Инна Пермякова
Грань реальности

ПРОЛОГ

Знаете ли вы, в чем преимущество повествования от первого лица? Оно абсолютно лишено объективного взгляда на ситуацию. В нем отсутствует, так сказать, главная «совесть» происходящего на страницах – автор, готовый дать оценку, подвести нас к сути, к основной идее. Ведь именно автор – это независимая третья сторона, третейский судья, посредник между героями и читателем. Наблюдатель-повествователь, сопровождающий нас с самых первых строк, подталкивающий к умозаключениям, которые мы после примем за свои собственные. И нет оснований сомневаться в правдивости его слов, ведь какой смысл обманывать нас, своих читателей.

Иное дело, когда история написана от первого лица, непосредственным участником событий, лицом заинтересованным. Удобно рассказывать людям свою версию событий, когда под ногами не путается эдакий правдолюб, требующий объективности и непредвзятости. Такая история обрастает деталями, возможно не имеющими места в реальности.

То, что я хочу поведать вам, – это мой субъективный взгляд на происходящее. Я пишу истину, но истину, удобную мне. Ваше право решать, достоверный ли я рассказчик и стоит ли мне доверять.

ГЛАВА 1

Наши дни.

«Какая красота!» – думала я, глядя сквозь оконную решетку на искрящиеся хлопья снега, медленно падающего с неба. Это первый снегопад в этом году. Зима несколько припозднилась, и привычные суровые североказахстанские морозы еще не вступили в свои права. Хрупкие снежинки таяли, не успев коснуться земли.

«Как я хочу выйти сейчас на улицу и, как в детстве, подставить лицо под теплые липкие снежинки, ощутить, как они превращаются в капли, коснувшись кожи, проникнуться этой свежестью, этой легкостью. Вернуться хотя бы на мгновение в то время, когда хоровод снежинок вызывал неподдельный восторг, когда груз прожитых лет и накопленных обид не давил с такой силой на плечи, когда все было просто, без затей».

Мысленно я унеслась прочь от этих скучных серых стен, давящих на меня со всех сторон, прочь от голосов в моей голове. На мгновение мне даже показалось, что тишина действительно воцарилась и в квартире я осталась совершенно одна. Или я просто старалась внушить себе эту мысль. «Я одна. Здесь больше никого нет. Все хорошо». Но крики слишком громкие, их невозможно заглушить. От них не избавиться. Придется признать, что они реальны.

– Я ненавижу, ненавижу тебя! – истошный нечеловеческий визг раздавался в соседней комнате. Громко хлопнула дверца шкафа, послышался звук бьющегося стекла, и из комнаты вышла девушка, везя за собой чемодан. – Ты достала меня! Я не могу больше жить с тобой под одной крышей! Ты мне всю жизнь испортила! Если бы не ты…

– Ты никогда не появилась бы на свет, – тихо добавила я.

Я прикоснулась лбом к холодному стеклу и почувствовала, как что-то мокрое и теплое скользит по лицу. Слезы… Я облизнула пересохшие губы. Горько-солоноватый вкус. Вкус обиды…

– Да пошла ты! Ради чего я появилась на свет? Скажи мне! Что ты сделала с моей жизнью?

Я отвернулась от окна и посмотрела, как самый дорогой человек в моей жизни уходит от меня. Снова. И так каждый раз. Я не пыталась остановить ее, это бессмысленно. Я знаю. Она упорхнула, как мираж. Я думала о том, что все правильно, я заслужила ненависть единственной дочери. В тот момент меня терзали разные чувства: отчаяние, страх, сожаление, обида, одиночество. Все они смешались в горьком коктейле, сжимающем сердце кольцом невероятной боли. Но я не злилась на нее, нет. Чувство вины всегда мешало мне испытывать злость по отношению к ней. Она ушла от меня с ненавистью и проклятиями на устах, а я так и осталась стоять у окна, одна с огромным багажом воспоминаний и истерзанным сердцем. Но это еще не конец. Она вернется. Обязательно вернется. И будет терзать меня день за днем. Медленно уничтожая меня. И это самое худшее в моей жизни и самое лучшее одновременно. Ведь я все еще не готова ее отпустить.

Смахнув с лица следы своей душевной боли, я решила принять ванну. День был долгим и тяжелым, нужно привести себя в чувство. Я давно усвоила одно важное правило: слезы – непозволительная роскошь. Нельзя давать себе слабинку, нельзя жалеть себя. Сидя на краю ванны, я смотрела, как струя горячей воды наполняет ее до краев. Сбросив с себя одежду и окунувшись в обжигающую массу, я, как обычно, почувствовала облегчение, словно бы она смывала с меня весь груз этого дня, всю грязь прожитой жизни. Эту грязь я ощущаю на себе постоянно. Помню, как она накапливалась день за днем, слой за слоем до тех пор, пока на моей некогда невинной и чистой душе негде стало ставить клеймо. В итоге я превратилась в ту, кем являюсь теперь. В меру успешная, состоятельная женщина сорока трех лет. Остервеневшая, огрубевшая, бесчувственная, черствая, сумасшедшая и безумно одинокая. Баба со стальными яйцами, стерва, бессердечная сука, бездушная тварь. У меня много прозвищ. Такой меня видит мир. Но они не знают: я чувствую. Я все еще чувствую. Они не прошли мой путь, какое право они имеют судить меня?

Облегчение длилось недолго. Вода остыла, стала совсем ледяной, но я продолжала лежать и смотреть в потолок. Тепло выходило из моего тела, уступая место холоду, мраку, пустоте. Эмоции покинули меня. Оказывается, отсутствие каких-либо эмоций хуже, чем взрывы ярости, приступы гнева и горькая печаль. С этим всем можно бороться. А как бороться с пустотой? Это дорога в никуда. И я снова подумала о том, что у меня все еще есть выход. Самый простой из всех возможных. Обхватив руками бортики ванной, я плавно погрузилась с головой под воду. В мир тишины. Две минуты без воздуха – и начинается паника. Природные инстинкты бьют тревогу. Дышать! Жить!

Я выныриваю из воды и жадно наполняю легкие кислородом. Какая, должно быть, страшная смерть от утопления. Вряд ли бы я когда-нибудь решилась закончить свою жизнь именно так. Есть ведь много других способов. Уж я-то знаю. Но в вопросе выживаемости я оказалась на удивление везучей. Три попытки суицида – и вот я все еще здесь, плескаюсь в ванной. Видимо, мои кармические задачи в этом воплощении еще не завершены. Я усмехнулась собственным мыслям.

Замерзнув окончательно, я вылезла из ванной и потянулась за полотенцем. Поскользнувшись на мокром кафеле, несколько секунд я отчаянно размахивала руками в воздухе, пытаясь сохранить равновесие, и все-таки плюхнулась на пол, больно ударившись затылком о край ванны. Боль оказалась такой резкой, что искры посыпались из глаз. Я даже решила, что череп треснул от удара, но, коснувшись больного места, нащупала только огромных размеров шишку. Именно этого мне и не хватало, чтобы дать выход накопившемуся стрессу. Слезы хлынули ручьем из глаз, и уже через минуту я услышала смех. Свой собственный смех, переходящий в истеричный хохот. Я подумала, как нелепо было бы умереть в собственной ванной, поскользнувшись на мокром полу.

Выйдя из ванной, закутавшись в теплый халат, я прилегла на диван, потирая ушибленную голову и постанывая от боли. Нет, так дело не пойдет. С любым душевным состоянием можно справиться. Нужно взять себя в руки. Я вспомнила совет моего очередного мозгоправа. Он разработал новую методику и предложил мне записывать все ключевые события моей жизни, происходившие в прошлом и имеющие место в настоящем. То, что повлияло на становление моей личности, на ход судьбы, вызвало наибольший эмоциональный отклик, нужно записать на бумагу и как будто пережить эти моменты снова, но уже смотря на все со стороны. Проанализировать, отпустить и простить. Психолог объяснил, что после того, как я оберну происходящее внутри меня в банальные слова, мне станет легче. Я тогда посмеялась, что исповедь придумали задолго до него, применяли, правда, в иных целях. Конечно, я не собиралась ничего записывать. Но сегодня поняла, что готова, что мне необходимо излиться. Пусть это станет исповедью моей жизни.

Комната тонула в предвечерних сумерках. Мне нравилось это время суток. Тихое угасание дня умиротворяло меня. Включив настольную лампу, я сделала свою первую запись. От буквы к букве, от строчки к строчке – ровные аккуратные заметки о моей жизни ведутся так, словно нельзя будет что-то добавить или изменить, точно от этого зависит суть моей жизни. Жаль только, что в действительности жизнь я прожила совсем иначе, словно писала черновик. Какой нелепый парадокс: жизнь как черновик и черновик длиною в жизнь.

ГЛАВА 2

Прошлое.

Июль 1990 года. 27 лет назад.

«Сегодня большой праздник! Я так рада! Счастье разливается по каждой клеточке моего тела. Наконец-то я – студентка! Я поступила в педагогический! Как чудесно, что этот день совпал с днем моего рождения, с моим шестнадцатилетием! Я уже представляю, как мама будет гордиться мною. Она всегда мечтала, что я пойду по ее стопам».

Тогда, в столь юном возрасте, я еще не задумывалась о том, действительно ли хотела продолжить дело жизни своей матери. Было ли это моей целью, моим желанием? Мне казалось, что это предрешено еще до того, как я появилась на свет, и так и должно быть. Мама никогда не давала мне права выбора. Она была очень властная и волевая женщина. Своим непоколебимым авторитетом она задавила всех вокруг себя, но я знала, что она любит меня и делает всё во благо мне. Мама воспитывала меня одна. Отец оставил семью, когда мне было десять лет. Я очень сильно переживала его уход. Больше всего я жалела о тех чудных вечерах, когда мама задерживалась на работе и мы с папой оставались вдвоем. В такие моменты я испытывала настоящее счастье, восторг ребенка, которому разрешили пошалить. Мы не делали ничего особенного: готовили ужин, я делилась историями, произошедшими со мной за день, советовалась. Папа вникал во все, что меня интересовало, относился к этому серьезно и понимающе. Я корчила рожи, изображая свою учительницу и противного Ваську из 3 «Б», который дергал меня за косички; смущаясь, рассказывала про свою первую любовь – мальчика с большими голубыми глазами, потом плакала, что он подарил шоколадку Машке. Смотрели телевизор и громко смеялись; ходили кормить бродячих собак за гаражи. Как отъявленные заговорщики, вырывали страницу из дневника с первой двойкой по математике, чтобы мама не узнала, а потом папа объяснял мне эти не поддающиеся пониманию уравнения. Я любила маму, но с папой ,казалось, легче дышать. Это как танцевать. Ты молод и талантлив, танец – твоя жизнь. Когда ты танцуешь на сцене, а зрительный зал пуст, ты можешь позволить отпустить себя на волю, чтобы твое тело двигалось в ритме музыки, как тебе того хочется. Ты наслаждаешься танцем. Когда же в зале появляется жюри, строгое и беспристрастное, ты танцуешь так, как должен. Волнуешься и трепещешь. Ты все еще живешь в танце, но знаешь, что в конце тебе поставят оценку и сделают разбор всех твоих ошибок. Точно как в моей жизни, только в роли жюри выступала мама, а мы с папой танцевали парный танец.

С уходом отца наш тандем распался. Но я понимала даже в том нежном возрасте, почему он так поступил. Мама не воспринимала отца как равноценного партнера, мужчину. Она была главной, а он – не поддающийся воспитанию ребенок. Она всегда все знала лучше. Мне бывало сложно с мамой, а отцу – просто невыносимо, ведь я и в самом деле являлась ребенком, а его очень унижала та роль, которую ему отвели в семье. Умный, образованный, главный энергетик, дома он превращался в нерадивого ученика. Почему случилось так, что он позволил жене изначально оттеснить себя с главенствующей роли, я не знаю. Скорее всего, причина в его неконфликтности и уступчивости. Будучи тихим и спокойным человеком, даже он не смог вынести бурного нрава моей матери. Однажды папа просто собрал свои вещи и ушел.

