Российский колокол
Ежеквартальный журнал художественной литературы. № 1–2 (38) 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Слово редактора

Арина Камбарова

шеф-редактор журнала «Российский колокол»

Здравствуйте, дорогие читатели!

Рада представить первый в этом году выпуск «Российского колокола», а заодно поговорить с вами о миссии и важности нашего журнала.

Литературный журнал «Российский колокол» – это не только сборник произведений, но и своего рода литературный источник, в котором каждый читатель может найти для себя что-то новое, неожиданное, удивительное, познакомиться как с известными и узнаваемыми, так и с начинающими авторами, расширить свои литературные горизонты и открыть интересные жанры.

Мы гордимся тем, что имеем возможность поддерживать и развивать интерес к чтению, давать старт талантливым и перспективным авторам.

Каждый наш выпуск – это результат многомесячного труда и приложенных усилий большой команды неравнодушных людей в мире, где всё движется очень быстро, где новости успевают устаревать за считаные минуты. Но мы верим и продолжаем делать свою работу, которая сохраняет актуальность исключительно благодаря нашему орудию – слову.

Самое сильное оружие литературного журнала – это наши авторы и читатели, и мы любим и ценим каждого, кто присоединяется к нам для погружения в мир литературы. Вы – наша большая семья, и мы готовы делиться с вами литературными произведениями, искренностью и чувственностью, увлекательными и преображающими историями.

Спасибо, наши дорогие авторы и читатели, что вы с нами!

Благодаря вам мы продолжаем создавать вместе уникальные моменты, которые не только навсегда останутся в нашей памяти, но и продолжат существование в произведениях на страницах нашего легендарного литературного журнала «Российский колокол»!

Поэзия

Борис Бурмистров

Родился в 1946 году. Многие годы трудился на предприятиях Кузбасса и на Крайнем Севере. Поэт, публицист, член Союза писателей России, председатель СП Кузбасса, член правления СП России. Автор 15 поэтических книг. Лауреат Большой литературной премии России, Всероссийской литературной премии им. Святого благоверного великого князя А. Невского и др. Член-корреспондент РАЕН, академик ПАНИ, заслуженный работник культуры РФ. Живет в г. Кемерово.

Судьбы моей морозные деньки…

«Снова май, черемуховый холод…»

Снова май, черемуховый холод,
Белый цвет кружится и кружит,
Снова май, и я, как прежде, молод,
Хоть и время быстренько бежит.

Белый сад, высокая ограда,
Фонари оранжевые в ряд,
На скамейке возле палисада,
Как всегда, влюбленные сидят.

Прошлое так стало близко нынче,
Даже скрип калитки узнаю,
Снова песни, снова трели птичьи
Так же душу трогают мою.

Так же сердце екает тревожно,
Не спугнуть бы тишину аллей.
Подойду и сяду осторожно
На скамейку памяти моей.

2018

«Всю жизнь мы играем в рулетку…»

Всю жизнь мы играем в рулетку —
Меняем на медь серебро.
Подброшу повыше монетку —
А вдруг упадет на ребро.

А вдруг повезет ненароком
И радость сумею узреть.
Каким только вывернет боком?
С какой стороны посмотреть?

Кидаю повыше монетку —
Летит, тихой медью звеня…
Вновь ставит округлую метку,
Вновь падает наземь плашмя.

Орел или решка – не знаю,
Удачу в руках покручу —
И вверх ее, дуру, бросаю,
И знать ничего не хочу.

2016

Пасха

Сколько нежности в русском народе!
Чудо-вербы опять зацвели.
Прояснилось в душе и природе,
И разъяснилось небо вдали…

Боже! Милость какая нисходит
На тебя, на меня с высоты!
В одночасье в душе распогодит,
И любовью наполнишься ты.

И забудешь обиды пустые,
Чтоб друг друга простить мы могли —
В эти дни просияют святые
Над безоблачным ликом земли.

2016

После наркоза

Вот и очнулся после наркоза —
Белые стены, лепной потолок.
Слышу, по венам гуляет глюкоза —
Сил животворных свежий приток.

Медленно, медленно входит в сознанье —
Кто я, откуда, что было со мной.
Будто корабль, качается зданье,
И голоса, как набат, за стеной.

В белой косынке, глаза голубые,
Ближе, светлей очертанья лица.
Эти глаза мне до боли родные.
Тают на окнах следы ледяные —
Свет за окошком и даль… без конца.

2016

«Вы мне, пожившему, поверьте…»

Вы мне, пожившему, поверьте,
Бывал и я в объятьях сна…
Не бойтесь говорить о смерти,
Она не так уж и страшна.

Она приходит в срок, до срока,
Неважно, что ты ждешь, не ждешь.
Но всякий раз по воле Бога —
Ты умираешь и живешь.

09.12.2020

«Что ж Ты меня снарядил в это тело…»

Что ж Ты меня снарядил в это тело,
Что ж посильнее телес не нашлось?
Ведь поручил Ты мне трудное дело,
Сколько страдать за других довелось.

В душу вселил сердобольность и жалость.
Как же я жил этой болью чужой,
Кроме своей, что с рожденья досталась,
Соизмеримы ли тело с душой?

. . . .

Годы летели, мгновенья тянулись,
В явь превращались тревожные сны.
Вот и сошлись надо мной и сомкнулись
Светлые ночи и темные дни.

02.2021

«То ли в ад, то ли в рай…»

То ли в ад, то ли в рай —
Нам неведом путь.
Ты других вспоминай,
А меня забудь.

Как ненужный предмет
Под окном в дому,
Как случайный рассвет,
Что ушел во тьму.

Только сон, только миг —
Тропка ли, стезя…
Холод в душу проник —
Вот и сказка вся.

2019

«Что-то вновь замучила хандра…»

Что-то вновь замучила хандра,
Снится часто черная дыра,
Снится небо в клочьях облаков.
Просыпаюсь…. Столько дураков,
Что вокруг да около снуют,
Говорить нет смысла – не поймут.
Оттого и мучает хандра —
Нету слов, лишь скрип из-под пера…

14.04.2021

«Я снисхожденья, Боже, не прошу…»

Я снисхожденья, Боже, не прошу —
Гляжу на мир, чему-то удивляюсь.
Так и живу – то каюсь, то грешу,
То ни за что пред всеми извиняюсь.

Судьбы моей морозные деньки —
Минуты, как снежинки, быстро тают…
То тишь да гладь, то снова сквозняки —
До донышка всю душу продувают.

Завидовать другим я не привык,
Укрою душу от ветров постылых
И снова через годы напрямик
Пробью тропу – еще найдутся силы.

Лишь об одном Всевышнего прошу:
Чтобы окреп я в православной вере.
Я чистым русским воздухом дышу,
Которого всё меньше в атмосфере.

19.04.2020

Ответ русофобам

Где тот забытый причал,
Даль далека и близка —
Русская наша печаль,
Русская наша тоска?

Сотни и тысячи лет,
Не изменить ничего,
Только словесный бред
И поцелуй в стекло.

Только щенячья дрожь,
Призрачный свет вдали…
Только бесстыжая ложь
В адрес моей земли.

Где тот затерянный мир —
Земли, моря, города?
Я выхожу в эфир —
Слушайте, господа.

Русскую нашу печаль,
Русскую нашу грусть.
Только не надо кричать,
Что безответна Русь.

Встанем еще не раз
В полный, как водится, рост,
С русским прищуром глаз,
С вечною правдой звезд.

03.03.2020

«Грешен я, милая, каюсь…»

Грешен я, милая, каюсь.
К Боженьке тропку торю…
Я никогда не состарюсь —
Точно тебе говорю.

Слово в строке – не иголка,
Трудно, но можно сыскать.
Будет во мне еще долго,
Долго душа трепетать.

Ищущим взглядом младенца
В мир этот грешный смотрю.
Не успокоится сердце —
Правду тебе говорю.

Нитка, клубок и иголка —
Время прорехи латать…
Будет душа еще долго
Даже во сне трепетать…

Вид из больничного окна

Несколько дней наблюдал картину:

мужчина ровно в восемь утра выходит

с метлой и метет пятнадцатиметровую аллею

почти час. Приглядевшись, я увидел,

что он машет метлой, но не убирает

мусор, метла не касается земли.

По больничному двору каждый день

прогуливались вороны.

Он проходит через дворик,
много раз он здесь ходил.
Помнит только, что он дворник,
остальное позабыл.

Он не помнит, как ни ежься,
тот февральский гололед.
«Ты добычи не добьешься», —
он под нос себе поет…

Может, вспомнит что-то, скажет,
а пока бредет с метлой —
он по воздуху ей машет:
«Черный ворон, я не твой».

Палата № 89, б-ца № 11,

21.06.2020

«Видно, рано… еще не пора…»

Видно, рано… еще не пора…
Только хочется, чтобы скорее…
Я помыл семь окошек вчера,
Чтобы небо казалось светлее.

М. Анищенко

Просветлело, рассеялся мрак,
Что висел над уснувшей землею.
Просветлело, развеялся страх —
Он владел очень долго тобою.

Ты проснулась и вышла на луг,
Где ромашки от края до края…
Задрожал и рассыпался звук,
Над проселком лесным пролетая.

Только свет расстилался вдали —
Белый-белый, прочерченный звуком,
И глаза просыпались твои
И глядели на небо с испугом.

Где-то там, высоко в облаках —
Свои страхи упрятывал страх.

09.12.2020

Екатерина Годвер (Богомолова)

Родилась и живет в Москве. Клинический психолог, преподаватель, мастер FIDE по шахматам среди женщин. Пишет стихи и прозу. Лауреат премии журнала «Северная звезда» (2022) и многих всероссийских конкурсов и фестивалей («Хрустальный родник», «Верлибр», фестиваль им. Чижевского и др.), победитель фестиваля «Я только малость объясню в стихе» им. Высоцкого (Новосибирск, 2023).

Стихи публиковались в журналах и альманахах «45-я параллель», «АлександрЪ», «День и ночь», «Южный маяк», «Литературный оверлок».

Герой

Был снег вторичен, неглубок.
Шёл год под стать ему.
Тезей укладывал клубок
В походную суму.

Он был не воин, не солдат,
Он не любил людей.
Умён, немолод, бородат —
Герой на чёрный день.

Но за порог шагнул, как в бой,
Навстречу всем ветрам…
Взошёл оранжевый клубок
Над городом с утра

И покатил за горизонт
Среди небесных тел.
А на нестриженый газон
Пушистый снег летел,

И Ариадна у окна
Сквозь снег смотрела вдаль.
Из шерстяного волокна
Была её печаль.

Под вечер снег следы укрыл,
Потом присыпал цель…
Но продолжалась до поры
История. В конце

Старуха пряла у огня,
А в небе голубом
Котёнок лапкой погонял
Оранжевый клубок.

«Ночью небо в брызгах молока…»

Ночью небо в брызгах молока.
Грязь да иней – кофе с серебром.
Сосны зацепляют облака,
Падает монета на ребро:

Быть – не быть, забыть – не позабыть?
Катится оброненный обол.
Подле бабки-ёжкиной избы
Розовый безвременник расцвёл.

