Даниил Заврин
Темная вода. Сборник

Русалка

Любимым хобби молодого графа было, как ни странно, не верховая езда и не охота, а просто пребывание в лодке, медленно плывущей по реке. Успокаивающее неторопливое течение которой благотворно влияло на его душу.

Далеко он не заплывал. Да и как заплыть, если, расположившись на дне лодки, он опускал весла и смотрел на небо, белые облака которого были далеки и прекрасны. Причуда? Да. Глупость? Сомнительно. Граф был далеко неглуп, его воспитанию и образованию могли бы позавидовать многие местные помещики, также учившиеся в Англии, но, увы, оставшиеся при этом большими бездарями и лентяями.

Неожиданно рядом раздался небольшой всплеск и затем снова тишина. Не обращая внимания на звуки, граф продолжил лежать и смотреть на небо. В реке водилось много щук, осетров, белуг и мало ли кто из них захотел погреть пузо под солнцем? Тут всплеск раздался снова. Ближе. Молодой граф насторожился, ведь, как правило, завидев лодку, рыбы старались плыть от неё подальше, а уж никак не приближаться к ней. Но вода была спокойна и, опустив голову, граф продолжил любоваться белыми воздушными облаками, лениво покачиваясь в такт речной воде.

«Англия, каменные мостовые, грязь, смог… Как же это отталкивает» ― думал он, рассматривая небо. Всё настолько неприятное, непонятное. Никак не укладывающееся в его русском сердце и душе. К чёрту, лучше мягкая и тёплая родина с её нежнейшим воздухом и яркими красками лета.

– Алена, Алена! ― раздался громкий раскатистый голос, быстро прокатившийся вдоль всего русла реки. ― Где ты, доченька?

Граф снова прислушался. Он не слышал, чтобы в этой части реки кто—то жил. А уж о своих крепостных он старался знать как можно больше, чёрт ли шутит ― около десяти тысяч душ, здесь никак без внимательности не обойтись. Отец, конечно, памяти не лишен, но возраст уже берёт свое и графу надо как можно быстрее перенять основы управления имением.

– Алена, ты где? ― продолжал кричать незнакомый голос.

Граф приподнялся и посмотрел на берег. Посреди травы стоял высокий мужик в грязной серой рубахе и точно так же внимательно глядел на него. Затем нехотя поклонился и спешно ретировался в лес. Граф огляделся. Рядом никого не было, никакой Алены, которую так настойчиво звали. Лишь тишина, тихая качка и игривое настроение птиц.

Слева раздался всплеск. Повернув голову, граф увидел голую спину, плавно переходящую в нечто вроде хвоста, исчезающего в воде. Открыв рот, он икнул, и глупое выражение лица словно застыло, скинуть которое он смог, лишь махнув головой и закрыв глаза. Минута, вторая, он снова посмотрел на водную гладь. От места, где только что появилось чудище, шли лишь круги воды. Махнув головой, он что есть силы налёг на весла и большими гребками поплыл обратно к дому.

Отец стоял возле крыльца. Высокий, крепкий, загорелый. Он за что—то отчитывал конюха, согнувшегося перед ним в полупоклоне. Его Сиятельство, видимо, пребывал не в самом лучшем настроении, так как Гришка солидно потел, напрягая молодую спину.

– Я же просил, объяснял ― телегу запрячь засветло! Неужели непонятно было?! ― грозно спрашивал его отец, медленно оттягивая слоги. ― Как можно было не услышать? Григорий, я разве плохо к тебе отношусь, разве мне надо пороть тебя? Разве я не уважаю твоего отца, который вот—вот отойдет к Всевышнему? Почему ты так глух? А?

Григорий лишь что—то промычал в ответ и продолжил стоять истуканом. Он прекрасно знал, что его не будут пороть, но это вовсе не радовало его, так как ему было проще получить два раза по спине, нежели стоять и слушать монотонные увещевания графа. Была у того такая пренеприятная привычка ― разводить целую лекцию, длина которой ― вечность.

Увидев сына, граф наконец—то отпустил слугу и всё так же хмуро посмотрел на сына.

– Опять в лодке бездельничал? ― и, не дожидаясь ответа, продолжил. ― Что за напасть такая, здоровый парень, а занимается всяким непотребством, на кого я имение—то оставлю? На бездумного лодочника?

– Батюшка, ― стараясь задавить языковую армаду в самом зародыше, начал граф. ― А у нас разве есть крестьяне в левом притоке реки? Я сегодня видел мужика, он искал кого—то и, по всей видимости, они живут рядом.

Старый граф на секунду замолчал. Потом коротко бросил ― «нет». Должно быть, забрели за грибами или просто от дела отлынивали ― лентяев везде хватает.

Но Алексей ему не поверил. Он хорошо знал своего отца и прекрасно понимал, когда тот лжет, а когда нет. И в этом случае он даже не сомневался, что это ложь. Только вот зачем отцу скрывать двоих крестьян, было не понятно. И тут молодой граф остро почувствовал желание вернуться в устье реки, дабы разобраться в том, что он сегодня видел.

К вечеру, когда после жаркого дня пришла легкая прохлада, в голове молодого графа уже четко вырисовался образ речной русалки, невесть как попавшей в эту захудалую губернию. Конечно, было в этом что—то сумасбродное, так как представить игриво плавающую полуголую девушку в речной воде, среди щук и пиявок, было сложно. Но граф уже и не знал, как прогнать сей настойчивый образ.

Причем внешность русалки была неизменно красива. Ну не позволяло воображение нарисовать её безобразной или, на худой конец, жирной. Именно красивая, именно светловолосая, именно с большими глазами и миниатюрным утонченным носиком, столь гармонично заканчивающим изумительной красоты облик. Ну а хвост… Ну что ж, хвост ― это та деталь, которая и делает их особенными.

«Странно, ― ещё раз подумал граф. ― Я ведь и вправду видел девушку с хвостом. У нас, в нашем самом обычном имении. Я готов биться на собственную жизнь, что это мне не привиделось. Пожалуй, самое необычное ― это то, что мужик, который, по—видимому, обычный крестьянин, искал именно это существо, невесть как попавшее к нам».

За такими мыслями и догорела свеча, опустив полный сказки сон на глаза молодого графа, где он, стоя по пояс в воде, рассматривал удивительной красоты плавающее создание, прикрытое зеленой чешуей и обнаженное по пояс. Высокая грудь, прикрытая длинными волосами, бледная нежная кожа. Протянув руку, он хотел потрогать существо, но оно игриво отплыло в сторону, как бы зазывая его на глубину. Продолжая тянуться, граф сделал ещё шаг, затем второй, третий, после чего земля стала уходить из—под ног и, наконец, осталась только глубина, над которой он уже плыл. Звезды, полная луна… Постепенно он почувствовал, как кто—то тянет его на дно. Резко дернув ногой, он попытался высвободиться, но, увы, вместо этого его потянули ещё сильнее. Судорожно дергаясь, граф, наконец, проснулся и упал с кровати, край которой высоко поднимался над полом.

Удар был жесткий, к тому же, невесть откуда взявшийся ночной горшок больно приложился об ухо, едва не разбрызгав всё содержимое по полу. Умывшись собственной мочой, граф грязно выругался и, окончательно проснувшись, стал отходить от столь чарующего сна.

– Алешенька, мальчик мой, как же так, господин ты наш ненаглядный, должно быть, расшибся сильно, ― скороговоркой запричитала няня, спешившая к нему на выручку. ― Ох, надеру я зад Насте, это ж надо ― барину горшок поставить так.

– Не надо, ― миролюбиво сказал граф. ― Не надо, няня, она не виновата.

– Да как же не виновата, родненький? Это ж надо ― горшок под ноги поставить! Сколько этой дуре говорила, что надо под кровать задвигать, ― запричитала она, ещё больше ощупывая его шишку среди курчавых волос. ― Ну точно, шишка.

Граф потрогал голову и поморщился ― шишка и вправду была. Совсем как в детстве. Не сопротивлялась няниным рукам, он покорно терпел первичный осмотр, ожидая, пока она не успокоится и не назначит травяное лечение. «Минимум полдня, ― подумал он. ― И это не отец, отвертеться не получится».

Няня миролюбиво погладила его своими морщинистыми руками и поцеловала в макушку. Несмотря на старость, она всё так же заботилась о нём, неся свою вот уже шестидесятилетнюю вахту в их семье.

– Щас отварчику выпьем, листочки приложим, и все пройдет. А Настьку я все ж накажу! Молодого барина и не уберечь, совсем от рук девка отбилась.

– Да не переживай ты так, нянечка, ― улыбнулся граф, посмотрев на воспитательницу с любовью.

И тут же его осенило! Она же всех в округе знает чуть ли не по именам и отчествам, дедушек и бабушек вплоть до четвертого колена, ведь живет, не выезжая, всю свою жизнь, и уж об этой странной паре крестьян наверняка всю историю знает.

– Нянечка, а ты знаешь, живет ли кто у нас в левом притоке реки?

На мгновение морщинистая рука замерла, но затем всё так же нежно продолжила гладить его голову.

– Всех знать никому не дано, только Господу Богу, ― грустно сказала она и стала подниматься. ― Ладно, пора накрывать завтрак. Ты, Алеша, опять поздно встал, все откушали уже, но ничего. Я тебе, как обычно, оставила супа полезного, да молочка. Не еда, а загляденье, прости Господи, грех так про еду—то говорить.

Он посмотрел вслед удаляющейся няне. Врать она не умела, предпочла не говорить, умолчать. Но от него? Что же такое? Неужели по негласным законам никто не выдает русалку?

Столь пленительное чувство загадки теперь полностью овладело им и, еле сдержавшись и не бросившись сию же минуту к лодке, он встал и направился вслед за няней к столу, где на белоснежной скатерти стыла его еда.

Проглотив всё разом, он покорно снова лег под медосмотр нянечкиных рук, настойчивость которых была, несомненно, сильнее его желания сбежать на поиски неведомой русалки, расположившийся почти как у недавно помершего Пушкина. Правда, там она была на дубе, а тут ― под большим дубом.