Я помню тот вечер, словно все случилось вчера. Последний вечер, когда мы были настоящей семьей. Папа готовил ужин на кухне, я читала ему вслух «Муму» Тургенева. Сало аппетитно шкворчало в сковороде, источая дивный аромат. Это папино любимое блюдо. Картошечка, жаренная на сале до золотистой корочки. Такое незамысловатое кушанье, но вкуснее, чем у папы, я никогда не пробовала. У каждого свой вкус детства. Этакое рецепторное воспоминание, возвращающее нас в прошлое. Так вот мне до сих пор кажется, когда я ем жареную картошку, что я переношусь именно в тот день. 21 мая 1984 года. Пятница. Вечер. На улице горлопанят дети, мои друзья и товарищи. Но я ничуть не завидую им, потому что мне приятно сидеть здесь с папой на кухне и читать ему вслух. Вытопившееся сало вдруг сильно брызнуло и испачкало белую занавеску на окне.

– Вот ведь невезение, – устало вздохнул отец. – Надо будет снять и постирать, а то ведь мать только чистые повесила.

Приготовив ужин, он отставил сковороду в сторонку, пододвинул табуретку к окну и стал снимать занавески, покрякивая от напряжения в руках и во всем теле. Отец был невысокого роста, и ему приходилось вытягиваться в струну, чтобы дотянуться до гардины. Затерев жирные пятна хозяйственным мылом, он засунул занавеску в стиральную машину – «Малютку». Сейчас, конечно, это чудо техники язык бы не повернулся назвать стиральной машиной. А в моем детстве «Малютка» почти в каждом доме являлась незаменимой помощницей в хозяйстве. Но имелся у этой модели существенный недостаток – она рвала вещи при стирке, если их неаккуратно уложить в бак. Вот и занавеске не повезло. Ее изрядно потрепало.

– Ремонту не подлежит, – тоскливо констатировал факт папа, вынимая штору из машинки. – Жалко.

Мы обменялись с ним унылыми понимающими взглядами. Вот уж мама разозлится! Казалось бы, обыкновенная занавеска, кусок ткани, а кто мог предположить, что с нее все и начнется.

Мама пришла с работы уставшая и злая. Конец учебного года, работы невпроворот. Помыла руки, сели ужинать.

– Игорь, ну зачем ты опять открыл банку огурцов? Просила же не трогать! Там осталось всего ничего!

– Не ругайся. Очень захотелось нам с Лерочкой твоих соленых огурчиков. Ты же знаешь, как мы их любим. Да и потом скоро лето, новый урожай.

– Новый урожай… Когда он еще будет? Зла не хватает. Говори не говори, толку никакого. Попросила же по-человечески!

Я сидела за столом, понуро опустив голову. Ведь это я уговорила папу открыть эту проклятущую банку. Только скандал спровоцировала. Просто не понимаю, как можно есть картошку без огурчиков? Мама недовольно стучала вилкой по тарелке. Напряженная складка на лбу никак не разглаживалась. Я тихо вздохнула, отправляя очередную ложку картошки вприкуску с огурцом в рот. Аппетит испортился. Папу жалко.

– Игорь, дай соль. Вечно у тебя все несоленое.

Папа встал и, достав из шкафчика солонку, протянул маме. Она стала трясти солонку, но соль почти не сыпалась. Должно быть, дырочки забились. Мама трясла все нетерпеливее. И тут ее раздраженный взгляд остановился на окне.

– А где занавеска?

– Она испачкалась. Жир со сковородки стрельнул. Пришлось постирать ее, – ответил папа.

– Господи! Ну сколько раз можно говорить: закрывай сковороду крышкой, когда готовишь!

– Тогда картошка будет не жареная, а тушеная, – заметил папа. Тут, кстати, он абсолютно прав. Под крышкой – совсем невкусно.

– Зато чисто будет! Ты нажаришь тут вечно, а мне потом всю кухню отмывать. Вот теперь сам будешь гладить занавеску.

– Хм… – прочистил горло папа. Он боялся сказать ей правду о судьбе занавески. Я бы на его месте тоже боялась. Мама любила их. Сшила сама еще лет восемь назад и очень бережно к ним относилась. – Тут такое дело… Я поставил стирать занавеску, а когда вытащил из машинки, увидел, что она вся изорвалась.

Мне показалось, папа даже весь сжался, готовясь к реакции мамы.

– Ты что, в «Малютке» занавеску стирал? – мама вся позеленела от возмущения. – Нет… ну это же надо догадаться! Я их всю жизнь руками стираю, а он – в машинку! Игорь, скажи честно, ты совсем идиот?

И тут папино виноватое выражение лица резко изменилось, его словно всего перекосило, даже губы затряслись.

– Рита, ты переходишь все границы.

Для мамы это должно было послужить предупреждением. Ей стоило остановиться, но нет. Она даже не заметила, что вступила на опасную территорию.

– Я перехожу все границы? Да мне надоело нянькаться с тобой! Ты как второй ребенок.

– Подожди, – остановил ее папа. – Лерочка, сбегай в магазин. Купи хлеба.

– Так есть же еще, – сказала я, не понимая, что меня просто хотят спровадить.

– Там мало. Купи еще, – настоял папа, засовывая мне копейки в руку.

Я убежала в магазин, еще не понимая, насколько все серьезно. Папа редко перечил маме, сегодня я даже порадовалась, увидев в нем внутреннюю силу и решимость поставить маму на место. Но когда я возвращалась домой, не спеша обгрызая хрустящую корочку с буханки хлеба, навстречу мне из подъезда выскочил папа с чемоданом в руке. Я вся так и обомлела и, обливаясь слезами, бросилась к отцу.

– Папа, папочка… Куда же ты? Не уходи, пожалуйста! Не оставляй меня! – рыдала я, хватая его за руки.

– Тише, тише, Лерочка. Не кричи. Соседи смотрят ведь, – у него в горле словно застрял комок, он сам готов был заплакать. – Пойми, так надо. Нельзя так больше жить. Нельзя.

– Забери меня с собой, – просила я.

– Куда же я тебя заберу? Я сам не знаю, куда иду. Не сейчас. Лучше тебе с мамой.

И он ушел. А я осталась стоять у подъезда с надкусанной буханкой хлеба в руках. Кроме бабульки-соседки, с любопытством выглядывающей из окна первого этажа, никто не заметил разыгравшейся трагедии. Конечно же, буквально на следующий день она растрепала эту свежеиспеченную новость всему дому, приукрасив ее и добавив острых подробностей на свое усмотрение. Но на тот момент я стояла совсем одна, глубоко переживая свое горе, а жизнь вокруг продолжалась. Дети резвились на улице, мамаши голосили из окон, призывая свои чада вернуться домой. Какой-то пьяница распевал песни гнусавым голоском. И тогда, в свои десять лет, я поняла, что твоя беда – только твоя, всем остальным на нее плевать. Даже когда об уходе папы из семьи заговорил весь двор, даже тогда им всем было плевать. Просто очередная сплетня, повод почесать языками.

Мама придерживалась мнения, что это ненадолго, просто каприз слабого человека. Но он больше не вернулся. С тех пор мама стала еще нетерпимее, категоричнее. Я думаю, она любила отца, но так никогда в этом и не призналась. Она не смогла простить его. То, что он сделал, стало для мамы актом высшего предательства. Отец не перестал общаться со мной, мы часто встречались, гуляли, ели мороженое и много разговаривали обо всем. Он был для меня тихой гаванью, человеком, который слушал и слышал меня. Мама же вызывала во мне чувства прямо противоположные. Рядом с ней я ощущала себя натянутой струной, стараясь контролировать свое поведение, слова, мысли и даже чувства. Мне всегда казалось, что я делаю что-то не так. Под ее испытующим взглядом я конфузилась, терялась, становилась неуклюжей, неловкой, как слон в посудной лавке. Делая или говоря что-либо, я оборачивалась на нее, ища молчаливого подтверждения, поощрения, но натыкалась только на взгляд, полный разочарования и внутреннего раздражения от неоправданных ожиданий. Если в редких случаях мне удавалось добиться одобрения и похвалы со стороны матери, то они были сухими и сдержанными, словно она все еще сомневалась в их заслуженности.

В тот знаменательный для меня день, когда я, окрыленная своим успехом, вернулась домой, мама сидела за своим рабочим столом, покрытым белой кружевной скатертью, заставленным со всех сторон книгами, и проверяла тетради. Она преподавала в школе русский язык и литературу для старшего звена. Заслышав мои шаги, она на секунду оторвалась от своего занятия и обратилась ко мне с коротким вопросом:

– Какие новости?

– Мамочка, я поступила! – радостно сообщила я.

Легкая тень удовлетворения коснулась ее лица, и, снова погружаясь в свою работу, мама заметила:

– Это лишь первый маленький шажочек к достижению твоей цели. Надеюсь, что ты осознаешь всю возложенную на тебя ответственность и сумеешь оправдать оказанное тебе доверие.

Первый порыв радости постепенно начал затухать во мне. Не привыкшая к хвалебным речам из уст матери, уж сегодня я рассчитывала на что-то большее. Мама часто говорила каким-то не человеческим, возвышенным языком. В свои речи она старалась вложить все нравоучения мира. И меня это раздражало. Хотелось обычного общения, простого диалога матери и дочери.

– Посмотри, какая замечательная работа! – снова обратилась ко мне мама, не отрывая головы от тетради. – Максим Скворцов не перестает меня удивлять. Сегодня я проверяю сочинения на тему «Духовные искания героев романа "Война и мир"», и только послушай… – Она зачитала мне отрывок из школьного сочинения своего ученика. – Какой слог! Какая манера излагать свои мысли! У этого мальчика огромный талант!

Убирая вещи в шкаф, я поймала себя на чувстве зависти, ведь сама я никогда не удостаивалась ее восхищения. В детском возрасте я пыталась писать стихи и небольшие рассказы, но, как выяснилось, талантом я не обладала, о чем мама тут же поспешила мне сообщить. Особой тяги к письму у меня никогда не было, но мне казалось, что если я очень постараюсь и сумею удивить маму, то, быть может, это заставит ее взглянуть на меня иначе, с гордостью. В одиннадцать лет я написала стихотворение, которое явно заинтересовало бы детского психолога.

Я так хочу счастливой стать,

Лицо улыбкой осветить,

Чтоб сердце радостно стучало,

В глазах звезда любви сияла,

А смех, как колокол, звенел.

Хочу я громко хохотать,

Со смехом по лугам бежать,

И в лес за ягодой ходить,

И рыбу по утрам ловить.

Я так хочу в кругу друзей

При тусклом свете трех свечей

Свои стихи для них читать

И душу с сердцем открывать.

Я не хочу богатой быть,

Я так хочу счастливой стать…

Только вдумайтесь, как беспросветна должна быть жизнь ребенка, чтобы он так отчаянно мечтал о простых человеческих радостях. О счастье. Мне явно не хватало любви, тепла. Какой-то душевности, что ли… Ведь наличие родителей подразумевает не только выполнение базовых бытовых функций: накормил, напоил, одел, обул. И даже не пресловутое беспокойство и заботу о будущности дитятки. Нет. Это нечто большее. Тут и принятие, и понимание, и поддержка, и… И просто полежать вместе в обнимку. Потому что ребенку чего-то не хватает, он сам еще не понимает, чего именно: силы, энергии, и нужно порой просто подзарядиться от батарейки маминой любви. Да что говорить о ребенке, если даже взрослому порой хочется, чтобы его просто обняли, дали расслабиться и вздохнуть с облегчением в надежных объятиях. А меня не обнимали. Никогда. Мама словно не умела этого делать да и не понимала, к чему эти телячьи нежности. Есть только функции, задачи, цели. Выполняй и не ной. Упала? Больно? (Не важно, физически или духовно.) Встала, отряхнулась и пошла дальше. Эдакая мама-робот.

В коридоре зазвонил телефон. Предугадав, кто это может быть, я с радостью бросилась к аппарату.

– Здравствуй, Лерочка!