Перекати-поле перека…
Тикают старинные часы.
Холодом учили дурака,
Холодом дурак по горло сыт.

Он стучит в окованную дверь:
«Отпирай, старуха, помогай!»
Ветер воет, снег летит наверх,
Топает куриная нога.

Вот бы растянуться на печи!
До утра не думать ни о чём,
Слушая, как времечко стучит
Маятника нёбным язычком.

Только хлад вокруг да ветродуй,
В ступе догнивает помело:
«Сгинула старуха, на беду,
Но тебе, голубчик, поделом!»

Ветер свищет, сосны гнёт шутя.
Падает монета на ребро…
И дурак уходит, как дитя,
Безысходно веруя в добро.

31.12.2022

У мира час до полночи
И пуговицы в ряд.
В лесу родилась ёлочка.
Её скосил снаряд.

Дурная аллегория,
Задумка несложна.
Закончиться история
На этом не должна.

Но мне добавить нечего:
Щепа летит к щепе…
Сидят в траве кузнечики
У ржавой БМП.

А мир звенит бокалами,
Подарков дети ждут…
Господь гирляндой алою
Накладывает жгут.

«Однажды нам покажется, что – кончено…»

Однажды нам покажется, что – кончено.
Что наше время, время колокольчиков,
Рингтоном отзвучало на распутице.
Пускай теперь сама планета крутится!

Нехай с неё ножом снимают кожицу —
Без нас пиры и скорби приумножатся:
Другие пусть ликуют и куражатся.
Однажды нам покажется. Покажется…

Согрелись в мягких креслах мы под пледами.
Но брызжет ночь из-под копыта медного,
И колокол над сонною Отчизною
По каждому звонит, отлитый сызнова.

«Грош ломаный в карман дырявый спрячь…»

Грош ломаный в карман дырявый спрячь:
Сегодня купишь Тане новый мяч —
Но завтра повторится, что и прежде:
Меланхоличный вечер мартобря,
Канал в неверном свете фонаря,
Утраты, сожаления, надежды…

Ты смейся, смейся! Сколько нам ещё?
Несёт котёнка нищий под плащом,
Бог весть зачем: спасёт или утопит?
А всё-таки, а всё-таки всегда
Есть белый свет и чёрная вода,
И мяч плывёт, накапливает опыт.

Ко дню 77-летней годовщины Победы в Великой Отечественной войне

Сокрыто личное в словах
Многозначительных и громких:
За «скорбью» прячут спесь и страх
Негорделивые потомки.

У них ни слёз, ни седины.
Для них ни Родины, ни братства.
Им «лишь бы не было войны» —
Всего лишь повод, чтобы сдаться.

Они другие. Высший сорт!
Не то что мы, в грехе зачаты…
Всего важнее им комфорт
И белизна своих перчаток.

Для них как тряпка для быка —
Знамёна алые Победы.
Чужой мундир им жмёт в боках
И отвлекает от обеда.

Холопы всякого царя,
Любой религии лакеи —
Они не станут повторять.
Ни за мечту, ни за идею,

Ни за чужих, ни за родных.
И страшно им сейчас до дрожи:
Не оттого, что враг под дых
Ударит, по холёной роже,

Сломает отчих три берёзы,
Клозет оставив и сарай,
А что у них по продразвёрстке
Изымут соль и каравай.

«Вырываясь из липкого сна…»

Вырываясь из липкого сна,
Возвращаешься в тёплую нору.
Времена, времена, времена,
Перепутье, война, разговоры

За стеной. Нависает стена:
Фотографии в рамках, плакаты —
Времена, времена, времена,
И мы едем, мы едем куда-то.

Век московскую серую мглу
Закатал в тротуарную плитку,
Но стоит человек на углу,
Ждёт трамвая, маршрутку, кибитку.

Снег не тает на хмуром лице,
На есенинских сбитых костяшках:
Ни письма, ни записки в конце,
Где уже не смешно и не страшно…

Но ему не туда. Не туда!
И таксист лихо трогает с места.
Над Москвой небеса в проводах,
Над Москвой облака из асбеста.

Свет в прихожей горит. Тишина.
Расцветает конфорка на кухне.
Времена. Времена. Времена…
Ни пера, человек. И ни пуха.

Сергей Донбай

Родился 22 сентября 1942 года в городе Кемерово. Автор четырнадцати книг стихотворений, вышедших в Кемерове, Москве, Красноярске. Публиковался в литературных журналах: «Сибирские огни», «Огни Кузбасса», «Наш современник», «Москва», «Всеруссюй соборъ», «Сибирь», «День и ночь», «Сибирские Афины», «Начало века», «Врата Сибири», «Алтай», «Барнаул», «Родная Ладога», «Бийский вестник», «Сибирячок», «Литературный меридиан», «Подъём», «Форум», «Роман-журнал XXI век», «Север». Лауреат литературных премий им. В. Д. Фёдорова, святого благоверного великого князя Александра Невского, «Белуха», Николая Клюева и др. Заслуженный работник культуры России, имеет Почётную грамоту Президента России. Секретарь и член приёмной коллегии Союза писателей России. Главный редактор журнала «Огни Кузбасса». Живёт в Кемерове.

«Родной язык в нас снова растревожит…»

Родной язык в нас снова растревожит
И русскую тоску, и нашу прыть.
От первых потаённых чувств: «Быть может…» —
И до надежды страстной: «Может быть!»

Родной язык. Мы все уйдём и сгинем.
Но строчка будет жить, ей хватит сил.
«Скажи поклоны князю и княгине», —
Так Бунин в прошлом веке попросил.

А в детстве кто из нас, как небожитель,
Не отхлебнул из русского ковша?
Родной язык – и ангел наш хранитель,
И песня, словно общая душа,

Которую всё реже дарит радио,
Но верещит всё громче на износ.
Родной язык: «Не в силе Бог, а в правде», —
В тысячелетье прошлом произнёс.

Народа нет и не было немого.
И гордость, и смиренье на лице
Он выразит: «В начале было Слово…»,
«Пусть будет пухом…» – он вздохнёт в конце.

Он узелок на память нам и – затесь,
Он оберег наш и – сторожевой,
Он был и есть, как Бог, без доказательств.
Родной язык – наш промысел живой.

«Нищим светом облиты снега…»

В. Ковшову

Нищим светом облиты снега,
Заунывно дорога басит,
И тоски золотая серьга
Одиноко над полем висит.

И луна эта мне дорога!
И печаль эта мне хороша!
Раздевается свет донага.
Бедной пищей довольна душа.

«В глубоком зените колодца…»

В. Бородкину

В глубоком зените колодца
Плетёт паутину куржак.
Мы – дети холодного солнца:
Полгода сугробы лежат.
Несём, словно платим налог,
Мороза терновый венок…

Приходят, как белые, ночи,
Цветут – ленинградских короче,
Ломают соломинку льда
Черёмуховые холода.
И лето почуявший школьник
Как в галстуке красном шиповник.

Ребёнок холодного света,
За месяц согрелся земляк.
Но дышит короткое лето
Колодцу в озябший кулак.

Ждал автобуса народ

Моросило целый день.
Грязь блестела за сараем.
И собакам было лень
Провожать прохожих лаем.

Ждал автобуса народ.
Каждый почитал за благо
Потоптаться в свой черёд
У печи в избе сельмага.

И, вполсилы разозлясь,
Продавщица нас гоняла:
Натаскаете, мол, грязь,
Мой полы за кем попало!

Чтоб она была добрей,
Покупали карамели,
Выручку поправить ей
Помогали, как умели.

И, пока про молоко,
Хлеб и мясо говорили,
Те, кто жил недалеко,
На обед домой сходили.

Ждал молоденький шахтёр,
В город вздумал после смены,
И глаза устало тёр,
Словно угольные тени.

Две девчонки для него
Хохотали всё неловко.
Это только и всего,
Что их грело под ветровкой.

На раздумия влекло:
Осуждали и курили.
Те, кто жил недалеко,
Подоить коров сходили.

В сапожищах из кирзы
На дорогу вышел старец:
То ль погоде погрозил,
То ль ещё кому-то палец.

Ждал автобуса народ,
Как работой занят трудной.
До сих пор, наверно, ждёт…
Я уехал на попутной.

«Какая тяжёлая старость…»

Какая тяжёлая старость
У русских людей!
Вокруг ничего не осталось
От прежних идей.

Но гордость в их лицах откуда?
В недобрых краях
Бредут, опершись друг на друга,
Как на костылях.

Гремят чужеродные песни,
Ликует срамьё.
Куда ни взглянуть им – хоть тресни! —
Кругом не своё.

Пируют чужие им дети
Футбольных полей.
Осталась на всём белом свете
Лишь смерть им своей.

Вокруг ничего не осталось
От прожитых дней.
Какая тяжёлая старость
У русских людей!

02.08.2019

Храм

Там, где ангелом воздух уже поцелованный,
Озарённый весною, пречистый, притих,
За прозрачной железной оградой церковной
Люди строят пять солнц куполов золотых.

Колокольня пока не взметнулася около,
Лишь трамвай невпопад прозвонит на бегу,
Но видать, но видать, словно ясного сокола,
Отовсюду наш Знаменский храм на торгу!

И отныне в любом уголке позаброшенном
Осеняется наша с тобой нищета —
Боже мой, Боже мой, наравне, как положено,
Золотым троеперстьем большого креста!

«Мне весело живётся!..»

Мне весело живётся!
А почему бы нет?
Скажу – и улыбнётся
Мне женщина в ответ.

Забуду все печали —
От слов, как от вина,
Глазами и плечами
Хохочет вся она.

А там, совсем вначале,
У детского окна,
Меня с утра встречали
И тополь, и сосна.

И потому случалось,
Что в жизни мне везло:
И женщина смеялась,
И дерево росло.

Воспоминание о пионерском лагере

Пионерского горна бодрящий родник —
Выбегаем, от холода съёжив лопатки.
Вон и я, в синей майке на вырост, возник…
Начинается день – под баян – с физзарядки.

Начинается лагерный первый сезон.
Нас вчера завезли, укачав на трёхтонке,
На ухабах дрожал и скакал горизонт,
И визжали всё время от страха девчонки.

Я ещё не решил до конца, как мне быть:
В тот иль в этот кружок записаться мне надо
И кого я таинственно буду любить —
Верку или с косой из шестого отряда?

Мы дерёмся, растём, нарушаем режим…
Я тогда и не думал совсем, что когда-то
Станет всё это детством счастливым моим
Возвращаться на крылышках зябких лопаток.

Возникновение

Поднимаю жизни грядки,
Дюжу, как могу.
Собираю слов огарки,
Раздвигаю мглу.

И пока могу я с вами
Чувствовать и знать —
Что не передать словами,
Силюсь рассказать.

Это химия иль чудо?
Или шелест букв?
Что откуда, что откуда —
Прилетает звук.

Продолжается упрямо
И пока не стих,
Знать не знамо, знать не знамо —
Возникает стих.

14.03.2020

Покаяние

Вот я иду:
молодой, разудалый да ладный.
Время вокруг мне как раз —
и не шире, не уже.
Каждому встречному друг я
и каждому равный.
Впрочем, как все мы
в надёжном Советском Союзе.