Большой дуб, река ― всё казалось таким ненастоящим, и всего лишь из—за одной голой спины, плавно переходящей в хвост. Диковинно, право. Он открыл глаза и заметил, как няня немного механически накладывает свою травянистую мазь, молча что—то обдумывая. Такое поведение было крайне редким, ведь если она была возле него, то всё её внимание предназначалось именно ему, а не какой—то там думе.

Внимательно рассматривая её, он не мог понять, что именно выбило её из привычного ритма, заставив всецело погрузиться в размышления. Его вопрос? Но почему? Что такого в нём? Почему все, словно сговорившись, молчат об этой тайне? Надо как можно быстрее всё выяснить.

Но тут его охватила сильная головная боль ― то ли от мыслей, то ли от сильного удара об пол, но боль была настолько сильной, что его начало тошнить и весь нянечкин суп тут же оказался на полу. Моментально лишившись всех мешающих ей дум, нянечка с резвостью молодой барышни встрепенулась и начала наращивать больничный темп, раздавая направо и налево приказы. Переполошив всех, она моментально уложила графа в кровать и приставила дворовую девку Настьку, как надсмотрщика.

«Ну, теперь точно не уйти, ― подумал граф, грустно глядя в окно. ― Хотя, с другой стороны, может, так и надо».

Тут он снова почувствовал сильную головную боль. Сморщившись, он неожиданно представил зеленый берег, тихую гладь и всё те же таинственные круги, расходившееся от только что нырнувшей то ли рыбы, то ли человека.

Затем голову немного отпустило, но наступившая слабость опять забрала в сон, явив теперь уже не полные красоты речные пейзажи, а обычную неприветливую тьму, среди которой он и потерялся на ближайшие десять часов, плавно дождавшись вечера.

Выспавшись, он вышел на крыльцо. Мирно сопевшая Настя не то, что сторожить, усидеть—то толком не смогла, свалившись ему на постель и там же захрапев. Благо большой веснушчатый нос этому отменно способствовал.

Вглядываясь в лес, молодой граф стоял в некотором раздумье. Конечно, можно было идти прямо сейчас, пока никто не видит, но шансы не настолько большие, чтобы что—либо разглядеть в этой темноте, среди камышей и теплой воды. Да и на зверьё можно было наткнуться. Медведей, слава Богу, не видели, но вот пара волков забредала в лес. И убили, кажется, лишь одного. И тут не то, что молодого графа, крестьян—то не отпускали.

Потерев шишку, он почувствовал, что страх ― чувство, которое он в себе раньше особо не находил, показался из самых—самых глубин его молодой души и настойчиво убеждал никуда не идти, оставив все на завтра.

– Снова, что ли, отложить? ― сказал он вслух, посмотрев на звезды. ― Прям черная полоса какая—то. Но ничего, завтра я точно попаду на эту речку.

Так он и решил, вернувшись обратно в дом.

***

Первые секунды он стоял, раскрыв рот. Девушка, которую он увидел, была действительно с хвостом, но не таким, каким было бы привычно для сказочной русалки, нет, она была с хвостом, похожим на две сросшиеся ноги, или, правильней сказать, слипшиеся ноги. Ловко используя эту особенность тела, она быстро плавала от одного берега к другому, кружась, плескаясь, выпрыгивая.

Граф снова протёр глаза. Девушка не исчезла, наоборот, лишь прибавила скорости и продолжила свою водную игру. Граф спрятался за камыши. Плеск воды продолжался, но он уже не смотрел в его сторону.

Не надо было быть гением, чтобы понять, что это не русалка, а девушка с врожденным уродством. Ужасный урод, который непонятно как оказался в их захолустье. Человек, пусть и несчастный, но все же не представляющий никакой сказочной природы. Не более чем несчастье, свалившееся на чью—то семью.

– Кто вы? ― раздался из—за спины нежный женский голос.

Граф вздрогнул и обернулся. За мыслями он даже не заметил, как смолкли всплески, и как она подплыла к нему.

– Алексей Шереметьев. Граф.

– Аааа… ― задумчиво сказала девушка, не вылезая из воды. ― А я Алена. Живу неподалеку.

Она вытащила руку и указала в сторону леса. Бледная рука была тонкой и изящной, что очень резко контрастировало с уродством ниже пояса. Также сквозь воду было видно, что у неё крайне тонкая талия, и она была красива. Лицо, шея, все подошло бы куда больше какой—нибудь гордой городской красавице, нежели этой изуродованной природой крестьянке. Увидев, что он пристально её разглядывает, она аккуратно убрала руку под воду.

– А я вас видела раньше. Вы плавали здесь в лодке без весел, ― продолжила она. ― Несколько дней назад. Вы первый, кого я увидела из людей, кроме батюшки, и мне было очень интересно увидеть вас поближе.

– Вы живете здесь с отцом?

– С отцом и с кошкой, ― Алена улыбнулась, обнажив ряд красивых белых зубов.

«Странно, но отсутствие общества на неё нисколько не повлияло, не заметно, чтобы она была какой—нибудь заторможенной или, быть может, глупой, ― подумал граф, обдумывая их общение. ― Наоборот, она кажется куда приятней, нежели большинство моих знакомых, я бы даже сказал ― интересней. И всё же очень интересно, как она сама относится к своему уродству. Ведь видно же, что это неправильно ― жить вот с такими ногами. Или, правильнее сказать, хвостом»

– А вы тоже недалеко живете? Мне отец запрещает заплывать далеко. Строго—настрого запретил, говорит, там много плохих людей, которые могут навредить мне. Это правда? То, что он говорит?

– Правда, ― ответил граф. ― Людей плохих действительно много и вам они лишь навредят.

– Но вы же не навредили, может, и они не станут. Если честно, я очень устала от этих мест, хочется поплыть куда—нибудь подальше.

– Я вижу, у вас бунтарская душа. У меня много знакомых с бунтарским нравом. Это сейчас модно в Петербурге, да и вообще в образованной России.

– В Петербурге? А где это? ― блеснув глазами, спросила Алена.

– Слишком далеко, чтобы мы туда поехали.

Раздался грубый мужской голос позади графа, он обернулся. Сзади стоял тот самый мужик, который недавно кричал на берегу.

– Шли бы вы, граф. Чай, уже вас дома спохватились, нельзя вам подолгу отсутствовать, ваш батюшка сильно злится по этому поводу. Всем нам строго—настрого запретил вас далеко отпускать. Приказал приглядывать, если что. А тут и зверей полно, и вода неспокойная.

Граф уловил в голосе мужика не столько покорность и доброжелательность, сколько скрытую неприязнь и даже злобу. Мужику явно не нравилось, что он разговаривал с его дочерью, да и вообще узнал о её существовании. Граф решил не идти на уступки и напомнить, кто здесь кто.

– Как тебя зовут? ― грубо спросил он и, увидев, как тот вдруг успокоился, обернулся на Алену, но, увы, она уплыла.

– Семеном кличут, ― словно получив новую порцию уверенности, сказал мужик. ― Я роль егеря выполняю в тутошних местах. За зверьем присматриваю.

– Да я уж вижу, за кем ты здесь присматриваешь, ― зло бросил Алексей.

– Ваш батюшка дал добро, ― хмуро ответил мужик. ― Так что все по слову его.

Не став больше уделять мужику внимания, граф развернулся и отправился обратно в имение, очень уж ему не терпелось пообщаться с отцом, который наверняка был в курсе всей этой истории.

***

Внимательно выслушав его рассказ, отец тихо вздохнул и, потрогав собаку за морду, нежно приласкал её. Затем, снова повернувшись к нему, спросил: «Ну и что? Хочешь, чтобы я всем рассказал, что у меня урод в реке плавает или убил её? Зачем ты пришел ко мне с этим? Эта история и так всем крови попортила, отцу её, мне. Возможно, её и стоило утопить как щенка, но это просьба твоей покойной матери, а её я, как ты знаешь, всегда боготворил. Так что всё будет так, как есть. Да и егерь он хороший, всё свое жалованье отрабатывает с лихвой».

– Значит, ты так и будешь её ото всех скрывать?

– А что ещё делать с ней, не в университеты же ей поступать. Хватит у нас одного университетского дурака. Вон, был нормальным, теперь же по реке взад—вперед без весел плавает. Стыд и позорище.

– Да что ты вообще знаешь о философии?

– То, что она не прокормит и не согреет.

– Ладно, отец это потом обсудим. Пойми ты, всё это не по—человечески, есть же врачи, есть же операции.

– Да, разделают её как рыбу и отправят в какой—нибудь институт для опытов, не по—христиански это. Не дури, отставь девку в покое и не плавай там больше, лишь взбаламутишь её. Она же дура, ещё не понимает, чем это может кончиться, а ты понимать должен. Или, быть может, ты на ней жениться собрался?

– Я подумаю над этим, ― зло бросил молодой граф.

Ему больше не хотелось обсуждать это с отцом. Возможно, потому, что граф понимал, что тот был прав. Ведь, по сути, все, что он мог сделать для неё ― это лишь похлопать по плечу, да сказать пару добрых слов. Граф подошёл к реке. Тихая незамутнённая гладь всё так же сверкала на солнце, но уже не отдавала тем спокойствием, которое было раньше. Теперь она настораживала.

***

И, тем не менее, он снова приплыл к ней, совершая очередной нелогичный неправильный поступок в своей жизни. «Все мы делаем что—то неправильное, ― утешал себя молодой граф, налегая на вёсла. ― Что ж теперь, совсем глупости не совершать? Да и кому известно, что это, глупость или нет. Человеческий разум слишком мал, чтобы объять все нити судьбы».

Он убрал вёсла и посмотрел на воду. Алексей был почти уверен, что она тут, хоть её и не было видно.

– Бу! ― неожиданно раздалось с другой стороны лодки, и молодой граф чуть было не полетел в воду, распугав мальков и лягушек.

– Господи, ― тихо запричитал Алексей, садясь в центр лодки и улыбаясь Алене, игриво наблюдающей за ним. ― Ты мне чуть сердце не остановила.

– Сердце?

– Да. Сердце. Это внутри у каждого человека, стучит постоянно, кровь по венам разносит. Ну, сердце.

– А, сердце… ― задумчиво потянула она и посмотрела сквозь воду себе на голую грудь. ― А что? Оно останавливается от криков?

