Николай Переяслов

Пока живет язык

Переводы национальных поэм

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 82-1

ББК 84(2Рос)-5

П27

Книга известного русского поэта Николая Переяслова представляет собой переводы на русский язык поэм таких замечательных национальных поэтов, как Иван Гоголев, Шахноз Беназир, Владимир Бабрашев, Ренат Харис, Марсель Салимов, Махмуд-Апанди Магомедов, Мухтар Шаханов и Сибирбек Касумов. Благодаря переводу творчества этих авторов на русский язык книга Николая Переяслова щедро открывает перед читателями поэтическую культуру татарского, алтайского, якутского, таджикского, башкирского, аварского, казахского и лакского народов. Читая зазвучавшие на русском языке национальные поэмы, нельзя не вспомнить выражение, что стихи – это наши дороги друг к другу. Главное теперь для нас, открывая эту книгу, – не свернуть с лежащей перед нами дороги, которая ведет нас к крепкой дружбе.

Изображение на обложке Sunny Forest / Shutterstock.com

УДК 82-1

ББК 84(2Рос)-5

© Переяслов Н. В., 2021

© ООО «Проспект», 2021

Иван Гоголев.
МАТЕРИНСКИЙ ЯЗЫК

Поэма. Перевод с якутского

В начале было только Слово… И оно

собою горы, небеса, моря и дно —

все заполняло, пока мир лежал во мгле,

и было пусто в вулканической золе!

Ни саблезубого, ни прочего зверья

не заселяло те пустынные края,

и только Слово, как горячий яркий шар,

неслось по миру, рассыпая всюду жар.

Еще по небу не летали стаи птиц,

и, полыхая ярче огненных зарниц,

сияло Слово над пустыней мировой,

даль озаряя семицветною дугой.

И в те столетия ничья еще нога

не проложила след сквозь белые снега,

поскольку мир, дышавший свистом жестких вьюг,

еще не ведал ни одной души вокруг.

И только Слово бороздило океан,

протяжным шумом прорываясь сквозь туман…

И вдруг однажды, как доносит нам молва,

в наш мир двуногие явились существа;

им не дано было костер самим зажечь,

а звонкий свист им заменял собою речь.

И, видя то, сошло к ним Слово с высоты

и, будто молния, упав средь темноты,

вошло в уста их полыхающим огнем,

им обжигая горло полночью и днем,

сияя светом, загоревшимся в глазах,

как будто солнце, что сияет в небесах.

Все зазвучало средь лесов, полей и гор!

И Слово стало жить у них в груди с тех пор.

Так тот двуногий, обретя себе язык,

стал Человеком, что был дик, а стал велик!

И с той поры по всей планете он идет

и на плечах своих несет весь небосвод.

И, рассыпая в мир божественный глагол,

творит им заново моря, леса и дол,

преображая весь окрестный белый свет

и говоря всем: «Для меня преграды нет!

Наступит время, и все реки и моря

мне по колено будут (я твержу не зря!)».

Так размышлял, на мир взирая, Человек,

себя хозяином считая гор и рек.

Он был не прост и, слыша свой духовный рост,

сказал: «Я скоро долечу до дальних звезд!» —

и это Слово, прилетев издалека,

ему бессмертие вручило на века.

Оно летит по миру жаркими ветрами,

горит кострами голубыми вечерами,

шагает бодро через звонкие ручьи,

ступает в горы, что стояли век ничьи.

В трудах и битвах пронеслись над миром годы,

и заселили все края Земли народы…

То ли Всевышний так по мудрости решил

и свой закон для всех единый положил,

но крепче идолов, расставленных по свету,

сильней божков, что караулили планету,

народы — каждый! — сохраняли свой язык,

что по велению Всевышнего возник.

Подарком свыше языки свои считали

те, кто на нем слова апостолов читали.

Не вражьей кровью омывался он тайком,

а белоснежным материнским молоком,

горячим потом да ручьями горьких слез,

что в колыбель стекали, где язык их рос.

И вышло Слово то медведем из пещеры,

неся в себе заряд любви и силу веры,

расправив плечи, все сомнения отставив

и свою грудь ветра`м клокочущим подставив,

в свободе, точно в колыбели, рождено,

о ней единственной мечтать могло оно.

То Слово не было суровым! Громом лат

оно народам не грозило, как солдат.

Оно имело материнский добрый лик,

что, как цветник, цвело. А пело как родник!

В момент рождения встречая малыша,

творило Слово заклинанье, чтоб душа

была умней всех непрочтенных в мире книг…

О том оно ему и пело в этот миг.

Стараясь честно жить, о славе не тужить,

готов я голову на плаху положить,

чтоб искупить своею смертью навсегда

для Слова жизнь на бесконечные года.

О, материнский, изначальный мой язык!

Ты жизнь и смерть моя, мой выдох и мой вскрик!

