Екатерина Тимашпольская
Дуэт для скрипки и альта

Дуэт для скрипки и альта
Полонез Огинского

Старенькое пианино в кабинете, заставленном книгами. Высокий круглый стул-вертушка. Когда папы днём нет дома, я тихонько пробираюсь к стулу, сажусь на него и кручусь, кручусь – вверх-вниз, вверх-вниз. Вечером папа приходит, садится в большое кожаное кресло и что-то пишет перьевой ручкой в толстой тетради. «Папа работает», – говорит мама. – «К нему нельзя». Я подхожу к двери и поворачиваю ручку, она скрипит. Папа кричит:

– Кто это?

Я молчу, но дверь открываю. Папа встаёт из-за стола, подходит ко мне, берёт на руки, потом сажает в своё кресло, открывает крышку пианино и наигрывает мелодию одной рукой. «Полонез Огинского», – поясняет он. Я думаю, кто такой Огинский, зачем ему полонез и почему музыка всегда грустная. Папа придвигает стул-вертушку, подкручивает под себя, садится, играет двумя руками. Музыка не становится веселее, она похожа на шум осеннего дождя, когда я стою у окна в детском садике и жду маму.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам… – Играй, папа, я прощаюсь с тонюсенькими косичками и неестественно большими синими бантами, завтра мы идём в парикмахерскую. Играй, папа, мы собираем вещи и уезжаем из старой квартиры, где в моей комнате за кроватью осталось нарисованное краской на обоях сердечко, а во дворе в лопухах зарыт секретик с цветными стёклышками. Играй, папа.

Мне двадцать два года и я выхожу замуж. Весёлая студенческая свадьба! Ленточки на стареньких «Жигулях», Грибоедовский ЗАГС, очередь из невест в платьях-близняшках, похожие на костюмы снежинок, серьёзные женихи в строгом тёмном курят на лестнице перед входом. Я в белом фраке, купленном у спекулянта за бешеные деньги и никакой фаты! Нам очень смешно – входим в зал, расписываемся в огромной книге, кольца, «вы можете поцеловать» и «объявляю Вас». Потом фотографироваться в Сокольниках, заехать в общагу Гнесинки, там ждут друзья! Мы входим в комнату, шампанское, конфеты, кто-то включает магнитофон.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам…

– Полонез Огинского, – бледнеет муж. – «прощание с Родиной». Муж – музыкант, он знает всё про Огинского.

– Да ладно тебе, – пытаюсь шутить. – С Родиной же, не с женой.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам… – Не выключайте магнитофон! Я успею подумать о стареньком расстроенном пианино, клавиши – натруженные пальцы, потрескавшийся лак на коричневой крышке. Его оставили в квартире, когда переезжали, полуразвалившийся хлам. Я вспомню любимый стул-вертушку в кабинете, заставленном книгами и папу, он наигрывает мелодию одной рукой.

Через десять лет в душном районном ЗАГСе мы подаём заявление на развод.

– Вы хорошо подумали?

Лето, жара, я остаюсь в пыльной Москве, он уезжает на гастроли. У нас нет детей, обязательств. Квартира благородно подарена, теперь друзья. У меня остался огромный мешок с фотографиями, старыми, плёночными. Он не захотел их брать, я понимаю, в новой жизни никому не нужно чужое бывшее счастье. Я сажусь в машину и включаю радио.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам… – Свадебное путешествие в Прибалтику, плотные волны белого песка, прибрежное кафе, крепкий коньяк и мороженое с тёртым шоколадом. – Пойдём купаться? – Смеёшься, там градусов пятнадцать!

Я открываю окно и закуриваю. Начинается дождь. Вспоминаю себя маленькую в детском садике. Я жду и жду маму. Она опаздывает.

Звучит Полонез Огинского. Только на этот раз я точно знаю, что за мной никто не придёт.

Держать ритм

Осенний Псков. Рядом с Великой, на набережной, мама учит сестру ходить. Получается не очень. Гипс мешает. Когда Машке исполнилось полгода, и врачи наконец-то поняли, что что-то не так, её положили в больницу, а оттуда привезли в гипсе, обе ножки, закованные в каменные белые сапоги, а ещё распорка, её снимали несколько раз в день, врождённый вывих бедра.

Сестра всегда была упрямой, поэтому ходить научилась. Врач сказал: «Необходимо держать ритм и тренироваться, каждый день утром и вечером по часу, будет больно».

Сентябрь, тепло, гуляют дети, играют в мяч. «Раз, два, раз, два», – повторяет мама. – Машенька, держи ритм, потихоньку, раз, два, раз, два, вот умница моя, вот молодец, ну потерпи ещё немножко, раз, два.»

Через два года Машка уже бегала, а когда я закончила началку, мама купила нам велосипеды – яркие, блестящие «Камы». Мне – зелёный, сестре – красный.

– Держи ритм! Раз, два, раз два! – кричу я. – Крути педали!

До одури наплескались в Пскове и поехали кататься. Дорога широкая, асфальт положили недавно, ветер в лицо, лето, пахнет полынью, скорость, лопухи на обочине, подорожники. Резкий поворот – и я лечу вниз. Велосипед сверху, коленка вдребезги!

– Хорошо, что не ты, Машка, хорошо, что не ты!

Плачу и размазываю кровь по ноге.

– Я повезу твой велик! Ты осторожно, Кать, медленно, раз, два, – говорит сестра.

Машка никому не рассказывала о своём диагнозе, не жаловалась, когда нога начинала ныть в дождь, и едва заметно прихрамывала после тяжёлого волейбольного матча в школе. А потом сестра сама себя записала в музыкалку, пришла, спела «Пусть бегут неуклюже», простучала ладонями замысловатую мелодию. Её записали на скрипку, в группе были свободные места. Учитель Юлиан Юрьевич предупредил сразу: «Заниматься много, каждый день по два часа и всегда стараться держать ритм. Понимаешь, Маша? Ты должна слышать внутри».