– От страха. Оно останавливается от страха. Поэтому не стоит никого пугать так сильно.

– Прости, я не хотела. Я больше не буду.

– Всё хорошо. Я уже понял это.

– Скажи, почему ты приплыл?

– Не знаю, захотел тебя увидеть. Ты же необычная.

– Я знаю, это потому, что я русалка.

– Да ладно. И откуда ты это знаешь?

– Папа рассказал.

– Ну, папе, конечно, виднее. Он, кстати, тут?

– Нет, на охоте.

Алексей довольно улыбнулся и подобрался к ней поближе. Как же она была великолепна! Ох, если бы не её ноги, если бы не ноги. Чувствуя его взгляд, Алена покраснела, но никуда не уплыла, как и положено девушке, никогда не встречавшей других людей и, более того, не присутствовавшей в обществе. Она не могла победить любопытство стеснением.

– А вы красивый среди людей? ― робко спросила она, кладя руки на лодку.

– Вообще ― да, ― улыбнулся молодой граф. ― Красивый.

– И скромный, ― рассмеялась Алена звонким смехом, явно довольная своей ловушкой.

Алексей тоже улыбнулся. Ему вдруг стало так хорошо, что захотелось просто лечь, полежать и послушать, как она ему объясняет, какой он нескромный.

– А почему вы плаваете один? ― снова спросила она.

– Не знаю. Мысли… Мне так проще думается. К тому же, я люблю смотреть, как неторопливо плывут облака и чувствовать, как медленно плывёт лодка ― мне это нравится. В Англии я приобщился к размышлениям. Что бы ни говорил мой отец, а в этом он прав.

– Это там, где и Петербург?

– Не совсем, но примерно в той же степи.

– Папенька очень разозлился на меня, когда я стала говорить о вас, сказал, чтобы я больше и не думала о нашей встрече.

– Мне сказали то же самое. Ох уж эти папеньки, вечно говорят нам свои желания.

– Согласна.

Алексей снова улыбнулся ей. А затем ещё и ещё. Целую неделю он улыбался ей, навещая на своей лодке. Они даже выработали свой тайный сигнал, по которому он безошибочно узнавал, когда егеря нет дома.

***

Алексей посмотрел на мрачного отца. Когда он сильно злился, то на лице у того проступали желваки, и перечить ему было совершенно невозможно. Хорошо еще, что это было очень редко. За всю жизнь он лишь несколько раз видел его в таком состоянии.

– Наигрался? Или нет ещё? ― тихо спросил он, записывая в хозяйскую книгу расходы. ― Или что? Ты всё—таки решил притащить её в дом?

– Зачем же так? Поселюсь с егерем и все дела.

– Он убьет тебя.

– Сядет. Это тот человек, который боится тюрьмы.

– А я не тот человек, который боится его. Послушай, сынок. Ты ведь не любишь эту девку. Ты не будешь с ней. Зачем ты её дразнишь? Она же не игрушка, не зверь. Тебя же обучали в университете. Ты же грамотный. Человечный. Вас же там учили человеколюбию. Так ведь?

– Что ты от меня хочешь?

– Чтобы ты уехал. Пройдет время, вернёшься.

– И куда я поеду?

– На вот, посмотри. Я достал тебе место на паруснике, они в кругосветное путешествие плывут. Правда, должность небольшая, но год поплаваешь в море. Уж там ты точно со всеми русалками перезнакомишься.

Алексей замер. Отец прекрасно знал, о чём сын мечтал с самого детства, и что несколько раз отцу еле удавалось его выхватить из повозки, едущей в Петербург, где он, совсем ещё несмышленыш, хотел пробраться на один из кораблей и юнгой уплыть в путешествие.

– Это нечестно.

– Честно или нет ― решать тебе. Они уплывают через три недели. И я очень советую не говорить ей об этом. Скажи, что просто вы не будете никогда вместе. Это проще принять, нежели то, что ты выбрал океан, а не её.

Отец встал и, взяв с большого стола листок, протянул ему. Это было письмо капитана, который обещал принять его на борт. С печатью, как положено. Алексей вдруг почувствовал, как бьётся его сердце. Мечта обретала черты. Оставив его одного, отец вышел. Он был неглуп и прекрасно понимал, что выиграл.

***

А вечером приплыла она. Алексей в этот момент сидел на небольшом помосте, свесив ноги к воде, пока легкое нежное касание не вывело его из привычного состояния задумчивости. Опустив голову вниз, он увидел её. Большие карие глаза, нежные скулы, мягкие ямочки на щеках. В ночи они выглядели особенно прекрасно. Коснувшись его ног, она немного отплыла в сторону. Вода стекала по её черным волосам, как нечто единое, красивое, цвета темного серебра.

Алексей прикрыл глаза. Его не покидало чувство сказки, которое он ощущал, когда бабушка вечером, под огнём старой свечи, рассказывала ему сказки, в которых было много королев, царевичей, невообразимых чудовищ и, естественно, красавиц.

– Ты скучал по мне? ― спросила она, улыбаясь. ― Я скучала.

Затем, не дождавшись ответа, она поплыла, делая небольшие волны руками. Уродливая крестьянка была похожа на ребенка, только что получившего возможность поиграть с взрослым, но при этом совершенно не знающего, как это делать.

– Скучал, конечно. Скучал, как же не скучать, ― Алексей посмотрел по сторонам, но различить что—либо в такой тьме было просто нереально.

– Здесь так хорошо. Знаешь, я никогда не заплывала так далеко, но я нисколько не боюсь. Я почему—то знала, что встречу здесь именно тебя.

– А ты давно здесь? ― как можно мягче спросил Алексей, смутно догадываясь о причине такой удачной встречи.

– Нет, ― ответила Алена и отвернулась.

Молодой граф напрягся. Ему стало понятно, что она врёт. Немного неумело, немного по—детски, но именно врёт.

– А твой отец, он выпустил тебя?

– Да. Но не будем об этом, лучше расскажи, как твои дела, как день провёл, что делал? ― быстро перебила его Алена.

Ее нетерпеливость передавалась от слов к рукам, хвосту. Снова сделав круг, она подплыла к нему и, сделав сильный взмах, вынырнула из воды, сложив руки прямо перед ним.

– Скажи, а у тебя есть девушка?

Алексей похолодел. Странный холодный страх парализовал его. Сейчас, ночью, когда эта девушка с уродливо сросшимися ногами смотрела прямо ему в глаза. Не зная, что ответить, он сказал правду.

– Нет. Папенька ещё ничего не говорил по этому поводу.

– Ах, папенька, ― весело сказала она и плюхнулась обратно в воду. ― Ох уж эти папеньки, всё они решают.

Исчезнув под водой, она словно испарилась. Гладь воды стала ровной, и лишь небольшие круги напоминали о том, что здесь когда—то плавала девушка. Алексей непроизвольно вытянулся, всматриваясь в темную воду и дожидаясь её появления.

«Она со мной заигрывает или играет?» ― спросил он сам себя. И, как оказалось, этот простой вопрос так и не смог найти ответа у столь знатного ловеласа, покорителя сельских и светских сердец. Он не знал, не понимал, как надо вести себя в такой экзотичной ситуации, когда перед тобой девушка, возможно, видевшая в своей жизни лишь одного человека ― отца.

– Поцелуй меня, ― тихо сказала Алена, снова подплывая к нему.

Скорее от непонимания происходящего, чем от самого желания или чего—то ещё, Алексей исполнил её просьбу. Как оказалась, это были самые простые, немного сладкие губы, отдающие вкусом речной воды и какими—то травами.

– Как приятно, и так странно. А ты раньше целовался с кем—то? ― снова спросила она, вертясь в воде.

– Нет.

– И я нет.

Странная, наивная, немного пугающая ― теперь в ночи она казалась совершенной иной. Ночь как бы скрашивала все те страшные уродства, которые были в ней, выставляя на свет лишь самое главное ― её интересную невинную добрую душу.

– А что ты будешь делать завтра? ― голос её звучал настолько влюбленно, что даже полный идиот смог бы догадаться о её чувствах.

– Я ещё не решил. Не знаю.

– А давай вместе поплаваем?

И тут у Алексея в глазах потемнело. Встреча, поцелуй, всё ещё как—то укладывалось в сложную логическую цепочку, но вот плавание с этими необъятными по своей мерзости ногами, с этими получеловеческими конечностями, было выше его сил.

– Я… Я не могу завтра, я слишком занят. Прости. Завтра я должен буду помочь своему отцу.

– Тогда, может, послезавтра? Когда ты будешь свободен? ― не унималась она.

– Можно, конечно. Давай послезавтра, ― выдохнул молодой граф.

И тут его спас оклик его любимой нянечки, по старой доброй традиции не ложившейся спать, пока он не вернётся домой.

***

Весь следующий день он провел в своей комнате, наблюдая за тем, как мухи облепили стекло. Не хотелось ни есть, ни пить, лишь наблюдать за тишиной в полном её величии, периодически прерываемом шарканьем старых ног. Няня не спускала с него глаз, но всё же каким—то чудным образом научилась скрывать свое пристальное наблюдение.

Затем наступил вечер. Молодой граф смотрел из окна на реку, но у него не было желания идти туда, там был лишь одинокий урод, непонятно каким образом посчитавший себя женщиной. Граф перевернулся на бок. Ему не было страшно или жалко её, ему просто не хотелось её видеть и всей этой шумихи, которая наверняка поднимется после того, как отец узнает о том, что происходит.

А затем он не понял и сам, как ноги привели его к тёмной речке, в которой плавала изувеченная жизнью Алена, которая чуть не выпрыгнула на деревянный мостик, ликуя от долгожданной встречи.

– Ты пришёл! Я знала, знала, что ты придешь! Я и вправду знала, что ты вернёшься! ― едва не крикнула она, смотря на него с мечтательной улыбкой.

– Тише, тише, всё хорошо, ― поднял руки молодой граф, пытаясь остановить её. ― Всё хорошо, я понял, понял.

Его улыбка, немного трусливая, немного снисходительная, потеряла обе эти черты в полумраке, оставляя лишь несколько прекрасных обнаженных зубов. Увидев улыбку, Алена улыбнулась в ответ. Она обняла его и прижалась. Казалось, эта влюбленность была так не похожа на остальные. Она была такой легкой, воздушной, почти детской.