Словно костер в ночи, сто раз ты угасал,

и десять тысяч раз ты снова воскресал.

Кто на курганах умирал, уткнувшись в пыль,

забытый всеми и покинутый, не ты ль?

Упав в ковыль, словно обро́ненный чоро́н,

ты пролежал там, слыша только крик воро́н,

до той поры, пока, склонившись над травой,

тебя извлек из пыли всадник молодой

и рукавом с тебя смахнул столетий грязь

так, что на нем сверкнула предков древних вязь.

И лишь кумыс в чорон налили по края,

как в нем запела то́тчас музыка твоя!

Скажи, не ты ли угасал костром в ночи

возле бахчи, где пели струйками ключи

и во все стороны на свищущих ветрах

летел по миру разносимый горький прах?

И путник бедный, что шагал сквозь дождь и мглу,

дрожа от холода, собрал в ладонь золу

и начал дуть в нее своим дыханьем жарким,

и запылал он вновь во тьме сияньем ярким!

И взвился к небу белым светом он горячим,

мир снова делая все слышащим и зрячим,

всех созывая к своему прийти костру

и согревая всех замерзших на ветру.

На берегу, в шуршащих шумно камышах,

сгнивал не ты ль разбитой лодкою в штормах,

мечтая белым кораблем стать в небесах,

летя над морем на раздутых парусах?

За ярким блеском, плеском сказочной мечты

не ты ль гагарой падал в омут с высоты?

Не ты ль кричал сиротски в небе журавлем,

гонясь за белым промелькнувшим кораблем,

и горький крик твой, что с тоской над миром плыл,

всех теребил и чье-то сердце все ж будил.

И одержимый молодой олонхосут

пел о конях, что нас на крыльях вознесут

вплоть до девятых, до сияющих небес,

чтобы оттуда на моря, поля и лес,

на все, что в мире возросло и расцвело,

взирать с любовью, дружелюбно и светло…

О, материнский, изначальный мой язык!

Моя печаль, моя надежда, плач и крик!

Обожжена давно душа твоя огнем,

тебя терзанья мучат ночью, мучат днем.

И, видя это, в горькой боли мучусь я,

когда прославленных народов сыновья

спешат на форум, где твой голос позабыт,

а ты лишь губы поджимаешь от обид

и боль свою, вдали от них в себе нося,

таишь в душе ее, поблажек не прося.

Когда ж другие будут городом идти

и вдруг тебя случайно встретят на пути —

они пройдут, тебя как будто не узнав,

а ты смолчишь, словно всегда во всем неправ.

И загрустишь, когда чужие языки

вокруг тебя взовьются звонки и легки,

друг друга славя, оглашая гласом тишь,

а ты, краснея от волнения, стоишь,

всем поклониться хочешь, всем воздав хвалу,

ты благородный, ты паришь под стать орлу,

в тебе для всех хватает щедрости души,

всех обними, всем поклониться поспеши,

в кругу великих разноликих языков

освободи себя от скромности оков

и в их кругу свое величье не роняй,

ты равен с ними. (Это ты не забывай!)

Пока живет язык — живет с ним и народ.

Не прогибайся!

Смелым будь!

Смотри вперед!

Но что стряслось? То ли иссохла в нас любовь?

А то ли как-то, по указу свыше, разом

застыла в жилах наших огненная кровь

и разучился размышлять внезапно разум?

Мы перестали перед храмами снимать

свои фуражки, от волнения немея,

зато начальству стали трепетно внимать

и перед кре́слами склонять послушно шеи.

Не золотые стали в почести сердца,

а лишь сверкающие золотом медали.

Нигде не встретишь настоящего творца,

одни рвачи теперь повсюду замелькали.

Сегодня очень модно стало все хулить

и жидкой грязью все свое вокруг облить —

родной язык, нам за который стало стыдно,

и говорить на нем пред публикой обидно.

Как говорят, образование сейчас

то ль усредненное, то ль среднее у нас,

но из-за этого владеет миром серость.

Куда-то делись вдруг

решимость, яркость, смелость.

Чертям и чертенятам нет здесь дел!

Но боги спят, а мир как омертвел.

О, материнский, изначальный мой язык!

Не спи, проснись!

Ты слышишь дальний крик?

Рожден пургой

и одухотворен,

то Божий глас к нам

от грядущих мчит времен...

Я видел нищего — ни мощи в нем, ни сил,

он возле храма подаяние просил.

Но никому он из прохожих не был нужен.

И мнилось мне, что это древний мой язык.

И я сказал: «Пусть лучше вырвут мне кадык,

чем мне увидеть, как, валяясь в грязной луже,

сородич мой горланит пьяные слова.

Уж лучше пусть меня тоска иль боль задушит,

чем повторит такое обо мне молва!..»

То ль наяву, а то ли это все во сне —

однажды мертвый мир привиделся вдруг мне,

и души мертвые слонялись там уныло

по пустоши болотной, где все гнило.