– Привет, папочка! Я поступила! – на одном дыхании почти выкрикнула я. На том конце провода я услышала привычный и такой любимый смех.

– Ты у меня большая умница! Если честно, я ни секунды не сомневался в тебе.

После этих слов я смущенно и довольно заулыбалась.

– Как мама? Рада? – спросил отец

– Да, наверное, – неуверенно ответила я.

– Ясно. Придешь сегодня в гости? Посидим, отметим по-семейному. Поводов хватает. Если, конечно, мама отпустит.

– Да, конечно!

Когда я вернулась в комнату, мама все так же сидела за столом, не поднимая глаз, но я почувствовала: она ждет, что же я скажу.

– Мама, можно мне пойти к папе? Ты ведь все равно занята.

– Я испекла для тебя торт. Попей чай.

– Хорошо, мамочка, спасибо! А потом можно?

Мама ответила не сразу и, бросив короткое «можно», взглянула на меня своим колючим осуждающим взглядом. Она не запрещала мне общаться с отцом, никогда ничего о нем не спрашивала, даже не произносила его имени, но, когда она смотрела на меня так, мне казалось, она не понимает, как случилось, что она пригрела на груди гадюку. Я же, довольная получением официального разрешения, убежала, забыв и про мамин торт.

Отец вот уже несколько лет жил в новой семье. Татьяна, его жена, мне очень нравилась. Она моложе отца лет на десять. До знакомства с папой она была замужем, но ее муж скончался, оставив Татьяну одну с двухлетней дочкой. Отец принял маленькую Оленьку и полюбил всей душой. Она звала его «папусей», не помня родного отца. Думаю, что его любовь, предназначенная для меня, излилась на эту малышку. В совместном браке у него родился еще один ребенок, Степан. Сейчас Степке три года. Я безумно любила обоих этих малышей, они для меня как родные. Ведь я росла совсем одна, а мне так хотелось заботиться о ком-то.

К моему приходу Татьяна накрыла в зале праздничный стол, в центре которого дымилась аппетитная утка с яблоками. Татьяна была отличной хозяйкой, и чувствовалось, что забота о семье доставляла ей истинное удовольствие, словно стала главным и единственным предназначением ее жизни. Рядом с новой супругой отец наконец-то обрел покой, душевную гармонию, уважение и любовь, которых ему так не хватало в первом браке.

Татьяна представляла собой полную противоположность мамы. Нежная, заботливая, смешливая, добродушная пышка с розовым румянцем на пухлых щеках. Она всегда и во всем советовалась с отцом, по любой мелочи. Порой, всплеснув руками, восклицала, мол, как же она сама не догадалась и что бы она делала без своего Игореши. Отец чувствовал себя нужным и очень важным, заботливо гладил ее по спине и целовал в висок. Татьяна из тех женщин, которых хочется опекать, ведь сама она вроде как не справится. Рядом с ней папа стал настоящим мужчиной, главой семьи. Он расцвел, расправил плечи, в нем появилась уверенность.

Мне нравилось хоть ненадолго приобщаться к этой семье, этому живому и здоровому организму. Они не были группой лиц, проживающей совместно на квадратных метрах жилой площади, ошибочно называемой ячейкой общества. Это действительно семья («семь "Я"»). Раньше я не могла сформулировать, чем обоснована эта особая атмосфера в их доме. Сейчас понимаю, что дело в бурлящем энергетическом потоке, который, как кровь по венам, циркулировал внутри этого организма под названием семья. Они щедро делились своей энергией и любовью друг с другом, функционировали между собой на каком-то высшем уровне. Я же, чтобы вы понимали, пребывала дома в стоячем болоте. Наш организм не разлагался, но и не жил, что-то вроде мумифицированных останков семьи. Вот такое сравнение двух общественных единиц.

Мы с папой строили Оленьке домик для куклы Барби из обычных открыток, выстраивали их в виде стен и перегородок, придумывали мебель из подручных материалов. Оля радовалась и пищала от восторга, обнимая «папусю» сзади за шею, и лицо ее светилось такой любовью, что трудно описать. Она его боготворила. Казалось бы, совсем простое, незамысловатое счастье, но оно запомнится ей на всю жизнь, и это воспоминание будет согревать темными холодными ночами ее взрослой жизни. Она будет знать: счастье – это просто и в то же время бесценно, этому ее научил папа. Наш папа.

Тот вечер, проведенный с отцом в кругу его семьи, до сих пор наполняет меня теплотой и любовью. Доверительные беседы, веселые шутки, счастливый смех… В стенах отцовского дома всегда царила особая атмосфера уюта, и этот уют никогда не ассоциировался у меня с вкусной едой, белоснежными скатертями, цветами на окнах и чистыми тарелками. Для меня домашний уют – это разбросанные по квартире игрушки, белая простынь на стене и кинопроектор с детскими мультфильмами; это кружка горячего чая, налитая с любовью; семья, сидящая вечером за одним столом и делящаяся друг с другом событиями этого дня. Уют – это когда тебя спросят не просто что ты сделал, а еще и что ты при этом почувствовал. Иногда я думаю, как сложилось бы, если бы отец позвал меня жить к себе. С одной стороны, мне этого очень хотелось. Стать частью этой дружной семьи весьма заманчиво. С другой стороны, я не смогла бы бросить маму. Какой бы она ни была, она моя мама и я любила ее. И жалела. В глубине своей по-детски широкой души я понимала, что я – все, что у нее осталось. Без меня жизнь мамы потеряет смысл. И папа это тоже понимал, поэтому никогда не предлагал мне переехать к нему.

Вечером, когда я вернулась домой, мама достала из серванта праздничный чайный сервиз, нарезала мой любимый торт «Наполеон», разлила ароматный чай с ромашкой по кружкам. Мы пили чай вместе, за одним столом, в маленькой кухоньке, касаясь друг друга коленками. Так близко друг к другу и в то же время словно разделенные сотнями километров. Такие родные и такие чужие. Молча ели торт, время от времени обмениваясь дежурными фразами. Мама была напряженной – как всегда, когда я возвращалась от отца. Наверное, ей хотелось спросить о нем, узнать, как живет. Но внешне она старалась проявлять полное безразличие.

Перед сном мне очень захотелось разбить выросшую между нами ледяную стену. Я заглянула в спальню мамы, она читала при свете настольной лампы, лежа в кровати.

– Мама…

– Да? – Она подняла на меня глаза, глядя поверх уродских очков.

– Я люблю тебя.

Должно быть, это прозвучало как-то виновато, потому что мама пару секунд с подозрением изучала меня. Потом улыбнулась и сказала:

– Я знаю. Доброй ночи, Валерия.

– Доброй ночи.

Неужели ей так сложно ответить: «И я люблю тебя»? Порой мне казалось, что эти слова жгут ей язык. Стена не рухнула, вопреки моим надеждам. Наверное, для этого нужно желание двоих. Почему она такая?

ГЛАВА 3

Наши дни.

Прозвенел будильник, но сегодня я проснулась раньше него. Даже сложно сказать, спала ли я вообще. Суетные мысли не оставляли в покое, заставляя снова и снова проживать свою жизнь от начала и до сегодняшнего дня. Я лежала в постели, зябко кутаясь в одеяло. Окно оставалось открытым всю ночь, и комнату наполнял морозный утренний воздух. Мне нравится эта свежесть.

Утро началось как обычно. Вспомнился старый американский фильм «День сурка». Горячий душ, крепкий кофе, легкая пробежка, снова душ, просмотр рабочих планов.

Черт побери! Я, как герой вышеназванного фильма, где-то допускаю ошибку и буду ходить по замкнутому кругу, пока не исправлю ее. Но разве могу я изменить свое прошлое? Оно следует за мной по пятам, отравляя меня, мою жизнь и всех, кто рядом со мной. Каждое утро, делая очередной круг по школьному стадиону, я думаю, что оторвалась от него, оставила все, что было, далеко позади, но, возвращаясь домой, я понимаю, что это лишь иллюзия, очередной самообман. Всё те же пустые стены, все то же одиночество внутри, все та же я. Какое-то время я пробовала ходить к психологу. Два раза в неделю я приезжала в его офис, садилась в кресло напротив его рабочего стола, и целый час мы разбирали мою жизнь по кусочкам. Он задавал мне вопросы о моем детстве, о родителях, о том, что я чувствовала в тех или иных ситуациях; говорил тихим, участливым тоном; там, где следовало, улыбался грустно, сочувственно; смотрел всепонимающе и заставлял делать выводы о том, как всё, произошедшее в прошлом, влияет на мое нынешнее состояние. Много говорил о всепрощении и отпущении, чем безумно напоминал мне церковного батюшку. Да только все это я знала и без него, а первоначальное чувство облегчения от высказанности о наболевшем впоследствии сменилось раздражительностью, и я забросила наши встречи. Мне не нравилось, что посторонний человек роется в моем грязном белье, пытается анализировать то, что происходило со мной. Может быть, на самом деле я боялась, что однажды он докопается до правды, которую я задвинула в дальний угол моего подсознания. Он произнесет ее вслух, и тогда мне придется столкнуться с ней лицом к лицу. Придется признать, что все эти годы я жила в нереальном, вымышленном мире. Увидеть себя со стороны, его глазами.

Затем я попыталась найти свое счастье на тренинге одного именитого гуру «Обрети внутреннюю гармонию». Потом был курс «Высшее предназначение». Дальше – «Умная женщина – счастливая женщина». На этом я оставила свои искания. Узнавая немного больше о жизни этих «проводников к счастью», я поняла, что все они не особо отличаются от меня самой. Просто люди, лихорадочно мечущиеся в поисках спасительной соломинки, выдумывающие красивые лозунги и выставляющие улыбающиеся успешные лица на странице в соцсетях. Ни один человек не способен научить тебя быть счастливой. Нет таких методик. Счастливые люди не могут дать однозначного ответа, как они к этому пришли. Они не расскажут тебе о волшебной книге, изменившей всю их жизнь, не дадут пошаговой инструкции, способной перевернуть мир. Нет. К сожалению, нет.

Но это всё глупости. Просто небольшое лирическое отступление. Нельзя забывать, что я белка и без меня колесо вращаться не будет. Я снова погрузилась в свой ежедневник, чтобы откорректировать планы на день. Нельзя жить без четкого графика. Это для меня основное правило. Все должно быть строго запротоколировано: день, месяц, год, встречи, особо важные дела, предполагаемые покупки. Да абсолютно всё! Это экономит время и позволяет держать под контролем все сферы жизни. По крайней мере, то, что я еще могу контролировать. И тут я нервно засмеялась. Кажется, утренняя пробежка подействовала на меня ободряюще, во мне проснулась самоирония. Я с интересом подметила, что в моем ежедневнике все чаще стало мелькать имя дочери. «Позвонить Кате», «Заехать к Кате», «День рождения Кати: испечь торт», «Кино с Катей». Словно я решила за короткий период компенсировать недостаток внимания. Где же скрывался мой материнский инстинкт прежде? Работа, работа, одна работа. На какое-то время я совсем забыла о существовании дочери, исключила ее из своей жизни. Почему так произошло?

Хорошо, но вернемся к делам. Сегодня у меня встреча с подрядчиками по ремонту нового помещения, нужно утвердить смету… Да что же я такая рассеянная! Всё о душе и о душе… А по-человечески даже не представилась. Меня зовут Валерия Игоревна. Можно просто Лера. Как вы уже поняли, мне сорок три года. Я владелица двух скромных, но вполне доходных салонов красоты, и я одинока. Кстати, идея создания клуба анонимных бизнесвумен мне кажется вполне жизнеспособной. По крайней мере, ничем не хуже клуба анонимных алкоголиков или анонимных обжор. Думаю, мы нашли бы общие темы для разговоров. «Привет! Я Лера, и я бизнесвумен. Я зарабатываю много денег, но у меня совсем нет времени на личную жизнь. У меня проблемы с восприятием дочери. И я немного того… Ну, вы понимаете. Сумасшедшая». Чем не тема для обсуждения?