– Я люблю тебя, ― тихо выдохнула она.

Молодой граф нежно обнял её и как можно мягче, так, чтобы её лицо было ближе к нему, сказал:

– Послушай, я не хочу тебя обманывать. Но мы не можем быть вместе. Пойми правильно, мой отец… Он не одобрит наши отношения, как и твой. Это неправильно.

– А ты, ты одобряешь? ― она пристально посмотрела ему в глаза.

– Я ― да, но мы все равно не сможем быть вместе, потому что я сижу тут, а мне надо ходить по земле, встречаться с важными людьми, растить детей, а ты… Ты не сможешь так жить. Нам необходимо взять небольшую паузу, все слишком быстро и так сложно.

– Ты не любишь меня?

– Люблю, поэтому не хочу разрушать тебе сердце, ведь ты особенная. Понимаешь, ты создана для рек и морей, а не для нас, простых смертных.

Алена отстранилась от него и, скрестив руки, зло посмотрела в сторону, ещё больше напоминая волшебную героиню из русалочки. Ту маленькую принцессу, отец которой был сам царь Тритон.

– Так будет лучше для нас обоих, ― сказал Алексей, но все, что он услышал ― лишь всплеск воды.

***

Когда егерь возвращался домой, то по дороге нарвал васильков. Алена очень любила эти цветы, как и её несчастная мать, которая умерла при родах. Егерь до сих пор не понимал, как столь странное, болезненное существо сумело выжить. И, что ещё удивительнее, не сломаться под этими уродливыми обстоятельствами, набраться столько положительной энергии, радости и желания жить.

А как она умела плавать! Уму непостижимо, взять и маленькой доползти на этих сросшихся ножках в речку, где одним смешным кувырком очутиться в воде. Боже милосердный, он никогда не забудет этого. Как он смеялся, когда увидел её перепуганное маленькое личико. Казалось, сердце старика не выдержит и просто лопнет от неожиданной нагрузки.

Затем он подхватил её и, еще не отошедшую от воды, обтер своим рукавом. Секунда, третья, минута и вот она уже смеялась, просто заливалась чудным звонким смехом, радуя старика, вселяя в него нечто вроде солнечных лучей, пронизывающих его сердце. Слезы сами появились на глазах, ему вдруг очень захотелось плакать.

Она стала ему как дочь. Как любимая и единственная дочь. А потому старому графу уже не требовалось доплачивать за её содержание. Брать деньги, да зачем? Бабье молоко было в те годы в избытке, и он без труда доставал его. На свои нужды у него расходов не было. Да он бы и бесплатно работал, пытаясь хоть как—то вернуть долг старой графине, этой добрейшей женщине, не давшей убить эту несчастную девочку, вставшей против воли графа, очень уж переживавшего за столь неприятный выводок.

А она росла, росла… И один раз, когда она в очередной раз спросила, почему у неё такие странные ноги, он решил, что больше не в силах уходить от этого вопроса и рассказал ей про русалочку, ту красивую сказку, которую ему рассказывала когда—то его мать. Про народ из дальних морей, привыкший жить в воде. Алене очень понравилась эта история, и она всё меньше и меньше задавала ему вопросы про разницу их строения, полностью переключившись на историю русалок.

Дойдя до избушки, он вдруг почувствовал запах крови. Очень крепкий, такой, какой нельзя перепутать с чем—то другим. «Волк, медведь» ― первое, что пришло на ум. Но ни того, ни другого зверя он давно не видел, по крайней мере, поблизости, стараясь держать всех хищников на расстоянии, чтобы Алене ничего не угрожало.

Рванувшись в сторону избы, он резким движением открыл дверь. Кровь, много крови. Да, у неё бывали женские воды, но теперь крови было слишком много. Слишком обильное кровотечение, которое никак не походило на обычные женские выделения.

И тут он услышал вдох, после чего, словно преодолевая невидимую стену, медленно повернулся. Когда он её увидел, она лежала на полу с испачканными кровью руками и телом. Опустив взгляд, он увидел изрезанные ноги, которые она хотела разделить одним простым движением охотничьего ножа. Затем он услышал стон, увидел бледность, слабую улыбку и почти закатившиеся глаза.

Не в силах дышать, двигаться, он почувствовал, как подгибаются его ноги, опуская его перед ней на колени. Опытным взглядом охотника он понял, что она почти мертва. Жить ей оставалось лишь пару минут.

– Отнеси меня в воду, папа… ― тихо сказала она и медленно закрыла глаза.

Темная вода

Сейчас, стоя на краю этого темного бассейна, я вспоминаю лишь одно. Свое детство, которое прошло возле небольшого озера. Где летом можно было купаться, а зимой кататься на коньках, собираясь, как правило, где—то на середине. Ведь там было опаснее всего, и ничего не могло спасти тебя от мучительной смерти в случае раскола льда. Но тогда это не сильно пугало, наоборот, заводило. Ведь мы же были детьми, а детей, как правило, лишь подзадоривает опасность.

Там же я научился отлично плавать. Причем довольно неплохо, хотя в первый раз в озеро попал не по своей воле. Я тогда стоял на пристани и пытался разглядеть плавающих рыб, прежде чем моя сестра столкнула меня в воду. До сих пор припоминаю ей это, но, тем не менее, очень признателен за этот её поступок.

Шириной озеро было около километра и почти таким же в длину. В нём водились раки, рыба, на дальнем крае лягушки. На ближайшей же стороне наши мужики высыпали в озеро несколько тонн песка, превратив один из берегов в своего рода пляж, где усталые от жары и работы трудяги могли спокойно провести время.

Плавать я учился около двух лет. Точнее, этого времени мне хватило на то, чтобы я мог спокойно пересечь озеро, поставив для себя свой собственный рекорд. А дальше уже ничто не могло меня остановить от изучения этого прекрасного места. Исплавав его вдоль и поперек, я стал учиться прыгать и нырять, стараясь понемногу освоить как можно больше водных дисциплин. А потом я посмотрел «Челюсти». И что—то во мне изменилось.

Нельзя сказать, что я до этого не боялся воды, просто, скорее всего, после просмотра этого фильма страх обрел во мне более реальные черты, вооружившись ярким, сильным визуальным и музыкальным сопровождением. Он стал ярок и громок. Я стал слышать приближение его. Особенно, когда пытался войти в воду ночью.

Первый раз это случилось спустя три недели после просмотра фильма, когда я с другом и двумя нашими общими знакомыми девушками пошёл ночью на озеро. Девчонки почти сразу же побежали к воде. Естественно, мы сделали то же самое. Только вот друг побежал напрямую, а я решил обойти с краю.

И первое, что бросилось мне в глаза, это абсолютно спокойная, тихая вода. Раньше это было незаметно, теперь же пугало. Вид акулы, медленно подбирающейся ко мне, постоянно поднимался в алых красках, но в тот раз я постарался пересилить себя и медленно вошёл в воду.

Зайдя по пояс, я оттолкнулся от песка и поплыл к резвящимся девчонкам. Я старался не делать волн и от этого ощущение, что всё озеро целиком и полностью зациклено на мне, постоянно росло. Мне казалось, что оно методично, не спеша, извлекает из глубины своего голодного монстра, готовясь спустить его в безумный скоростной забег.

Проплыв несколько метров, я вдруг понял, что не могу не оглянуться. Что, находясь в давно знакомом мне озере на четвереньках, я считаю нужным осмотреться. Как будто от этого зависела моя жизнь. Я развернулся. Поначалу я думал, что это займет секунду, но встретившись с мрачной ночной гладью, я замер. Тихое, молчаливое, непроницаемое, оно казалось мне единым целым. Я вдруг ощутил холод. Дикий тяжелый холод, который моментально парализовал меня. Я явственно представил пасть акулы, которая вот—вот потащит меня на глубину, ужас, а потом смерть. Не будет криков, не будет всплесков, лишь простой и тихий бульк.

Я не буду говорить, что я справился со своим страхом, увы, он вытащил меня из воды и уже не отпускал в неё без своего присутствия на протяжении всех последних лет. Так что с тех пор я почти не ходил на озеро, так как не мог доплыть даже до середины, тёмная вода меня пугала, и я ничего не мог с этим поделать.

Я поступил в институт, отучился. Получил диплом, начал работать и стал забывать про страх темной воды. Я с ним просто не встречался, так как почти не выезжал на природу и всё, что видел из воды, это ванну, где, естественно, ничего не боялся. И так было до той поры, пока я не стал мучиться остеохондрозом, лечение которого и привело меня в этот бассейн.

Двадцать пять метров длину. Чуть меньше ― в ширину, а в самой глубокой точке около двух метров. Это небольшой бассейн. А ещё тут нет парилки, а потому постоянно мало людей, так как просто душ привлекает не многих.

Плавать пришлось начинать с пяти заплывов. Мышцы здорово сопротивлялись, чувствуя возросшую нагрузку. Но главной проблемой стало не это. А то, что крепко засело в моей голове. Да, я понимал, что я взрослый крепкий парень и что в бассейне, в этой бетонной коробке, не может быть никаких тварей. Но каждый раз, когда я оставался один, я всё равно оглядывался, чувствуя, что меня вот—вот настигнет очередная акула, касатка или рептилия.

Но я решил, что сдаваться глупо. Ладно, я был маленький, ладно, я был в озере, где действительно есть живность, но бассейн? Да ещё полностью освещенный, нет, это уже перебор. Надо было переломить ход моей странной паники, и для этого я применил ряд методов.

Первый. Я старался не думать ни о чём, кроме количества сделанных мной заплывов. Второе. Я всячески старался вбить себе в голову, что это бред и позор, то есть пристыдить себя, но опять же, это всё плохо помогало.

К тому же, копаясь в психологической литературе, я узнал, что все иллюзии проецируются нашим мозгом, т.е. мы сами их создаем. А значит, создать образ акулы в воде вполне реально, не надо, думаю, объяснять, что дальше читать я, естественно, не стал, оставив книгу в стороне.

