситуацию недоверия к метафизической, университетской, иначе, к рационалистической традиции в философии, которая удерживала легитимизирующий дискурс большого смысла в качестве оправдания наличного порядка. Скептики выдвигают многие аргументы, упрекая философию в неэффективности.

Во-первых, рациональной философии так и не удалось отыскать смысл. Даже если полагать, что смысл в самом поиске смысла, то все равно не удается найти «бытие смысла», «плоть смысла». Смысл бытия не предполагает бытие смысла, что может разочаровать в философии и подвигнуть, например, к религии.

Во-вторых, смысл постоянно упирается в бессмыслицу и абсурд. Это весьма значительная провокация, не позволяющая развернуть позитивную онтологическую программу смысла. Нужно бороться с абсурдом, тратить силы и энергию на эту борьбу. Что, в конечном счете, тоже не позволяет обрести бытийную полноту самого смысла. Смысл здесь — средство для борьбы с бессмыслицей. Сам же смысл как таковой остается сокрытым, недоступным, бесконечно отдаленным от сознания в своей непроявленной нераскрытости.

В конечном счете, нахождение финального общего смысла для всех людей не состоялось. Это ввергает людей в состояние расколотости на частные, относительные смыслы, провоцирующее противоречия и конфликты, что дает простор политическим идеологиям сворачивать программы человеческой свободы.

Однако, самое главное противоречие рациональной философии заключается в том, что имеющее смысл, может не иметь оправдания, прежде всего, нравственного оправдания. Это, пожалуй, главная проблема для теории смысла. Здесь нельзя сказать, что смысл — это
«теория», а «нравственность» — это практика. В конечном счете, жизнь в качестве живой жизни никогда не является теорией, но всегда требует нравственного отношения, в основе которого осмысление и на вершине — оправдание. Может быть определенная «теория жизни», но жизнь никогда не может быть теорией. Иначе это не жизнь.

Не все, что имеет смысл, может быть оправдано, — так можно выразить основное противоречие, которое фиксирует нравственное сознание. Например, гибель солдата на войне имеет патриотический смысл и соответствующее оправдание. С этой гибелью принято смиряться, утешая себя тем, что эта смерть оправдана во имя высшей идеи (защиты отечества). Однако, даже «патриотическая смерть» как трагическое прерывание жизни не просто солдата, но человека очень трудно может, если вообще может, быть оправдана в материнском сердце. В случае же «случайной» смерти (то, о чем говорят как о трагической нелепости), вообще не возможно оправдать случившееся. Ужас в том, что трагическая гибель имеет «смысл», но это очень холодный и отвлеченный смысл, это смысл свершившегося события, которое предстает как медицинский и юридический факт. Но этот чудовищный факт не может найти никакого нравственного оправдания. Когда зло грубо и нагло вторгается в жизнь, разрушая все ее смысловые, житейские и прочие опоры, то о каком смысле и оправдании можно говорить?! Как правило, люди в таких случаях просто утешаются самыми простыми максимами: «время лечит», «ничего не поделаешь», «такова судьба» и т. д.

Но в жизни иногда встречаются настолько дикие происшествия, которые способны вообще подорвать веру в элементарное добро и смысл. Концентрация несчастий на долю одного человека может быть так высока, что заставляет подозревать какой-то высший злой умысел. Какой, например, смысл может иметь та ситуация, которая описана в рассказе А. С. Грина «Случай»? Художественный вымысел, который в этом рассказе минимален, не влияет на трагическую достоверность происходящего. Сюжет прост и незамысловат, но в проекции на некоторые нравственные представления заставляет усомниться вообще в разумном устройстве существующего миропорядка. Нужно подробнее остановиться на этом рассказе.

Некто Отто Бальсен, крестьянин, честный труженик попадает в тяжелую жизненную ситуацию. Заболела и, вероятно, умирает его молодая жена Анна. Так думают соседи, чего он, естественным образом не может принять, видя и понимая, однако страшную реальность. Его «упрямая, круглая голова» не верит этому, и он оказывает внутреннее сопротивление, создавая такую этико-логическую аргументацию в сознании: «Молодая и любимая женщина не может умереть так скоро, прожив с мужем только год и родив лишь одного ребенка. Старухи каркают зря».