Сестра очень старалась, пилила и держала ритм: утро, подъём, школа, музыкалка, уроки, заниматься. Когда ей исполнилось шестнадцать, Машка уехала в Москву поступать в Гнесинку. Наверное, на экзамене она хорошо держала ритм, потому что прошла и даже получила место в общаге. Я приезжала к ней на весенние каникулы, мы устраивали экскурсию по метро: меняли кучу пятачков, выбирали линию и исследовали каждую станцию, смотрели «Четыре ноль в пользу Танечки» в кино и ели мороженое в цирке на Вернадского. А на Новый год сестра возвращалась домой, в Псков, втроём с мамой мы катались на лыжах, наряжали ёлку, пили шампанское.

Когда я выходила замуж, Машка позвала в ресторан свой ансамбль: «Катюха любит живую музыку», и весь вечер они играли, играли, играли.

Букет в воздух! Раз, два!

– Лови, сестра!

Смеётся: «Не сейчас!»

После свадьбы я перебралась в Москву, маму забрала к нам, сестра часто ездила на гастроли. На день рождения племянницы новоиспечённая тётя подарила ей маленький золотой кулончик-скрипку.

– На счастье! – сказала она.

Через три года мы с мамой провожали Машку в Израиль на ПМЖ. 1988 год. Мы прощаемся. В Шереметьево полно народу, объявляют посадку. Мама всё поправляет и поправляет воротничок своей безупречно отглаженной блузки, как будто он её душит. Сестра подходит ко мне: «Ты давай здесь, Катюха, держи ритм. Навсегда? Ты что? Увидимся, я верю».

Мы обнимаемся. Машка уходит. Я говорю маме: «Давай, мамулечка, потихоньку, пойдём, раз, два. раз, два, вот умница моя, вот молодец, ну потерпи, пожалуйста. Нам главное, что сейчас? Правильно, держать ритм.

Дуэт для скрипки и альта

Репетиция закончилась. Вера аккуратно положила альт в футляр и потёрла запястье левой руки. «Чёрт, кажется, всё-таки переиграла», – подумала она, поморщившись от тупой боли, такой знакомой и привычной после многочасового занятия. «Нет, только не сейчас, завтра концерт и вообще».

– Березина! – услышала Вера голос Вадика Лейгауза. – Ты куда сейчас? Может, в кафешку зайдём посидим?

– Не, Вадь, я домой, – вздохнула девушка. – Прости, я не в форме что-то, пойду, прогуляюсь.

– Ладно, – хмыкнул Лейгауз. – Как хочешь, я тогда Пучкову приглашу.

– Дура ты, Березина, – шепнула скрипачка Пучкова. – Второго шанса не будет.

Вера улыбнулась. Вадик Лейгауз был так же талантлив, как и красив. Про таких парней Верина бабушка говорила «парикмахерская морда». Скрипкой он владел виртуозно, участвовал в конкурсах и часто занимал призовые места, но Вере казалось, что с музыкой у Вадика несерьёзно, впрочем, как и с девушками, которые появлялись у него, а через некоторое время исчезали, всё происходило как-то легко и просто, сыграл на концерте, пригласили на телевидение, взяли интервью на радио, не было мучительных занятий, бессонных ночей в поисках того самого, единственного звучания. «Ты просто завидуешь», – говорили подружки. – «Не всем дано даже приблизиться к Лейгаузу, тем более тебе, Берёза».

Вера закрыла футляр, собрала ноты в папку, надела лёгкую курточку, спортивную кепку и вышла из здания. Она медленно пошла по Поварской, останавливаясь и подставляя лицо солнцу, оно проглядывало из-за облаков и, как ласковый кот, трогало мягкой лапкой Верино лицо, а потом снова пряталось.

«Наконец-то весна», – подумала девушка. – «Скоро каникулы и можно поехать домой после отчётного».

В Москве Березина поселилась в старой девятиэтажке Бибирева. Название района неизменно вызывало смех, а покосившийся облезлый дом был очень похож на тот, в котором Вера провела почти всю свою жизнь в городе С. Двор тоже напоминал, к чему она привыкла с детства: вздыбленный асфальт в трещинах, скамейка с бабушками в платочках и огромные лопухи, растущие на обочине дороги.

В доме, где она жила с родителями, бабушкой и младшим братом, пахло свежепокрашенными в густой бордовый цвет деревянными полами и пирогом с сочным ревенём, его мама покупала на рынке вместе с домашним жирным творогом, который нужно было непременно намазать на тёплый серый хлеб и съесть до того как пирог поспеет в духовке, а потом долго-долго пить чай с чабрецом и мятой в невероятных размеров кружке с отломанной ручкой, обжигая пальцы и рот, смакуя румяное, в меру пропечённое тесто с вытекающей яркой малиновой начинкой из кисленького ревеня.

Мама осталась в С., а в Москву Вера приехала одна и уже три года жила у приютившей племянницу одинокой пожилой тёти. У неё была своя комната с балконом, где можно заниматься строго до девяти вечера. Позже в стенку сразу начинал стучать сосед дядя Коля, слесарь-сантехник, он много работал и очень уставал, поэтому спать ложился рано и звуки «пилы», как он говорил, мешали отдыхать. Вера сначала спорила с сантехником, говорила, что из-за его храпа дрожат стены и невозможно заснуть, но потом привыкла к режиму и «пилила» по расписанию.

Вера была альтисткой. Вернее, она стала альтисткой, когда училась в музыкальной школе. Всегда высокая, крепкая, ширококостная, ловкая, с большими руками, сильными длинными пальцами, Вера просто переросла скрипку, инструмент казался неестественно маленьким, словно игрушечным на её могучем плече. Наблюдая за тем, как девочка, мучаясь, в очередной раз пытается уместить пальцы на грифе, учительница музыки, старенькая сухонькая Ирина Абрамовна, сказала, поправив изящные очки в тонкой золотистой оправе: «Всё, Веронька, с завтрашнего дня пробуем альт».

Так в жизни Веры появились альт и нестерпимое желание доказать всем на свете, в том числе и себе, что она сможет стать настоящим музыкантом. Правда, чтобы осуществить его, пришлось бросить баскетбол. Родители были против, им казалось, что если дочка выберет спорт, перспектив в её жизни будет гораздо больше. «Веруша, ну что тебе далась музыка эта», – говорила мама. – «То скрипка, то теперь альт какой-то».