В общем, бился я как мог. Использовал все, что могло хоть как—то сдержать мою богатую фантазию и не дать ей возможности меня окончательно подмять под себя. И так продолжалось несколько месяцев, пока я, наконец, не понял, что, несмотря на все мои усилия, страх не то, что не пропадает, так еще и обретает новые силы, словно тренируется вместе со мной.

Сначала это проявлялось в том, что я стал периодически ощущать, что кто—то хватает меня за ноги, потом и вовсе стал наблюдать странные волны, двигающиеся в моем направлении. Бывало так не часто, но будучи всегда сконцентрированным, я четко фиксировал любое подобное проявление.

И тогда—то я и понял, что все самые сильные явления происходили со мной лишь в том случае, когда в бассейне никого, кроме меня, не было. Ни медсестры, наблюдающей за нами, ни местного тренера, злобного лысого мужчины, который всегда старался выгнать и загнать посетителей точно по графику. Ни уборщицы, женщины крайне вольного поведения и нисколько не стесняющуюся голых мужчин в мужской раздевалке. Все работало именно тогда, когда я был один. И это частично меня успокаивало, так как я понимал, что проблема исключительно во мне. И так было до тех пор, пока я не рассказал администраторше, что плохо переношу одиночество в бассейне.

Её звали Наталья, она принимала деньги и выдавала ключи. А ещё хранила местную тайну, суть которой в том, что в бассейне, как только он открылся, утонул мальчик. Парню было около пятнадцати лет, и смерть настигла его на середине бассейна. Сердечный приступ. Так тогда поведали в новостях.

Порывшись в интернете, я нашел его фото. Широкоплечий, крепкий, он нисколько не походил на парня, у которого может быть слабое сердце. Местные СМИ постарались осветить такое событие, как только возможно. А потому местные чиновники едва не прикрыли сам бассейн. Помогли родители парня, они попросили не усугублять, ведь сына им всё равно уже не вернут.

Я не стану много говорить о том, что изредка слышал что—то вроде голоса или всплеска в душевой, когда там никого не было. Что иногда заглядывал в пустой душ и по два раза закрывал один и тот же кран. Это мне кажется глупым, наивным. Я хочу продолжить фактом. Спустя два месяца после того, как узнал о парне, я потерял сознание на середине бассейна, четко разглядев этого самого мальчика в воде. Это длилось доли секунды, но я точно запомнил его лицо без шапки. Это был он, тот самый парень.

И здесь я вроде мог бы спокойно закончить свое небольшое повествование, если бы не пару «но». Во—первых, я выжил, а во—вторых, сегодня я снова иду туда. В свой первый раз после выписки.

И тут, право, я даже не знаю, что было сложнее. Собраться с духом или выбить из медсестры и тренера возможность для повторного захода. Ведь я почти шантажом вынудил их прогнуться под меня, принять все справки и убедиться, что с моим сердцем всё в порядке. Что я всего лишь захлебнулся и не более того. Что под хорошим присмотром этого больше не произойдет.

Возможно, они правы, возможно, я буду и дальше плавать, гоняемый лишь собственными акулами и касатками. Но, если честно, мне в это не верится, слишком много фактов начинает рождаться вокруг всего этого. Фактов, которые не могут просто так исчезнуть. Тот же самый парень, привидевшийся в последние секунды. Подумайте сами, разве о незнакомых мертвецах мы думаем в последние секунды жизни? Я ведь даже толком захлебнуться не успел, просто свет погас и все. По идее, я должен был вспомнить своих родных, а не пытаться забить себе голову утонувшими мальчиками.

Но вернемся к началу. Как я уже сказал, я стою на краю темного бассейна. Так как узнал, что если немного переплатить сторожу, то можно прийти сюда ночью. Если честно, это будоражит больше всего. Всего пять тысяч рублей и вот вы один посреди темной воды. Прям как в детстве, где крайне много тишины и темной, мрачной, играющей с тобой жидкости. Может, именно с этого мне стоит начать свою окончательную победу над страхом? Сторож ведь пьет, он не будет сидеть и наблюдать, как ходят волны, он спрячется в каморку и будет лишний раз причитать о нашем правительстве.

Меня только одно беспокоит во всей это истории, то, что я успел вроде прочитать по губам утонувшего парня в тот самый печальный момент. Он, кажется, сказал «не ходи». Впрочем, это может быть лишь опять же глупый вымысел, этакий коварный план моего мозга, план, который также будет повержен. А теперь извините, но мне пора, меня ждет темная вода.

Пожарный

Сын

Ночь. Кажется, что городские огни нисколько не рассеивают этот мрак. Не пугают, не борются с темнотой, а лишь пытаются выжить, освещая пространство лишь для себя, обозначаясь во мгле. И так всегда. Каждую ночь. Сирена снова дико взвыла, словно гордясь, что свет их машины куда ярче, бросившись в эту городскую черноту.

Пожар. Большой дом. Много невинных душ. Как всегда мало времени и много огня. Михаил устало выдохнул. У него немного болела спина и ещё не отошли от недавнего ожога ладони. Но ничего. Это просто волдыри. Они сойдут. Как и всегда. Другое дело ― лицо. Оно останется таким навсегда.

Он стал натягивать перчатки. В саже, немного разные. Они практически висели на нём. Но это было лучше, чем идти в пламя с голыми руками. И всё же жалеть не стоит. Он просто не вытащил бы того парня, не сдав прошлую пару.

Машину затрясло. В команде был новый водитель, и он просто отвратительно вел машину, собирая по дороге все ямы, которые он мог поймать. Хороший парень, не дает заснуть. Всегда держит наготове. Может, так даже и надо. Ведь он вторые сутки уже толком не спит.

Михаил почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, затем привычный шум в ушах. Доктор сказал, что это от сотрясения, от той чертовой балки, которая так крепко приложила его на прошлой неделе. А ведь говорил, что пройдет. Что у сотрясения период два ― три дня. А тут ― почти неделя. И, кажется, все лишь хуже.

Он посмотрел на спину майора. На этот раз он ехал с ними. Хотел лично присутствовать на этом мероприятии, на месте битвы огня, света, тьмы и человеческих душ. Что ж, он ― медийная личность. Знает, что там будут журналисты. Ведь дело приобрело совсем уж скверный поворот. Целый кинотеатр отдан пожару. Михаил повесил голову. Да. Сейчас самое время вспомнить о маме.

Мама

Татьяна вытащила из печки пирог. С яблоками. Большой. Все, как он любит. Она бережно поставила его на стол. Яблоки, как можно так к ним привязаться, это же самое обычное угощение, но только не для её сына. Пусть он уже вырос и возмужал, но он всё ещё ребенок. Она улыбнулась и вытерла слезинку, вдруг появившуюся на морщинистом лице. Скорей бы он приехал. Скорей бы.

Сын

Да. Дело и вправду паршивое, буркнул кто—то из своих, пока они прикручивали шланг. Машин мало, кинотеатр большой, вывели не всех. По меньшей мере, двадцать человек ещё внутри. Главное, среди них дети. Дети, так его! Снова дети. Михаил тяжело задышал, кажется, опять этот чертов приступ. Приступ паники или как его ещё. Ещё одна небольшая странная болячка. И опять же, как сказал доктор, тоже не долгоиграющая.

Он тяжело поднялся. Запах гари, растекающаяся вода, пепел, липнувший к одежде. Да. Мать его, он снова в строю, на этом поле разгорающейся битвы. Где их бедный ЗИЛок снова должен вытащить человеческие жизни. Или нет? В этот раз всё будет иначе?

Вытерев рукавом пот, он посмотрел на здание. Кирпичное, крепкое и полностью охваченное огнём. Сложная задача. Но ничего. Они справятся. В их команде нет таких ребят, кто не полезет в огонь. Они вытащат их. Вытащат всех до единого. Потерпите, маленькие, потерпите немного. Михаил вдруг почувствовал, как снова заболели руки. Чертов шланг немного содрал кожу даже через перчатки. Это хорошо. Злее будешь. А это притупит страх.

Он снова посмотрел на майора. Хороший мужик, знает, когда нужно отвлечь журналистов, за ним они как за каменной стеной. Он посмотрел на ребят. Здесь все знали, что надо делать. Надо просто лезть в огонь. Задушить эту суку.

Мама

Татьяна Федоровна бережно взяла фотографию. Он тут совсем еще маленький. Совсем крошка. Улыбается. Знает, кто его фотографирует. Ну как ему ещё не улыбаться? Даже знакомый фотограф сказал, что это хорошее фото. Она ставит ее обратно. Уже вечер. Зимой темнеет быстро и она очень волнуется. Столько опасностей. Да и вечно лезет в неприятности. Ничего не боится, отчаянный. Она вздохнула и включила телевизор. Он почти не отвлекает, но это лучше чем ничего. Новости, сериалы, лишь бы хоть что—то, чтобы не думать, как там её мальчик в этой мрачной городской мгле.

Сын

Они говорят ― рисковать нельзя. Нужно бросить, оставить их там. Там, в этой чертовой огненной ловушке. Оставить на съедение огненной твари, оставить ей. Михаил взялся за голову. Эти голоса. Он снова их слышит. Они снова кричат. Снова плачут. Снова. Снова, снова. Он посмотрел на майора. Решительный парень. Сказал, как отрезал, дай бог ему здоровья. Таких бы больше, тогда, может, и не было бы проблем.

Он сплюнул ему под ноги. Точнее, на ботинок. И это неправильно. Нервы надо держать в узде. Ведь он подчинённый, а это начальник. А начальство всегда знает куда больше. Знает, что можно поставить на кон. Знает, сука. Знает. Дай бог ему здоровья.

Майор разворачивается спиной. Время отдавать другие распоряжения. И он, в общем—то, правильно рассудил, огонь полностью перекрыл оба выхода, войти в здание действительно невозможно. Их усилия просто тонут в этом огне.

Михаил отошёл к машине и устало на неё облокотился. Да, черт возьми. Да! Жри, паскуда. Жри их. Тебе отдали их. Наслаждайся! Вот, ещё одна порция свежего мяса в твой огненный рот. Ведь у тебя свои огненные законы. Тебе нужна жертва. Очередная жертва. Так на, бери. Доставка на дом. Ешь не хочу.