Однако развитие событий неутешительно. Становится очевидно, что ему придется ехать за доктором за сорок верст. Это очень далеко, опасно, трудно. Но естественное, здоровое нравственное чувство не позволяет молодому человеку медлить, и он отправляется в этот нелегкий для его крестьянского положения путь. Прежде чем отправиться, он вступил в перебранку со своим младшим братом на «проклятую тему» о невиновности гибнущих людей. «Никто не виноват… Гибнут все хорошие люди» — таковы возникающие «вспышки гнева» в сознании, которое столкнулось с неприступной неумолимостью бытия. Его начинают изнурять печальные картины и вопросы: «И Бальсен в грустные минуты вспоминал зеленые, залитые горячим светом поля, здоровье, радость труда, смех Анны, крепкую усталость, вкусную жирную еду и богатырский сон… В прошлом жилось хорошо, настоящее — ужасно и смутно; будущее — неизвестно…»

С одной стороны, благодать счастливой честной трудовой жизни, с другой, совершенно непонятное горе, обрушившееся так внезапно, что практически парализовало волю ко всякой осмысленности. На этом фоне воспоминая об ушедшей простой радости жизни становятся еще более невыносимыми.

По мере углубления в трагизм своей ситуации и по мере продвижения по черному неподвижному мраку леса, спонтанное недовольство и неприятие сложившегося положения, выливается уже в системные и осмысленные вопрошания, дерзкие и смелые, взывающие к оправданию уже основ мироздания, которое открылось ему, будучи поколебленным его несчастьем. Сама дорога в лесу рисуется в безысходных тонах, становящихся удручающим символом жизни как таковой. «И Бальсену, глядевшему в черный, неподвижный мрак, казалось, что он едет в глухом, темном коридоре, уходящем в какое-то подземное царство… Тогда он поднял голову вверх и смотрел на густые, медленно и высоко ползущие тучи».

Такова метафора жизни, окруженной мраком и беспросветностью. Родившиеся сомнения уже приближаются к вопрошаниям Иова: «Сидя в повозке, Отто Бальсен думал об Анне, жизни, глупом братишке Адо и своем путешествии. Мысли его тяжело и сосредоточенно устремились одна за другой. Было странно и непонятно, что горе может придти внезапно и нарушить спокойное довольство трудящегося человека. С его, Бальсена, стороны не было к этому никаких поводов. Он исправно платил подати, работал прилежно, верил в бога и загробную жизнь, иногда кормил нищих и был добрым, заботливым мужем… А все же хозяйство расстраивалось, и все же Анна лежит там, в деревне, и стонет, и мучается, а он, Бальсен, едет ночью за десятки верст, рискуя большими расходами… И мысль, снова начинала вертеться в прошлом, отыскивая тайные пружины, незримые семена, взрастившие заботу и горе. Ничего не оказывалось. По-прежнему в воображении упрямо вставали желтые пышные поля, смуглые руки Анны и тишина домашнего уюта…».

Грин предельно точно показал высший уровень вопрошаний Иова, которые рождаются в душе и сердце самого простого неискушенного человека, когда он сталкивается с непостижимой игрой случая, которая для него оборачивается жизненной трагедией, разрушением всех добрых надежд и планов. И он не может искренне понять, почему, за что. Весь доступный понимаю интерпретационный круг исчерпан. Все, нет никаких ни человеческих, ни природных, ни божественных, ни социальных объяснений и оправданий.

Но, если бы на этом рассказ был окончен, тогда можно было понять авторский замысел, который ушел, например, в сторону «испытаний» героя, которое должно привести к «преображению» его жизни. Пускай бы его жена умерла, он бы смог вынести это несчастье достойно, гордо противостоя судьбе, не сломившись и продолжив свою жизнь, проложив свой тяжелый труд во имя, например, детей. Это был бы смысл, стоико-моралистический смысл, которым изобилует литература. Но рассказ Грина был бы банальным, если бы ограничился этим. И Грин не был бы Грином.

То, что следует дальше вообще переступает всяческую черту моральных и теологических приличий, в том смысле, что показывает абсолютный ужас абсурда и абсурдный ужас, который происходит затем с героем. Что с ним происходит далее? Вроде бы ничего того, чего не происходило бы с другими людьми, которым не посчастливилось попасть в безвыходную ситуацию с трагическим исходом. Но Грин показывает как бы в увеличительное стекло внутренние страдания и переживания героя, в результате чего можно как бы воочию, с очень близкого расстояния увидеть весь это абсурдный ужас и ужасный абсурд, который становится не личным происшествием героя, его личным несчастием, из-под авторского пера он разрастается во всемирную драму, обнажая невыносимый катастрофизм человеческого существования.