***

– Нет, нет и нет! Все не так! Это все не подходит! Вы понимаете, что у нас элитный салон, а не совдеповская парикмахерская? Я хочу, чтобы интерьер соответствовал! Все, что вы предлагаете, давно устарело! – Я чувствовала, что меня переполняют негативные эмоции. Казалось бы, ничего страшного не произошло, но раздражение становилось неконтролируемым.

– Валерия Игоревна, но ведь вчера, когда мы обсуждали эту идею, вы сами ее одобрили, – дрожащим голосом, полным обиды, промямлила девочка, сидящая напротив меня.

– Когда мы обсуждали это вчера, я представляла себе все несколько иначе. В проекте дизайн выглядит слишком просто, безвкусно. Это не то, что я хочу видеть! Я уже не уверена, что сделала правильный выбор, доверив эту работу вашей фирме!

Чем больше я позволяла своему раздражению завладевать мной, тем сильнее оно разгоралось во мне, находя выход в обидных словах. Если бы в лице сидящей передо мной девочки я получила отпор, то это, скорее всего, стало бы сдерживающим фактором. Но она была овцой. И в ее глазах притаился страх. Я уже приготовилась разорвать свою добычу, впиться зубами в ее трепещущую плоть, утолить свою жажду крови. Но в этот момент зазвенел телефон.

– Да, слушаю!

– Валерия Игоревна, у нас небольшая проблема.

– Что случилось?

– У Колесниковой сегодня полная запись, а она не вышла на работу. И телефон отключен. Первый клиент уже подошел. Что делать?

– Черт бы вас побрал всех! Вызывай кого-нибудь из девочек, у кого сегодня выходной. Обзвони клиентов, предупреди, что замена мастера. Тех, кто откажется, перенеси к Колесниковой на другой день. Неужели без меня не могли решить этот вопрос?

– Хорошо, Валерия Игоревна.

Девочка-дизайнер все еще сидела напротив меня и испуганно хлопала ресницами, но жажда крови во мне поутихла.

– Переделайте проект к субботе. Набросайте мне несколько новых вариантов. Проявите фантазию.

Облегченно выдохнув, но все еще затравленно пятясь назад, девочка выскользнула из офиса, оставив меня наедине с моими раздражением. Колесникова… Она уже давно торчит у меня как кость в горле. Я рискую репутацией моего салона, но избавиться от нее не могу, тут у меня есть личные мотивы. Мастер она, конечно, хороший, руки золотые. Да и клиенты за нее держатся. Но это пока трезвая. Может месяцами не пить, но если сорвется, то это недельный запой. Молодая, красивая, с характером, но не выдержала, сломалась.

Мысли о Колесниковой навеяли на меня смешанные чувства все того же раздражения и жалости. Я решила заехать к ней домой. Адрес я знала хорошо, не в первый раз приходилось вытаскивать ее из бессознательного состояния. Если честно, я каждый раз задаюсь вопросом, что мною движет. Намного проще уволить эту девчонку и забыть о ней, но каждый раз неведомые силы останавливают меня. И я даю ей новый шанс.

Открыв подъездную дверь, я словно бы очутилась в другом мире. В мире, который некогда был мне знаком, а ныне стал совершенно чужим, почти забытым. Меня окутал смрад. Это смесь сырости, плесени, перегара и нечистот. Запах нищеты. Освещение на площадках отсутствовало, подниматься на второй этаж пришлось на ощупь, осторожно ступая, чтобы не сломать себе шею. Капитальные ремонты в этих двухэтажках не проводились с незапамятных времен. Дома давно считались ветхим жильем, подлежащим сносу. Жить здесь просто небезопасно. Хрущевки строились в пятидесятых годах прошлого столетия в качестве временного жилья для работников алюминиевого завода, но, как говорится, нет ничего более постоянного, чем что-либо временное. Постройки медленно уходили под землю, загнивали вместе со своими жильцами. Найдя нужную дверь, я постучалась. Звонок не работал. Тишина. Я постучала снова, на этот раз громче и настойчивее. За дверью послышалось шуршание и тихое перешептывание.

– Откройте, это Валерия Игоревна.

Щелкнул шпингалет, дверь нерешительно приоткрылась, издав мученический стон, и моим глазам представились две маленькие фигурки: девочка лет пяти и мальчонка не старше трех. Они со страхом и любопытством посматривали на меня, пока их взгляды не остановились на пакетах в моих руках.

– Ну, здравствуй, Танечка! Привет, Сашенька! Можно войти?

Дети отошли в сторону, шире распахнув дверь и пропуская меня в квартиру. Запах внутри ничем не отличался от подъездного, казался даже более выраженным. Я прошла на кухню и, поставив пакеты на стол, огляделась. Обстановка довольно убогая. Деревянный пол, выкрашенный коричневой краской, местами облупившейся. Стены, оклеенные бумажными обоями, настолько грязными и вытертыми, что уже сложно определить, какого цвета они были изначально. Кухонный гарнитур, стол, стулья – все выходцы из Союза годов так семидесятых. Из общей картины выбивалось белое пластиковое окно, чистенькое и свежее, явно новое. Бытовая техника тоже оказалась современной. Дешевой, но новой. В углу коридора стояло несколько рулонов недорогих обоев, банки с краской и потолочные галтели. Вся картина в целом представляла собой поле битвы. Битвы Ирины Колесниковой с одолевающей ее нищетой.

– Мама дома?

– Да, она спит, – тихо ответила девочка, ее взгляд постоянно возвращался к пакетам на столе.

– Вы сегодня ели?

Дети пристыжено потупили глазки и ничего мне не ответили. Тогда я открыла холодильник и заглянула в него. Банка томатной пасты, кусок подтухшей селедки в чашке, упаковки лекарств в дверце и замороженные окорочка в камере.

– Ясно. Голодные. – Меня снова охватил приступ злости, я еле удержалась от того, чтобы прямо сейчас не разбудить их мамашу и не настучать ей по голове. – Ничего, сейчас я вас покормлю, – улыбнулась я ребятишкам, погладив их по косматым нечесаным головкам. – Вы умывались сегодня?

– Нет, – так же тихо и виновато ответила Танюша.

– Бери брата, идите умывайтесь, мойте руки, причешитесь – и за стол.

Пока дети были в ванной, я распаковала пакеты с продуктами и разогрела боксы с готовой едой, купленной по дороге в столовой. Сев за стол, Танечка и Сашенька с жадностью принялись за свою порцию горячего супа, бросая голодные взгляды на бутерброды с колбасой и печенье, дожидавшиеся своей очереди. Я отвернулась, делая вид, что расставляю что-то в холодильнике, чтобы скрыть от них свои слезы. Сердце кровью обливалось, глядя на этих не по годам сознательных и взрослых ребятишек. Они не ведали, что такое детские капризы и истерики. У них не имелось ни капли наглости и неповиновения. Они с трепетом и заботой относились друг к другу. Я подумала о том, что только дети, столкнувшиеся с жизненными трудностями, с лишениями и нуждой, способны сохранить в себе что-то человеческое и чистое. Они не были избалованы и испорчены гаджетами и новомодными штучками, умели ценить доброе к себе отношение, сохраняли в себе сочувствие и сострадание к ближним. Эти дети в своем столь юном возрасте понимали намного больше, чем некоторые из взрослых.

– Тетя Лера, – нерешительно окликнула меня Таня. Я обернулась и увидела, что девочка отставила от себя чашку с наполовину съеденным супом.

– Что, Танюша, ты наелась?

– Нет, я хотела спросить, можно я покормлю бабушку?

Доброта этой малышки больно кольнула мне сердце, и чуть дрогнувшим голосом я ответила:

– Не переживай, моя девочка, я сама. Доедай свой суп.

И успокоенная малышка довольно забрякала ложкой по тарелке, доедая остатки своего супа. А я с подносом в руках направилась в спальню, где моя помощь требовалась еще одному жильцу этой квартиры.

Проходя через зал, я бросила взгляд на диван. Там, развалившись и тяжело посапывая, в забытьи лежала Ира Колесникова. Грязно ругнувшись в ее адрес, я зашла в маленькую темную комнату. На видавшей виды скрипучей кровати скорчилась старенькая иссохшая женщина. На самом деле ей не больше семидесяти пяти лет, но ее организм слишком быстро износился, и выглядела она много старше своего возраста. Удивительно, но что-то аристократично-благородное проглядывалось в этих изможденных чертах: прежде она была красивой и видной женщиной, даже старость не смогла до конца уничтожить утонченность ее лица. Редкие седые волосы разметались по подушке. Встать с кровати без посторонней помощи она уже не могла, передвигалась с большим трудом. Даже поход в туалет стал для нее суровым испытанием, поэтому ей надевали подгузник. Ясностью сознания она тоже не обладала, мысли путаные, рассеянные. Подгузник явно не меняли всю ночь и весь день, и в комнате стоял запах испражнений. Я попыталась открыть окно, но деревянная створка рассохлась от времени и не поддалась моим усилиям.

– Здравствуйте, баба Валя. Я пришла покормить вас.

Старушка не помнила меня и лишь молча кивнула в знак приветствия, неловко оправляя свое одеяло.

– Вам, наверное, нужно подгузник сменить.

– Нет, деточка, не надо, – прошамкала бабуля, еще крепче вцепившись в одеяло. – Ирочка придет с работы и сменит.

– Не стесняйтесь, баба Валя, я помогу.

Бабушка, тяжело вздыхая и стыдясь своей немощности, позволила мне помочь ей. Аккуратно усадив ее на кровати, я накормила ее обедом. Смотря, как она деснами медленно пережевывает еду, я ужаснулась, что когда-нибудь могу стать такой же беспомощной, с трясущимися руками и беззубым ртом. Долголетие может обернуться сущим наказанием не только для самого человека, но и испытанием для его близких, если они есть, конечно. А подаст ли мне кто-нибудь стакан воды в период моего дожития? (Ох уж этот пресловутый стакан воды… Неужели все ради него? Ради него мы рожаем и растим детей, поправ личные интересы и свободу?) Баба Валя не всегда жила такой жизнью, когда-то она слыла интеллигентной образованной женщиной и называли ее исключительно по имени-отчеству, но судьба распорядилась так, что она оказалась на дне. Сложно представить, что человек ее статуса мог так опуститься, что вынужден доживать свой век в этой грязной норе. Эта женщина пережила свою дочь и стала обузой для внучки, которая и так одна воспитывает двоих детей. История этой семьи достойна детального рассмотрения, и когда-нибудь я непременно поведаю ее. Пока вам придется довольствоваться весьма скудными данными, дабы не нарушать ход повествования.

Да, далеко не каждый способен стойко нести свое бремя. Ира не смогла. На дне стакана она ищет успокоение, хотя бы временное, освобождение от своих обязанностей. Но эти трое не могут заботиться о себе сами, она нужна им, как бы тяжек ни был взваленный на нее груз.

Позаботившись о слабых и обездоленных, я занялась Ирой. Разбудить ее стоило немалых усилий.

– Вставай! Слышишь меня?

В ответ Ира издала лишь нечленораздельные звуки и попыталась отмахнуться от меня.

– Подъем! – рявкнула я, больно хлестнув ее по лицу.

Ира жалобно заскулила.

– Отстань.

И горе-мать снова попыталась отмахнуться от меня, но я была настроена решительно. Принеся с кухни стакан холодной воды, я плеснула его в лицо Ире.

– Вставай, я тебе говорю!

Она с трудом приподняла голову и мутным непонимающим взглядом осмотрелась. Прошла еще минута, прежде чем она смогла сфокусироваться на мне.

– Валерия Игоревна? – промямлила Ира, с особой четкостью выговаривая только букву «р». Это было бы даже комично, не будь так печально.

– Да-да! Поднимайся! Хватит тут валяться! – Я помогла ей встать и дотащила ее до ванной комнаты. – Раздевайся – и в душ, – скомандовала я.

– Не могу. – И Ира склонилась над унитазом. Все ее тело содрогалось от конвульсий, ее стошнило.

– Допилась, скотина, – я скривилась от отвращения.

Когда ей полегчало, я сдернула с нее халат, запихнула в ванну и обдала струей ледяной воды.