При мысли о доставке Михаил вдруг задумался и обернулся на их старый ЗИЛ. Стена, говорите. Кирпичная стена. Сев в кабину, сжав руль, он почувствовал, как болят его руки. А потом улыбка непроизвольно вылезла на свет. Ничего. Не надо переживать. Все равно он вряд ли дотянул бы до пенсии. Слишком нервная и опасная работа. А он заядлый трудоголик. Впрочем, не надо переживать. Он просто выломает стену. И сделает новый выход.

Он посильнее сжал руль. Но не от боли, не от страха, нет. Просто почему—то опять вспомнилась мама. Она ведь ждет его. Приготовила наверняка что—то. Он завел мотор и надавил на педаль. Сработал старый друг безотказно, как будто и сам всю жизнь готовился к этому моменту.

Что, к сожалению, нельзя сказать о майоре. Бедолага стартанул так, что даже шапка слетела. Не понимает, что человек не сможет остановить машину. Это уже невозможно.

Мама

Стук в дверь. Такой долгожданный. Сердце. Оно встрепенулось. Дождалась. Сорвавшись с дивана, Татьяна побежала к двери. Слишком уж долго в этот раз. Слишком.

А потом её зашатало. Это был не он. Это был незнакомый мужчина. На мгновение все пронеслось перед глазами. Неужели, неужели, что—то с ним произошло? Татьяна, попятилась.

– Мама, мама! ― раздался детский крик, и в квартиру вбежал ребенок. ― Мама, я люблю тебя, мама. Мама!

Не помня себя, она схватила его. Мысли сбились. В нос ударил запах гари. Боже! Но они же были в кинотеатре?! Она подняла глаза на незнакомца. Это был пожарный. Боже, теперь, все стало на свои места.

– Мама, – продолжал тараторить возбужденный сын. ― Мама, ты не представляешь, мы так испугались. Если бы не тот мужчина, мы бы умерили.

– Мужчина? Какой мужчина? ― спросила, она, подняв глаза на пожарного.

– Который погиб, ― мрачно ответил тот и стал медленно спускаться вниз.

Кулон

***

Сняв ботинки и раздевшись, Кристина уловила этот старый, почти выветрившийся из памяти запах прошлого, где помимо вещей и людей оставались некогда очень сильные чувства. Или нет? Неужели ей просто показалось?

Она посмотрела вдоль знакомого коридора и увидела закрытую дверь. Когда—то она легко пробегала по нему и без труда открывала её, прячась и от вечно докучавших взрослых, и от печалей да скуки.

Владимир. Его звали Владимир. Он был её единственным другом, с которым она выросла и проучившись до одиннадцатого класса, пока их пути не разошлись, и ей не пришлось уехать в Москву, где её ждал университет и работа. В дальнейшем ставшая перспективной.

И он был очень хорошим. Не для всех. А для неё. Он вместе с ней воровал колбасу из магазина. Он понимал её шутки. Он никогда не говорил, что она сумасшедшая и смотрел на неё своим особенным взглядом. И да, возможно, а, точнее, уже наверняка, он её любил.

Кристина с благодарностью приняла чашку чая из рук его матери, тети Оли, которая всё так же заботливо усадила её за стол, выложив печенье и шоколад. Она была хорошей женщиной, только сильно сдала за эти годы, так как её сын мало того, что не уехал из этой дыры, так ещё стал верно и быстро спиваться.

Прищурившись и отпив ароматный чай, Кристина снова вспомнила закрытую дверь, за которой открывалась его комната. Владимир специально закрыл её. Так как не разговаривал с ней уже три года, удалив из друзей и поставив в бан в мессенджерах. Поэтому все, что касалось его жизни, она узнавала лишь от его мамы, которая постоянно поддерживала связь с их бывшей соседкой по лестничной клетке.

Красивая, умная, идущая по карьерной лестнице, она никак не могла понять, почему этот одаренный парень с явными способностями к программированию так и остался в этом зачуханном и забытом временем месте, променяв свою явно блестящую жизнь в столице на невнятные блага в этой дыре. Именно это она не могла ни понять, ни принять, постоянно высмеивая его за неспособность принять решение.

А ведь он был ей так нужен, когда учась, работая, она хотела лишь прислониться к нему плечом и уснуть, упав в безмятежный покой. Увы, это лишь сказка, никак не хотевшая становиться явью. И всё же она приехала сюда не для старых обид. Нет. После этих семи лет ей всё так же хочется его увидеть. И не важно, хочет он этого или нет.

– Ты так изменилась, Кристин, стала совсем взрослой, ― мягко сказала тетя Оля, расплываясь в усталой улыбке.

– Да. Время не пощадило, ― улыбнулась в ответ Кристина.

– Не говори ерунды. Ты только красивее стала.

Кристина ещё раз улыбнулась и снова сделала глоток. Время шло и ей уже не терпелось постучаться к нему.

– А что с Володей?

– Он немного занят и просил его не беспокоить, ― мрачно ответила тетя Оля. ― Давай лучше расскажи, как у вас там, в столице, дела.

– Но я пришла, чтобы увидеть его! ― настойчиво произнесла Кристина, испытывая странное неприятное предчувствие. ― И я его увижу.

– Но он этого не хочет. Это бесполезно. В последнее время он сам не свой.

Кристина буквально кожей почувствовала ложь. Скрытую упертую старческую ложь, которую по роду своей деятельности научилась распознавать даже в милых добрых соседках. Ей ещё у входа показалось, что тетя Оля повела себя очень уж странно, сначала отговаривая от визита, а потом угощая шоколадом. Видимо, она не хочет показывать ей то, что осталась от некогда умного хорошего сына.

– Пойду, постучусь, ― спокойно сказала она, поднимаясь из—за стола.

***

Поезд. Он всегда положительно влиял на её настроение. Эти вечно бегущие пейзажи и стаканчик теплого чая в железном подстаканнике не могли не делать мир лучше. И все же, в этот раз отвлечь ее у них получалось очень плохо.

Она коснулась щеки. На мгновение ей показалось, что по ней катилась слеза. Но нет, лишь тревожное ощущение, которое попыталось имитировать это сильное чувство. Она не плачет. Просто не получается.

Она откинулась в кресле и посмотрела на ладонь. Это был маленький дешевый матерчатый кулончик, некогда подаренный ей Владимиром в тот год, когда она закончила школу. Он тогда сказал, что сам сделал его, но она—то знала, что он купил его на блошином рынке, так как буквально за день сама была там и видела эту обычную безделушку.

Странно, но когда она вошла в комнату, когда увидела его, болтающимся на веревке, она кулон даже не выронила, сжав так, что захрустели пальцы. Как будто хотела проснуться. А ведь уже достаточно взрослая и должна понимать даже самые невероятные поступки. И всё же она его не выпустила. Кристина ещё раз посмотрела на кулон. Да, время не сделало его красивее. Лишь хуже, как и большую часть воспоминаний.

Она устало коснулась чашки чая. Наверное, по большой части, она взяла всё от этой поездки в прошлое, разве что осталось решить, что делать с этим кулоном, который она так долго хранила у себя.

Хорошая жена

Сон мужа

Проснувшись, Андрей привычно посмотрел через левое плечо. Его маленькая дочка Оля, которой совсем недавно исполнилось три года, спала. Как обычно, она заползла к ним в кровать и вот теперь лежала и сопела, прикрыв нос ладошкой. Андрей непроизвольно улыбнулся. Со стороны кухни доносился запах кофе, который Жанни делала по утрам.

Её почти не было слышно, так как уже четвертый год она передвигалась практически бесшумно, стараясь лишний раз не будить дочь. Андрей тоже старался быть бесшумным, но у него, с его весом в центнер, это мало получалось.

Наблюдая за дочерью, он всякий раз убеждался, что от него в ребенке совсем немного. По крайней мере, пока она вот так спит, закрыв свои зеленые глазки и мирно уткнувшись в ладошку. Здесь она вылитая мать, бережно перенявшая всё её восхитительные внешние черты. И это хорошо.

Он повернулся к окну. Солнечный свет уже вовсю разлился по комнате, делая утро бесподобно красивым. Он медленно, аккуратно, тихо поднялся и подошёл к окну. Зимний вид Москвы был прекрасен. Да, при желании можно было придраться к этим пятиэтажным домам, к этим не всегда элегантным улицам, дворникам в грязных одеждах. Но зачем? Ведь можно было разглядеть и хорошее. Например, снег, укутавший всю улицу в свои белоснежные одежды. Или же резвящуюся собаку, мешавшую своей хозяйке чинно вышагивать на высоких каблуках.

Негатив не нужен. Он лишний. Надо радоваться жизни. Здесь и сейчас. И кому, как не ему, Андрею Фролову, знать это. Когда он год назад еле выбрался из жуткой автомобильной катастрофы, едва не утащившей его на тот свет.

Подумать только, он почти лишился их. Жены, дочери. Всего того, что так дорого, так необходимо для его жизни. Андрей осторожно отошёл от окна и мягко, стараясь подражать походке жены, пошёл на кухню, откуда шел столь ароматный запах свежезаваренного кофе.

Жанни была превосходна. Пусть на ней и был старый сиреневый домашний халат, но в нём она всё равно была великолепна. И ни рождение ребенка, ни работа, ничто не могло изменить её в худшую сторону. Казалось, что время совсем не властно над этим божественным созданием. Он сел на стул и, положив кулак под подбородок, стал внимательно наблюдать за её действиями.

Жанни поставила перед ним чашку с кофе. Она знала, какой именно он предпочитает и сделала всё так, чтобы ему даже слов говорить не надо было. И это было превосходно. Идеально. Андрей поднял кружку и отпил. Вкус, аромат, все было на уровне.

– Сходишь в магазин? ― тихо спросила она. ― У нас закончились яйца, а я хочу сделать Оле омлет.

– Конечно. Но сначала я выпью кофе. А потом шли меня хоть на край света.

– Так далеко не стоит, ― улыбнулась она и наклонила голову, чтобы поцеловать его.

Андрей зажмурился. И кофе, и поцелуй… Нет, она точно балует его. Слишком уж много вкусностей в одно субботнее утро. А ведь ему ещё малышку будить, а там тоже обнимашки с поцелуями. Неужели он действительно всего этого достоин? Что он такого сделал? Выжил в аварии?