И я отчаянно воскликнул: «Кто же вы

средь этой мглы, где ни листочка, ни травы?!»

И мне туман ответил серый с тихим горем:

«Я был когда-то бесконечным синим морем,

но волн язык забыв, что ясен был гагарам,

я вместо моря стал зловонным, серым паром…»

И серый пепел вслед за морем мне сказал:

«Зеленым лесом я когда-то здесь стоял.

Но я забыл язык листвы под небом синим.

И серым прахом я лежу теперь в пустыне…»

А вслед за ним заговорил песок сырой:

«Я был когда-то здесь скалистою горой.

Но понимать язык камней я перестал,

и с той поры песком бесцветным я здесь стал…»

Потом простор мне серый так в ответ сказал:

«Я был здесь всем, что я свободой называл.

Но я забыл язык свободы, и с тех пор

я стал ничем — ни плеском волн, ни тенью гор…»

И вдруг вдали, как будто молнией гроза,

сверкнули черные горящие глаза —

то материнский, изначальный мой язык,

в котором полный слез укор немой возник…

О, материнский, изначальный мой язык!

О, Матерь Божья! Я в душе не клеветник.

Послушай исповедь мою — в ней не нытье,

а покаяние сердечное мое.

Я трусом не был

и от правды не устал.

Когда ж чиновник уважать тебя не стал

и в глубине своей душонки делал вид,

что в недрах сердца он любовь к тебе хранит, —

о, как бы я хотел швырнуть ему в лицо

хотя б одно — не матерщинное словцо! —

а материнское, израненное слово,

в котором боль, как жар костра, горит багрово.

Но кто-то призрачный

вдруг тронул мой рукав

и ядовито прошипел мне, как удав:

«Уймись, безумец! Будь смиренным и немым.

На звон бокалов поспешая молодым,

не позабудь, что возле залов, где балы́,

зубами жесткими скрежещут кандалы!»

Да, кандалы есть из железа, что черны.

Из стали тоже есть, кому-то суждены.

Но их напильником возможно распилить

иль тяжким молотом расплющить и разбить.

А есть на свете невидимки-кандалы,

что вечно злы

и ловят путников средь мглы,

и никому из их холодных цепких рук

не удалось ни разу вырваться без мук.

Тех кандалов, тех невидимок пара лап

хватает ум людской — и вот уже ты раб!

Захватит душу, заплетет тебе язык.

А кто на свете в кандалах летать привык?

Ты влипнешь в грязь, в болото ввяжешься на треть.

Но кто на свете в кандалах готов гореть?

Лишь еле-еле, потихонечку коптеть,

вонять горелым да противным дымом тлеть.

Ну, а кого судить ты сможешь в их делах,

когда ты сам идешь по жизни в кандалах?

Ты можешь только миру хитро лгать и льстить,

кому-то мстить,

дорогу в смерть себе мостить.

А миру надо покаяния слова,

что просыпаются, как майская трава,

что, как дождем весенним, весело гремят,

чтоб все отмыли и лицо свое, и взгляд.

И в этих струях, где так сладко ликовать,

смогли мы в крылья кандалы перековать,

и над землей своей кружиться и парить,

и воздух воли все могли мы гордо пить!..

О, материнский, изначальный мой язык!

О, Матерь Божья! Когда солнца светлый лик

я по утрам встречаю, выйдя на крыльцо,

мне кажется, что в нем твое лицо!

И, видя яркое сиянье на востоке,

я повторяю молча Пушкинские строки:

«Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

А в час ночной, когда струится звездопад

и звезд осколки оседают роем в горы —

то дарит миру с высоты вселенский сад

на амулеты свои звездные узоры.

Берите их, кладя ребенку в колыбель,

чтоб мать его потом с тревогою качала,

гадая, сколько ж до конца времен с начала

над миром будет петь небес виолончель?

Не знаю я, наступит скоро ли финал

тому, что в мире с каждым годом происходит,

но под песком уже засыпанный Арал

из-за чиновников весь сохнет с каждым годом.

И слышу я, как с содроганием Байкал

роняет стон за свои гибнущие воды.

Но кто его, скажи, годами отравлял?

Сама держава это все! Не «враг народа».

Еще я видел, как текла Вилюй-река,

словно помои, что плеснули на задворки,

или больной, что полз издалека,

лежит в замерзшем, неотмытом морге…

И вот стою я на краю земли,

там, где поблажки в прошлое ушли,

и начинается смертельное сраженье

за жизнь,

за честь,

за доблесть,

уваженье.

Себя доверив ищущим глазам,

я подниму их смело к небесам,

словно колдун — языческий и древний,

ведя трехдневный

за́говор свой гневный:

«О, материнский, изначальный мой язык!

Сначала он среди пустых долин возник.

Воистину, так было! Это правда.