Рассказ заканчивается тем, что герой вместо того, чтобы приехать в город и забрать с собой доктора для своей больной умирающей жены, попадает в плен к казакам, которые то ли по ошибке, то и по злому умыслу, просто-напросто расстреливают его. После того, как он осознал реализм ситуации, когда «вдруг страшная мысль, огненным сверлом пронзив мозг, упала в душу», то пережил весь ужас «пограничной ситуации», когда бессмысленная и беспощадная экзистенция обрушилась на бедного крестьянина, буквально раздавив его. В его агонизирующем от ужаса, страха и несправедливой жестокости сознании, которое он хотел принять за сон, пробегали, утекающие в неизвестную черную бесконечность, картины его прошлой мирной и счастливой жизни с ее самими обычными, но такими драгоценными бытовыми мелочами, которым сейчас почему-то было суждено навсегда исчезнуть. Он вспомнил грядки небольшого огорода, и овощи, выращенные заботливой и доброй рукой его умирающей сейчас жены: «Все это было, и всего этого не будет. И сам он, Отто Бальсен, Бальсен, которого знают на сто верст кругом, куда-то исчезнет, и никто не будет знать и никогда не узнает, почему так вышло…»

Вот здесь повествование достигает пика своей напряженности. Здесь апофатика, трагическая апофатика, выводящая частный случай отдельного человеческого существования в некую закономерность, черную закономерность бытия. Несколько сгущенная ситуация, на которую художник имеет право, рисует нам этический контур человеческой судьбы. Самое страшное, что никто не узнает, и никто не ответит. Где, где здесь смысл, какое может быть оправдание случившемуся?

Последние картины и мысли предсмертного сознания уже не в силах сопротивляться неизбежности, делают последний вздох, стремясь сделать последний вызов этой поистине чудовищной ситуации: «И снова мысль упала в прошлое, и снова перед Бальсеном сверкнули желтые, пышные поля и смуглые руки Анны. И снова было непонятно, почему теперь явились сильные, злые, вооруженные люди, взяли его и убили…»

Они действительно его убили: «Темные фигуры отошли на несколько шагов и остановились. Бальсен видел, как сверкнули длинные красные огоньки, и острая, тянущая боль стеснила ему дыхание. Падая, он увидел свой дом, светлую комнату, Адо, склонившегося над газетой, и больную, любимую Анну… Затем все исчезло». Это конец рассказа.

Конечно, все бы исчезло рано или поздно. Вот один из казаков, приводя приговор в исполнении, произносит такую «мудрую» сентенцию: «Все равно, брат, помирать когда-нибудь…» Услышав эти слова, всякий нормальный человек должен передернуться от цинизма и низкой жестокости, граничащей с мерзостью человеческого запустения…

Зачем был вообще написан этот рассказ? Он как бы в насмешку над злой иронией провидения назван таким банальным словом «Случай». То, о чем в нем идет речь действительно случается, но это не рядовой случай, это вселенская катастрофа, ставящая под сомнение самые простые понятия нашей жизни, отвечающие за ее благое устройство. «Бог дал, Бог взял» — можно было бы сказать, если бы эта фраза не звучала кощунственно именно в ситуации человеческого горя. К сожалению, нравственный горизонт людей чаще всего не простирается дальше этой пословицы, когда происходит несчастье.

У этого «случая» есть свой «смысл», этот смысл есть завершенное событие, воплотившееся в сюжет рассказа. Но перед чем и перед кем случившееся может быть оправдано? Всегда задним числом можно найти объяснения, найти какие-то внеположенные факторы типа «назидания», «испытания», «обличения» и прочее. Но все это рождается в холодном рассудочном сознании отвлеченного морализма, который не терпит, не может допустить что-то абсолютно чудовищное само по себе. Самые страшные злодеяния находили свое оправдание в качестве разоблачения существующего или предостережения на будущее. Но что внутри самой ситуации, что переживает человек, попавший вглубь этого события? Что чувствует Отто Бальсен?

Случайно ли то, что произошло в рассказе Грина? Это только случай как нелепость или случившееся и есть участь и судьба?