К окончательному решению подвела Ирина Абрамовна: «В Москву, Веронька, в Гнесинку, я уже и Кириллу Евгеньевичу позвонила, он тебя послушает. А что ты думала, талант просто так даётся? Нет, милая, работать надо, работать».

Солнце, коснувшись ещё раз лица Веры, ушло за большое серое облако, а оно очень быстро, приняв в гости парочку друзей, закружилось в хороводе, превращаясь в тяжёлую графитовую тучу, с резко очерченными краями.

– Так, ну конечно, – подумала девушка, ускоряясь. – До метро не успею.

– Вера! – услышала она сзади. – Подожди, у меня зонт!

Лейгауз бежал, смешно размахивая левой рукой, как будто хотел остановить машину, правда, со стороны кустов сирени, в правой он крепко держал скрипичный футляр. Капюшон модного бежевого худи слетал с головы от резких порывов ветра, но Вадик упрямо нахлобучивал его снова.

– Вадь, ты чего? – спросила Вера запыхавшегося Лейгауза. – А как же Пучкова?

– Вер, вот, зонт есть, я подумал, что…ну, в общем, короче, наверное, сейчас дождь…, – бормотал Вадик. – А ты промокнешь, и альт тоже, а завтра играть. Может, такси вызовем?

– Не успеем, – сказала Вера.

Как бы в подтверждение её слов край тучи пронизал яркий жёлтый свет, сверху что-то заурчало, заворочалось, завозилось и хлопнуло так, как будто разом открыли сто деревянных бочек с огурцами. Вера хорошо помнила этот звук – резкий, громкий, сочный. Бабушка по старинке солила огурцы в таких, пузатых, с плотными крышками. В воздухе разлился упоительный запах смородины, петрушки и вишни.

– Бежим! – крикнула Вера.

Лейгауз успел раскрыть огромный лиловый зонт за секунду до того, как на них обрушился поток воды, мгновенно превратив Поварскую в Амстердамский канал.

Крепко прижав к себе драгоценные инструменты, Вера и Вадик синхронно запрыгали к светофору. Машины стояли, включив аварийки и даже не пытаясь тронуться, дворники не справлялись, хлестало так, словно одну огромную, наполненную водой губку, выжимали сверху натренированной рукой.

В вестибюле метро толпились люди, отряхиваясь и фыркая. Вера посмотрела на Вадика.

– А поедем ко мне, – сказала она смело. – В Бибирево, я там живу у тёти. Я шарлотку вчера испекла.

– Давай, – согласился Лейгауз. – И чай горячий! – мечтательно произнёс он. – Ноги совершенно промокли. Как ты сказала, Бибирево? Смешное название, а я на Соколе с бабушкой, предки в Питере остались.

Вагон был полон людей, пахло сыростью, влажной одеждой. Вера протиснулась в середину, взялась за поручень. Вадик примостился рядом, пытаясь удержать равновесие, зонт и кофр со скрипкой.

– Мы с тобой одного роста, – заметила Вера. – Странно, хотя, нет, я ведь каланча.

– Угу, и рука у тебя, наверное, тяжёлая, – засмеялся Вадик.

– Вадь, а ты оказывается много занимаешься, а я думала, ты… – начала Вера.

– Ты про это? – Лейгауз повернул голову, чтобы Березина лучше увидела плотную мозоль на шее. – Эх, надо, всё-таки, бороду отрастить, чтобы не так заметно было.

– А мне тогда что сделать? С бородой не получится. – Вера приподняла подбородок повыше, на шее, слева, красовалось точно такое же розовое пятнышко.

– Трудовая мозоль, – сказал Лейгауз. – Ничего, я уже и не замечаю. У тебя по жизни вообще какие планы? Замуж?

– Сначала музыку услышать, всё остальное позже, – Вера улыбнулась и подтолкнула Вадика к выходу.

Поезд остановился, двери вагона открылись, выпуская людей на станцию, как курильщик устало выдыхает облако дыма после тяжёлого дня. В Бибирево дождь уже прошёл, оставив после себя огромные лужи, в которых перекатывались водяные волны от проезжающих машин.

В квартире тёти было тихо, хозяйки не было дома.

– На дачу к подруге уехала, – объяснила Вера, сняла куртку и кепку. Длинный хвост густых каштановых волос тяжело плюхнулся на спину.

– У тебя брови красивые, – неожиданно сказал Лейгауз.

– Жаркое будешь? – спросила Вера. – Ещё осталось.

– Буду всё! – ответил Вадик. – Ты поиграешь потом? Знаешь, я давно хочу послушать тебя одну, без всех, мне кажется, ты музыку играешь, у тебя получается.

– Да ладно, Вадь! – Вера поставила на плиту казан внушительных размеров. – Кто бы говорил, ты – виртуоз.

– Я технарь, – поправил Лейгауз. – Музыка у меня не всегда получается, только когда я поле представляю.

– Какое поле? – не поняла Вера.

– Ромашковое, – вздохнул Вадик. – Мне дядя рассказывал, ему лет семнадцать было, гениальный ребёнок, все восхищаются, конкурсы, успех, первый сольный концерт, оркестр, а утром у него отец умер, на кухне, завтракали вместе, инсульт, отменить ничего нельзя. Он играл, понимаешь, в семнадцать лет.

В Вериной комнате стояло старенькое пианино и метроном на нём, пюпитр, письменный стол, пару книжных полок, небольшой диван и шкаф для одежды.

– Аскетичненько, – заметил Лейгауз.

– Нормально, – Вера махнула рукой. – Зато балкон есть. Мне главное, чтобы заниматься было где.

– Давай попробуем что-нибудь вместе? – вдруг предложил Вадик.

– Дуэт для скрипки и альта? – обрадовалась Вера. – Мой любимый! У меня ноты есть! Ты смотрел запись молодых Спивакова и Башмета? Вот только времени уже много, дядя Коля стучать в стену начнёт.

– Дядя Коля? – удивился Лейгауз. – Кто это?