О том сегодня говорю я прямо.

И коль придет конец родному языку,

тогда нам всем наступит кара на веку.

Так будет! И не место тут браваде.

Язык родной мой — в нем волшебный круг,

а в нем четыре скрыто самых главных света:

восток и запад, север здесь и юг,

весь путь, которым движется планета.

Так пусть язык наш над землей парит, как флаг!

Да будет так!

Да будет так!

Да будет так!»

О, материнский, изначальный мой язык!

Моя надежда, моя боль, мой горький крик!

Из чрева матери я выпал в этот мир

вниз головой, держа ее, как балансир.

Сама природа мне сказала так (иль Бог!),

что голова моя важнее рук и ног.

И, задохнувшись от подобной простоты,

в себя вдохнул я воздух терпкой высоты,

что оказался языком моим родным.

С тех пор дышу я только им, лишь им одним!

О, материнский, изначальный мой язык!

Как к молоку я материнскому, приник

к священной влаге родового языка,

где начиналась его мощная река!

С тех пор духовный голод, звавший меня в бой,

тобой одним я утоляю, лишь тобой!

Своим раздетым, голым телом слышал я

дыханья мира холод жесткий, как змея.

И закричал я, надрывая свой кадык:

«Ты мой спаситель! Ты хранитель мой, язык!»

«О, материнский мой язык! Ты мой причал.

Тут мой конец и тут исток моих начал.

На пепелище, где жила моя родня,

ты коновязью ожидаешь тут меня.

Возле погоста моих предков — там, где тишь,

над темным срубом ты мучительно грустишь.

Не угли стылые чернеют в очаге —

это глаза твои сияют мне в тайге.

Седым орлом, в туман раздумий погружен,

глядит с кургана он, ветрами обожжен.

Не забывая светлый праздник Ысыах,

он отражается в веселых голосах,

и белый конь его провозит по поляне,

чтоб весь народ шептал с ним вместе заклинанье.

И знаю я — в тот Ысыах и я воскресну,

и, не отвергнув поединок свой словесный,

опять я ринусь в тот, меня зовущий бой

за свет,

за солнце,

за язык,

за жизнь с тобой.

И знаю я, что нам с тобой еще судилось

немало петь, немало биться и стонать.

Смеяться. Улыбаться. И страдать.

За честь твою. За правду. И за милость.

Декабрь 2017 года.

Шахноз Беназир.
ЛЕГЕНДА О НАВРУЗЕ¹

Поэма. Перевод с таджикского

…Присядем, мой друг. И послушаем быль,

что к нам долетела сквозь вечности пыль,

чтоб нам рассказать, сбросив горестей груз,

про праздник, который зовется Навруз.

Рожден был тот праздник в начале всех лет.

(Но правда — не раньше, чем начался свет.)

Вот дюжина башен стоит среди звезд.

Двенадцать драконов несут там свой пост.

И Солнце раз в месяц заходит к ним в дом,

чтоб месяц прожить в этом доме потом.

От башни до башни тот длится поход,

и люди назвали весь круг этот год.

Но в годы, когда мир был только рожден,

и не был для Солнца маршрут утвержден,

то в башне сырой (ей командовал Хут,

который по нраву был дерзок и крут)

по нескольку месяцев, глядя во тьму,

порой приходилось томиться ему.

В те дни обступали людей холода,

и рыбы в морях вымерзали тогда,

в полях погибали зерно и трава,

и жизнь на Земле не кончалась едва.

Когда же добрел Хут, и Солнце из башни

пускал посмотреть на равнины и паши —

мгновенно кончались простуда и дрожь,

плоды созревали, и пенилась рожь,

Земля отдавала все то, что копила, —

все пели, смеялись!..

Жаль, редко то было…

Но как-то на башне, не знавшей тепла,

сосулька растаяла и потекла,

и сладко запахло вокруг молоком —

то в башне сырой поселилась тайком

кормилица — старая фея седая,

рожденье Навруза в тиши ожидая.

И вот ей Всевышний велит — из дверей

шагнуть и к Весне торопиться скорей,

чтоб снег испарился, растаяла мгла,

и сыном Весна разродиться смогла!

Кормилица дом покидает — пора!

Но вдруг перед ней вырастает гора —

то Див страхолюдный ей путь преградил,

страшней, чем поднявшийся в рост крокодил!

На шерсти, как бревна, сосульки висят,

из рта леденящие ветры сквозят,

в те ветры в ночи занесло раз сову —

и замертво пала она на траву!

Не хочет, зловредный, чтоб мир стал счастливым,

чтоб зори ходили приливом-отливом,

чтоб сына Весна подарила планете

и радостно жить стало людям на свете.

Стоит ледяною горой — не пройти! —

и к дому Весны закрывает пути…

А в доме Весна от волненья запела,

венок из пунцовых тюльпанов надела,

лучами пробила дорогу в сугробе

и встретила фею-кормилицу. Обе

хохочут над Дивом, что плачет от злобы,

роняя замерзшие слезы в сугробы.