– Не надо, – отбивалась Ира. Ее трясло не то от холода, не то от похмелья. Сознание было еще мутным, она даже не смущалась своей наготы. – Хватит!

Решив, что действительно хватит, я помогла ей выйти и набросила на нее полотенце.

– Сейчас придет медсестра и откапает тебя.

– Зачем?

– Потому что пора выходить из пьяного угара.

– Тебе-то какое дело? – грубо огрызнулась Ира. Сознание понемногу возвращалось к ней, и стала просыпаться агрессия, как часто бывает с алкоголиками.

– Мне абсолютно никакого дела нет! Мне наплевать, хоть сдохни здесь и сейчас! Только ты не забывай, что у тебя есть дети и бабка. Если тебе они не нужны, если даже для тебя они обуза, кому они тогда вообще нужны? Думаешь, я каждый день сюда с сумками таскаться буду? Вызову соцопеку и сдам их – это в лучшем случае. А в худшем – сдохнут с голоду, пока ты тут свое горе заливаешь.

Ира притихла. Не оттого, что моя речь растрогала ее. Просто ее снова мутило и возвращение к реальности сопровождалось головными болями. Постанывая, она снова рухнула на диван. Дети не показывались на глаза, благоразумно они приняли решение переждать на кухне. По опыту они знали, что, пока маме плохо, безопаснее держаться от нее подальше, дабы не нарваться на резкое словцо или подзатыльник. Говорить с Ирой сейчас бесполезно, и в ожидании медсестры я устроилась в кресле и предалась воспоминаниям.

Глава 4

Прошлое.

Декабрь 1991 года – начало 1992 года

Этот период особо запомнился мне по двум причинам. Первая причина была масштабного характера. Именно в конце 1991 года подведена черта под эпохой существования такой крупной политической державы на мировой арене, как СССР. В декабре 1991 года Казахстан получил статус независимой Республики. Все к этому шло, но так или иначе случившееся всколыхнуло сознание народа. Привычный уклад жизни рушился на глазах, впереди предстоял период строительства неведомого нам капитализма. Мнения людей о том, хорошо это или плохо, разделились. Для кого-то капитализм стал возможностью обогащения, а кто-то так до конца и не смог избавиться от социалистического образа мышления. Какими будут изменения и как именно они коснутся каждого из нас – никто не знал. Но ожидание грядущих преобразований нависло над всеми нами.

Вторая причина заключалась в моей личной глобальной трагедии. Тридцать первого декабря вечером папа возвращался с работы. Он уже почти подошел к дому, когда услышал женский крик о помощи. Отец был настоящим мужчиной и неравнодушным человеком. Он тут же бросился на подмогу. Как позже свидетельствовали соседи, видевшие происходящее из окон своих квартир, молодой человек ударил девушку по лицу, а когда она упала, стал с особой жестокостью пинать ее ногами. В этот момент подоспел мой отец. Он попытался оттащить неизвестного в сторону, в ответ на это получил сильный удар в челюсть. Папа, как я уже упоминала, невысок, но крепок и хорошо развит физически. Защищая себя, он ударил нападавшего несколько раз и сбил его с ног, чем еще сильнее разозлил ублюдка. Когда отец заметил блестящий клинок в его руке, было уже поздно. Он получил два ножевых ранения: в область живота и сердца. Последний стал для него смертельным. Он скончался еще до приезда скорой. Убийцу так и не нашли. Девушка, которая могла дать какую-либо информацию о личности преступника, сбежала, как только завязалась драка. А свидетели в темноте не разглядели его лица. Да и расследование спустили на тормозах: в период таких масштабных преобразований никому не было дела до убийства моего отца.

Этот день стал самым страшным в моей жизни. Я помню, как мы с мамой готовились к встрече Нового года. В зале стояла большая елка, празднично сверкающая разноцветными огоньками, в доме пахло хвоей, смолой и мандаринами. Я нарезала оливье и вторила телевизору песню «Если у вас нету тети…» из всеми любимого кинофильма «Ирония судьбы», ставшего традицией каждой советской семьи. Даже мама в тот день пребывала в необычайно хорошем расположении духа. Никто из нас ничего не почувствовал, у меня не защемило сердце от неясной тревоги, не было и тени беспокойства или предчувствия надвигающейся угрозы. В общем, никаких волнений, которые так часто описывают люди, потерявшие близкого человека. Для меня ничто не предвещало беды, даже когда раздался телефонный звонок. Обычный, будничный звонок. Я пошла в коридор, чтобы снять трубку, но мама опередила меня. Я стояла в дверях кухни и смотрела на ее улыбающееся лицо. В одной руке мама держала хрустальную вазочку с ярко-оранжевыми мандаринками, которую не успела донести до стола.

– Алло, слушаю… – Улыбка сменилась недоумением. – Кто это? Говорите.

По мере того, как она вслушивалась в слова собеседника на том конце провода, ее лицо искажалось ужасом. Этот миг врезался в мою память навечно. Никогда прежде я не видела столько боли и безумного отчаяния в глазах матери. Я поняла, что случилось нечто непоправимое. Ее пальцы медленно разжались, и хрустальная вазочка полетела вниз. Все происходило как в замедленной съемке. Кажется, я детально запомнила каждый осколок хрусталя, разлетевшийся по полу и искрящийся в свете лампы, и маленькие солнечные шарики, беспорядочно раскатившиеся в стороны. Я увидела, как мама, облокотившись на стену и уронив трубку, плавно оседает на пол, и едва успела подбежать к ней, чтобы помочь удержаться на ногах. В спешке я наступила на кусок хрусталя и разрезала ступню, но я не чувствовала боли – так велик был мой страх перед происходящим.

– Мама! Мама, что случилось? Кто звонил?

Она подняла на меня свои небесно-голубые глаза, и я поняла, что в один миг они словно поблекли. Впервые мама смотрела на меня с таким сочувствием.

– Папа умер.

Дыхание перехватило. Первой реакцией стало отрицание, мне казалось, что все это не со мной, что это страшный сон, такого не может быть на самом деле. Постепенно осознание реальности настигло меня, и все вокруг потеряло свои краски. Тупая ноющая боль от сердца разливалась по всему телу. «Не он, только не он». Мама ползала на коленях по полу и собирала в ладошки осколки хрусталя.

– Ваза разбилась… Как жалко-то, – причитала она не своим, каким-то отрешенным голосом. – Я ее так любила. Игорь подарил на Восьмое марта… – Впервые за долгое время она назвала отца по имени. Мама смотрела на поблескивающие в руках осколки и плакала, горько плакала, словно именно они причина ее горя. – Жалко-то как…

Осколки неудавшейся жизни – вот что она держала в руках на самом деле.

В тот день я потеряла единственную родственную душу. Тихой гавани больше не стало для меня. Позже я часто думала о том, что изменилось бы, если бы отец задержался в тот вечер на работе или бабуля в очереди за продуктами чуть дольше выбирала конфеты, а отец мысленно ругался на нее, но терпеливо ждал, чтобы купить майонез к салату. Или кто-то из соседей оказался бы более мужественным и вышел из своей норы ему на помощь. Что стало бы со мной, не случись этой трагедии? Больше всего меня терзало то, что смерть отца осталась безнаказанной, что его жизнь ценилась не больше жизни бродячей собаки.

Со смертью отца для меня открылась еще одна истина. Все эти годы мать любила его всем сердцем. Я до сих пор не понимаю, как такое возможно: презирать и любить человека одновременно, изводить его всю жизнь и боготворить после смерти. Но именно так и происходило с мамой. Должно быть, это тот случай, когда характер взял верх над чувствами. Отпустив его при жизни, она была ревностна в его смерти. Она не могла допустить и мысли, что кто-либо может страдать сильнее, чем она, что у кого-то еще есть право оплакивать его вместе с ней. На похоронах мама смотрела с возмущенным удивлением на семью отца, словно не понимая, зачем вообще они явились.

Стала ли она мягче по отношению ко мне? Пересмотрела ли свое поведение? Нет, этого, к сожалению, не случилось. Ведь я все еще была жива. Я бы даже сказала, что мама стала еще более требовательной, нетерпимой и резкой. Появилась в ней очень нехорошая черта: ее раздражало чужое счастье. Это походило на озлобленность одинокой женщины, неудовлетворенной своей жизнью. Сейчас, находясь в том же возрасте, что и моя мама тогда, я понимаю причину такой скорой перемены в ее характере. Пожалуй, я и сама близка к подобному переходу. Проживая жизнь, мы постоянно надеемся, что в любой момент все может перемениться в лучшую сторону. Нам кажется, что все еще впереди и счастье ждет нас где-то там, осталось сделать к нему всего несколько шажочков. А потом вдруг понимаешь, что все, твой путь близится к завершению и ничего лучше того, что есть сейчас, уже не будет. И наступает такое разочарование! Оно начинает разъедать тебя изнутри, заставляя заниматься самоедством, порождая кучу вопросов: «Чем я хуже других? Что я сделала не так? Почему я не получила свою порцию счастья в этой жизни? Неужели больше ничего не будет? Мне так и придется провести остаток своей жизни, словно в стоячей воде? А жила ли я вообще? Что я видела?» Не найдя ответов на эти вопросы или же не удовлетворившись ими, человек начинает винить всех вокруг в своей несложившейся судьбе. Накопленное недовольство собой он выплескивает на весь мир и, получая в ответ такой же негатив, озлобляется еще больше.

Именно это и произошло с моей мамой. Она ругалась со всеми: с соседями, с продавцами, с коллегами и, конечно же, со мной. Она превратилась в строгую блюстительницу порядка и моральных основ общества, себя при этом возведя чуть ли не в ранг непризнанных святых. А тут еще развал Союза вместе со всеми его ценностями и канонами, кругом разврат и беспредел. Мама не переставала твердить, что общество потеряло стыд и совесть.

– Социалисты отобрали у нас Бога, а взамен дали партию, которая говорила нам, как правильно жить. Теперь партия распалась, мы получили свободу, которой не можем распорядиться. Это ложная свобода нравов, развращение и растление наших душ. А вы, как дураки, радуетесь!

Я была слишком юна и многого не понимала, но в мамином высокоморальном облике я чувствовала что-то ложное, неправильное. По сути своей в ее словах содержалась истина, но та желчь и злоба, злорадство жестокой предсказательницы, предвещавшей трагедию с усмешкой на устах, лишали ее образ всякой добродетели. И, как всякая незрелая личность, долгое время находящаяся под гнетом чужого влияния и психологического давления, я вдруг взбунтовалась.

ГЛАВА 5

Наши дни.

Колесникову прокапали и привели в чувство, на следующий день она вышла на работу. На слова благодарности в свой адрес я, конечно, не рассчитывала, а вот провести нравоучительную беседу как руководитель была обязана. Да что уж говорить, как руководитель я обязана была ее уволить, но, надо признать, что к таким, как она, я питала слабость.

Так уж сложилось, что я презираю разбалованных жизнью, изнеженных, любимчиков фортуны. Проще говоря, тех, кому повезло родиться в состоятельных и благополучных семьях или выгодно пристроиться в браке. Вы скажете, что это элементарная зависть, и я не стану спорить, возможно, вы и правы. Но это чувство, которое я не могу в себе преодолеть. Мне тошно смотреть на людей, ничего не смыслящих в реальной жизни, не нюхнувших ее нечистот, но при этом мнящих себя пупом мироздания, кичащихся своей важностью.

Сделаю небольшую поправку: я допускаю возможность, что есть исключения из правил, и среди благополучных по праву рождения есть люди достойные, но их я больше отношу к другой категории людей. Они вызывают у меня искреннее уважение. Люди, сумевшие подняться из грязи ценой собственных усилий и долгой и сложной работы над собой. Но и здесь есть исключения. Про них часто говорят: «из грязи в князи».