Время сменилось.
На мне поменялося время.
Реки разумно текут, как текли,
слава Богу…
В дебрях тайги
та ж забота у всякого зверя…
Птицы небесную знают,
как знали, дорогу…

Горы стоять продолжают
надёжно и долго…
Замысел помнит звезда
и горит по команде…
С места не сдвинутся,
как ни толкай их,
берёза и ёлка…
Время на мне поменялось,
да будь я неладен…

05.04.2020

«Клясться в жизни не спеши…»

Клясться в жизни не спеши,
Не божись, по крайней мере.
Чувств живые чертежи
Прочитает, кто умеет.

Искры божьей свет горит,
Хоть от тела отделилась.
Расстояние томит
И растаивает близость.

Ожидание всегда
Рассветает, вечереет.
А жива ли та звезда?
Рассчитает, кто умеет.

09.04.2020

9 мая 2014 года

Америка и прочий Запад с Римом
Опять сорвались как с цепи на нас.
Опять кружат, как фурии, над Крымом.
И зреет новый «Севастопольский рассказ».

На части света рвёт себя Украйна.
Казацкий бунт республики? Да нет…
То с краешка у западного «рая»,
Как Брест, дерётся постсоветский континент.

Но Белый дом свой купол пусть почешет,
И новый купол поскребёт Рейхстаг…
Не по зубам славянский вам орешек.
А над рейхстагом был наш русский флаг!

Проза

Верба (Юлия Артюхович)

Член Союза писателей России, доктор философских наук, профессор. Поэт и прозаик. Автор более 250 научных и художественных публикаций (в том числе десяти научных монографий, более 60 поэтических и прозаических циклов и десяти книг стихов и прозы).

Живет в Волгограде. Публиковалась в литературных журналах: «Наш современник», «Белая Вежа», «Отчий край», «Перископ», «Здоровье и экология», «Слово-детям»; в «Литературной газете», «Новых известиях» и др. Лауреат международных конкурсов «Союзники-8», «Поэзия без границ», Gnesin-jazz-voice – 2021, литературной премии им. В. Б. Смирнова «Отчий край», Государственной премии Волгоградской области, дипломант премии им. Антона Дельвига «За верность Слову и Отечеству», номинант Международной премии за доброту в искусстве «На благо мира». Награждена золотой медалью В. Шукшина и почетной грамотой Союза писателей России, почетной грамотой губернатора Волгоградской области, почетными грамотами и благодарственными письмами Волгоградской областной и городской думы, почетной грамотой Президиума ЧИАССР (1990) и др.

Заговор на жизнь

Наташа проснулась рано. Она долго вертелась перед зеркалом, но никак не могла привести себя в порядок: волосы торчали в разные стороны, губная помада ложилась неровно, тушь комками липла к ресницам.

Девушка нервничала. Сегодня она должна быть особенно красивой, потому что в обеденный перерыв пойдет с женихом покупать кольцо. То, которое Саша наденет ей на палец, когда попросит стать его женой. Саша сказал, что невеста сама должна выбрать кольцо, которое ей понравится. И Наташа его выбрала: строгое, но изящное, с ярким бриллиантиком в середине тонкого золотого цветка.

Первая половина дня прошла медленно и бестолково. Наташа перепутала цифры в отчете, забыла проверить электронную почту и поругалась с коллегой из соседнего отдела по незначительному поводу. Все внимание девушки было приковано к большому круглому циферблату над столом подруги Иры, который неторопливо отсчитывал минуты, приближавшие Наташу к замужеству. Наконец наступил полдень, и сотрудники весело потрусили вниз по этажам навстречу желанному обеду и отдыху.

Наташа выбежала из здания и огляделась: нигде в обозримом пространстве жених не обнаруживался. Девушка позвонила Саше, но он не ответил. Бесцельно покружив по ближайшим улицам, Наташа вновь позвонила жениху. Теперь его номер был недоступен. Вернувшись на работу, Наташа уже не владела собой. Она пыталась позвонить Саше по скайпу, искала его во «ВКонтакте», в других соцсетях – все было напрасно.

После работы Наташа отправилась к жениху домой. Дверь долго не открывали, потом на пороге показалась худая высокая женщина с мальчишеской стрижкой. Наташа уже видела ее на фотографии и знала, что зовут женщину Мариной. Они встречались с Сашей несколько лет, а потом расстались. Почему – Саша не рассказывал. Он вообще говорил о Марине редко и неохотно. Да, увидеть здесь женщину из Сашиного прошлого Наташа не ожидала… Марина стояла на пороге, загородив собой проход в коридор, и внимательно разглядывала непрошеную гостью.

– Саши нет дома. И вам здесь делать нечего.

– Я вообще-то его невеста, – неожиданно тонким голосом вскрикнула Наташа.

– А я – его жена. Больше не приходите сюда и ему не звоните.

– Это почему? – возмутилась Наташа.

– Потому. Уходите.

Дверь захлопнулась перед Наташиным носом. Она несколько минут растерянно постояла на пустой лестнице, потом спустилась вниз. Еще раз позвонила Саше, и снова никто не ответил.

Наташа не помнила, как добралась домой. За всю ночь девушка не сомкнула глаз: смотрела в потолок и думала, почему же Саша так с ней поступил. Ответа найти она так и не смогла.

Утром девушка отпросилась у начальницы и отправилась к Саше на работу. Тот встретил ее смущенно и нерадостно. Рассказал, что Марина вернулась к нему неожиданно и, похоже, навсегда. На вопрос Наташи, почему он не рассказал о возможном визите соперницы, Саша промямлил, что сам не был уверен в намерениях Марины:

– Понимаешь, мы с ней столько раз собирались пожениться, что я уже перестал ее ждать. Но вчера вечером, когда Марина вернулась, я понял, что больше мне никто не нужен. Поэтому и не сказал тебе ничего.

– А как же я? – тихо спросила Наташа.

– Прости, милая, – грустно ответил он, осторожно дотронувшись до ее холодных пальцев. – Это жизнь. Прости и прощай.

Саша кивнул Наташе на прощание, помахал ей рукой, как чужой, и исчез в длинном коридоре.

Девушка собралась с силами и медленно побрела домой. Она легла на неразобранную кровать и пролежала без сна до утра.

На работе всё валилось из рук. Бледная, осунувшая Наташа как тень безмолвно бродила по комнате, невпопад отвечала на вопросы, теряла документы. О причине своего неадекватного состояния она решилась рассказать только ближайшей подруге Ире. Та сочувствовала, но требовала решительных мер: встретиться с неверным женихом, «разобраться» с соперницей, наконец, пойти к врачу – пусть лекарство какое-нибудь выпишет. Нельзя же так себя мучить! Но у Наташи просто не хватало сил что-либо предпринимать. Да и какое лекарство может помочь в такой ситуации?

На работе девушка еще как-то держалась, а дома бесцельно слонялась из угла в угол, потому что боялась ночи. Она знала, что опять не сможет уснуть.

На следующий день Ира вызвала ее в коридор и сунула в руку листок с адресом.

– Это экстрасенс, нашей соседке реально помог. Иди немедленно! Нужно же что-то делать!

Наташа вздохнула, равнодушно взяла адрес и в обеденный перерыв отправилась на прием. Она ничего не ждала от этого визита, но услышанное поразило в самое сердце. Экстрасенс подробно описал внешность Марины и сообщил, что эта женщина сделала ей заговор на смерть и поставила в церкви свечи за упокой Наташиной души. Снятие заговора оказалось делом долгим и нелегким, но, потрясенная до глубины души, девушка безропотно выполнила первое задание: посетила три церкви и в каждой заказала о себе молитву-сорокоуст «за здравие». Ночь опять прошла без сна.

Утром, вместо того чтобы ехать на работу, Наташа вновь отправилась по знакомому адресу. Долго звонила, потом стучала и звала Сашу. Наконец из-за двери раздался грубый женский окрик:

– Убирайся вон, я сейчас полицию вызову!

Девушка не стала дожидаться приезда стражей порядка. На трясущихся ногах она вышла из подъезда.

Саша позвонил ей сам. Узнав о заговоре, не поверил и посоветовал прекратить «беспочвенные и лживые обвинения».

– Не смей выдумывать такое о Марине! – возмущенно повторял бывший жених. – И вообще… даже если что-то и было, то она права, потому что семью защищает.

После очередной бессонной ночи Наташа приступила к выполнению следующего задания экстрасенса. Она купила простой белый платок и три дня носила его завязанным на талии перед проведением важного кладбищенского ритуала. Платок следовало снять, завернуть в плотную бумагу и в полночь бросить на ближайшую могилу со словами: «Откуда смерть ко мне привели, туда ее отправляю. А ты, усопший, возьми да куда следует передай!».

Самостоятельно выполнить это задание Наташа не решилась и обратилась за помощью к подруге. Ира, поразмыслив, решила привлечь к выполнению ритуала любимого дедушку. Отставной полковник Николай Иванович, крепкий худощавый старик, вел активный образ жизни и охотно общался с детьми и внуками.

После работы девушки сразу же отправились к нему в гости. Чтобы не тратить времени зря, Ира начала с главного:

– Дед, тут такое дело: мы с Наташей на кладбище собираемся. Давай с нами!

Николай Иванович удивился:

– Спасибо, внученька, за предложение, но я еще пожить хочу. Да и вам вроде бы на кладбище рановато.

– Дед, не смейся, у нас дело серьезное. Наташе заговор на смерть сделали. Она уже в три церкви ездила, в каждой молитву заказывала. Сегодня в полночь нужно быть на кладбище, а мы сами идти боимся.

– Зачем на кладбище?

– Чтобы платок Наташин на могилу бросить.

– Слушайте, девушки, вы случайно не того? Умом не тронулись?

– Пока нет, но Наташа, похоже, уже на грани. Она неделю по ночам не спит.

– Так, а теперь подробнее про этот заговор. Говорите четко и ясно, кто, когда, за что и для чего.

Наташа только открыла рот, чтобы ответить, как Ира, привыкшая к манере общения родственника, уже отчеканила:

– Гражданская жена ее жениха Марина; неделю назад; за то, что Саша на Наташе жениться хотел; для того чтобы Наташа умерла и их счастью не мешала. Бывает же такое: они с Сашей пожениться собирались, а тут эта Марина неожиданно у него поселилась, Наташин номер в телефоне у Саши заблокировала, из друзей во «ВКонтакте» и в других соцсетях Наташу удалила, еще и заговор на смерть сделала.

– Подожди, не тарахти. А сам Саша что говорит?

– В заговор не верит, но Марину оправдывает. А Наташа белый платок три дня носит, сегодня срок истекает и в полночь на кладбище надо. Дед, пойдем, а?

Николай Иванович помолчал и повернулся к Наташе.

– Что, вы вправду с ним пожениться собирались?

– Да, в тот день кольцо должны были купить. Я сама выбирала. Только он не пришел.

– А красивое кольцо-то?

– Да, очень.

– Дорогое?

– Двадцать тысяч.

Николай Иванович вышел в соседнюю комнату, долго стучал и шуршал чем-то за дверью, потом вернулся и протянул Наташе сложенные купюры.