А он, все сильней и сильней свирепея,

зовет к себе с севера брата Борея,

и через границы селений и стран

несется на помощь свирепый буран.

От снега весь мир погрузился во тьму!

Но этого мало, похоже, ему —

он хочет, чтоб люди забыли о счастье,

чтоб были в его исключительной власти,

стремясь лишь к тому, чтоб поесть и попить,

но баню вовеки не смели топить!

Чтоб грязью засохшей покрылся ребенок,

чтоб мать никогда не стирала пеленок,

чтоб потом несвежим пропахла жена

и мужу в постели была не нужна.

Казалось народам — так вечно продлится.

Глаза потускнели… Осунулись лица…

Но время пришло, и сквозь снега полет

вдруг люди услышали — кто-то поет!

И поняли все, кто услышал то пенье, —

оно возвещает Навруза рожденье!

Навруза — наперсника жаркого Солнца,

который отгонит буран от оконца.

Лучи, словно стрелы каленые, жаля,

отгонят Борей к его северным далям,

и Диву прижгут его страшные пятки,

чтоб он захотел убежать без оглядки.

И солнечный витязь, чье сердце не хмуро,

известный под именем Мазды Ахура,

как Солнце, рожденный в любви, не в печали,

направится к Диву, играя мечами.

И пар заклубится над гибнущим монстром.

И панцирь расколот мечом будет острым.

И мир встрепенется. И крошево льда

с лица отряхнет своего навсегда.

И все оживет на Земле, возродится,

забрешут лисицы, затенькают птицы,

украсит поляны цветами природа,

леса зашумят, прорастут огороды,

и праздник Навруза на Землю придет —

с ним новая жизнь, новый день, новый год.

Весна! Что еще мы имеем на свете,

чтоб так же смеялись счастливые дети?

Чтоб взрослые, с крыш наблюдая за садом,

светлели лицом, и душою, и взглядом,

и Землю кормилицей щедрою звали,

и в песнях ее до небес воспевали…

Как смело цветы из-под снега растут!

Им люди «подснежников» имя дадут.

Цветы те детишки в букет собирают,

резвятся друг с другом, поют и играют,

и день прославляют заглавный весны,

когда, очищая себя от вины,

девчонки и парни зажгут кучу дров

и прыгают прямо сквозь пламя костров.

Входи в каждый дом — тебя встретят как брата,

посадят за стол и накормят богато,

бокалы вином золотистым наполнят —

будь гостем! Сегодня обиды не помнят!..

* * *

Тем временем фея волшебный свой посох

на тучные тучи направила косо,

и тучи провисли над миром былинным,

и в Землю ударили радостным ливнем.

Вода земледельцу кормилица пашен,

и дождик весенний ему очень важен,

чтоб грядок и нив не чернело пустых.

Вода земледельцу святая святых.

А хочешь помыться — отмерь, сколько надо,

вода в конце дня — за работу награда,

чтоб смыть с себя пота и пыли осадок.

Процесс обливанья полезен и сладок.

Процесс обливанья вошел в суть народа.

Как добрая фея, кропит всех природа.

Не зря взят эпитет для праздника лучший —

Навруз водолейный, Навруз воду льющий.

От гор аравийских до стен Поднебесной

везде тот обряд воцарился чудесный.

Навруз почитают, Навруз привечают,

как гостя желанного, всюду встречают.

А было — хотели его опорочить:

мол, хватит уж головы людям морочить!

И имя Навруза убрали из святцев,

чтоб люди отвыкли купаться, смеяться.

Но рвал он с улыбкой железные цепи

и вновь приходил в наши горы и степи,

неся в себе символ свободы от рабства,

здорового тела, духовного братства.

Народы Востока не любят измены,

казахи, киргизы, узбеки, туркмены —

всегда его ждут и всегда ему рады.

Есть эхо Навруза и в русских обрядах.

К примеру, на Масленицу в русских селах

все Чучело жгут в звоне песен веселых —

так холод и грязь изгоняют из жизни,

чтоб стало теплее и чище в Отчизне.

И очень люби`м этот день у таджиков —

он полон цветов и торжественных криков,

шумит все в веселье вокруг неустанном…

Наш край уж давно надо звать Весностаном,

поскольку таджик есть в душе весноджик,

в глазах его — солнца весеннего шик,

а над головой — будь ты стар иль юнец —

сиянье Навруза, как царский венец!..

Владимир Бабрашев.
ОДНА ЗИМА

Поэма. Перевод с алтайского

Пролог

Мешту-Айры — долина, где мой дом.

О ней я в жизни плохо не скажу.

А если где-то встречусь с земляком —

То без привета я не прохожу.

Зимою долгой, посреди ночей,

Сложил поэму я под свисты вьюг.