Есть в моей классификации рода человеческого и третья категория. Это те, кто вызывает во мне искреннее сочувствие и жалость. Люди, оказавшиеся слабее обстоятельств. Кто не нашел поддержки извне и не сумел сам выбраться из болота жизненных проблем. Те, кто отчаянно барахтался, но их лишь сильнее тянуло ко дну, и однажды они просто опустили руки и позволили липкой болотной жиже поглотить их. Такие, как Ира. В жизни ей выпал проигрышный лотерейный билет.

Детство ее не представлялось радужным. Отца не было. Первые годы жизни ее воспитывала бабушка, которая почему-то часто плакала по ночам в подушку, думая, что ее никто не слышит. Мать вела аморальный образ жизни, подсела на иглу. Когда ее красота поблекла и она перестала пользоваться спросом у мужчин, ей пришлось вернуться в семью. Ира, будучи семилетним ребенком, видела, как мать корчится на постели от ломки, рвет на себе волосы и визжит нечеловеческим голосом. В порыве агрессии она кидалась на бабушку с кулаками, угрожала ножом, требуя денег на очередную порцию кайфа. Но денег все равно не было: мама украла и потратила всю бабушкину пенсию еще в прошлый раз. Есть совсем нечего. Маму привязывали к кровати, чтобы она не навредила себе и окружающим. Позже она сумела заглушить в себе пагубную страсть, но ненадолго. Как известно, бывших наркоманов не бывает, и через полгода она снова сорвалась. Ее постигла судьба большинства ступивших на этот путь. Она стала продавать наркотики, и ее посадили за распространение на пять лет. Выпустили ее по УДО через четыре года, когда Ире исполнилось тринадцать лет. Домой мать вернулась изможденной, больной, с желтушным цветом лица. В свои тридцать четыре года она лишилась доброй половины зубов. На тот момент у нее диагностировали цирроз печени на фоне гепатита С. Без должного лечения спустя три года она умерла от внутреннего кровоизлияния. Бабушка и прежде особо не занималась воспитанием внучки, девочка часто бывала предоставлена сама себе. Бабуля потратила последние жизненные силы на борьбу с дочерью, а когда ее не стало, и вовсе потеряла интерес к происходящему.

Вот таким было детство Иры. Девочка выросла и решила, что никогда не повторит судьбу матери, что встретит своего принца и заживет счастливо. Но так вышло, что в ее окружении принца не нашлось. Зато нашелся Ванька из соседнего подъезда. Влюбилась в него Ира и забеременела в семнадцать лет. Неплохой вроде парень, работящий. Вышла Ирка за него замуж, и стали они жить вместе с немощной бабкой. Шутка ли, две бабы в доме! Да и с работой не все гладко, а тут еще ребенок и жена на сносях, денег не хватает. Вот и запил парнишка, да так сильно, что и вовсе потерял облик человеческий. Выгнала его Ирка, не стала терпеть. Родила мальчишку и потянула свою лямку дальше сама. Тут еще бабка захворала да и слегла совсем. Так и осталась Ира совсем одна с двумя детьми и беспомощной бабкой на руках. Барахталась как могла, но, не видя ни одной светлой перспективы, безнадежно опустила руки. Для нее жизнь превратилась в ежедневную борьбу с обстоятельствами.

Я глубоко погрузилась в свои мысли, когда в дверь кабинета постучали. Я придвинула ежедневник, взялась за ручку и сделала вид, что занята работой.

– Входите.

Колесникова зашла с видом одновременно и виноватым, и дерзким.

– Вызывали?

Отодвинув от себя письменные принадлежности, я взглянула на нее и на секунду замерла. Мне до сих пор сложно привыкнуть, что со знакомого до боли лица на меня смотрят чужие глаза.

– Садись, – кивнула я на стул. – До каких пор я должна терпеть твои выходки? – тоном ледяного спокойствия спросила я.

– Этого больше не повторится, – Ира разглядывала свои ногти, упорно избегая смотреть на меня.

– Я это уже слышала не раз, – отрезала я. – Ты что же, решила, что ты здесь на особом счету? Или что ты супермастер и я не найду тебе замену?

Колесникова с вызовом посмотрела на меня. Я видела, что внутри нее идет борьба, ей хотелось ответить мне грубостью, но страх и здравый смысл сдерживали ее дух сопротивления. А мне нужно было ее расшевелить, заставить выплеснуть все свои эмоции и обиды, почувствовать себя не загнанным в ловушку зверьком, а львицей, хозяйкой своей жизни. И я продолжила провокацию.

– Ладно, на работу ты плевать хотела. А ты подумала о своих детях? Меня вчера чуть не стошнило, когда я зашла к тебе в квартиру. Вонь, грязь. Как только дети там живут?

Ира бросила на меня взгляд, полный злобы, но все еще молчала.

– Запустила себя совсем. Сидишь, жалеешь себя целыми днями. Надоела уже всем своим нытьем. «Устала… сил нет…» Думаешь, ты одна так живешь? Только у тебя проблемы? Остальные же как-то справляются. И ничего. Не пьют. Ты просто слабачка! – и я брезгливо скривила губы, произнося последнюю фразу.

Она не выдержала. Не произнесенных мною слов, а моего презрения.

– Да что вы знаете о моей жизни? – кричала Ира. – Что вообще такая, как вы, может знать о жизни? Как смеете вы оскорблять меня, говорить о моей слабости? Мы с вами живем в разных мирах! У вас есть все! Вам не надо переживать о том, чем кормить семью. У вас сердце кровью не обливается, когда вы идете на работу и оставляете пятилетнего ребенка ухаживать за выжившей из ума бабкой. Ваша жизнь – это сказка, в которую мне не попасть никогда! – Ира плакала, выкрикивая обвинения в мой адрес. – Вы никогда не узнаете, каково это – жить моей жизнью.

Она прижала сжатые кулачки к лицу и зарыдала еще сильнее.

– Да, ты права. Не узнаю… Но так уж вышло, что у тебя свой путь, а у меня – свой. И поверь, от моего тебя уберег Бог. Но запомни, пройти этот путь ты можешь по-разному: достойно или в пьяном угаре. Легче он не станет, финал разный. Ты можешь показать хороший пример своим детям и помочь им выбраться из этой грязи, либо они продолжат цепочку несчастливых судеб и пойдут по твоим стопам. Стань им опорой, а не спившейся матерью-обузой. Не мне говорить тебе об этом, ты сама прекрасно знаешь, каково это, когда с матерью жить хуже, чем без нее.

Я говорила твердо, жестко, избегая сочувствующих ноток в голосе, ибо жалость унижает человека, делает его слабым. Нельзя жалеть, нужно уверенным пинком под зад вернуть его на правильный путь. Быть может, я не права, но именно так поступали со мной. Я не умею быть доброй.

Немного успокоившись, Ира спросила:

– Я могу идти?

– Да, – равнодушно ответила я, снова погружаясь в свою работу.

Вы спросите, зачем я добивалась ее слез. Все просто. Женские слезы обладают огромной силой. Они смывают собой всю усталость, всю боль, очищают душу и приносят облегчение. Только излившись, женщина готова к новому рывку. Выплакав пережитые разочарования, она способна наполниться новыми надеждами.

Перед Ирой я чувствовала особую меру ответственности. Не я виновата, что в ее жизни все именно так, но я хотела ей помочь.

Я помню нашу с ней первую встречу. Я зашла в супермаркет за покупками и увидела ее. Я так и обомлела на месте. Передо мной стоял человек из прошлого, она совсем не изменилась, была такой же, как много лет назад: те же волосы, то же лицо, та же особая плавность движений. Я подошла ближе и окликнула ее по имени дважды. Она обернулась, удивленно посмотрела на меня и сказала:

– Вы обознались.

– Извините.

Да, конечно, я обозналась, ведь это просто не могло быть правдой, так не бывает. Человеку, которого я знала, сейчас уже больше сорока, а передо мной стояла совсем еще юная девушка. Да она мне в дочери годится. Я улыбнулась своей мнительности и уже собиралась уходить, и тут она сказала:

– Это имя моей матери.

Я остановилась, вглядываясь в ее черты, и все поняла. Мать! Конечно! Не могло быть иначе, как же я сразу не догадалась. И только сейчас я заметила, что глаза у нее не небесно-голубые, как у матери, а темные, почти черные.

– Твоя фамилия Колесникова? – все-таки спросила я, хоть уже и не сомневалась в этом.

– Да, я Ира Колесникова, – улыбнулась девушка.

– Надо же, ты так на нее похожа… А я… Я старая знакомая твоей мамы. Меня зовут Валерия. Может быть, она говорила обо мне, вспоминала?

– Нет, не припомню.

– Как мама? Где она сейчас? – сыпала я вопросами.

– Мама умерла семь лет назад.

Я остолбенела от неожиданности. Как же так? Ведь совсем молодая. Я часто думала, как же сложилась ее судьба. Не могу поверить, что она мертва. В ней было столько жизни, столько энергии. Я сказала об этом Ире, и после моих слов она как-то удивленно посмотрела на меня.

– Вы давно виделись с мамой в последний раз? – спросила она.

– Да, очень давно. Больше двадцати лет назад.

– Ясно… – Ира понимающе хмыкнула. – Боюсь, я не знала маму такой.

***

Сквозь решетки на окнах я посмотрела на серое, затянутое тучами небо. Ни единого лучика солнца не пробивалось сквозь плотную завесу облаков. Погода под стать настроению. Хотелось домой под теплый плед и горячего шоколада. Слава Богу, я могу себе позволить такую роскошь посреди рабочего дня. Я закрыла кабинет и вышла в общий зал, где, собравшись в тесную стайку, что-то активно обсуждали мои девочки. Увидев меня, они поспешили разойтись по своим местам, имитируя рабочую деятельность.

– Вы уже уходите? – слащаво улыбаясь, осведомилась администратор.

– Да. Думаю, до завтра меня не будет. Хочу встретиться с дочкой. Если что – звоните.

– С дочкой? – удивилась пигалица с приклеенной улыбочкой. – Не знала, что у вас есть дети.

– А почему у меня не может быть детей? – вспылила я совершенно без повода. Сама не знаю, что меня разозлило.

Девочка растерялась, и липучая улыбочка сползла с ее лица.

– До свидания!

– До свидания! Удачного вам дня, Валерия Игоревна!

– И кстати, попрошу больше не надевать на работу эту юбку. Она едва прикрывает интимные места. У нас приличное заведение, а не бордель, – сделала я замечание, между прочим весьма обоснованное. Я давно заметила, что не только внешний вид этой девочки не соответствует рабочему, но и манера поведения с клиентами мужского пола слишком уж свободная.

Отвернувшись, я затылком чувствовала, как меня буравят неприязненным взглядом. Но мне не привыкать. Уже дойдя до машины, я вспомнила, что забыла в кабинете телефон. Пришлось возвращаться. Девочки снова толпились у стойки администратора, но теперь они говорили громко и без опаски. Увлеченные бурными обсуждениями, они не сразу заметили мое возвращение, и кое-что из их беседы я успела уловить.

– Бедная Иришка, на ней сегодня лица нет… Я видела, как она вышла из кабинета вся зареванная. Опять эта сучка ее довела!

– Да, Ира рассказала мне, как мисс Высокомерие учила ее жизни.

– Видно же, что человеку и так сегодня плохо. Зачем добивать? Да… Тварь бездушная… На всех, кроме себя, наплевать.

Я кашлянула, обращая на себя внимание. Надо было видеть их лица в тот момент! Сначала побледнели, затем бедняжек как в жар бросило, заалели. Ручки затряслись.

– И что у нас за сборище здесь? Дел ни у кого нет? – рявкнула я.

Суетясь и натыкаясь друг на друга, они разбежались по своим рабочим местам, испуганно опустив глазки в пол. Да, что и говорить, не работа – дом родной. Смешно и грустно одновременно. Забрав телефон, я выскочила из салона, не прощаясь.

По дороге домой я решила позвонить дочери. Мы и прежде часто ссорились. Можно сказать, это стало нашим естественным состоянием.