– Сосед, сантехник, он устаёт, работает много, а тут я, пилю каждый день, – пояснила Вера.

– А мы тихонько, – шёпотом сказал Вадик. – Вдруг сантехнику понравится?

Они встали рядом, положили ноты на пюпитр. Вера посмотрела на Лейгауза, он кивнул: «Начали!»

Сначала очень осторожно, посматривая друг на друга. Вадик никогда не играл в дуэте, ему не нравилось присутствие рядом другого человека, мешало, не давало сказать и выразить в музыке то, что он чувствовал сам. Он посмотрел на Веру и вдруг услышал её партию, тихую, но сильную и уверенную. В горле стало очень горячо, он почувствовал, как нежность заполняет его целиком. Последнюю ноту тянули долго, постепенно уходя на диминуэндо. Закончили и ещё несколько секунд стояли, закрыв глаза.

Вера первой опустила альт.

– Вадь, а дядя Коля не постучал, – сказала она. – Приобщим к высокому?

– Может, он сегодня вообще не дома, – засмеялся Вадик, положил скрипку в футляр и взял левую руку Веры.

– Погадаешь?

– Болит, Вер? – Вадик погладил кончики её пальцев, на безымянном прорвалась мозоль. – Есть пластырь?

– Нельзя пластырь, – Вера покачала головой. – Не буду струны чувствовать, у меня мазь хорошая есть. Хочешь, с тобой поделюсь?

– Хочу, – кивнул Лейгауз. – А потом?

– А потом спать, я тебе на кухне постелю.

Днём на репетицию Вера и Вадик пришли вместе с совершенно одинаковыми фиолетовыми кругами под глазами.

– Вадя, – противно протянула Пучкова. – Ну и как Берёза в постели? Соответствует названию?

– Тань, иди партию поучи, – предложил Лейгауз. – А то вдруг на концерте налажаешь.

– А вот это мы ещё посмотрим, кто налажает! – вспыхнула Пучкова.

Вечером большой зал Гнесинки был забит до отказа, мест не хватало, первокурсники уселись прямо на пол между рядами в проходах. Когда до начала отчётного годового концерта оставалось минута, и оркестранты с инструментами толпились перед выходом на сцену, кто-то тихо забрал папку с нотами Березиной, а она отвлеклась на мгновение, чтобы попить воды. Вера даже и не поняла сначала, что папки нет.

«На сцену, на сцену!» – скомандовал дирижёр Кирилл Евгеньевич. – «Выходим!»

Девушка привычно подошла к своему месту, подняла альт и стала настраивать его по первому «ля», данному гобоистом.

Концерт начался. Исполняли фрагмент из балета Адана «Жизель». Вступили скрипки, потом альты. Вера всё прекрасно выучила наизусть, казалось, разбуди её, она вскочит и сыграет, проблемы всегда были в анданте, где у неё соло и обязательно нужно смотреть в ноты.

После окончания первой части и паузы, Кирилл Евгеньевич вновь взмахнул рукой. Оркестр заиграл. И только сейчас Березина осознала, что пюпитр пуст. На мгновение ей показалось, что она теряет сознание: бросило в жар, сердце забилось где-то в районе шеи так, что дышать стало невозможно, а потом словно остановилось, пальцы стали влажными и скользкими, дирижёр превратился в расплывчатое тёмное пятно.

– Ноты есть? – одними губами спросила Вера своего соседа.

– Я наизусть, – прошептал тот в ответ.

У третьего альтиста, сидящего слева, ноты стояли на пюпитре, но были слишком далеко, и Березина не видела ничего, что в них написано.

Музыканты приблизились к тому моменту, который Вера не помнила наизусть. Ей показалось, что в сцене появилась огромная трещина, она становилась всё шире, туда падали стулья с сидящими на них, пюпитры с нотами, дирижёр, проваливался зрительный зал. Вера заставила себя сделать глубокий вдох, закрыла глаза и увидела ромашковое поле, то самое, о котором рассказывал Вадик, большое, до горизонта, сливающееся с небом, бело-жёлтое, пахнущее летом, травами, зноем. Тёплый ветер качал цветы: любит – не любит, сыграет – не сыграет? Сложный пассаж в соло вышел как-то сам собой, альт будто ожил, он волшебно запел своим низким голосом, потом партию подхватили другие струнные и духовые. Вера открыла глаза и в паузе тихонько промокнула мокрый лоб салфеткой, взятой с пюпитра соседа.

Когда концерт закончился, Кирилл Евгеньевич подозвал Веру к себе.

– Молодец, Березина, – похвалил он. – У тебя здОрово получилось сегодня, и соло тоже вполне прозвучало, а ты переживала, я же видел, побледнела вдруг, глаза закрыла. Нет, правда, очень вдохновенно играла, всё-таки, я прав, работать нужно больше на репетициях! – дирижёр похлопал девушку по плечу и быстро вышел из зала, крича в телефон: «Да-да, сейчас, пусть фотографы подождут!»

Вера вернулась к своему месту, аккуратно положила альт в защитный шёлковый чехол, потом в кофр, застегнула, проверила замок и выпрямилась. Перед ней стоял Лейгауз.

– Вер, – начал он.

– Вадя, я не выдержу ещё одного такого экстрима, если твоя очередная пассия решит отомстить мне и спереть ноты перед концертом!

– Вера, – повторил Вадик. – Я…ты…услышала, да?

А потом он подошёл ещё ближе и поцеловал её. Они стояли посередине сцены и целовались на глазах всего оркестра и не успевших выйти из зала гостей. Мимо них пролетела Пучкова с красным от ярости лицом. «Ладно, Берёза, не последний раз видимся», – процедила она, но Вера Березина её не услышала.

Партитура

Женя Стелькин поступил в Гнесинку в начале 90-х. Отучившись положенные 4 года в Челябинском музучилище, он неожиданно для родителей и для самого себя сорвался в столицу, блестяще сдал вступительные экзамены на историко-теоретико-композиторский факультет и торжественно въехал в гнесинскую общагу, получив маленькую комнатку пополам с соседом-гобоистом (вечно вытачивающим трости для инструмента из бамбука, купленного втридорога), старую продавленную кровать около окна с ужасающим видом на разваливающуюся стену грязно-красного кирпича и заваленный мусором пустырь.