Но в ней не стал я жечь позор ничей,

Хоть знаю, сколько злых людей вокруг!

Напрасно кто-то сплетни обо мне

По закоулкам собирал тайком,

Чтоб мое имя очернить вдвойне,

В него со злостью бросив грязи ком.

Я не сложу ни строчки чепухи,

Чтоб не обидеть завтрашнего дня.

Вчера я маме прочитал стихи,

Ну, а она за них журит меня:

«К любому делу подходи с добром, —

Она учила, как мне надо жить. —

Ну, а бумагу пачкая пером,

На жизнь сумеешь денег ли добыть?

Коль ты не можешь подковать блохи,

То будешь жить ты хуже бедняка...»

…Увы, родная! За свои стихи

Я и рубля не получил пока.

Но что мне делать? Я всегда такой!

Иду по свету, вызвав только смех.

К чему вокруг ни прикоснусь рукой,

Все тут же рухнет — мой почет, успех.

Всю ночь могу читать друзьям стихи,

Страницы книг им до зари листать.

Но если кто-то вдруг зевнет с тоски —

Я не заплачу. Мне другим не стать.

Ну что еще? Все это лишь «Пролог».

Я приглашаю за собою вас

Шагнуть скорей в поэму за порог.

Мы начинаем. Нас зовет рассказ…

* * *

…Я думал, станет красочней земля,

Когда ее однажды я оставлю.

Но для нее, хулю я или славлю,

Итог един — те ж избы и поля.

Все та же всюду синева вершин

Над облаками дышит светом древним.

Нет ни асфальта, ни лихих машин —

Медвежий угол! Тут моя деревня.

Не приезжай сюда вовеки, друг.

Тут за три дня в тоске ты онемеешь.

Кроме тайги нахмуренной вокруг,

Ну что еще ты здесь найти сумеешь?

Ни моря нет с высокою волной,

Ни городов, где смотрят в небо шпили.

Чем край пленил людей тут? Тишиной?

Иль горы с лесом их заворожили?

Лишь старикам тут у ворот седым

Сидеть на бревнах, грея поясницы.

А чем себя занять тут молодым?

Не убежать ли в сторону столицы?

Вот так и я — туда же, в институт,

Решил умчаться, чтобы там учиться.

Там все найдешь! Но вот такой, как тут,

Не встретишь взгляд, что добротой лучится.

Учись всю жизнь хоть до последних дней,

Так и пребудешь лохом поселковым.

Прочесть сто книг не значит стать умней,

А лишь Москву увидишь — станешь новым…

…И вот три года я прожил в Москве.

Нет сил дышать. Нет силы улыбнуться.

Народу тьма! Гудит все в голове.

Мне тут не выжить! Я хочу вернуться.

Не гул молвы, а шорохи листвы

Ночами снятся, словно запах дыма.

Мешту-Айры, ты мне милей Москвы.

О, хоть одну бы провести тут зиму!

Домой, домой! Там все — моя родня.

В ней нет лентяев, нет в ней скупердяев.

Ну, кто тут косо глянет на меня?

В моей родне не встретить негодяев!

Нежна душою тетка Айылдаш,

Всех рассмешит, кто забежит к ней в гости.

Словно она программу «Ералаш»

В своем дому ведет, как на помосте.

А дядя мой любимейший — Кюзен,

Он наделен умом необычайным,

Таким, что ловит лучше всех антенн

Любую мысль, мелькнувшую случайно.

Любой из вас к нему приди во двор —

И он экзамен вам устроит тут же,

Проверит вас, как сущий прокурор,

А кто запнется — от стыда затужит.

Пускай к нему хоть Цезарь сам придет —

Не одолеет! (Это знают гости.)

Жаль, что Кюзен слабеет каждый год.

«Скрипеть, — вздыхает, — стали мои кости».

Не всем дано понять наверняка,

Из-за чего другой всю жизнь страдает.

Как заглянуть в утробу старика?

А там давно его болезнь съедает.

Моя сноха — ее звать Иженчи —

Своих коров с утра и к ночи доит.

Всегда молчит. Не плачет, не ворчит.

(Не ездит в город, где сидят врачи.)

А тронь ее, и кажется, завоет.

Знать, и душа, и тело уж болит.

Кто знает — сколько ей пожить осталось?

Ни Бог, ни гений жизни не продлит,

Когда в судьбу к тебе приходит старость.

Муж старшей тетки — дядя Бачиим —

В себе историй носит чемоданы,

А если сядет с ним и Анчадана —

То до утра рассказов хватит им.

Еще одна есть тетка — Карате,

Она готова всех сменить во власти.

Живет в труде, а сердцем — в правоте,

Но будет надо — власть порвет на части!

Хоть бригадир, хоть председатель сам —

Он и мизинца тетушки не стоит.