Но даже если и не «случай Грина», явная безответность которого не позволяет строить никакие моральные теории, то и обычная, «нормальная» жизнь приличного человека, умершего своей смертью, не меньший ужас и абсурд. Нужно вслушаться в самое начало «Опавших листьев» В. В. Розанова, чтобы уловить эту интонацию безысходности. Язвительно-правдивый, дотошный и честный Розанов пишет: «Что значит, когда «я умру»? Освободится квартира на Коломенской, и хозяин сдаст ее новому жильцу. Еще что? Библиофилы будут разбирать мои книги. А я сам? Сам? — ничего. Бюро получит за похороны 60 руб., и в «марте» эти 60 руб. войдут в «итог». Но там уже все сольется тоже с другими похоронами; ни имени, ни воздыхания. Какие ужасы!»

Вот это «ужасы жизни», закончившейся не «случайно» в лесу в результате разбойничьего нападения, а вполне «закономерно» дома, в уютной квартире. Итог один — человеческая жизнь оказывается в высшей степени неприкаянной, неустроенной, куда бы ее не поместить. Она сама является неким вопиющим, предельным случаем существования. Смысла нет не только в случайно прерванной смерти, смысла вообще нет, поскольку нечем оправдать жизнь как жизнь, любую жизнь. Грин, помещая жизнь, ее конец в экстраординарные условия ужаса, гипертрофирует то, что Розанов показывает, как естественное завершение. Но с «точки зрения вечности» разница невелика — и в том, и в другом случае явное отсутствие смысла; обнажен «голый остав» жизни, в котором зияет бездна, пустота. Жизнь, человеческая жизнь предстает как «черная дыра смысла», стоит лишь задержать на ней более честный и правдивый взгляд.

***

Как же примирить смысл и оправданность? И нужно ли такое примирение? Точнее — как оправдать бессмысленность жизни?

Что нельзя оправдать, уже не имеет и смысла; так проявляется главное несоответствие смысла и оправданности. Смысл не самая сильная вещь в мире. Есть еще промысел. Но промысел самая далекая и непонятная вещь. Но выбора нет: нужно или принять смысл или погибнуть. В конце концов, и Грин писал, исходя из уверенности в промысле, и Розанов не на пустом месте потрошил жизнь, и он, скорее всего, надеялся в лучшие и светлые минуты на промысел. На тот непонятный, далекий, но в тоже время такой близкий, теплый, иногда очевидный промысел, в который погружена жизнь человека и в котором она свершается. Главное, что промысел не имеет смысла с точки зрения рационального жизнепонимания.

Здесь очень важно понять, что промысел не обязательно прерогатива религии. Будь он таковым, большая часть человечества должна была бы признать сущий абсурд своего существования. Этого не происходит, значит, человек находит промысел в бытии, а не только в религиозной трактовке бытия. Религией можно отпугнуть от промысла большое количество людей, которые хотят вести достойную и осмысленную жизнь вне религии. С промыслом, но без религии. Так необходимо ставить вопрос. Промысел может чувствовать, постигать и понимать человек, не имеющий религиозного опыта. В конечном счете, религиозный промысел — это претензия схоластической теологии, так называемая теодицея, оправдать любое зло ссылкой на непостижимую добрую волю Творца.

Основной парадокс промысла, переходящий в ужас, заключается в том, что с точки зрения смысла промысел может быть совершенно бессмысленным. И, наоборот, большинство событий, которые интерпретируются как бессмысленные, с точки зрения промысла как раз имеют смысл.

Промысел — это попытка увидеть смысл там, где его нет, по крайне мере не видно. Это вглядывание в бездну в надежде рассмотреть в ней хоть что-то светлое и доброе. Это сверхусилие, это смысл смысла, это то, чем бытие держится, несмотря на всю совокупность вопиюще нелепых, бессмысленных и случайных событий, происходящих постоянно.

Но как смысл смысла промысел может казаться сущим абсурдом в глазах всяческого человеческого понимания. Ведь непонятно почему бытие есть, непонятно, как оно есть, непонятно для чего оно есть, непонятно зачем оно есть. Оно есть и все. Оно есть вопреки всяким смыслам и целям, приписываемых ему человеком, вопреки всяким теориям, объясняющим его «происхождение», «сущность», «предназначение» и т. д.

Сверхсмысл, то есть промысел, конечно, безумие и абсурд. Никогда нельзя разумом постичь общую идею бытия, идею бытия, включающую «начала и концы», всю совокупность бесконечно сложного и бесконечно многообразного проявления сущего. Где же та теория, которая смогла бы объяснить суть? Теорий много, но все они блекнут перед бездной бесконечного бытия, перед его оглушительным молчанием, и перед его таинственным мраком несказанности.