Сосед Жени оказался весёлым свойским парнем и, что не менее важно в те времена, пару раз в месяц он получал продуктовые посылки от родителей из Чернигова. Студенты разом съедали пахнущее чесночком сало с маленькими домашними пирожками и копчёную курицу, заботливо завёрнутую мамой гобоиста в два слоя дефицитной фольги.

Михаил Грайлер, так звали соседа Жени Стелькина, был талантливым, подающим надежды музыкантом, но, как говаривал профессор курса, «в смутные времена ты, Мишка, учиться надумал, лучше бы на исторической родине попробовал!»

Времена и вправду были смутные, особенно для молодых парней, которые после многочасовых лекций и репетиций в институте хотели только одного – поесть и выпить. Пили, надо сказать, всякую дрянь – и много. Во время попоек из окон общаги вылетали разные предметы, в том числе и музыкальные инструменты. Однажды с балкона 11-го этажа на пыльный двор полный битого кирпича было сброшено пианино. Оно разбилось и долго ещё издавало жалобные израненные звуки при порывах ветра.

Cтелькин был старше Грайлера на пару лет, у него уже были серьёзные отношения с девушкой в родном городе, которые, правда, закончились сразу после отъезда Жени в Москву, а также опыт работы аккомпаниатором в районном Доме творчества в кружке вокала, посещаемым дамами постбальзаковского возраста. Женщины старательно пытались исполнять оперные арии, Стелькин играл на рояле, за работу он часто получал подарки в виде пирогов, банок с солёными огурцами, помидорами, грибами и компотом из сухофруктов, что давало очередной повод для бурной вечеринки в общаге с приглашением однокурсниц, часть из них жила здесь же: готовили ужин в маленькой кухоньке, где на электрической замызганной плите варили суп и жарили картошку. Отлучаться с кухни категорически было нельзя – картошку могли спереть прямо со сковороды, а суп цинично перелить из кастрюли в тазик для стирки белья.

Явной удачей молодые люди считали появление на таких сборищах девушек не из общаги, желательно москвичек из хороших семей – с возможной перспективой женитьбы.

Женя Стелькин был очень хорош собой: среднего роста, стройный брюнет, явно имевший кавказские корни, с удивительной красоты низким голосом. Маринке Пасечкиной, однокурснице Стелькина, папа привёз дорогой телефонный аппарат из Франции, и девчонки попросили Женю записать на автоответчик фразу: «Вы позвонили по телефону, но, к сожалению, никого из нас сейчас нет дома. Оставьте сообщение после длинного сигнала», а потом специально по сто раз набирали номер, чтобы только послушать чувственный бас Стелькина. А ещё Женя был близорук, но очки надевал только, когда играл на рояле и смотрел в ноты, поэтому взгляд его был немного застенчивым и беззащитным, что каждый раз давало девушкам надежду на возможность близких отношений с ним.

Грайлер, наоборот, был долговяз, внешне непривлекателен, с большими торчащими ушами, слишком худыми кривыми ногами, большим ртом и огромными кистями рук, похожими на клещи. Когда он играл на гобое, то шея его раздувалась будто её надули как воздушный шарик, а глаза непроизвольно выпучивались, но несмотря на внешнюю некрасивость, он был чрезвычайно харизматичным и обаятельным в разговоре с противоположным полом: искромётно шутил, слыл талантливым рассказчиком анекдотов, весёлым и простым парнем, и количество девушек, побывавшее в постели у Грайлера, превосходило число дам сердца Стелькина.

График пребывания девушек в комнате молодых ловеласов, висевший над кроватью Миши, обговаривался заранее. В момент прибытия очередной леди (которую друзья называли в разговоре между собой «партитурой»), листок с именами переворачивался тыльной стороной, а после страстного прощания в дверях, возвращался в исходное положение с проставленной напротив имени галочкой.

На празднование старого нового года в комнате двух друзей собралась большая компания музыкантов: человек семь духовиков и столько же теоретиков. Девушки сразу принялись накрывать на стол, вытаскивая из принесённых пакетов приготовленную заранее непременную для застолья еду: салат оливье, селёдку под шубой, пирожки с яйцами и луком, жареную курицу, варёную картошечку, свёклу с черносливом в сметане, варёную колбасу, маринованный чеснок и черемшу.

Стелькин торжественно водрузил на стол несколько бутылок шампанского и водки, Грайлер добавил вино и коньяк.

– Садимся! – провозгласил Женя, приглашая всех за стол. – Уже начало двенадцатого.

– Вот ведь здорово на самом деле, что придумали ещё и старый новый год отмечать! – сказал кто-то из ребят.

– Давайте, давайте! – торопил всех Миша. – Проводим, выпьем, закусим, танцы потом, да, девчонки? – подмигнул он девочкам.

– А то, Миха, как всегда. – Отозвались они.

– Добрый вечер, – раздались тихие голоса. – Это семьдесят пятая комната? Мы правильно пришли? – хором спросили две девушки, стоявшие в проёме двери. – Нас трубач Петухов пригласил.

– Заходите, заходите, – засуетился Стелькин, пропуская гостей. – Присаживайтесь, давайте знакомиться.

– Ладно, – согласились девушки. – Лида и Лена, мы на втором курсе учимся, пианистки мы.

– О! – воскликнули все. – Фортепиано – это серьёзно.

– Москвички? – поинтересовался Грайлер.

– Лида из Адлера, а я из Москвы, – ответила девушка, назвавшаяся Леной.

Стелькин и Грайлер оценивающе посмотрели на неё: невысокая, очень тоненькая, волосы до плеч, с глазами в пол-лица, маленьким аккуратным носом, над верхней губой небольшая родинка, почему-то сразу взволновавшая Женю.

Друзья переглянулись и вдвоём подсели к девушке.

– Позвольте поухаживать, – галантно произнёс Стелькин.

– Благородный напиток, – подхватил Грайзлер, забрал бутылку шампанского у друга и налил бокал до краёв.