Прошло больше недели с тех пор, как Катя ушла из дома, она должна уже немного успокоиться. Катюша хорошая девочка (какая мать скажет иначе?), хоть и вспыльчивая. В отличие от своей матери, я старалась не подавлять дочь. Может быть, и зря. Катя совершенно не научилась управлять своими эмоциями. Она разгоралась, как сухая солома в жаркий день от любой искры. Сметала все на своем пути, не задумываясь о последствиях. Со свойственной юности резкостью она рубила сук, на котором сидела. Но после любого скандала, случившегося между нами, она непременно возвращалась домой ласковой, покладистой кошечкой. Я радовалась мгновениям нашего перемирия, но не могла избежать неприятных мыслей. Любит ли меня моя дочь? Существует ли между нами та самая связь, которая обычно объединяет матерей с детьми? Испытывает ли она душевную потребность в общении со мной? Не удерживаю ли я ее силой рядом с собой? Смогу ли я когда-нибудь загладить свою вину перед ней?

Возможно, как любая мать, я часто бываю слепа и не вижу дальше своего носа. Я излишне потакаю ее прихотям. Знаю, что это неправильно. Всегда наступает момент, когда нам пора отпустить ребенка. Но я не могу, не хочу ее отпускать. Не сейчас. Я не готова. Я очень хотела уберечь свою дочь от любых трудностей, от проблем, сделать ее жизнь похожей на сказку, о которой сама мечтала. С самого ее детства я старалась избегать какого-либо давления на дочь, хотела, чтобы она выросла уверенной, самодостаточной, свободолюбивой личностью, имела свое мнение и умела отстоять его.

При всей своей эмоциональной нестабильности с особой энергией Катя могла лишь устраивать истерики, во всем остальном же она была достаточно инфантильной. Школу она окончила с трудом. Учеба ей не давалась. На занятиях Катя сидела с равнодушным, отсутствующим видом. Все эти науки не представляли для нее интереса. После школы я предложила дочери поступить в университет за границей и предоставила ей право выбора. Но идея не вызвала в ней никакого энтузиазма. Тогда я определила ее в местный вуз. Профессию выбрала по своему усмотрению, потому что Катя лишь пожимала плечами на мои вопросы, кем бы она хотела стать. Такое равнодушие к своей судьбе меня одновременно и удивляло, и раздражало.

Затем начались студенческие годы. На первых порах все было достаточно невинно: подружки, дискотеки, первый парень. Все это свойственно молодости. Конечно же, я ни в чем ей не отказывала. Будучи сама лишенной счастливой юности, я была не против, чтобы дочь повеселилась вволю. Потом пришла пора заваленных сессий. Катя оправдывалась, что учиться очень сложно, у некоторых преподавателей без взятки сдать нереально. Я ей верила и давала деньги. Дальше – хуже. Безответственная, разгульная жизнь стала ее единственным интересом. В итоге из университета Катю отчислили. Она обещала мне восстановиться, но так и не сделала этого. Сейчас ей двадцать четыре года, образования нет, а в голове – ветер. Именно на этой почве чаще всего и возникали конфликты между нами. Катя громко хлопала дверью и уходила, а через время возвращалась с пустым кошельком и обещаниями исправиться. А ведь я так мечтала подарить ей мир, открыть перед ней массу возможностей, но, как выяснилось, Кате это совсем не нужно. И с воспитанным в ней свободолюбием она отстаивала свой выбор образа жизни. Я опустила руки и смирилась с тем, что мои ожидания не оправдались. Видимо, иногда давление на детей в воспитательных целях бывает полезным. Перевоспитывать Катю сейчас уже поздно. Можно, конечно, оставить ее без средств к существованию, бросить, так сказать, в водоворот жизни и наблюдать, сумеет ли она выбраться самостоятельно. Но тут два варианта исхода событий: либо она научится ответственности и возьмется за ум, либо наделает глупостей и пойдет ко дну. Последнего я опасалась всю свою жизнь. Именно от этого я хотела оградить ее, от грязи, от низости мира. Мне хотелось поднять ее и на руках отнести к вершинам, но, быть может, нельзя преодолеть путь, не испачкав ножки.

Итог, как мы видим, не радужный. Катя вошла в жизнь, не имея о ней никакого представления. Разбираться в людях – это тоже наука. И этот предмет в школе не изучают. Катя абсолютно наивна, как дитя, что и привело к неприятной ситуации. Она познакомилась с парнем и начала встречаться с ним. Денис мне сразу не понравился. Личность глубоко аморальная, все пороки сосредоточились в его взгляде. Но Катя, конечно же, отказывалась и слушать меня. Говорила, что это любовь и я ничего не понимаю. Естественно, что я, взрослая, жизнью наученная женщина, потерявшая розовые очки еще в далекой юности, могу понимать в мужчинах? Катя жалела Дениса, ведь «у него было трудное детство». Отец – тунеядец, регулярно избивающий жену. Мать – ломовая лошадь, положившая здоровье на содержание семьи. А сам Денис «очень талантливый, работящий, умный, но ему постоянно не везет». Он регулярно находится в поиске работы, но нигде надолго не задерживается, так как «его не могут оценить по достоинству», «он не готов растрачивать себя, вкалывая на чужого дядю, но он непременно найдет свое призвание».

Эта поразительная наивность сводила меня с ума. Два лоботряса нашли друг друга. Но если родную дочь я готова обеспечивать, то перспектива содержания Дениса меня не устраивала. А он именно на это и рассчитывал, в чем я и убедилась в скором времени. Катя попросила у меня крупную сумму денег на развитие бизнеса. Сначала я очень удивилась и обрадовалась, что дочь проявила инициативу и решила заняться полезным делом. Пусть бы даже она прогорела, но я готова была проинвестировать ее первый бизнес. Ведь на ошибках учатся. Но, как выяснилось, бизнесменом решил стать Денис. Будь он честным, порядочным, трудолюбивым молодым человеком, я помогла бы ему в интересах будущего дочери. Но, переговорив с Денисом, я в очередной раз убедилась, что не стоит с ним связываться. Идея бизнеса – полная ерунда, и ни малейшего представления, как воплотить ее в жизнь. Для Дениса бизнес – это не тяжелый труд в ожидании плодов. По мнению Дениса, быть бизнесменом – это когда за тебя работают другие, а ты только мешки с деньгами забираешь. Послушав весь этот бред, произнесенный важным и даже высокомерным тоном профессора, вещающего не внушающим надежды студентам, я отказала в финансировании без тени сомнения. Они ушли от меня в обиженных и оскорбленных чувствах. Катя не разговаривала со мной целую неделю. Но потом смилостивилась и простила. Денис же, сообразив, что добровольно я ничего ему не дам, пошел на крайность. И пока я пребывала в отпуске за границей, воспользовался Катиными ключами и вынес из моей квартиры драгоценности, ноутбук и всю наличность, что хранилась в доме. Провернув дельце, он незаметно вернул ключи Кате и продолжал с ней жить. Каким дураком надо быть, чтобы не взять во внимание камеры у подъезда дома? Не понимаю, на что он рассчитывал. Это либо крайняя степень глупости, либо безграничная наглость и уверенность в безнаказанности. Вернувшись из отпуска, я, конечно же, заметила пропажу. Первым делом я просмотрела видео с камер наблюдения и все поняла. Я позвонила Денису и попросила вернуть пропавшие вещи и по-хорошему оставить мою дочь в покое. На этих условиях я не стала бы писать заявление в полицию. Но и от первого, и от второго он отказался. Вещей и денег у него уже нет, а Катю он любит и ни за что не бросит. Мне пришлось пойти на крайние меры. Я вызвала уполномоченные органы.

Когда вместе с сотрудниками полиции я приехала в квартиру дочери, нам открыла Катя. Я даже не сразу поняла, что передо мной моя девочка. На ней просто не было лица: один глаз полностью заплыл, нос распух, нижняя губа разбита. Рыдающая Катя бросилась мне на шею, а я стояла как неживая, не в силах пошевелиться. Когда до меня дошло, что произошло и кто это сделал, волна гнева захлестнула меня. Будь Денис рядом в тот момент, у него не осталось бы ни единого шанса спастись. Я стерла бы этого мерзавца в порошок, размозжила ему череп, переломала бы все пальцы по одному за то, что он посмел сотворить с моей бедной девочкой. Господи, как я страдала в тот момент! А она плакала и плакала на моем плече. Я должна была защитить ее, заставить разорвать эти отношения еще тогда, когда моя интуиция восстала против этого изверга. Как я винила себя в тот день! И, конечно же, я решила, что он ответит за каждую слезинку, я приложу все усилия, чтобы он сел надолго.

После всех описанных событий Катя вернулась домой. Она очень тяжело переживала произошедшее, постоянно плакала, закрывшись в комнате. Я думала, что это перевернет ее мир, заставит иначе взглянуть на жизнь, стать благоразумнее. Но как жестоко я ошибалась…

Я написала заявление на Дениса по факту кражи и нанесения телесных повреждений. Через пару дней его задержали на посту ГАИ. При нем нашли краденые вещи, которые он не успел сбыть. Дениса закрыли в СИЗО на досудебное расследование. И тут началось самое настоящее сумасшествие. Катя просила, умоляла меня замять дело, кричала, заламывая руки, что любит его и жить без него не может. Потом она стала обвинять меня, что я разрушаю ее счастье. Счастье! Понимаете? Сказала, что я не сумела устроить личную жизнь и хочу сделать ее такой же одинокой, что я бессердечная и не умею прощать людей. А я умею прощать… Я готова простить свою боль, свои обиды, но то, что касается моего ребенка, я не имею права прощать, не смею забыть, ибо тем самым подвергаю ее опасности снова. Я оставалась непреклонна. В этой ситуации я не собиралась потакать Кате в ее глупости. И она ушла, обвинив меня во всем. Что ж… Пусть будет так, моя девочка. Но я не позволю обижать тебя никому. Когда-нибудь ты поймешь, что мама была права.

Сегодня Катя снова не ответила на мой звонок, значит, все еще злится.

Я зашла в магазин возле дома. Горячего шоколада больше не хотелось. Решила взять вина, но в последний момент передумала и купила бутылку водки. В голове мелькнула осуждающая мысль: «И чем ты лучше Колесниковой?», но я отмахнулась от нее. Да пошло все к черту! Дома я накрыла незамысловатый стол: сало, селедочка, огурчики, грибочки, картофель в мундире. Налила холодную тягучую жидкость в рюмочку и позволила себе забыться, как любой алкоголик, ища успокоения на дне стакана. Но я его не нашла. Снова. Стало только хуже, горше. Может, это послевкусие от водки? Мутным взглядом я скользнула по окну. Решетки. Первый этаж. Я снова почувствовала себя запертой в тюрьме, в одиночной камере. И мне так захотелось выть. Истошно, до хрипоты. Я взяла телефон и позвонила Олегу. Не знаю, зачем я это сделала. Может быть, мне просто хотелось знать, что я могу хоть кому-то позвонить.

Олег – это давняя история без малейшей доли романтики. Просто секс. Грязный, ни к чему не обязывающий секс. Мне неприятно рассказывать о нем, но я обещала быть честной в изложении истории моей жизни. А из песни слов не выкинешь, как говорится.

Я позвонила – он приехал. Если бы не алкоголь, я ни за что не набрала бы его номер. Он зашел на кухню, достал из пакета две бутылки водки и сел за стол. Я сидела рядом и смотрела, как он пьет рюмку за рюмкой, постепенно хмелея. Слушала, как он рассказывает об очередной потасовке с женой, проблемах на работе, наблюдала, как облизывает кончиком языка обветренные губы, и не понимала, что я делаю в обществе этого человека. Меня одолевало презрение к себе, отвращение к нему, но я так отчаянно не хотела сейчас остаться одна в этой камере с решетками на окнах. Я заливала в себя водку, громко хохотала над его пошлыми шутками, а потом мы оказались в спальне. Как давно секс перестал быть для меня актом близости, нежности, любви! Просто удовлетворение похотливой плоти. Когда все закончилось, я попросила его уйти. Олег хотел остаться, но я никогда не разрешала. Знала, что, если проснусь утром рядом с ним, возненавижу себя еще больше.