Андрей посмотрел на небо. Оно было удивительно чистым. Хотя район, где они жили, считался промышленным. Порой, чтобы увидеть чистое небо, можно было и дня три ждать. Он снова пригубил кофе. Как же всё—таки он счастлив!

Реальность жены

Больница. Белый халат. Анатолий Петрович, снова проводивший её до Андрея. Всё это уже настолько буднично, казалось, что так было всегда. Жанна устало улыбнулась Анатолию Петровичу, поблагодарив за то, что он проводил её. У него снова были большие синяки под глазами, видно, отдежурил не свою смену. Но для этой больницы это была норма. Здесь все было нормой. Даже грязные туалеты и доски на полу. Всё это было нормой.

Она посмотрела на Андрея. Некогда сильный, мощный, он теперь был словно подсушенная на веревке рыба, доживающая свои дни в коме. Жанна устало опустилась на небольшой стул.

Плакать сил не было. Всё уже было давно выплакано. Теперь была лишь странная темнота, в которую периодически сваливались новые проблемы и беды. Будь то отсутствие денег, новые счета за лечение, или же расходы на школу, тянуть которую с каждым годом становилось всё труднее.

И всё же… Всё же она была рада. Несмотря ни на что, она была рада. Рада этой небольшой искре счастья, пусть ничтожной, но всё же возникающей тут, когда она приходила к нему. Она положила руку и нежно погладила его по лицу, медленно поднявшись ладонью до кучерявых волос, привычно успевших сменить запах шампуня на нечто куда более неприятное.

Неужели она заслужила это? Неужели так действительно надо? Разве она сделала так много зла, что теперь вынуждена так страдать. Или, быть может, во всем виновата Оля, которая вместе с ней научилась экономить буквально на всем. За что? Почему? В чем её вина? Впрочем, эти вопросы она уже задавала. И не раз. Так что глупо пробовать это делать снова. Пусть и очень хочется.

Она отдернула руку. Нет, она пришла не для этого. Она лишь хотела попрощаться. Увидеть его перед тем, как пациента отключат от аппарата жизнеобеспечения, позволив их семье вздохнуть спокойно, без этих огромных медицинских счетов.

А потом, когда она вырастит дочь, она ответит за свой поступок. И пусть уже Оля тогда решает, как ей вести себя с матерью. Но для начала она должна её вырастить. А не продавать последнее из квартиры, в которой и так почти ничего не осталось.

– Прости. Прости меня, прости меня, пожалуйста, ― вдруг внезапно заплакала она. ― Прости меня, Андрей! Я не знаю, я билась, я билась до конца. Прости меня. Я отдала все. Правда. Я продала все. Даже мать перестала меня понимать. Только Оля. Она лишь ничего не говорит. Пусть и выглядит жалкой оборванкой. Но я не могу так больше. Я не могу смотреть на нашу дочь, ведь она словно нищенка.

Жанни вытерла слезы. Это было даже удивительно. Казалось, она давно разучилась плакать. А затем она почувствовала руку Анатолия Петровича, привычно выдернувшего её из этого состояния. Посмотрев ему в глаза, она кивнула, устало прислонив голову к грязной обшарпанной стенке больницы.

Смерть

Оля бежала к нему. Маленькая, энергичная, такая красивая. Андрей развел руки, пытаясь её поймать, но, увы, поймать её было очень сложно. Это была самая настоящая кошка с неиссякаемым запасом энергии.

– Не поймаешь, не поймаешь! ― кричала она, заставляя маму улыбаться.

– А вот и поймаю! ― нарочито грубо закричал Андрей и побежал за ней. За маленькой девочкой, постепенно исчезающей в какой—то странной темноте, мрачно опустившейся на их город.

Цветочница

Тугой замок тяжело зашевелился и, поддаваясь отмычке, мягко повернулся. Доктор аккуратно потянул ручку. Вот и все. Теперь можно входить. Он еще раз огляделся. Вокруг никого не было. И это было хорошо. Профессионально. Он аккуратно прикрыл двери. Следовало быть очень осторожным. Звон посуды был едва различимым. Это было понятно, девушка не хотела будить своего любимого, который лежал в кровати, раскинув руки. Доктор вытащил скальпель и, мягко ступая по дешевому ковру, обошел спящего. Это был крупный мужчина с крепким подбородком и широкими мозолистыми руками, использующимися, по всей видимости, для тяжелого труда. Доктор положил руку ему на рот, а второй быстро провел скальпелем по горлу. Все было сделано быстро и четко. Шум был ни к чему. Ведь этот мужчина не был главным блюдом. Проснувшись, он захрипел. Но смертельная рана быстро сделала его податливым и послушным, не способным оказать какое—либо сопротивление. Доктор прислушался. Нет. Шум, доносившийся с кухни, не стих. Наоборот, он только набирал обороты. Увлекшись приготовлением еды, девушка забыла о тишине.

Запах. Исключительный запах домашней пищи. Он всегда отличался от ресторанного, где нанятые люди готовили хорошо, но без души. Доктор вытер скальпель о простынь. Чистота. Она ― залог успеха, как и время ― залог жизни.

Встав у дверного проема, доктор смог отчетливо разглядеть весь весьма небогатый рацион этой бедной семьи. Бобы, листья салата и, кажется, пиво, запах которого он так и не смог точно уловить. Да, они были бедны и счастливы. Но это пока. До этой минуты. Или часа. Лучше, наверное, сказать ― вечера.

Он почувствовал волнение. Мягкое, нежное, возбуждающее, сводящее с ума и раздвигающее пальцы в страстном дрожании. Боже, боже, неужели он почувствует это снова?! Он обернулся и посмотрел на окровавленного мужчину, кровь которого все больше и больше пропитывала дешевые простыни. Нет. Этот рабочий никогда не смог бы подарить ему столь сильные эмоции.

Доктор прислушался. Неужели? Неужели она еще и поет? Этот нежный, дивный человеческий продукт, несомненно, заслуживает его трепетного внимания. Он аккуратно заглянул за угол. Все, как тогда в магазине. Утонченность, хрупкость, грация.

Доктор вышел из укрытия и тихо подошел к ней сзади. Запах волос, насквозь пропахший цветами, будоражил. Пропитывал. Заводил. Он обхватил её за талию и, пережав рукой рот, потащил в комнату. Сопротивление. Толчки. Судорожный ужас. Как же это приятно. Он с силой сжал ее. Да. Только так можно получить покой.

А потом, потом они остались наедине или, правильней сказать, едины. Он всадил ей скальпель. Сильно, порывисто, страстно. Увлажнив её среди этого мрачного существования нищеты и неприкрытого невежественного бытия липкой кровью. Там, где бедность перестает быть пороком, а дешевая еда ― кощунством.

– Мы так похожи, мы так похожи с тобой, ― сказал он, мягко касаясь ее бледного лица и аккуратно убирая прядь слипшихся от крови волос. Девочка была на последнем издыхании. Можно сказать, уже почти у самых врат в Поднебесную. Он снова заботливо вытер нож об аккуратно припасенную тряпочку. Чистота должна быть во всем. И так постоянно.

В этот раз он оказался бесподобен, убив сразу двоих и почти себя не обнаружив. Уроки работы с замками не прошли даром. Он снова посмотрел на нее. Кровь выходила быстро. Рана, которую он нанес, получилась чуть—чуть шире, чем он ожидал. Примерно сантиметра на полтора.

– Тише, тише. Чуть тише, ― заметил он, чувствуя ее резкие вдохи. ― Это бессмысленно. Дыши медленней.

– За что? ― тихо спросила цветочница, сглотнув кровь.

– Неужели ты не понимаешь? ― сказал он и обвел рукой комнату. ― Я же сказал, мы похожи. Но только ты убиваешь цветы, а я ― людей. Наша разница в жертвах. В жертвах, моя дорогая. А в остальном мы похожи, мы оба наслаждаемся агонией наших жертв, убивая их в пик расцвета. Мы ― убийцы. Я ― твой, ты ― цветов. Мы беспощадные машины этого города.

Она хотела сказать что—то еще. Но он прикрыл ей рот своей ладонью и нанес очередную рану чуть ниже ребра. Девушка вздрогнула и обмякла. Теперь жизнь навсегда покинула ее. Доктор поднялся и вытер пот. В эти сладостные мгновения он потел обильнее всего, покрываясь неприятным мужским запахом.

Он подошел к окну и посмотрел на город. Дождливый, черный, мрачный, он был, как всегда, прекрасен. Такой, какой и должен существовать для страшных убийц. Убийц всего живого. Таких, как эта цветочница. Или какой—нибудь повар, убивающий отчаянно барахтающуюся рыбу. Он повернулся и посмотрел на бледную девушку. Жаль, очень жаль, что такая прекрасная, элегантная и будоражащая девочка занималась таким пагубным делом.

Часы

Мистер, Джек, аккуратен во всем. Он изящно завязывает галстук, аккуратно подцепляет запонки. На белой идеально выглаженной рубашке, нет ни одной складки, которая могла бы испортить настроение мистеру Джеку. А потому он спокойно, садиться и изящно отрезав кусок отбивной, начинает завтракать мясом.

Мистер Джек успешен. Да он начинал как обычный продавец квартир, но теперь, он возглавляет весь отдел продаж у строительного холдинга, а его кабриолет, светиться от ярких солнечных лучей за окном.

Он смотрит на часы. Ещё шесть. Точнее ровно шесть часов утра. Он может позволить, немного задержаться, выехав ровно в шесть сорок пять. Успев до пробок и приехав ровно к семи тридцати, скинув паковщику привычные десять долларов.

Работа. Она приносит ему удовольствие. Привычно работая по десять, двенадцать часов, он полностью погружен в цифры, отчеты. Он может делать по несколько дел одновременно. И очень часто, очень часто сохраняет такой ритм до позднего вечера. И это нормально. Поэтому нет ничего удивительного, что он требует этого и от своих сотрудников.

Зачем нужен работник, если он не метит на твое место? Что тогда с него можно взять? Ничего, ровным счетом ничего. Это бесполезный продукт. Абсолютный ноль. А потому таких мистер Джек не держит. Просто не нужны.