– Я не пью, – тихо ответила Лена.

– Как? – искренне поразился Женя. – Все пьют!

– А я нет, – повторила девушка.

– Ладно, тогда как же мы будем веселиться? – не понял Миша.

– Без этого никак? – улыбнулась Лена.

– Без этого? – растерянно повторил Стелькин.

В этот момент дверь в комнату распахнулась. В двери стоял совершенно пьяный парень, в руках он держал флейту.

– С новым годом! – икнул он. – У вас не осталось выпить? Мы что-то слишком бодро начали, – пояснил он, пошатываясь.

– У вас всегда так? – поинтересовалась Лена у Стелькина.

– Нет, – Женя попытался изобразить недоумение на лице. – У нас обычно культурно, а это, – он махнул рукой в сторону пьяного, – это так, случайность.

Лена понимающе улыбнулась:

– Может быть, вам закусить лучше? – спросила она парня с флейтой. – И инструмент положите, потеряете, не дай Бог, дорогущий, наверное.

– Как вы догадались? – парень шатнулся в сторону стола.

– Да садись ты уже! – раздражённо предложил Грайлер. – Девочки! Положите чуваку салат!

– И картошечки! – причмокнул парень, усаживаясь на кровать и придвигая к себе тарелку. – Я, кажется, со вчерашнего дня ничего не ел.

– А зачем пил тогда? – резонно заметил Стелькин. – Поэтому и наквасился за первые пять минут.

– Точно, – согласился парень, тыкая вилкой в картошку. – Ну, со старым новым! – объявил он. – Будем здоровы!

Через час весьма подвыпившие и наевшиеся гости вспомнили про танцы.

– Миха, медляки сразу ставь! – обозначил свою решительную позицию Женя и приобнял Лену за плечи.

– Потанцуем? – низким волнующим голосом спросил он, как бы случайно проведя рукой чуть ниже плеча.

– Пожалуй, – согласилась Лена, перемещая пальцы Стелькина выше.

Зазвучала медленная музыка.

– Энигма, – подмигнул Грайлер Жене и налил себе ещё водочки.

Парочки танцующих топтались посередине комнаты. Пьяненькие кавалеры пытались двигаться ровно, но градус принятого сносил их к стене. Стелькин ловко держал равновесие, крепко обнимая Лену за талию.

– Может, сразу на ты? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Как тебе учёба? Отличница, наверное? Мама-папа кто? Что собираешься делать, когда закончишь? У нас почти пол-группы приторговывает турецкими шмотками, а что, жить как-то надо.

– А ты? – поинтересовалась девушка.

– Что я? – не понял сперва Женя.

– Тоже торгуешь? – уточнила Лена.

– Не, – засмеялся Стелькин. – Я с бабушками в Доме творчества занимаюсь: они поют, я аккомпанирую, за работу продуктами получаю, так что не жалуюсь. Через два года закончу институт, может, удастся куда-то пристроиться, вон у нас внизу объявление висит, что народ в хор набирают, а что, я могу, у меня голос красивый, а там и загранка, то да сё, доллары, проживу, ничего, вот у Мишки Грайлера, соседа моего, ситуация гораздо хуже, духовик он талантливый, а работать негде, на похоронах подхалтуривает, играет, если приглашают, на свадьбах, но так всю жизнь не протянешь, вот, где засада-то.

– Ты женат? – вдруг спросила Лена.

– В поиске, – загадочно произнёс он, обнимая девушку крепче. – А что, ты хочешь замуж?

– Я-то, может, не против, а вот папа не одобряет, хочет, чтобы жених достойным был, – ответила она.

– Это как? – не понял Стелькин.

– Ну, чтобы москвич, с деньгами, работой и, главное, не музыкант, – засмеялась Лена.

– Ах, вот как, – усмехнулся Женя и полез целоваться.

Утром Стелькин проснулся от громкого храпа Грайлера. В комнате был полный разгром. Поморщившись от дневного света, Женя запустил в соседа пробкой из-под шампанского.

– Миха, просыпайся! Куда девчонки делись? И вообще, чем вчера всё закончилось? И почему я спал один? – спросил он.

– Отстань, Жека, – попросил сонно Грайзлер. – Партитуры свалили, когда ты окончательно напился, – нехотя пояснил он. – Зря ты это сделал, конечно, Лена, кажется, была ничего.

– Кто её пригласил, не помнишь? – поинтересовался Стелькин.

– Она сказала, Петухов, духовик, – ответил Миша. – Он на нашем курсе учится, если хочешь, я сегодня его поищу в институте.

– А ты что, прям сегодня в Гнесинку собрался? – удивился Женя.

– Да репетиция у нас вечером важная. – Грайлер поднялся с кровати, подошёл к столу, налил из чайника воды и стал жадно пить. – Шеф сказал, чтобы все были, на кону поездка в загранку, вот так, брат.

– Представляю, – Стелькин хмыкнул. – У тебя такой сушняк, ты же ни одной ноты не возьмёшь.

– Должен, – вздохнул Миша, снова беря стакан с водой. – Иначе не видать мне Германии как своих ушей, а мне позарез надо, ты же знаешь, мама болеет, отец один на трёх работах крутиться, а я тут бездельничаю.

– Понимаю, Мих, может и выгорит загранка. Слушай, а Лена, вроде, была ничего, – повторил Женя. – Худая только очень, плосковата, мне бы размера на два побольше, – мечтательно вздохнул он. – Интересно, какая у неё фамилия?

Тем временем Лена Авдеева готовилась провести первую репетицию с оркестром гнесинской академии, а главное – с приглашённым дирижёром из большого симфонического, её собственным отцом. Папа Лены был известным музыкантом, много лет руководил коллективом, ездил по всему миру. Оркестранты называли его за глаза «наш Францевич», уважали и любили его, несмотря на всем известную строгость и нетерпимость Авдеева к пьянству.