Нам надо вместе крикнуть небесам:

«Ей дайте власть — она страну построит!»

Ну, а зайдешь ты к тете Казанчи —

Тебя за стол она усадит тут же.

Как говорится — все на стол мечи!

Не увильнешь от полных блюд и кружек.

Неловко даже заходить к ней в дом.

А не зайдешь — обидится до смерти.

Мол, мы тебя тут дни и ночи ждем,

А ты твердишь все: я приду, вы верьте.

Ну, а придешь к ней — и считай, пропал,

Ввинтившись тут же в долгую беседу.

Вмиг проходило время до обеда,

А там и вечер следом наступал.

Тут есть еще один родной старик

(Других таких мне не найти на свете!),

Ругал меня он часто за язык —

Мол, в голове моей гуляет ветер.

Но как посмею я о нем забыть?

Зайду же завтра, чтобы повстречаться.

Прижмем друг друга. Разве радость скрыть?

И он простит мне все грехи от счастья…

* * *

…Шагну во двор и тут же задохнусь

От чистоты и хрусткого мороза.

«Тут всюду Русь!» — воздохну. И улыбнусь,

Смахнув с ресниц непрошеные слезы.

От звезд искрится неба синева,

Поют деревья, словно ангелочки.

В душе роятся нежные слова,

Но только как мне уложить их в строчки?

Хлев покосился, постарел сарай,

О чем стихи тут сочинять поэтам?..

Но мир вокруг сияет весь, как рай,

Залитый лунным драгоценным светом.

Гляжу на дали и душа поет.

(Даже взбрыкнуть охота, как теленку.)

Как хорошо! Как ясен небосвод!

На память снять бы, как на кинопленку.

Вся молоком наполнена луна.

Такая ночь — не описать словами!

Сверкает снег. Уснула тишина.

И только свет струится меж стволами...

* * *

…Зашел я к брату старшему. Он зол,

Сидит угрюм, и видно, что не в духе.

Его характер, знаю я, тяжел,

Он не выносит всяческие слухи.

Еще чуть-чуть, и в шею бы прогнал,

Но хорошо — жена остановила.

Зато чуть выпьет — тут же генерал!

И все отходит, что его томило.

Он веселеет, в дом зовет народ,

Вещает всем, как будто он оракул.

А за стеной — корова, как завод,

Приносит вместо молока араку.

Народ смеется. Люди говорят:

«Как хорошо, что здесь собрались гости».

А брат доволен. Он веселью рад.

Нет ни следа его недавней злости.

Таких хозяев трудно отыскать,

Чтоб целый день всех угощали щедро.

Сильнее ветра льется выше кедра

Над домом песня… На два километра

Плывут слова, весь мир стремясь ласкать.

Сноха, прикрыв слегка свои глаза,

Плетет рассказ, затейливей узоров.

А над столом порхают голоса,

В себе сплетая нити разговоров.

Сноха хлебнула сладкого вина.

То встанет с места, то присядет снова.

А песня вновь над крышею слышна,

Хотя нельзя в ней разобрать ни слова.

«Жизнь хороша!» — сказал в стихах поэт,

Чтоб это понял каждый первоклассник.

«Жить хорошо!» — откликнулся весь свет,

Встречая жизнь как ежедневный праздник.

Жаль только, зятя я не вижу здесь.

(Он любит труд, не увлечен сивухой.)

А вот сестре — той нравится присесть,

Попить-поесть и быть слегка «под мухой».

Всех угостит, кто будет под рукой!

Мол, чем богата — все вам дать и рада.

А муж ее — тот позабыл покой,

Ему все время что-то делать надо.

А вот родной мой дядя Санабай.

Лишь заношу я над порогом ногу —

Уж сыплет шутки… (Ох и краснобай!

Сколько живет, он шутит всю дорогу.)

«Тут слух прошел, что ты вернулся в дом,

Мол, заскучал без дорогого места.

А я все помнил о тебе — худом,

Каким тебя я видел до отъезда.

Но ты, я вижу, толстый стал такой,

Знать, хорошо тебя Москва кормила…» —

И вмиг он шею мне пригнул рукой,

Так что видна мне стала его сила.

Ну как поверить в то, что он старик?

Хоть голова его вся поседела,

Он на себе способен грузовик

Тащить, коль это будет надо сделать.

Ну, а жена спешит нести к столу

То чайник полный, то кувшин с аракой.

Пылает печь, горящая в углу,

За дверью с чем-то возится собака.

Я посмотреть на стол уже боюсь,

Где места нет от чаш и разносолья.

«Я так сопьюсь», — пред дядей я смеюсь.

Но разве мной придумано застолье?..

* * *

Так проходив неделю по гостям,

Я навестил своих родных и близких.

Воздали речь властям и новостям,

Перед собой меняя чашки, миски.

С утра струится снег сияньем с крыш.

Зима стоит над белою страною.