Промысел выходит за пределы человеческого понимания. И как бы морально тяжело не давалось это, иного просто нет. Все иное здесь и только здесь. Здесь безумная высота мироздания, в которой гибнут все конечные (как и бесконечные) мысли и представления. Это та сверхрациональная глубь мира, чья иррациональность равна плачу ребенка и крику выпи в ночной глуши. Вдова, рыдающая по своему безвременно ушедшему мужу — ведает безумную суть мира; мать, увидевшее рожденное дитя из своего чрева — ведает безумие мира, умирающий на смертном одре от «раковыя язвы» осветлен мраком светлого восторга; только такими способами и никакими иными нельзя постичь непостижимое.

Степень непостижимости промысла достигает своей абсолютной величины, разрушая всякую возможность познания, смысла и оправдания. Промысел, вопреки всем канонам рационалистического понимания мира и жизни не может быть познан, он не имеет смысла и оправдания. Однако насчет оправдания нужно поправиться: промысел не имеет рационального оправдания, что не значит, что он не может быть «сердечно» принят.

Но промысел при всей его удаленности и непонятности, при всей его жестокой трансцендентности ближе всего соотносится с человеком, ближе всего понятен и доступен человеку. Глубина человеческого сердца бесконечна, и только она способна вместить всю глубину непостижимого промысла, вместить и понять, и принять нечто свершающееся в мире. Принять промысел не значит рабски и покорно смириться с чувством безнадежности перед злой неумолимостью страшной судьбы, это и не значит стоически возвыситься над суетой событий, это и не смалодушничать, и не слукавить.

Это совсем другое, это то, что дает, в конечном счете, простые смыслы жизни, это то, что примиряет человека со своей благой участью, это то, за что человек должен быть благодарен, а именно за дар бытия. Как бы ни понимать этот дар, его источник, он не перестает быть даром. Именно это и надо понимать. И главное стремление человека должно быть не только стремлением к смыслу, но просьбой о прозрении в промысел. И постичь промысел — не значит изменить обстоятельства и события, но узреть во всем, буквально во всем происходящем с человеком великодушное посещение мудрого бытия.

Тот, кто обретает способность постигать промысел, становится человечнее. Он принимает бытие, бытие трудное и трагическое, нелепое и абсурдное, злое и бессмысленное; он его принимает как дар, не теряя способности благодарить. Промысел глубже вводит человека в незаходимую тайну своей бесконечности, которую с точки зрения привычного разума невозможно познать, невозможно оправдать, невозможно осмыслить. В ней можно только быть, а, как и зачем, нужно спросить у промысла.

ДЕНЬ СКОРБИ

Даже для отчаявшегося не всякий день есть день скорби. Для него есть скорбные дни и таковых большинство. Но для него могла бы быть и не скорбь, и он потому и отчаялся, что наступила скорбь, которой могло бы и не быть.

Но есть день, в котором — скорбь скорбей, горечь горечи, мука муки. В нем зачинается свет, в нем рождается тьма, в нем свет и тьма свершают свой обряд неизбежности. Это таинственный день бытия, который и есть день скорби.

Пристало ли бытию скорбь? Оно ведь «нейтрально» в отношении ценностей и переживаний, ему неведомо ни страдание, ни сострадание; лишь холодная даль сияющей вечности — его удел. Лишь гордое созерцание пустоты — его участь. Но разве это участь и удел?

И бытию ведома скорбь, оно само первый исток и источник скорби. И когда ничего не случается, когда «все нормально», когда светит солнце и зеленеет трава, и мирное дыхание жизни ласково простирается над покровом людского счастья — вот здесь-то и обнажает бытие свой скорбный лик.

Откуда оно у бытия? Ведь оно ни живо, ни мертво, оно просто есть. И разве может сама вечность испытывать хоть каплю страданий, горевать о чем-то, скорбеть? Это люди тоскуют всегда о несбывшемся и ушедшем, о неудавшемся и несостоявшемся; живущим присуще ощущение катастрофизма и неудачи; и всегда есть повод у каждого всплакнуть о своей несчастной участи.