Олег не был таким уж ужасным человеком, просто я всегда считала, что достойна большего. Простой работяга, водитель автобуса, не обремененный интеллектом, немного грубоватый, пошловатый и женатый. Но ничего лучше на горизонте давно не мелькало, приходилось затыкать свои претензии куда подальше и довольствоваться тем, что есть. В случае крайней необходимости, как сегодня. Однажды я даже попыталась перебороть себя и попробовать перевести наши отношения на уровень душевной близости. В конце концов, каждому человеку нужен кто-то рядом, толика душевного тепла. Но у меня ничего не вышло. Прижимаясь головой к его плечу, я ничего не чувствовала, кроме презрения к себе, никакой теплоты. Посторонний мужик в моей постели.

Олег ушел, а я провела остаток ночи около унитаза, освобождая свой желудок от алкоголя и едкой горечи внутри. Мерзкий привкус во рту. Вкус всей моей прожитой жизни.

ГЛАВА 6

Прошлое.

Май 1992 года.

После смерти отца, как я уже писала, моя жизнь стала еще хуже, чем прежде. Отчуждение между мной и мамой росло с каждым днем. Она не слышала меня, а я злилась на нее. Мне хотелось от нее хоть толики материнской теплоты и ласки, сейчас даже больше, чем когда-либо. Потеря отца лишила меня твердой почвы под ногами, поддержки. Нужно было срочно произвести замену. Человеку нельзя без опоры. Мать не могла мне ее дать. Напротив, она каждый день колыхала мой и без того хрупкий мир.

Первый год в университете прошел отлично, преподаватели выказывали довольство мной. Мама, как обычно, воспринимала мои победы холодно, но не упускала возможности тыкать меня носом в малейшие промахи, как собаку в дерьмо, снова и снова. Мне надоело стараться. Тогда я впервые поняла, что все это было мне никогда не нужно. Я этого не хотела. Все ради нее, ради того, чтобы увидеть одобрение в глазах матери. Я стала задумываться, чего же хочу я. Но я не знала, я была потеряна. Никогда прежде я не думала сама за себя, не принимала никаких решений. Всю жизнь я прожила под ее указку, чтобы угодить маме. И сейчас я чувствовала себя так, словно у меня нет своих желаний, стремлений, мыслей. Все с опасливой оглядкой на мать: «А можно ли? А правильно ли?»

Какое-то время я ходила в гости к Татьяне, навещала Оленьку и Степку, получая от их общества свою долю семейного участия, любви и заботы. Не странно ли – при живой матери искать все это в доме второй жены покойного отца? За все эти годы Татьяна привязалась ко мне и с большой охотой поддерживала меня. Она не делала ничего особенного. Просто выслушивала меня, говорила со мной и не смотрела с разочарованием. Этого бывало вполне достаточно для меня. Но потом Татьяна вместе с детьми уехала в Россию, в Калининград. В девяносто первом году, после развала Союза, многие уезжали из страны на историческую родину. Я горько плакала в аэропорту, глядя, как самолет уносит близких и дорогих мне людей в неведомые дали. Меня снова оставили одну. Я пришла в тот день домой вся в слезах. Мама не сказала ни слова, а только смотрела своим колючим презрительным взглядом. Я была для нее в тот момент хуже Павлика Морозова.

Больше всех мне не хватало Степки. Он так похож на отца, его маленькая копия. И такой же мягкий, тихий, покладистый и ласковый. Таким я запомнила его на всю жизнь. Маленьким пятилетним ребенком. Мы больше никогда не виделись с ними. После Калининграда спустя десять лет они все вместе переехали в Германию. Со временем мы потеряли связь. Сейчас я могла бы попробовать восстановить ее. Конечно, мне очень хочется увидеть их снова, но я не могу. Что я расскажу им о себе, о своей жизни? Пусть лучше они помнят меня той милой доброй семнадцатилетней девчонкой. Пусть будет так.

В последний месяц учебного года со мной произошло самое волшебное, самое сказочное событие в моей жизни. Оно изменило все, стало ключевым в моей судьбе. Его можно считать исходной точкой, от которой начал строиться график взлетов и падений. Я влюбилась! Влюбилась так, как влюбляются только в семнадцать лет. Слепо, беспричинно и бескорыстно. Любовь в жизни женщины всегда была и будет ключевым звеном нашего существования. Как бы мы ни стремились к независимости, какими бы умными и талантливыми ни казались, как бы ни доказывали себе и всем вокруг, что мы целые и нет никаких половинок, что мы способны быть счастливыми сами по себе, но в жизни каждой из нас хоть раз появлялся тот, ради кого мы готовы жертвовать всем: свободой, карьерой, будущим. Бросить все и бежать за ним без оглядки. Мы женщины, должно быть, это заложено у нас на каком-то генетическом уровне. Это исключительно женская жертвенность. Даже опытные и умные женщины попадают в эту ловушку, что уж говорить обо мне, юном, не видевшем жизни создании.

Саша был особенным. Читающий эту историю, не улыбайся. Я понимаю, что так начинается история любви каждой девушки. Да, он стал моим особенным. «В чем это проявлялось?» – спросите вы. И я отвечу, что это не проявляется. Это чувствуется. В каждом взгляде, в каждой улыбке, в том, как электризуется воздух вокруг меня, если он рядом. Это судьба! Высокопарно? Нет! Мы действительно стали друг для друга судьбой.

Нас познакомила моя университетская приятельница Вероника. Он был ее братом. Окончил третий курс инженерного. Красивый, умный, интеллигентный, из хорошей семьи. Отец после распада Союза занял высокую должность в Комитете приватизации госимущества. В тот период коррупция вовсю набирала обороты, и такая должность предполагала взятки, много взяток. Мама Саши работала в сфере культуры, директором ГДК. В девяносто первом году большая часть людей не жили, а выживали в непростых условиях. Мы с мамой не стали исключением. Зарплата учителя маленькая, платили ее нерегулярно. Плюс моя копеечная стипендия в университете. До сих пор не понимаю, чем я сумела привлечь внимание Саши. Тихая, скромная, одетая в поношенное старомодное тряпье.

Саша же жил в другом, незнакомом мне мире. Каждый год он с семьей ездил на море. Море… Я никогда не бывала на море. Да и вообще не покидала границ города. Саша рассказывал, какое оно красивое; как волны, взбитые в белую пену, накатывают на берег и так же быстро отступают назад; как здорово ночью лежать на нагретом дневным солнцем песке и смотреть на звезды. Маленькие яркие огоньки на небе. У нас в городе никогда не бывает таких красивых звезд и такого чистого неба. Он говорил и говорил, опьяняя меня звуками своего голоса и баюкая рассказами о сказочных мирах, таких далеких и недоступных для меня.

Саша отлично говорил по-английски и даже наизусть читал мне Шекспира в оригинале. Он говорил, что после учебы обязательно уедет жить в Штаты, ведь там совсем другие перспективы и возможности. В Америке каждый может быть тем, кем захочет, и жить без оглядки на окружающих. Их демократия отличается от нашей. Он фантазировал, как может сложиться его жизнь в свободной Америке, а я слышала «наша жизнь». Извечный женский самообман. Я часто бывала в доме у Саши, его семья относилась ко мне благосклонно – так мне казалось, по крайней мере. У них была большая шикарная квартира с высокими потолками. Вся обстановка кардинально отличалась от моего собственного дома. Вместо видавшей виды, хоть и добротной, финской стенки, добытой мамой с большим трудом, – изысканная мебель, какую я и не видывала прежде, дорогие сервизы, картины в позолоченных рамах, импортная техника. Для меня это казалось окном в будущее.

Родителей Саши я просто боготворила. Люди высшей касты. Мама Саши, Валентина Александровна, обладала утонченной красотой, носила модные прически и элегантные платья. Ухаживала за собой и любила себя. По утрам она выходила на пробежку по школьному стадиону, следила за фигурой, придерживалась новомодных диет и делала маски для лица по вечерам. Никогда прежде я не видела столько косметики и парфюмерии, сколько хранилось на туалетном столике Валентины Александровны. Это ведь сущее сокровище для семнадцатилетней девочки. Я очень завидовала Веронике, что ей посчастливилось родиться в такой семье. Образ жизни, воспитание, окружение выгодно выделяли Веронику из толпы ровесниц. И дело не только в дорогих заграничных шмотках. Она вся пропиталась благополучием. У Вероники был спокойный, уверенный взгляд, грациозная походка. Она словно соткана из воздуха и света. Веселая, жизнелюбивая, легкомысленная, ее лицо не отяжелялось суровой серьезностью или глубокой задумчивостью. От нее веяло изнеженностью и любовью. Вероника – редкий экземпляр счастливой девочки, которую воспитала другая счастливая, наполненная любовью женщина.

Я смотрела на Валентину Александровну и непроизвольно сравнивала со своей мамой. Конечно, мама проигрывала в этом сопоставлении. В гардеробе мамы висели только старенькие, видавшие виды платья давно устаревшего кроя. Косметикой мама никогда не пользовалась. Типичный советский педагог с буклей на голове. Конечно, на тот момент я думала о маме с осуждением. «Как можно совсем себя так не любить?» О разнице в финансовом положении я естественным образом не задумывалась. Только лишь глупое подростковое осуждение. И, как следствие подобного сопоставления, я решила, что буду такой же, как Валентина Александровна.

Отец Саши, Пётр Алексеевич, был высокообразованный, но немногословный. Четкий, конкретный. Все по существу, ничего лишнего. Деловой и с железной хваткой. Это чувствовалось в каждом его движении, в его редких замечаниях. Он не просто говорил, он раздавал приказы. Беспрекословный глава семьи. Когда Саша возмужает, он наверняка станет похож на отца.

Господи, как же я хотела стать частью этой семьи, этой жизни! Валентина Александровна дарила мне иногда кое-что из своих богатств: то маленький флакон духов, то лак для ногтей, то губную помаду. Моей радости, казалось, нет предела! Думаю, ее забавлял мой щенячий восторг. Я начала краситься. Неумело, безвкусно, но считала себя бесподобной красавицей. Маме не нравились изменения, происходящие со мной. Она говорила, что я выгляжу вульгарно и позорю ее. Я научилась огрызаться. Ее авторитет передо мной рушился на глазах. Я перестала жалеть ее и сначала только про себя, а затем и вслух начала обвинять ее в том, что она разрушила нашу семью и лишила меня отца. Я осуждала ее образ жизни, ее мировоззрение. Я больше испуганно не жалась по углам квартиры, когда она выказывала мне свое недовольство. Я не избегала ее колючих, осуждающих взглядов, я встречала их дерзко и с вызовом. Мне даже нравилось злить маму, словно я мстила ей за что-то. Это настоящий бунт. Протест. Но и мама отказывалась сдавать свои позиции. Однажды она сказала мне, что я сала похожа на размалеванную проститутку и она не потерпит такого в своем доме. Она за волосы притащила меня в ванную и в ярости смывала с меня косметику, засовывая мою голову под струю воды. Весь вечер я прорыдала в ванной, где она меня заперла, переполняемая гневом и обидой. В тот день я не смогла пойти на свидание с Сашей, и я обвинила мать в том, что у нее нет своей личной жизни и она пытается разрушить мою. В ответ мама запретила мне встречаться с Сашей, потому что общение с ним изменило меня. Она сказала, что нужно сначала окончить университет и только потом думать о любви. Я не находила утешения. Конечно, отношения с Сашей я не прекратила, просто стала скрывать их от матери. Мне это удавалось несколько месяцев, но по нелепой случайности тайна раскрылась. Я гостила у Саши, мы смотрели фильм и заснули на диване. Родители Саши уехали в отпуск, Вероника ночевала у подруги, и разбудить нас было некому. Так мы проспали до двенадцати часов ночи, а мама не разрешала мне приходить домой позже десяти. Напуганная до полусмерти, я бежала домой так быстро, что Саша не поспевал за мной. Он проводил меня до подъезда, идти дальше я запретила, опасаясь и стыдясь сцены, которую может устроить мать, увидев нас вместе. Но сцены не вышло. Я постучала в дверь. Мама не спала. Еще подходя к дому, я видела свет в ее спальне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.