Мать упрекает: «Дома не сидишь!

Хотя б часок поговорил со мною».

А снег летит, как бабочки с высот,

То у окна закружится, то схлынет…

Мать кормит скот. Ну а в груди сосет

Тоска мне душу, что от снега стынет.

Может, араки я здесь перепил,

Которой все меня тут угощают?

Обычай этот всем с рожденья мил.

Не станешь пить — такого не прощают.

Мне одиноко. Оттого тоска!

И от нее пить станешь против воли.

Лишь горы тут, тайга и облака

Тебя сжимают, как тиски, до боли.

Болтать, смеяться не с кем стало здесь.

Нет ни парней, ни молодых девчонок.

В Мешту-Айры лишь снег вокруг да лес.

Хоть напролет все время куролесь

Или араки выпей тут бочонок —

Все разбежались. Не найти принцесс.

Нет холостых в окрестности бабенок.

Когда же лето в этот край придет —

Здесь так легко и весело наступит!

Я бы взлетел от счастья в небосвод.

Мне мир и гор, и леса стал доступен.

Я так люблю косить траву в лугах!

Рука косой, не уставая, машет.

А у девчонки рядом на губах

Горит улыбка и игриво пляшет.

Ну, а в конце прокоса, у берез,

Глотнешь араки крепких два глоточка,

И под порханье радостных стрекоз

Сам на руках с восторгом бы унес

От всех девчонку с простеньким платочком.

Или гурьбой с ребятами в рядок

Пойти траву выкашивать в ложбине,

А после сесть на травку в холодок,

Спиной прижавшись к тоненькой рябине.

Тут ни косу тупой не назовешь,

Ни молодежь в лентяи не запишешь…

Кипит работа. Бьется в жилах дрожь.

Пока ты косишь — ты живешь и дышишь.

Взмахнешь косою — и лежит копна.

Плодятся копны, точно в небе звезды.

Жизнь хороша! И нам она дана,

Как легким — воздух и как птицам — гнезда,

И как вино — к произнесенью тоста.

…В Мешту-Айры в прошедшие года

Так много было летом молодежи.

Никто из них не рвался в Крым тогда —

Домой спешили, в сердце радость множа…

* * *

И вот я дома со своей семьей,

Тут Кожончи (сестра моя) и мама.

Пьем чай соленый, льющийся струей,

Вкуснее и целебнее бальзама.

Сынок сестры, что на ее руках,

Не говорит со мной, а только к маме

Плывет, как светлый ангел в облаках,

И все усердно тянется руками.

А мать с сестрой ведут свой разговор

О лошадях, коровах, сенокосе,

О том, как лучше вышить им узор,

Что надо дать младенцу при поносе.

А я подумал: если бы в аил²

Ко мне под вечер странник вдруг явился,

О чем бы я тогда с ним говорил?..

Да и откуда б тут он появился?..

Однажды к нам сноха Куучинчы

Пришла и мать с собою поманила.

А я остался дома, и в ночи

Вдруг распахнулась память, как могила.

Я знал подругу, что к моей снохе

Издалека сейчас явилась в гости.

Когда-то я писал о ней в стихе

И ее имя резал на бересте.

За то, что мы гуляли допоздна,

Ругали нас родители обоих.

И оставалась взаперти она,

Чтоб не навлечь отцовские побои.

Но шел я снова к девушке Кымыс,

Хотя меня и гнали от порога.

Нет, я не скис, и как в курятник лис,

Меня вела к двору ее дорога.

Ну, а когда уехал я в Москву,

Ее семья жить стала в Онгудае.

Увы! Туда не взмыть по волшебству

И не домчать со звоном на трамвае.

Я слышал, замуж вышла там Кымыс

И стала дамой выглядеть солидной.

И вдруг ее я встретил — вот сюрприз! —

Она такою стала миловидной.

Кымыс смеялась раньше каждый час,

Ну, а сейчас предстала мне серьезной…

«Ты все такой же… Строен и вихраст…

Жаль, наша встреча состоялась поздно».

И мы пошли по нашей с ней тропе —

Той, где вдвоем гуляли мы когда-то.

«Давай зайдем погреемся к тебе?

Жить одному, наверно, скучновато?..»

«Нет, — я сказал, — мне некогда скучать,

Над чашкой чаю я тут не скучаю.

Все, что вокруг, мне надо примечать —

Ведь я себе поэму сочиняю.

Жаль, что моя поэма не полна.

Без чувств моя история в ней тает.

«История?» — воскликнула она.

«Ну, да… Любовь… Ее мне не хватает».

Мне так хотелось, чтоб она в ответ

Глазами вдруг отчаянно сверкнула…

Но зря я это выдумал, поэт!

И мне Кымыс мою мечту вернула:

«Женись, поэт. Ведь стыдно на виду

У всех людей жить без семьи на свете.

Давай невесту я тебе найду?