Леночка была очень талантлива, на международных конкурсах занимала первые места, и многие профессионалы прочили девушке большое будущее. Семён Францевич был чрезвычайно горд успехами дочери, покупал ей дорогую одежду, отправлял отдыхать летом в Италию и не скупился на карманные расходы. Единственное, что омрачало его восторги, это то, что Лена как-то не особо стремилась делать карьеру. Её гораздо больше привлекала мысль о замужестве и молодые люди, с которыми Авдеев обходился безжалостно.

– Нет, нет и нет! – кричал он очередному ухажёру. – Ноги твоей больше в моём доме не будет! Ишь выискался, голодранец, ни кола, ни двора, а туда же, нос по ветру! Кобель!

Леночка краснела, жених исчезал навсегда, но через некоторое время на её любовном горизонте появлялся новый объект, и всё начиналось сначала.

Вчерашний поход в гнесинскую общагу по приглашению трубача Петухова взволновал Авдееву. Ей понравились оба – и Стелькин, и Грайлер. Женя своей искренностью и красивым низким голосом, Миша – балагурством и весёлостью. Кого из них выбрать в ухажёры – Леночка ещё не решила.

По тому как отец был взвинчен, девушка поняла, что сегодняшняя репетиция будет серьёзной, и ей придётся выложиться на все сто.

– Ноты не забудь! – крикнул Авдеев из коридора.

– Пап, не волнуйся, взяла! – ответила Лена, выходя из комнаты.

Семён Францевич придирчиво осмотрел дочь, отметил про себя уместность строгого чёрного брючного костюма, минимум косметики на лице и забранные в пучок волосы на затылке.

Едем! – властно приказал он.

Большой репетиционный зал Гнесинки был заполнен музыкантами: первые, вторые и третьи скрипки разыгрывались самостоятельно, группа духовиков пыталась настроить инструменты, ударник проверял барабаны и несколько раз звякнул тарелками. Миша Грайлер вбежал в зал за несколько минут до приезда дирижёра, успел вынуть гобой из футляра и попытался издать пару звуков. Вместо них получился лишь хрип да сип, как будто инструмент простудился и потерял голос.

– Чё, Мих, не звучишь сегодня? – спросил с издёвкой вчерашний гость, трубач Федя Петухов. – Сушняк?

– Иди ты! – Грайзлер смачно выругался и судорожно облизал пересохшие губы. – Кстати, Петух! – позвал он Фёдора. – Те девчонки, пианистки, которые с тобой приходили вчера, ты их хорошо знаешь? Про Лену можешь рассказать: кто она, откуда?

– Понравилась что ли? – хмыкнул Петухов. – Знаешь, чувак, я тебе так скажу, по-честному, отвалил бы ты лучше от неё, и побыстрее.

– Ничего не понял, – искренне признался Миша. – Может, пояснишь? Надеешься на взаимность, Петух?

– Сейчас тебе действительность, Миха, пояснит, – засмеялся трубач. – Ты, главное, попей водички, а то на первых же тактах опозоришься, или вон попроси соседа, пусть трость тебе облизывает, пока ты воду глушишь как подорванный!

– Да отвали ты от меня! –огрызнулся Миша. – Лучше паузы считай, а то, неровен час, собьёшься!

– Идут, идут! – зашумели где-то около двери, пропуская к дирижёрскому пульту высокого худощавого седого мужчину и стройную небольшую девушку в классическом брючном костюме со строгой причёской.

Грайлер не узнал её.

– Знакомьтесь, друзья! – начал Семён Францевич. – Студентка второго курса консерватории по классу фортепиано, молодая, талантливая, так сказать, особа – он довольно улыбнулся, и по совместительству моя дочь, Елена Авдеева. Сегодня она порепетирует с нами.

Девушка приятно улыбалась, оглядывая музыкантов.

– Миша! – вдруг воскликнула она, увидев знакомое лицо в группе духовиков.

Грайлер внимательно посмотрел на Лену.

– О! – удивлённо сказал он. – Привет!

– Что такое? – Семён Францевич проследил взгляд дочери в глубь оркестра.

– Ну всё, Мих, тебе хана! – радостно провозгласил Петухов. – Авдеев не потерпит нищету рядом со своей Леночкой драгоценной.

– А ты не умничай, – вскинулся Грайзлер. – Я тут вообще ни при чём, её не я окучивал, она Женьке понравилась, а я только шампанского предлагал, кажется, – неуверенно продолжил он.

– Стелькин на Ленку запал? – прыснул трубач. – Красавчик этот? Да у него миллион баб, я слышал, зачем ему ещё одна?

– Что такое? – повторил Авдеев, вглядываясь в музыкантов.

– Сиди смирно, не высовывайся, – предупредил Мишу Петухов шёпотом. – Авось пронесёт, если, конечно, Леночка не будет вступать с тобой в интимные беседы.

– Слушай, отстань, а? – так же тихо попросил Грайзлер. – У тебя вода есть?

– На, бери, бедолага, – трубач протянул пластиковую бутылку. Знаешь, как говорил мой батя, «если чуваку надо сыграть, он хоть задницей, а в нужное место дунет!» С тебя причитается!

Семён Францевич встал к дирижёрскому пульту, первый гобоист громко дал «ля», Леночка села за рояль, положила руки на клавиши и посмотрела вопросительно на отца.

Не зря среди музыкантов ходили байки о том, как Авдеев репетирует как зверь, иногда до обмороков оркестрантов от усталости, забывая о времени и отрабатывая каждый нюанс, такт, фразу. Через два с половиной часа сделали, наконец, большой перерыв. Грайлер опустил дрожащие руки на колени и закрыл глаза.

– Миша, привет! – вдруг услышал он насмешливый голос Лены. – Ты что, до сих пор не отошёл после вчерашнего? – она улыбнулась.

– Я, в общем, как-то, вот… – промямлил Грайлер, невольно отодвигаясь. – Женька привет тебе передаёт, – выдавил он.

– Спасибо, он пусик, – протянула Леночка. – Может, прогуляемся после репетиции? – неожиданно поинтересовалась она.

– А твой папа не заругает? – усмехнулся Миша. – Говорят, он у тебя строгий.

– Очень! – подтвердил Авдеев, неожиданно оказавшийся за спиной Лены. – Особенно, когда дело касается моей дочери.