– Езжай за кольцом.

– Как?

– Так. Купи кольцо и возвращайся с ним сюда. На кладбище мы не пойдем. Я знаю, как заговор с тебя снять. Ну, чего стоишь?

– Спасибо! Я сразу верну! У меня на свадьбу деньги отложены.

– Не суетись. Когда сможешь – вернешь. А для тебя, Ира, тоже задание есть: будешь праздничный стол готовить. Вот тебе на расходы. Сейчас список продуктов составим.

Когда Наташа вернулась, прижимая к груди пакетик с заветной коробочкой, стол уже был накрыт и притягивал взгляд продуктовым изобилием. Около каждого прибора блестели хрустальными гранями фужеры и стопочки.

Девушки приготовились сесть за стол, но Николай Иванович их остановил:

– Рано. Сначала подготовительную работу провести нужно. Доставай телефон, Наташа. Откуда, говоришь, тебя из друзей удалили? Вот теперь из всех этих мест Александра убирай и номер его блокируй.

Наташа выполнила указание старого полковника, без сожаления разорвав последние непрочные ниточки, связывавшие ее с неверным возлюбленным. Николай Иванович удовлетворенно кивнул, плеснул на самое дно стопочек пахучего французского коньяка и скорбным голосом произнес:

– Сегодня в социальных сетях и виртуальном пространстве скоропостижно скончался Александр Синцов. Почтим его память, но вставать не будем.

Ирина хмыкнула, а по исхудавшему лицу Наташи медленно покатилась одинокая слеза. Николай Иванович снова налил всем немного коньяка:

– Не плачь, слезами горю не поможешь. В связи с виртуальной кончиной Александра Синцова объявляю Наталью Белянскую его вдовой. Надевай кольцо, Наташа! Носи и помни, что не всем людям доверять можно.

Потом Николай Иванович подвинул к себе бутылку шампанского и провозгласил:

– В связи с вышеизложенным заговор на смерть Натальи Белянской будем считать недействительным. Заговариваю тебя, Наташа, на жизнь – радостную и счастливую!

Пробка звонко ударила в потолок, возвещая начало новой жизни. Наташа уплетала пироги и салаты и украдкой поглядывала на левую руку, где маленький бриллиант во «вдовьем» кольце вспыхивал разноцветными искорками. Голова у нее кружилась от шампанского или от какого-то нового, незнакомого чувства, которое трудно выразить словами.

Зато Наташа уже не боялась ночи и в первый раз за эту неделю спокойно проспала до утра.

Проверка

В пятницу Лариса Витальевна шла на работу в плохом настроении. Никак не могла забыть о странном разговоре с подругой. Вчера, после обеденного перерыва, Нина забежала к ней с таинственным и важным видом. Она строго окинула взглядом комнату и решительно заявила: «А ну, девчонки, погуляйте пять минут, нам с Ларисой Витальевной пошептаться надо». Молодые сотрудницы засмеялись, защебетали, пестрой стайкой радостно вспорхнули со стульев и скрылись в коридоре.

Нина удобно устроилась в кресле напротив и строго посмотрела на Ларису Витальевну.

– Ну давай!

– Чего давать? – удивилась Лариса Витальевна.

– Колись про своего!

– Не поняла. Чего ты хочешь?

– Ну рассказывай!

– Да что рассказывать?

– А что, нечего рассказать? Может, и не было ничего? Ты мне лапшу на уши не вешай! Я тебя сто лет знаю, Ларка! Врать ты не умеешь!

– Так, Нина, давай еще раз. Что я должна тебе рассказать?

Нина с обидой смотрела на подругу и молчала.

– Нина! Ну ты чего?

– Ничего. Не хочешь – не надо.

Нина резко встала и быстро вышла из комнаты. После работы она пулей промчалась мимо Ларисы Витальевны, хотя им было по пути.

Вот и сегодня подруга прошла мимо с высокомерным и независимым видом. Лариса Витальевна окликнула ее, но Нина даже не оглянулась.

Вздохнув, Лариса Витальевна углубилась в отчетную документацию, но тут зазвонил телефон. Секретарь пригласила ее на совещание.

К удивлению Ларисы Витальевны, в кабинете начальника больше никого из сотрудников не было. Женщина вопросительно взглянула на молодого руководителя, который почему-то отводил взгляд и задумчиво крутил в руках мобильный телефон. Повисла неловкая пауза.

– Я вас слушаю, Вадим Александрович, – официально напомнила о своем присутствии Лариса Витальевна.

Начальник вздрогнул, выронил телефон, долго искал его под столом. Потом поправил волосы и неожиданно тонким голосом произнес:

– Как вы знаете, я никогда не позволял себе вмешиваться в личную жизнь сотрудников. Но если есть сигналы, я обязан как-то реагировать. Понимаете?

– Конечно, – согласилась Лариса Витальевна.

– Поэтому я прошу вас, как серьезного и ответственного работника…

Тут начальник запнулся и густо покраснел.

– Просите о чем? – уточнила Лариса Витальевна.

– Скорректировать свои отношения с Денисом Поляковым, – твердо сформулировал Вадим Александрович, облегченно вздохнул и продолжил: – Уже несколько раз звонила его невеста, почти жена. Жалуется…

У Ларисы Витальевны гулко застучало в висках. Она помолчала и тихо спросила:

– А с Денисом Поляковым вы разговаривали?

– Конечно.

– И что он вам сказал?

– Что мужчина такие вопросы ни с кем не обсуждает.

Лариса Витальевна уняла противную дрожь в руках и твердо заявила:

– Зовите его сюда.

– Сюда? – растерялся начальник.

– Да. Немедленно.

Денис Поляков, крепкий высокий парень, всегда модно и дорого одетый, вошел в кабинет начальника с довольным видом и широкой улыбкой:

– Приветствую вас, дорогие коллеги! Чем обязан?

– Объяснить обязан! – не сдерживаясь, завизжала Лариса Витальевна. – Объяснить, откуда эти нелепые!.. – Тут она закашлялась, и начальник услужливо подвинул ей стакан с минеральной водой.

– Объясняю, – спокойно ответил Денис. – Дело в том, что мы с невестой Ириной подали заявление в загс. И я решил проверить, насколько серьезно она ко мне относится. Ну, любит меня или так…

– И что? – звенящим голосом осведомилась Лариса Витальевна.

– И пустил слух, будто мы с вами…

– А со мной-то почему? Почему именно со мной? – перебила его Лариса Витальевна.

– А с кем? С Ниной Фёдоровной, что ли? Или с этими свиристелками сопливыми? Коллектив у нас небольшой. Вы женщина в расцвете лет, как раз подходите.

– Денис, вы вообще нормальный?

– А что такого? Симпатичный молодой человек и видная женщина в бальзаковском возрасте. Бывает сплошь и рядом.

Все замолчали. Потом начальник осторожно поинтересовался:

– И каков результат проверки?

– Отличный результат. За меня всех порвать готова, как Тузик грелку. Любит, значит. – Лицо Дениса расплылось в смущенной счастливой улыбке.

Лариса Витальевна ахнула и закашлялась.

Вадим Александрович хрюкнул, потом сделал серьезное лицо и строго приказал Денису:

– Немедленно извинитесь перед Ларисой Витальевной!

– За что? – удивился Денис.

Несколько минут участники совещания озадаченно переглядывались, а потом начальник, запинаясь, неуверенно выговорил:

– Ну… это… как бы… за дискредитацию репутации.

– В чем же тут дискредитация? Наоборот, любовник молодой и перспективный. Еще завидовать будут!

Этого Лариса Витальевна вынести уже не смогла. Она выскочила из кабинета и побежала по коридору. Денис бросился за ней и взял за руку.

– Да подождите вы!

Со всех сторон за ними с интересом наблюдали сотрудники.

– Не обижайтесь! Это же просто проверка была. Как мне еще убедиться, что Ирке я нужен, а не квартира моя и не машина? А вы женщина очень симпатичная. Только знаете что?

– Что еще? – обреченно выдохнула Лариса Витальевна.

– Зря вы мини не носите. У вас ноги красивые, вам бы пошло платье такое, короткое и облегающее… – Денис жестами стал показывать, каким должно быть короткое облегающее платье. Проходивший мимо главный бухгалтер Иван Васильевич замедлил шаг и осуждающе покачал головой.

Лариса Витальевна закрыла руками пылающие щеки и спряталась в туалете. Она долго смотрела в маленькое мутное окошко, выходившее на автомобильную стоянку. Потом собралась с силами и вернулась на рабочее место.

Только дома женщина дала волю эмоциям. Она в лицах изображала «совещание» и кричала мужу:

– Представляешь?! Нет, ты представляешь?!

– Представляю. Эта Ирина мне на мобильный тоже два раза звонила.

Тут Лариса Витальевна заплакала в голос. Муж погладил ее по голове:

– Ларочка, ну что ты в самом деле?

– Денис этот… хам такой… сказал, чтобы я платье купила, облегающее, ми-и-ини, – прорыдала Лариса Витальевна.

– Вот и купи, – спокойно ответил муж.

– Что купить? – встрепенулась Лариса Витальевна.

– Платье себе новое купи и забудь про всю эту ерунду.

Выходные Лариса Витальевна провела в магазинах. В большом торговом центре она купила себе облегающее платье мини. И новый комплект белья. И еще туфли. И сумку. И… В общем, много чего купила.

В понедельник Лариса Витальевна в новом белье, платье и туфлях, с новой сумкой шла на работу и улыбалась.

Без вранья

Саша опоздала на родительское собрание. И напрасно, потому что собрание было посвящено ей. Точнее, ее сыну Алёше, ученику 5-го «А» класса, который ждал мать в школьном коридоре и выразительно тыкал пальцем в циферблат часов.

Саша птицей взлетела на пятый этаж, рванула тяжелую дверь и ворвалась в классную комнату. Невнятно пробормотав приветствие, женщина, задыхаясь, плюхнулась на ближайшее свободное место, рядом с незнакомым высоким мужчиной в строгом дорогом костюме.

«Проверяющий!» – холодея, поняла Саша. Господи, что же теперь будет?

– Наконец-то все в сборе, – удовлетворенно произнесла классный руководитель Ирина Александровна. – Всем известно, по какому печальному поводу мы сегодня собрались.

Родители неопределенно промолчали, а учительница продолжила:

– Вчера Алексея Сырцова застали на школьной крыше, где он бросал вниз камни и обломки черепицы.

– И только по этому поводу мы сегодня собрались? – раздался недовольный возглас мамы Веры Костенко. – Я совещание отменила!

– А я – встречу с партнерами, – поддержал папа Иры Масликовой.

– Ремня дать пацану – и всё, – предложил папа Васи Стрельникова.

– Нет, не всё! – жестко отвергла его предложение Ирина Александровна. – Мы должны реагировать. Алексей Сырцов совершил дикий и безнравственный поступок. И как раз в тот момент, когда нас проверяет комиссия из комитета образования.

Мужчина в дорогом костюме расправил плечи и обвел строгим взглядом притихшую аудиторию.