Мягко нажав на кнопку, машину начинает переполнять музыка. Кожаный салон, издает уже привычный аромат дорогой кожи, кондиционер отфильтровывает неприятный запах улицы. Мотор, он выдает по максимому, вырывает мистера Джека вперед. И поэтому он всегда успешен, даже в пути. Ах да, внешний вид, этой спортивной модели, так же безупречен.

В офисе, его привычно встречает молодая секретарша, с удивительным сосредоточием нескольких параметров красоты в одном человеке. Будь то формы тела, черты лица, или даже звук голоса, который вполне бы подошел и для карьеры певицы. Внешне в ней совершенно все. И да, она немного умна. Мистер Джек, вежливо берет чашку с кофе. Он никогда не грубит своей помощнице, это не в его стиле.

– Лесли, мне набери, Хадсону, пусть приготовит отчет на сегодня, скоро квартальные премии, нужно быть готовым.

– Да. Конечно.

И вот она уходит, виляя своим безупречными задом. А он у неё, действительно безупречный. Приятное дополнение к кофе, который она безупречно варит, ещё одна, кстати, бонусная фишка, у этого секретаря. Третьего за этот год.

Мистер Джек смотрит на часы. Уже 10. Он собирает команду. Надо подтянуть штаны, иначе всё пойдет прахом. По идее это надо делать даже не один раз, а два или три в день, но пока хватит и такого ритма. Пока, его любимчики справляться. Иногда даже заслуживая похвалы.

День. Он идет привычно. Большие окна, показывают всю его жизнь во всей красе, снизу разбавляя суетящимся городом, а сверху грязными городскими тучами. Без прикрас, всё на живую. Честно, и неопрятно. К сожалению конечно. Так как опрятность, крайне полезное умение. Как например у него.

Двенадцать. Время легкого ланча. А ещё книги. Искусство войны. Мистер Джек, постоянно читает его в офисе. Перечитывает если быть вернее. Умных людей родилось достаточно мало, но хорошо, что многие из них умели писать и вот, памятные мемуары, дают ему преимущество в конкурентной борьбе.

Он снова смотрит на часы. Три часа. Время летит быстро. Много дел, много работы. Постоянная переписка в ватс ап. Это уже стало так обыденно, что он даже перестает замечать все эти сообщения, падающие для кого—то с пугающей скоростью. Но стоит тут отметить, перестает замечать, но не забывает отвечать и давать инструкции. Просто масса, уже не так давит на его работоспособность. И параллельно, он успевает делать свои текущие дела.

Он берет трубку и звонит домой. Там идет вовсю уборка. Так как он платит неплохие деньги клинингу, который в его отсутствие драит его квартиру. Лучше так, чем видеть собственные недоделки в плане пыли.

Девять. Девять вечера. Ещё можно посидеть часа два или даже три, чтобы отработать привычно больше чем надо. Но посмотрев на часы, он едет домой. Он хочет выспаться, ведь завтра сложный день и время отчетов. Теперь уже его и перед куда большим начальством.

Он входит в идеально убранную квартиру, где нет ничего, что можно назвать грязью, пылью, беспорядком. Он раздевается, принимает душ, и привычным жестом снимает часы. Теперь он может уснуть, ещё один день прошёл, в этом четком мире. Надо спать.

Наступает тишина. Тяжелая, привычная. Той, которой раньше не было, когда у него была семья, а на подаренных женой часах не было разбитого стекла. Когда он ещё не обжег руки, ломаясь в закрытую дверь, когда живьем горели его дети. Когда ещё не остановилась его счастливая жизнь, на привычном маленьком циферблате, подаренных наручных часов.

Спустя несколько Мистер Джек проснулся и привычно одел мягкую, белоснежную рубашку. Мистер Джек аккуратен во всем. Он старается быть исполнительным, четким и никогда не выглядит плохо. Он в деле. Разве что, иногда, может позволить себе взять один, или два выходных в месяц. Но и то крайне редко.

Он смотрит на разбитые часы, да. Семь. Семь. Утра. Время начинать новый день.

Черно—белая мелодрама

– Она не шумела, ― вот первое, что я смог сказать полицейскому, когда он постучался в мою дверь и спросил про мою соседку. И знаете, ведь соврал! Потому что она была единственной, кто создавал шум на моей площадке.

Старая, вечно красная, разбитая, мрачная, она ненавидела всех. Ненавидела и презирала, являясь при этом чем—то средним между бомжом и алкашом. А ещё этот запах. Он был просто отвратителен. Наверное, так смердят дохлые собаки, которых я, слава богу, не встречал.

Вообще об этой женщине можно говорить долго. Я помню, как она схватила своей мощной рукой провода и с диким ревом выдернула их, протестуя против интернета. Как выпрыгивала из своей норы при любом маломальском шуме и начинала вести маленькую войну против всех. Как всегда, ходила босиком и обожала лупить в мою дверь. Как она одна могла создать такую волну неадеквата, что все остальные соседи, будучи вполне приятными людьми, просто меркли в её ауре, пусть их и было в пять раз больше. И вот так продолжалось несколько лет, пока, наконец, она не умерла.

Уставший полицейский пригласил меня в её квартиру не сразу, он ещё походил по коридору в поисках добровольцев, но это было не так просто, все прекрасно знали, в каком состоянии может находиться ведьмина нора.

И ведь правы были. Практически во всем, кроме, пожалуй, одной маленькой детали, которую даже я заметил не сразу, так как фотографии этой злобной пенсионерки практически срослись с грязной стеной.

Удивительно, но в молодости она была довольно симпатичная, даже, можно сказать, красивая. Да, да, сложно поверить, но это зло было весьма и весьма милым, даже привлекательным, стоило лишь стереть пальцем пыль, стараясь не привлекать внимание копа, в это время опрашивающего мою вторую соседку.

Иван, кажется, так полицейского звали. Дотошный такой, что было весьма кстати. Фотографии полностью завладели моим вниманием и от одной я перешел к следующей, наблюдая, как нещадно время колотило мою вредную старушку, постепенно отнимая столь великий внешний дар.

Нет, тут нет злорадства, просто неожиданно, вот и все. Ведь за этой опухшей физиономией очень сложно разглядеть былое совершенство внешних форм. Старалась, видно, бабка, до самого конца вгоняя себя всё больше и больше во мрак. Но что от неё ожидать. У людей с таким характером жизнь иначе и не строится. Сначала по всей родне пройдутся, а потом спиваются в одиночестве, а если учесть былой пафос от внешних данных, то злобы столько, что только провода и дергать. С проводами просто больной вопрос.

Заинтересовало тут другое. На одной из фотографий я увидел молодую девушку. Судя по всему ― дочь, так как девушка была вылитая в молодости мать. Красивая, высокая, стройная, перенявшая от матери почти все. И была не одна, а с маленькой девочкой. Опять же, судя по всему, внучкой. Я, как мог, попытался рассмотреть лица обеих. Затем прикинул в уме примерный возраст внучки и, о боже, она была моей ровесницей!

Да, это немного кощунственно, но, тем не менее, зачем упускать такой шанс. Ведь она просто обязана прийти на похороны и отдать должное своей бабуле, пусть и ненавидит её всей душой. К тому же, освобождается квартира и, вполне возможно, молодое и прекрасное создание попробует её осмотреть, значит, шанс нашей встречи крайне высок.

Я помню, как настолько увлёкся разглядыванием фотографий, что не сразу понял, что меня зовет полицейский, уже закончивший допрос соседки. Пришлось оторваться. Как—никак, но гражданский долг выполнять надо, помогая нашим полицейским.

Кстати. Оказывается, моя соседка видела эту девочку. Говорила, что та заходила, проведывала бабку. По её глазам и голосу я вдруг понял, что прав. К тому же, она назвала её очень красивой. Вуаля, осталось только дождаться всех похоронных процедур. Что я и сделал, вызвавшись помогать этому разбитому от кучи подобных дел участковому.

Но, увы, получилось всё не так гладко, как я думал. И дело даже не в том, что эти двое не особо любили друг друга. Все эти внутренние распри никак меня касались. Проблема в другом. Несколько месяцев назад эту девочку сбил грузовик, уничтожив тем самым любую возможность закрутить с ней роман. Он просто её раздавил. Её, бабкину жизнь и мою идею, вернув меня в прежнее русло, несколько пошатнувшееся от грязных настенных фотографий.

Красивая кошка Ласка

Всё, что я помню о погоде в те дни, так это то, что было крайне солнечно, было лето, и солнечный свет всё время светил в окна, освещая зал и позволяя кошке всё время нежиться в его лучах. О да, она просто обожала солнечное тепло и никогда не упускала шанса жмуриться на солнце, прогревая то левый, то правый бока.

Впрочем, на этом её удовольствия не заканчивались и, нагревшись, она спешила на руки, чтобы поделиться переизбытком солнечного тепла. Хотя не скрою, такой подход был крайне редким. И в основном она предпочитала наслаждаться энергией солнца в одиночестве.

Свет, ясные дни, тепло – так протекало лето в тот год. И если бы не тот случай, который произошёл со мной, то я бы, наверное, запомнил его именно таким – солнечным, мягким и беспроблемным.

А началось всё буднично. Как вы прекрасно знаете, у любой кошки есть определённый период, когда она очень сильно хочет кота, чтобы тот оплодотворил её и, родив котят, она успокоилась. И все кошки стремятся к этому счастью. Моя была не исключением и, выбрав момент, начала беспрестанно орать мне под ухо, предпочитая для своего ансамбля раннее утро.

Выносить было сложно. Очень. Особенно после второй недели так вообще стало невыносимо, и в один прекрасный день я отнёс её на улицу, причем, что самое удивительное, ни разу там до этого не побывав, она молниеносно устремилась в подвал.

А дальше блудные шатания и внезапное возвращение с удовлетворённой рожей и одухотворенным состоянием покоя в душе. Признаюсь честно, я был даже сначала рад, но потом всё же понял, что девать котят мне совершенно некуда. Никто из моих знакомых особо не рвался их брать к себе. Посёлок, что тут скажешь, почти у каждого в доме кошка, ну или на даче.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.