Но бытие, чье стояние есть само сущее, бытие, чья беспристрастность равна вселенскому величию, откуда у него тоска и скорбь? Скорбящая вечность — это какая-то чудовищная картина безвыходности, которая все же не соответствует тому, что есть.

Но скорбь нельзя умалить. Умалив скорбь, мы только умалим суть, умножив познания, которые, в свою очередь, рождают скорбь, так как никуда не ведут. Скорбь исходит из самого существования; существование скорбно не потому, что произошла та или иная скорбь (это самой собой происходит, и люди тогда естественно «предаются скорби»); но это скорбь самого бытия.

Скорбно все, потому что оно есть; скорбь не к несчастью и не после него, скорбь к бытию. И если есть какая-либо воля у бытия, то это воля к скорби как к способу его бытия. И поэтому самый главный источник скорби бытия сокрыт навсегда; мы не знаем, почему бытие скорбит, когда «все нормально». Скорбь есть сущность вещей, посредством нее они реализуют себя в вечности. И поэтому всякая скорбь — это вечная скорбь, и избавиться от нее невозможно. Но вечная скорбь — не скорбящая вечность.

Но почему не радость? Но разве радость не скорбь? И радость есть скорбь, и скорбь есть радость. Скорбь поэтому есть дом бытия, в нем она хозяйка и распорядительница; она держит бытие в чистоте и сохранности. Только скорбь чиста и прозрачна.

Осенний лес безутешно напоминает нам не о конце, а о бытии. Равно как и весенняя радость не есть радость начала, но тоска жизни, входящая в жар своего бессмысленного стояния, достигающая своего апогея летом. А зимняя стужа и вьюга — самое живое, когда кажется, что это самое мертвое. Зимой есть просвет и надежда, зимой оживает плоть, и холод зимней стужи веселит сердца, узревших радость вечной жизни, которая всегда есть один нескончаемый День Скорби.

О МЕТАФИЗИКЕ

«Метафизика может не только удержать, но и
укрепить, расширить свою империю. Высокомерное
сумасбродство Платона и помпезная болтовня
Аристотеля могут вновь распространиться по
свету с неменьшим, чем прежде, успехом,
насаждаемые теми корпорациями ученых и
философскими школами, которые заслужили
в свое время название достопочтенного бедлама…»
Болингброк
«О природе, пределах и подлинной
сущности человеческих знаний»

Претерпев полосу невероятных унижений и оскорблений, метафизика явно нуждается в возвращении священного ореола высокой философии. Метафизика как поэзия понятий рождается из глубочайшей недостоверности существующего, из его неизъяснимости и вечной непроясненности. Сколько ни проясняй сущее через очищения языка ничего кроме вульгарной санитарии понятий, чем и является, в сущности, позитивизм, не получается. Мы настолько привыкли доверять здравому смыслу в высших вопросах, настолько обвыкли воспринимать действительное как разумное, что очевидное ускользнуло. Но очевидное не просто, оно не всегда дается взору, охочему до нового; его нельзя просто схватить взором лености или любопытства.

Очевидное — это не только очень видное, то есть, доступное очам. Очевидность очевидного заглушается постоянно навязчивой уверенностью в достоверности.

Достоверно ли достоверное? Воспринимающее мир обычное сознание легко обходится с миром — оно доверяет здравому смыслу, не утруждая себя ни проверкой, ни трагическим искушением веры. И поэтому метафизика всегда обделена серьезным вниманием большинства, то есть тех, кто привык доверять своим чувствам и представлениям. Люди не утруждают себя поиском корней, начал и первооснов, они доверяют самой элементарной естественности и натуральности происходящего.

Метафизические воззрения, поэтому, и воспринимаются как чудачества иномыслящих и отодвигаются на задворки. Но на задворках оказывается сама жизнь с ее постоянной путаницей и неустроенностью. Почему-то не получилось, доверившись здравому смыслу, создать действительно нечто здравое. Вот почему метафизика не устраняется полностью никакими усилиями практического разума и здравого смысла. Метафизика не имеет возможности изменить мир, тем более чью-то судьбу, она, в лучшем случае, «личное дело». Общим делом метафизика ни быть, ни стать не может. И ее удел — опасное скитальчество неуверенных. Но это особая неуверенность, это неуверенность дерзости. Это скитальчество ума в поисках безумия, скитальчество плоти в поисках бесплотности, скитальчество души в поисках бездушия. Поэтому, метафизика — поиск неочевидной достоверности очевидного, поиск потерянного критерия всег