На Сашу пахнуло сложным ароматом хорошей кожи и тонкого одеколона. Женщина сразу узнала этот запах уверенности и достатка: так пахло в фирменном отделе «Массимо Дутти» большого торгового центра. Саша не часто заходила туда, обычно пробегала мимо, стеснялась своей скромной одежды. Ей казалось, что холеные молодые продавщицы будут смеяться над застиранными джинсами и простеньким синим «дутиком»: «дутик» не вписывался в изысканный мир Дутти, где обычный на вид свитер стоил больше Сашиной месячной зарплаты. Поэтому сейчас чужеродный «запах Дутти» от случайного соседа по парте в очередной раз напомнил женщине о ее незавидном положении.

В это время родители под напором энергичной Ирины Александровны вяло обсуждали безобразное поведение Алёши и наспех произносили дежурные слова осуждения. Было заметно, что всем хотелось поскорее покончить с этим скучным и неприятным собранием и отправиться домой по своим важным делам. Поэтому усталые мамы и папы вежливо вытерпели и стенания классного руководителя, и долгие нравоучения «проверяющего»:

– Разумеется, необходимо принять самые строгие меры для пресечения деструктивной активности ученика. Такое баловство подростка неестественно, просто социально опасно, не говоря уже о том, что оно глупо и бессмысленно.

Закончив речь, «проверяющий» важно опустился на свое место, и вновь на Сашу повеяло «запахом Дутти». Женщина почувствовала, что задыхается от этого богатого, лживого запаха. И тут ее понесло.

– Да сколько можно врать?! Будто вы никогда не баловались глупо и бессмысленно! Вот я в свои десять лет гостила у бабушки. Глухая деревня, развлечений мало. Вечером мы с ребятами у дороги прятались, в бурьянах…

Она так и произнесла – «в бурьянах», как в деревне говорили, с ударением на последнем слоге, и умолкла.

– И что делали? – строго уточнила Ирина Александровна.

– Комья земли и камни бросали в проезжавшие машины, – закончила Саша упавшим голосом, внутренне ужасаясь внезапно вырвавшейся откровенной и жестокой правде.

– Значит, у Лёшки это наследственное, – догадался папа Иры Масликовой.

Все засмеялись.

– Попадали хоть? – с сомнением пробасил папа Васи Стрельникова, тренер баскетбольной команды.

– Попадали, – созналась Саша. – Как-то даже стекло ветровое разбили.

– А машины часто ездили? – спросила мама Веры Костенко.

– Нет, редко.

– А когда машин не было, что делали? – деловито поинтересовалась мама отличника Валеры Ивлева.

– В велосипедистов бросали, – честно ответила Саша.

– Не били вас? – сочувственно вздохнула мама Нади Белеховой.

– Нет, мы сразу разбегались и прятались.

– Что ж вы, так всей толпой и бежали? – вмешался папа Вити Шмитко, преподаватель ОБЖ, и снисходительно усмехнулся. – В разные стороны разбегаться нужно было, по одному!

Он покачал головой и недовольно пробурчал себе под нос: «Учишь их, учишь…»

– А прятались где? – прозвучало сразу несколько голосов.

– За магазином. Потом можно было на другую улицу огородами уйти. Или у деда Вити за забором. У него сад такой был, полузаброшенный.

Родители замолчали. Самые молодые из них, мама и папа Серёжи Ледяева, тихо перешептывались и изредка фыркали от сдерживаемого смеха. Остальные задумчиво и светло улыбались своим мыслям.

Пауза затянулась. Первой не выдержала учительница:

– Что вы такое говорите, Александра Викторовна? Хватит воспоминаний. Не отвлекайтесь, пожалуйста! У нас ЧП. Мы обсуждаем поведение Алексея. Он совершил безобразный поступок, за который должен быть строго наказан.

– И что его, убить теперь? – пожалела Алёшу мама Нади Белеховой.

– Камнями забросать, – подсказал папа Иры Масликовой.

– Я же говорю: ремня дать – и дело с концом! – повторил свое предложение папа Васи Стрельникова.

– Детей бить нельзя! – решительно возразила мама Валеры Ивлева. – Всегда можно найти правильные слова! Поговорить, объяснить нужно!

Ирина Александровна беспомощно обернулась к «проверяющему». Тот сидел с отрешенной, задумчивой улыбкой, вовсе не отвечающей серьезности момента.

– Владимир Петрович! – жалобно воскликнула учительница. – Скажите им!

«Проверяющий» поерзал на жесткой парте и, запнувшись, произнес:

– Да, поговорить и объяснить нужно мальчику, что он мог попасть камнем в прохожих.

Потом помолчал и неуверенно добавил:

– Или в машину мог попасть.

– Или в велосипедиста, – дополнил папа Иры Масликовой.

Мама и папа Серёжи Ледяева дружно хрюкнули от смеха, но под осуждающим взглядом классного руководителя неестественно закашляли в унисон.

Вновь повисла тяжелая пауза.

Ирина Александровна с надеждой взглянула на «проверяющего», но тот не спешил продолжить речь. Поэтому учительница подвела итоги:

– Обсудив поведение Алексея Сырцова, мы пришли к выводу, что педагоги нашей школы, конечно же, примут необходимые меры, чтобы подобные поступки никогда не повторялись. В свою очередь, Александре Викторовне следует быть с сыном строже и уделять его воспитанию больше внимания, – и мстительно заключила: – Тем более что она воспитывает сына одна, мальчику не хватает мужского влияния.

Саша вспыхнула и выскочила из класса. Алёша бросился к матери, но она оттолкнула его и понеслась вниз по лестнице. Мальчик грустно потрусил следом.

– Подождите!

Саша обернулась.

Ее догонял «проверяющий»:

– Вы не расстраивайтесь! Всякое у мальчишек бывает.

– Бывает, – печально согласилась Саша.

– Вам в какую сторону? – поинтересовался «проверяющий».

– В противоположную, – вдруг разозлилась Саша и резко повернула к скверу. Клеится он, что ли? Еще этого не хватало! У сына на глазах! Саша обернулась, но мальчика нигде не было видно. Зато «проверяющий» не отставал:

– Не сердитесь! Если не очень торопитесь, давайте здесь на скамейку присядем. Я вот сказать хотел…

– Слушаю, – официально отозвалась Саша, но самой уже стало интересно: что придумал этот красавчик с «запахом Дутти». Она неохотно опустилась на скамейку и внимательно посмотрела на «проверяющего». А тот сел рядом, помолчал и, неожиданно смутившись, выдавил:

– Я вам скажу: здорово вы сегодня на собрании выступили. Без вранья. Мы сами такими же были. И баловались сильно. У нас рядом с домом частный сектор был. Жила там одна пожилая женщина. Домик старенький, садик маленький, немудреный: пара яблонь да груша. Мы к ней даже никогда в сад не лазили. Да и забор там был из ветхих колышков. Как-то мы с ребятами со Славкиного балкона увидели, что она намыла много стеклянных банок и по колышкам на заборе сушиться развесила. Штук двадцать их было, наверное. Как хозяйка из дома ушла, стали мы с балкона по этим банкам из рогаток стрелять. Зачем – и сам не понимаю. Помню, так нам весело было, интересно: стекло звенит, банки на кусочки разлетаются. Так и стреляли, пока все не перебили. Скоро старушка домой вернулась. Мы на балконе стоим, смотрим, а она вошла во двор, у забора остановилась и колышки пустые трогает. Потом молча в дом ушла. А мне так стыдно стало! До сих пор, как вспомню – жаром обдает.

– И мне стыдно было, – вдруг разоткровенничалась Саша. – Я однажды кукольное платье украла. У своей одноклассницы Нины – она нас, девчонок, к себе в гости пригласила. Семья у нее обеспеченная: квартира большая, в престижном доме. У Нины своя комната была, они ее детской называли. Представляете, в этой детской комнате, в углу, специальная кукольная квартира была оборудована, с мебелью! Кровать, диван, шкаф – все как настоящее. За столиком красивая кукла сидела. И имя у нее тоже красивое было – Элиза. А платьев кукольных в шкафу – целый набор. Я потихоньку одно и стащила: голубое, с кружевом. В коридор выскочила и в портфель засунула. Домой принесла – а оно помятое всё, подол чем-то запачкался. И ведь совершенно ни к чему мне было это платье! У меня и куклы-то такой не было, чтобы в это платье одеть. Я его потом в мусорное ведро выбросила. А мама нашла и ругала меня сильно. Даже собралась платье выстирать и обратно Нине отдать, но потом передумала. Не хотела меня позорить. И так трудно жили: отец болел, мать на двух работах, еще братишка совсем маленький…

– Знаете, а мы тоже трудно жили, – стал вспоминать «проверяющий». – Помню, как впервые в богатый дом попал. Только не к однокласснице, а к девочке одной. Мы и знакомы с ней толком не были, но она мне очень нравилась. Звали ее Наташей. Красивая: волосы черные, волнистые. Тоненькая такая, стройная. Балетом и музыкой занималась. Идет всегда гордо, как королева. Она мимо наших пятиэтажек обычно из музыкальной школы домой возвращалась. Как-то смотрю: Наташа не одна, а с Вовкой Сидоровым из 6-го «Б». Идут и весело о чем-то болтают. Я, конечно, Вовку расспрашивать стал, и он мне рассказал, что его и Наташины родители вместе работают. А главное – у девочки скоро день рождения, куда Вовку с ребятами пригласили. Тут мне больше всего на свете захотелось на этот день рождения попасть. Вовка понял, конечно, о чем я мечтаю, и говорит: «Возьму, если будешь вести себя пристойно». Мол, там все такие крутые да воспитанные будут, не мне чета. Я согласился. Мылся, чистился, лучшую рубашку надел, джинсы новые – как на праздник. Пришли – а там полный дом гостей. Девчонки, ребята незнакомые. Я Наташе букет протянул, а у самого руки дрожат – чуть не выронил. Она улыбнулась, к столу пригласила. А на столе всего полно, такая еда, какой я в жизни не видел. Ну я и стал метать всё подряд… Сижу рядом с Вовкой да ем, в разговоры не вступаю, веду себя пристойно. Только чувствую – требуется мне по неотложной нужде выйти. Я тихонько Вовке на ухо о своей беде шепчу, а он как заорет возмущенно на всю комнату: «Веди себя пристойно! Какой тебе тут сортир?»

Я в коридор выскочил. Дверь открыть не могу, дергаю – без толку. А в комнате хохот стоит. Не помню, как я оттуда выбрался, до дома не добежал. Пришлось под куст завернуть вот в таком скверике.

«Проверяющий» окинул взглядом сквер и засмеялся.

За спиной неожиданно раздался веселый детский смех. Листья зашуршали, и над низкими кустиками солнышком засияла знакомая рыжая макушка.

– Алёша, ты что, подслушивал? – возмутилась Саша.

– Больно надо! Вы сами на весь сквер орете.

– Вот ты какой, Алёша! А меня зовут Владимир Петрович. Я в комитете образования работаю. Сегодня у вас в школе на родительском собрании был.

Алёша опустил голову и тихо спросил:

– Сильно ругались? Я не буду больше…

– Правильно, куда уж больше! Больше и не надо. Ты сейчас домой возвращайся. За маму не беспокойся, я ее обязательно провожу. У нас еще с ней здесь дела важные.

Алёша утвердительно кивнул и пошагал к дому. А Саша улыбнулась про себя: надо же – дела важные! Здрасте – и до свидания! Вот и все дела.

Но женщина не угадала. Еще много раз Владимир с Сашей встречались по важным делам – для разговоров без вранья.

А потом поженились.

Транзитный вариант

В приемной директора многопрофильного колледжа было душно. Маленькая рыжая девушка тоскливо смотрела в окно и горько сожалела о своем приходе в среднее учебное заведение, куда она «по звонку» устраивалась на новую работу – преподавателем литературы.

Еще вчера рыжая Елена Алексеевна (или просто Леночка, как ласково именовали ее друзья и коллеги) была блондинкой, преподавала в университете зарубежную литературу и даже не помышляла о смене трудовой деятельности. В корне изменило ситуацию некое событие, на сухом языке милицейского протокола называемое рукоприкладством. Девушка ударила по лицу проректора по учебной работе Хасбулата Умаровича Идрисова, когда в своем кабинете тот неожиданно набросился на нее с объятиями и поцелуями.

До этого ей никогда и никого бить не приходилось. Более того, улыбчивая Леночка всегда относилась к окружающим очень доброжелательно и в свои двадцать восемь лет была уверена, что все ее любят. А если кто-то и не любит, то просто потому, что с ней незнаком (или знаком недостаточно хорошо). И действительно, девушку везде любили: и в семье, и на работе.

Впрочем, Леночка предполагала, что и Хасбулат Умарович ее любит. По-своему… Но зачем проявлять чувства так дико и грубо?

После рукоприкладства Леночка совершенно не знала, как жить и работать дальше. Она не заплакала (потому что вообще плакала редко, да и поводов не было), а пошла на дружественную кафедру педагогики и психологии за квалифицированной помощью.

Заведующий кафедрой Виктор Михайлович Зубков знал Леночку еще с тех славных времен, когда они вместе играли в стэмовских спектаклях. Тем не менее по отношению к девушке профессор лишнего себе не позволял и всерьез возмутился неджентльменским поведением проректора. Понимал Зубков и то, что в одном учебном заведении с мстительным горцем его молодой коллеге работать теперь не стоит.

Поэтому Виктор Михайлович отправил Леночку погулять, покрутил в руках телефон, полистал истрепанный блокнот и тяжело задумался о том, куда и кому стоит звонить с просьбой о трудоустройстве в середине мая.

От бесплодных размышлений его отвлекло появление старшего товарища – толстого бородатого профессора Краснова.

Заведующий кафедрой всемирной истории Виталий Сергеевич Краснов славился своей любовью к застольям, песням и мату (разумеется, не к тяжелому и примитивному, а к изящному, острому и виртуозному). Любому слову он мог моментально придать неприличный оттенок и смысл и делал это так часто, непринужденно и смешно, что на него давно перестали обижаться. Даже высокое начальство, вызвав профессора на ковер для разноса, на второй минуте разговора начинало фыркать и давиться от смеха, а к концу беседы напрочь забывало о первоначальных карательных намерениях.

Хасбулата Умаровича Краснов не любил и называл его не иначе как ХУИ (полупристойной аббревиатурой из имени, отчества и фамилии проректора). К Леночке же, наоборот, относился с искренней симпатией. Поэтому, кратко и совершенно непечатно охарактеризовав поведение ХУИ, Виталий Сергеевич лишь на минуту задумался и радостно воскликнул: «Есть вариант – Букин!»

Директор многопрофильного колледжа Букин (фамилию которого Краснов в свойственной ему манере произносил иначе) был несчастным отцом одного из студентов исторического факультета. За два года обучения в университете Букин-младший успел прославиться стойким пренебрежением к учебе, абсолютным неприятием вузовских дисциплинарных требований, а также необузданно-игривым нравом и безграничной фантазией.

Поэтому многострадальный Букин-старший знал всех университетских преподавателей сына настолько хорошо и близко, что, по словам Краснова, как честный человек, давно уже должен был бы на каждом из них жениться. А с а-мому Виталию Сергеевичу – еще и выплачивать алименты за наиболее частые и продолжительные контакты.

Следствием студенческой несостоятельности беспутного сына Букина стало устройство на работу в колледж уже двух детей профессоров-историков. Недавние выпускники того же исторического (во всех отношениях) факультета тоже доставляли директору немало хлопот. Но до Букина-младшего им было бесконечно далеко.

Сомнительные успехи молодых историков на педагогическом поприще регулярно становились предметом межкафедрального родительского обсуждения. А в последнее время частым стало упоминание о проблемах с преподавателями литературы, которые сменялись в колледже с поразительной быстротой. Причины текучести кадров среди представителей изящной словесности не обсуждались. Но на данный момент это было и несущественно. Главное сейчас – Леночке помочь. Устроили же к Букину двух профессорских детей. А где двое, там и трое. Кстати, и она – тоже дочка профессора.

Глубокомысленно заключив: «Бог Троицу любит», Краснов с ходу набрал хорошо знакомый номер. Так вопрос с трудоустройством Леночки был решен.

А та, пока вершилась ее судьба, уже перестала грустить и радовалась обретенной свободе: неторопливо прошлась по магазинам, забрела в парикмахерскую, где в преддверии новой профессиональной деятельности постриглась и покрасила волосы в рыжий цвет. В результате стала выглядеть еще моложе и легкомысленнее.

Дома свекровь радостно сообщила о звонке Виталия Сергеевича с замечательным предложением для невестки: новая работа в колледже, где и зарплата больше, и директор знакомый, и коллектив прекрасный. Правда, начинать работать надо прямо сейчас, чтобы вакантное место не заняли. А диссертация может и подождать.

Удивившись и порадовавшись про себя изворотливости и хитрости профессорского ума, Леночка, разумеется, с восторгом согласилась.

Вот почему сейчас она томилась в ожидании неведомого Букина, и свежеокрашенные рыжие волосы ярким факелом сияли в темноватой приемной. Леночка ерзала на скользком черном диване, отворачивалась от сурового взгляда дородной директорской секретарши и утешала себя мыслями о том, что новая работа станет лишь непродолжительным «транзитным вариантом».

Наконец появился худой усталый Букин. Леночка с радостной улыбкой протянула ему папку с документами, которую тот взял в руки осторожно и неохотно.

– Скажите, Елена Алексеевна, сколько лет и где вы преподавали?

– Пять лет, в университете, на кафедре зарубежной литературы.

Директор поморщился. С некоторых пор слово «университет» наполнилось для него зловещим, пугающим смыслом. Горькие воспоминания о специфике обучения беспутного сына отозвались в родительском сердце тупой болью. Букин тяжело вздохнул и грустно заключил:

– Понятно.

Хотя было совершенно непонятно, как эта девчонка сможет вести занятия на отделении ПТБ – у хулиганов-пожарных, в группах, от которых последовательно отказывались все преподаватели.

Отказников-филологов на этот день набралось уже шесть. Зато сын у Букина был один-единственный. Поэтому директор подписал Леночкино заявление и не без некоторого ехидства пожелал ей успехов.

Тут ему некстати вспомнился анекдот о попугае, который любил рассуждать на политические темы. В наказание за свободомыслие хозяин на целый день закрыл его в холодильнике. А поздно вечером, выпуская из плена замерзшую птицу, злобно заметил: «Будешь знать, падла, что такое Сибирь».

Но довольная Леночка, не заметив подвоха, резво застучала каблучками в направлении отдела кадров, ловко лавируя в толпе рослых студентов, высыпавших на перемену. Чей-то жидкий тенорок над самым ухом гнусаво пропел: «Рыжая-рыжая, рыжая-бесстыжая». Леночка не обиделась, напротив, мысленно согласилась с точной оценкой своего нового образа: «В самом деле – бесстыжая: проректору по физиономии настучала, дома всех обманула с этим “транзитным вариантом”. И ведь не стыдно ни капельки!»

Собираясь в колледж на свой первый урок, Леночка надела нелюбимую строгую блузку и единственную длинную юбку, почти до середины колена. Случай был особый, и девушка решила пожертвовать красотой ради обретения преподавательского авторитета.

Колледж – не университет. Там другой контингент.

Леночка хорошо помнила страшный рассказ однокурсника Коли Дорохова про его педагогическую практику в ПТУ № 21. Там тридцать будущих слесарей на первом же занятии приветствовали студента коллективным корявым матом, а двое тут же затеяли нешуточную драку. Высокий спортивный Дорохов без особого труда раскидал драчунов по разным углам класса, громко стукнул журналом по учительскому столу и заявил:

– Я вас…., после занятий всех…….. на…, а сейчас…., заткнитесь…! Потому что…, на уроке…, нужно…, учителя слушать, а не… заниматься…!

Группа растерянно умолкла, потрясенная суровой правдой Колиных слов и вескостью приведенных аргументов. А молодой педагог-новатор подчеркнуто вежливо начал урок, обращаясь к оппонентам исключительно на «вы». Зато на перемене дал волю чувствам и словам. Таких виртуозных ругательств ребята не слышали ни от кого и никогда. Они восторженно внимали изысканным филологическим матерным руладам и, судя по напряженным и сосредоточенным лицам, пытались запомнить хотя бы малую часть сказанного (чтобы потом с гордостью воспроизвести в кругу друзей).

На следующем уроке практикант опять поразил всех отстраненной вежливостью и серьезностью поведения. В результате его подопечные, охотно приняв предложенные «правила игры», постепенно вошли в рабочий ритм учебного процесса. Дорохова ребята полюбили настолько, что после окончания его практики написали директору училища коллективное письмо-просьбу о том, чтобы занятия и дальше продолжал вести студент.

Поэтому Леночка настроилась на непростую встречу с юными огнеборцами, но со свойственным ей легкомыслием заранее радовалась грядущим ярким впечатлениям. Поэтому появилась в колледже с безмятежным лицом и обычной веселой улыбкой.

Новые коллеги смотрели на лучезарную Леночку с интересом и нескрываемым сочувствием, а преподаватель немецкого языка Ирина Сергеевна даже зачем-то ее перекрестила. При этом глаза пожилой женщины подозрительно заблестели.

Вскоре в недрах коридора задребезжал звонок, возвещая о неизбежном начале учебного процесса. Леночка поспешила на занятия. Она честно (но тщетно) пыталась ощутить себя опытным педагогом Еленой Алексеевной. Однако этот зыбкий и неопределенный образ безвозвратно канул куда-то в глубину глубин ее мятущейся памяти.

В душной и грязной аудитории двадцать пять студентов первого курса толкались, плевались жеваной бумагой из самодельных трубочек и отчаянно орали. Двадцать шестой молча писал на доске крупными буквами неприличное слово.

«Красивый почерк», – отметила про себя Леночка. Собравшись с духом, она громко поздоровалась с группой и, пользуясь минутой внезапной настороженной тишины, участливо обратилась к двадцать шестому:

– Молодой человек! Вы напрасно расписываетесь на доске. Она нам сейчас понадобится. Да и фамилия у вас… неблагозвучная. Смеяться же будут!

И они засмеялись. Захохотали. Завизжали. Все двадцать пять человек. А багровый двадцать шестой, что-то злобно бурча, поплелся в конец аудитории и плюхнулся за последний стол.

Когда смех утих, Леночка представилась и начала знакомство с группой. Тут ей опять пришлось сделать над собой усилие, так как на каждую названную фамилию охотно откликалось сразу несколько человек. Оппоненты отчаянно спорили между собой, а их товарищи так же шумно радовались замешательству молодого педагога.

Леночка решила пойти другим путем. Она попросила каждого написать свою фамилию на общем листке, и результат поразил ее однообразием и примитивностью студенческого мышления. Большая часть фамилий оказалась незатейливыми матерными производными.

Горестно вздохнув, Леночка заметила:

– Да, нелегко вам с такими фамилиями. Ну ничего, женитесь – поменяете.

Группа опять засмеялась, но уже не так громко и уверенно.

Повисла неловкая пауза. И Леночка от растерянности вдруг начала непедагогично рассказывать о том, как на пятом курсе, после ее замужества, рассеянный пожилой преподаватель языкознания вписал в групповой список новую фамилию девушки, но не вычеркнул старую. На каждом занятии он исправно вызывал Леночку к доске под разными фамилиями и очень удивлялся, когда отвечать выходила одна и та же студентка.

– Так вы замужем! А дети у вас есть?

– Да, сын. Такой же шумный, как вы. Только помладше. Лет на десять.

– А как его зовут?

– Не скажу. Вы же мне своих имен и фамилий не называете. Написали какую-то ерунду, да еще и с ошибками.

– Где, где с ошибками?

– Ну вот, например, «пидарас». Нет такого слова.

– Как же нет, когда все говорят?!

– Говорят далеко не все. А правильно произносится и пишется «педераст».

– Андрюха, понял, как правильно?

– Да ну на…!

– Не, он не запомнит!

– Пусть дома крупными буквами на бумаге напишет, над кроватью повесит и учит каждый день. Так иностранные слова запоминать удобнее.

Беседа приобретала конструктивный характер, хотя Леночка с ужасом осознавала, что сворачивает на протоптанную Колей кривую педагогическую тропу. Поэтому попыталась взять инициативу в свои руки:

– А какие произведения вы успели изучить?

– Никакие.

– Про темное царство всякое…

– А, муть одна…

– «Гроза» – это совсем не муть!

Леночка так обиделась за Островского, что начала пересказывать сюжет пьесы своими словами, с непритворным волнением и страстью. Она искренне возмущалась жестокими нравами города Калинова, ругала злобную Кабаниху, презирала тупого Тихона и безвольного Бориса, сочувствовала покинутой Катерине.

Звонок прозвучал неожиданно быстро и громко. Все двадцать шесть студентов продолжали оставаться на своих местах. На их лицах проступало одинаковое удивленное выражение невольной причастности к высокому искусству.

– А дальше что?

– Прочтете сами – и все узнаете. А дома напишете сочинение о том герое, который больше всего понравился. Или, наоборот, не понравился. До свидания.

Сквозь нестройный прощальный гул прорвался запоздалый одинокий вопль:

– А как вас зовут?

И чей-то тихий голос из толпы со смехом ответил ему:

– Рыжая.

Леночка услышала и улыбнулась, еще не подозревая, что новое прозвище останется с ней на долгие-долгие годы «транзитного варианта».

Ольга Камарго

Родилась 10 августа 1980 года в г. Краснодаре, получила образование по специальности «экономист по бухгалтерскому учету, экономическому анализу и аудиту» в КубГАУ.

С 2006 года жила в Санкт-Петербурге, с 2021-го – в Москве. В настоящее время работает главным бухгалтером.

Номинирована на премии «Писатель года» (2015–2022). Финал 2016–2018. Произведения автора опубликованы в «Чешской звезде», «Трех желаниях», «Крае городов», каталоге ММКВЯ – 2016, 2018, 2020, 2022. Заняла 3-е место на фестивале «ЯЛОС-2017» в номинации «Детская литература». Участник международных конференций «РосКон» (2018–2022). Сквайр фантастики и детской литературы по итогам международной конференции «РосКон-2019». Лауреат третьей степени в номинации «Фантастика» по итогам Пушкинского фестиваля (2019). Участник фестивалей «Поехали» (2019–2022) и мероприятий СКОЛ.

Мальтийский заговор

Фигуры в капюшонах обсуждали в полутемном подвале важные дела. Им не нужны были свет и огласка.

– Слышали, братья, какую силу имеет мытье рук хлорной известью?

– Да, мне кажется даже, что нам нужно больше времени уделять этому вопросу.

– А я слышал, что это только в родильных домах работает. При чем тут все остальные?

– Так грязь – она во всех больницах. Если они еще докажут, что и родильная горячка от этого…

– Никакого «если», брат. «Когда», причем, судя по всему, очень скоро. Вопрос с инфекцией возник как причина высокой смертности.

– А вы давно были в госпиталях? В родильных отделениях? Умирает почти треть родивших. Это очень много.

– Да и данные у нас есть именно по ним. Но опасность касается всех пребывающих в госпитале…

– Вы слышали? Этот венгерский врач говорил об инфекции из мертвецких. Он проверял, исследовал.

– Да, хотя медицина все же не вполне законна, но и не преследуется.

– Зато этого венгра преследуют. Работать не дадут. Зем-мельвейс же, верно? Слышал, не подпишут ему новый контракт и не продлят старый.

– И на что он будет жить? И работать? Он нам нужен…

– Земмельвейс, Центральная венская больница не продлевает с вами контракта, – говорил главный врач.

– Но смертность в моем отделении почти исчезла! Моя методика работает!

– И при этом вы со всеми переругались! Все жалуются. С вами сложно.

– Я ведь умею работать! У меня хорошие результаты! Меня любят пациенты.

– Вы не расслышали? Эксперименты ваши никому не нужны. Вы ни с кем не ладите. Вас никто не поддерживает. Что, скажете, все – карьеристы?

Земмельвейс горестно развел руками. Плохо говорить о коллегах он не мог. Ну а хорошо… Не это сейчас главное! Как же он не понимает, что страдает дело – умирают люди! Так просто переменить все. Всего-то и надо, что обрабатывать руки хлоркой перед каждым пациентом. Ну и разделить по разным дням посещение больных в палатах и трупов в мертвецкой. Живое – живым. Это не безумные вложения средств и времени.

Они же искали причины эпидемии родильной горячки! И теперь не хотят слышать правду. Как так-то? Хотят волшебную пилюлю? Или кому-то выгодна высокая смертность… Не верится даже, что такое возможно. Столько учиться, пройти такой путь, выяснить причину, понять, как это победить, – и что?

А ничего, ему же сказали: в ссоре со всеми, никому не нужен. Раньше валили на церковь да инквизицию, мол, нельзя вообще лечить. Дал бог болезнь – наказание за грехи, помирай и не жалуйся. Мыться и то нельзя – подозрительно. А теперь вообще причину не говорят. Правда, с одним не поспоришь: не может же всеми повально двигать зависть. Ему остается только откланяться.

Земмельвейс вспоминал свой путь. Где он ошибся?

Может, напрасно он в Венском университете перевелся с юридического факультета? Он сходил тогда в анатомический театр, потом – на несколько медицинских лекций и понял: это – его призвание. Церковь, правда, все еще прохладно относится к лекарям, но уже не мешает. Семья не нуждается, и он может сам выбирать, чем заниматься. Лишь бы получил хорошее образование.

– Ты заносишься, – говорил ему один из наставников, Франц Брейт. – Могу рекомендовать тебя на свое место – заведующего вторым отделением родильного дома. Я тебе говорил? Мне предложили возглавить кафедру акушерства в университете.

– Да, говорили.

– Но придется молчать. Это ты понимаешь?

– Могу ли я исследовать? Ведь я хорошо продвинулся, у меня есть версия, почему так много женщин болеют родильной горячкой. И итог часто смертельный. А ведь так немного надо, чтобы ею не болели!

– Да, но молча, понимаешь? Никому лекции не читать, ни с кем в споры не вступать. Ты услышал меня? Не кривись, всю жизнь приходится с кем-то считаться. Иначе не дадут работать, не посмотрят на заслуги. С тобой очень сложно.

– Но это для их же блага… Ладно, я понял.

Или он ошибся, принудительно вводя обработку рук медиков хлорной известью? Но молодой акушер выяснил опытным путем, что всему причиной грязь. И лучше ее ничто не уберет. Не сжигать же, в самом деле, по старинке вещи и целые дома!

Но люди просто не хотят работать по-новому. Хотя в больнице дисциплина почти военная и результаты применения методики надежны. А врачи твердят одно: хлорка, мол, руки разъедает. И воняет – въедливый запах преследует всех его врачей, стоит провести какое-то время в отделении.

И кто знает, что повлияло на мнение главного акушера Венской больницы Клейна? Мнимая скандальность заведующего вторым отделением? Лень и невежество коллег? Может, главврача устраивает именно такой Клейн: беззубый и ведомый человек на этой должности после активного и знающего Боэра. Да и запах хлорки его тоже раздражал. Земмельвейс не видел, как начальник морщился при его приближении. Конечно, друзья его пытались предупредить. Но он всегда столько работал, что не замечал таких вещей, не хотел никого слышать. У него не было другой жизни, вне больницы. И запах хлорки его как раз радовал, это означало спасение, жизнь.

Что вот ему, Земмельвейсу, вменили в вину? Несоблюдение дисциплины и субординации. Известно почему – накричал недавно на чиновника. Тот явился к нему в отделение договариваться о родах жены. Многие приходили с такими просьбами – попасть именно в его отделение. В соседнем умирает от родильной горячки каждая третья, почти как везде, а у него мало кто болеет. И ладно бы пришел просить – нет, с порога началось. Отчего, мол, так сильно воняет? На кого угодно накричал бы, кто работать мешает. И тут нет его ошибки! Игнац упрямо встряхнул головой, отметая сомнения.

Клейн, конечно, не чихнет без высшего соизволения. Так боится служебного расследования в больнице, что не считается ни с чем. Пусть лучше умирает каждая третья в обоих отделениях, чем менять привычные методики. Зато никто ничего не будет искать!

Над самим Земмельвейсом тучи сгущаются. Друзья сказали, что ходят слухи о его невменяемости, а не просто склочности. Значит, клиники не разбегутся его брать на работу. Не так уж широко медицинское сообщество, все друг друга знают. И чьей-то злобной сплетни хватит, чтобы забыть о его заслугах. Никто не хочет жалоб и постоянного запаха хлорки.

Недавно Игнац Земмельвейс читал лекции перед научным сообществом о полученных результатах и очевидных выводах. Многие поздравляли, но на том все и закончилось. Уволили без всяких сожалений и разбирательств. Еще неделя – и больше он никому не нужен.

Фигура в капюшоне стояла перед пока еще заведующим вторым отделением и просила о беседе. Впрочем, как просила… Скорее, настаивала:

– Мы можем быть полезны друг другу, месье Земмельвейс. Мы наслышаны о ваших исследованиях и хотим дать им ход.

– Вы иезуит, святой отец? – Игнац сразу понял, что перед ним монах. Раз он ищет власти знания, значит, из какого-то ордена. Тем более это странное «мы».

Фигура покачала головой:

– Нет, но направление вы угадали. Я – мальтийский рыцарь Марсель де Браас. Мы много занимаемся госпиталями и больницами. Нам нужны ваши знания и опыт. И я предлагаю вам широкие возможности их применения.

Земмельвейс слушал и думал. У него очень мало сторонников. А поддержка ой как нужна… Не двинуться дальше, жить и то не на что. Сбережения закончатся быстро, он не обманывался иллюзиями.

– Мы слышали ваш доклад от пятнадцатого мая, и у нас есть текст. Не спрашивайте откуда, – остановил месье де Браас жест собеседника. – Слишком уж банальный был бы вопрос. Так вот, мы считаем, что обязаны взять ваши эксперименты под свое покровительство.

– Медицинское сообщество не желает принимать истину. Уже сейчас, имея документы на руках и здоровых женщин.

– Это не совсем так. – Рыцарь лучше знал возможности врача. – Я могу обрадовать. Вас готовы принять без права обучения и посещения мертвецких. Вас вроде бы эти занятия и не привлекали так уж сильно.

– Ну да, теоретиком – больше… Как же мне исследовать? И применять на практике то, чем я делился с Веной? – Казалось, он был в отчаянии от ощущения связанности.

– Да вы и доклад-то не хотели читать, – мягко напомнил рыцарь. – Друзья уговорили.

Догадка озарила Земмельвейса.

– Это ваших рук дело? Вы уже тогда всё знали обо мне… Прозвучало резковато. Рыцарь едва заметно поморщился:

– Я бы так не сказал. Просто ваши друзья хотели найти для вас возможность высказаться. Мы смогли дать трибуну. А остальное вы сделали сами.

Земмельвейс молчал. Может быть, он впервые столь сильно удивился, что сдерживал взрыв эмоций… как мог.

– С вами сложно, – пожаловался рыцарь словами его начальников и тех многих, кто его критиковал. – Вы фанатик и ждете от остальных того же. А люди живут проще. Даже в работе. Но разговор о другом. Мы готовы оказывать вам покровительство.

– А что вы потребуете взамен? – Врач подумал, что искушение лукавого, должно быть, выглядит именно так. Совсем не пугающе. Когда с рогами и копытами – любому понятно. Рыцарь, правда, монах. Но и там всего лишь люди. Наверное, и интриги тоже имеют место, как везде.

Рыцарь расхохотался, наблюдая выражение его лица. Не в первый раз Земмельвейс почувствовал, что гость читает его мысли.

– Конечно, мы хотим послушания, – отсмеявшись, проговорил он.

– Мне придется стать монахом?

– Совершенно необязательно. Нам не нужна ваша жизнь… Вся ваша жизнь, – уточнил рыцарь. – Но вы сами живете монахом. Как давно и часто вы бываете вне больницы?

Врач все думал. Что он знает о Мальтийском ордене? Ведь его и правда мало что интересовало, кроме медицины, но… В XI веке был основан госпиталь для неимущих в Иерусалиме. В XII веке, кажется, их как орден признал папа римский. Только Земмельвейс всегда считал их военной и религиозной организацией. Чем-то вроде крестоносцев, а там и до инквизиции недалеко. Когда Наполеон захватил Мальту, их приютила Россия. Императору Павлу был пожалован титул Великого магистра. Но долгое время уже после разгрома Наполеона у них нет этого самого главного, все перестраивается в организации. Хотя госпиталями по всему миру они занимались всегда, даже в самые тяжелые времена, для себя и всего мира. А вот исследования, прогресс? Никогда он не слышал об их роли. Да и как они пережили периоды гонения лекарей, устроенного их… «коллегами»?

Почему он, собственно, должен отказываться? Главное – хорошо договориться. Вот и перестанут судачить, что он, мол, ни с кем не ладит. В конце концов, он никогда не встречал монахов – противников медицины и его теорий. Все оппоненты и ретрограды были в медицине же, не в церквах и монастырях. Так не они ли ему помогут?

– Чего вы все-таки ждете от меня? – уже мягко спросил Земмельвейс. – Я хотел бы знать это заранее. Вы открываете мне почти безграничные возможности в обмен… на что?

Рыцарь не торопился с ответом.

– Мы купим вам практику. То есть дадим вам денег, покажем, из чего выбрать. Помимо этого вы должны взять шефство над больницей без оклада. Любой, на ваш выбор. Только, разумеется, из тех, что с высокой смертностью.

Врач кивнул. Это было ему понятно, да и есть на примете подходящая.

– Смертность в больнице Святого Иоха от родильной горячки – почти треть.

– Орден знает о таких, и, думаю, мы примем этот выбор, – кивнул рыцарь. – Но потребуется еще кое-что. И это, вероятно, будет самым сложным.

– Что же это? – А в голове одна мысль: «Ну началось!»

– Молчание. Держите свои открытия в тайне… Хотя бы какое-то время, пока не проверите всесторонне. Вы ведь не фокусы показываете – науку делаете.

Опять ему закрывают рот, но зато развязывают руки. Почему?

– Давайте уточним, кто и что имеет в виду, – предложил врач. – Что значит молчать? Мне ведь нужно заставить мыть руки хлоркой, чтобы снизить смертность в больнице. То есть медики не могут не знать, что они делают и зачем. И запах никуда не денется.

– Разумеется, – согласился де Браас, мысленно отметив, что Земмельвейс учится держать себя в руках. – Нам нужно, чтобы вы применяли свой опыт и проверяли его. А еще лучше – дополнили бы его. По запаху будет понятно, что используется хлорка.

– Тогда что вы называете молчанием?

– Не торопитесь оглашать результаты вне больницы, даже научному сообществу. Вы только что подвели черту – 15 мая 1850 года. Теперь копите знания, углубляйте, открывайте новое, проверяйте.

– А что потом? – не понял Земмельвейс.

– Обсудите это сначала с нами, и мы решим, как это предать огласке. Согласитесь, вещать с трибуны – не всегда лучший способ.

– Звучит разумно, – кивнул врач.

– Возможно, и выступления хороши перед медиками, и научные публикации. И одно другого не исключает. Но пусть это будут наработки за несколько лет. Проверяйте всё, что вам нужно. И тогда мы с вами – вместе – решим, как это озвучить, опубликовать. Чтобы это поняли и применили как можно больше человек.

После этого разговора, о котором никто не знал, Земмельвейс исчез на несколько дней из Вены. Это стоило ему нескольких друзей. Потом он так много работал, что не заметил, как женился.

– Земмельвейс, будьте осторожны. – Накануне венчания де Браас появился лично. Обычно хватало регулярной подробной переписки.

– Вы говорили, что мне не нужно быть монахом, – напомнил врач.

– Да, но дело в другом. Вы становитесь уязвимы. Вы уверены, что ваша невеста, став женой, будет всегда на вашей стороне? Хотя бы для окружающих. Если она на это способна, мне остается только поздравить вас.

Из донесения рыцаря справедливости Марселя де Брааса Великому госпитальеру Мальтийского ордена 31.12.1858:

«Врач Игнац Земмельвейс в этом году по нашему разрешению опубликовал несколько статей, выступил перед медиками и выпустил книгу. Приняли все хорошо, но это мало изменило ситуацию в целом. Врачи рук не моют под любым предлогом. Враги метода не дремлют и собирают компромат на Земмельвейса. Доходят до провокаций, лишь бы потом рассказывать всем, что врач стал агрессивным и совершенно неуправляемым. Надеюсь, он выдержит все это».

Из донесения рыцаря справедливости Марселя де Брааса Великому госпитальеру Мальтийского ордена 16.08.1865:

«Мы не успели, сработано было слаженно и очень быстро. Земмельвейса при помощи семьи заманили в психиатрическую клинику и закрыли. Пока мы узнали об этом, пока я смог приехать, прошло почти десять дней. Я увидел его вчера. Это было ужасно. Вы знаете, я многое видел, бывал в битвах, в госпиталях. Земмельвейса избивают ежедневно, на нем нет живого места, он никого не узнает. Побои спровоцировали болезнь от инфекции, и его не лечат. Протоколы врачей неполны, противоречивы, иногда откровенно лживы. К сожалению, нам его уже не спасти, настаивать на переводе в наш госпиталь бесполезно».

Игорь Корниенко

Родился в 1978 году в Баку, Республика Азербайджан. С 1994 года живет в Ангарске (Иркутская область). Работал корреспондентом, ответственным секретарем, заместителем редактора в различных СМИ города. По образованию слесарь-ремонтник 3-го разряда.

Прозаик, драматург, художник. Произведения публиковались в многочисленных сборниках. Автор книг прозы: «Победить море», «Игры в распятие», «Завтрашние чудеса».

Лауреат городской конференции «Молодость. Творчество. Современность» в номинации «Литература» (проза, драматургия, 2003). Обладатель национальной премии России «Золотое перо Руси» (2005), Всероссийской премии им. В. П. Астафьева в номинации «Проза» (2005–2006). Обладатель специального приза жюри Международного драматургического конкурса «Премьера-2010». Лауреат конкурса Игнатия Рождественского в номинации «Малая проза» (2016), Шукшинской литературной премии губернатора Алтайского края (2019).

Книга «Завтрашние чудеса» – победитель краевого конкурса «Издано на Алтае» (2020) в номинации «Лучшая книга художественной прозы». На Конференции Союза писателей России, входившей в программу Всероссийского совещания молодых писателей в Химках (2021), по результатам читательского голосования признан лучшим молодым писателем России. Многократный участник форума молодых писателей в Липках, Химках, стипендиат Министерства культуры РФ. Создатель и бессменный координатор литературного проекта «Дебют плюс» (Ангарск Иркутской обл.). Руководитель молодежной студии ангарского литературного объединения «АЛО – Пишите правильно!».

Член Союза писателей России, Союза писателей Москвы и Русского ПЕН-центра.

Иду искать!

Знакомым с правилами игры.

И. К.

«Туки-туки за папу!»

– Раз!

Все вокруг исчезло.

– Два!

Секунда, а уже кажется, что ничего не было. Память чертит образы. Вот стена, в которую уткнулся лбом, на ней нацарапано: «Обама – лох». Справа – забор, увитый плющом, огород бабы Кати. По левую руку – угол дома, где живет Павлик, который наверняка сейчас улепетывает за гаражи, откуда его прогонит прячущийся там вечно Димка Ягода.

– Три!

Темнота живая. Дышит. Течет. Меняется… Рождает другие цвета. Из черного появляется красный, появляется синий… Небо без солнца бесцветно. Серое и безжизненное, даже птицы боятся летать.

– Четыре!

Белая вспышка. Это я приоткрываю веки, вспышка становится светом, расползается побеленной стеной со знакомыми буквами: «о», «б», «а»…

– Пять!

Прислушиваюсь. Больше не слышно шлепанья сланцев, смешков, улюлюканья… Танька-толстушка не пищит, чтобы не подглядывал, хотя всем известно, что дальше чем за дом она не убежит. Все прячутся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.