– Семён Францевич, да я, собственно, просто так, – ляпнул первое пришедшее в голову Грайлер.

– Простите, что, молодой человек? – переспросил Авдеев, придвигаясь ближе.

– Пап, ну не сердись, – попросила Лена. – Я вчера была в гостях у ребят, приятные люди, между прочим, настоящие музыканты, трудяги.

– Продолжай, интересно, – Семён Францевич повернулся к ней. – И куда же это ты ходила? Мне казалось, что к подруге заниматься, или я что-то путаю?

– В общагу, – хихикнул Петухов, услышав о чём идёт речь.

Авдеев посмотрел на трубача, потом перевёл взгляд на Грайлера.

– Гнесинка? – спросил он.

– Угу, – кивнул Миша, предчувствуя нехорошее.

– Славные были времена, да, – произнёс Авдеев и похлопал юношу по плечу. – Молодость, мой друг, молодость, всё, наверное, можно вернуть, а вот её нет, нельзя, грустно повторил он и вдруг каким-то сразу усталым шагом вернулся к дирижёрскому пульту. Грайлер непонимающе посмотрел на Лену.

– Так как насчёт прогулки? – быстро спросила она.

– Давай не сегодня, – попросил Миша. – Я на ногах еле стою.

– Молодой человек! – услышал он голос Семёна Францевича. – Не могли бы вы сыграть соло, вот, начиная прямо с первой цифры, будьте любезны!

– Твой звёздный час настал! – прошипел Петухов. – Давай, Мих, покажи класс!

Грайлер медленно встал, пошире расставил ноги, поднял гобой и приложил губы к трости. Авдеев взмахнул рукой. Лена тревожно посмотрела на музыканта: жилы на его шее неестественно раздувались в такт звукам, льющимся легко и, казалось, непринуждённо.

– Ну ничего, ничего, – одобрил Семён Францевич, когда Миша закончил музыкальную фразу. – Как фамилия?

– Грайлер, – еле слышно ответил он, опускаясь без сил на стул и пытаясь унять дрожь в руках и ногах.

– Откуда? – продолжал Авдеев.

– Из Чернигова парень, – громко сказал Петухов. – Там такие самородки рождаются, – он ехидно ухмыльнулся.

– Ну молодец же, – улыбнулся дирижёр. – Так нужна поездка? Ты ведь еле дышишь, вижу, но сила воли развита, да и музыкальность присутствует, что – перебрал вчера? – вдруг спросил он.

– Есть маленько, – честно ответил Миша.

– Злоупотребляешь? – поинтересовался Семён Францевич.

– В меру, – улыбнулся Грайлер.

– Ладно, – Авдеев по-отечески хлопнул его по плечу. – Я подумаю, а ты пока документы собирай. – Так! – обратился он к музыкантам. – Будьте добры, с третьей цифры!

Через несколько часов Миша Грайлер, наконец-то, добрался до общаги, поднялся на свой этаж, прошёл по длинному грязному коридору; справа и слева из комнат доносились звуки разных музыкальных инструментов. Приблизившись к своей обшарпанной двери, покрытой старой дешёвой краской, он увидел свеженакорябанную чем-то острым надпись «Здесь живёт Пусик».

«Когда успела?» – опешил Миша, понимая, что только Лена Авдеева могла написать это. – «Мы ж вроде как завтра на прогулку по Москве собирались. Он решительно толкнул дверь. В комнате на кровати сидел Стелькин и ел огромный бутерброд с варёной колбасой.

– О, Мих! – обрадовался он. – Как репетиция? Удачно? Ты чего так долго? Ленка приходила, сама, вот поесть принесла, сказала, что ты её отцу понравился, представляешь, Францевич-то оказывается её папаня, здОрово, да? Ну чего молчишь?

– Дай откусить! – попросил Грайзлер и не дожидаясь ответа, жадно стал есть.

– Вкусно, – пробормотал он, пытаясь справиться с желанием проглотить колбасу не жуя. – Слушай, Жека, странная она.

– Кто? – не понял Стелькин. – Да отдай, скотина, мой бутерброд! – возмутился он.

– Не жадничай, брателло, мы всё пополам делим с тобой: комнату, хлеб, партитуры, – засмеялся Грайзлер. – Что хотела от тебя наша Леночка?

– Не знаю, – Женя пожал плечами. – Пришла, принесла пожрать, сказала, что ты молодец.

– И всё? – удивился Миша.

– Почти, – улыбнулся Стелькин. – Поцеловались пару раз, – уточнил он.

– Аааа, – протянул Грайзлер. – Она тебе нравится?

– Сам не знаю, вроде девчонка симпатичная, но странная какая-то, – протянул Женя. – Хотя…

– Но мы же не поссоримся с тобой из-за бабы? – спросил Миша.

– Нет, брателло, – засмеялся Стелькин. – Партитур много на свете, а ты у меня один такой сосед!

Следующая репетиция оркестра была назначена на пятницу, у Грайлера оставалось несколько дней, чтобы собрать нужные документы и начать оформление обещанной ему Семёном Францевичем поездки на гастроли в Германию.

«Деньжат подзаработаю немного, маме на лекарство и врачей пришлю, куплю себе одежды, батяне новый магнитофон», – думал Миша, аккуратно стопочкой складывая паспорт, справки, фотографии.

В дверь постучали.

– Кто? – громко спросил Грайзлер.

– Это я, Лена, – ответил женский голос. – Можно мне с Женей поговорить?

– Заходи! – пригласил Миша. – Стелькина нет, он бабкам аккомпанирует в Доме творчества, арии поют из «Севильского цирюльника», – пояснил Грайлер. – За роялем – Евгений Стелькин!

– Я бы послушала, – улыбнулась Леночка, входя в комнату. – Значит, его нет. Она помолчала.

А как же наша прогулка? – спросил Миша. – Что, Женька симпатичнее?

– С тобой мы в Германии погуляем, – улыбнулась Авдеева. – Собираешь бумажки? – она кивнула на документы, лежащие на столе.

– Надеюсь, что поеду, – вздохнул Грайлер. – Если ты, конечно, не ляпнешь какую-нибудь гадость про меня папе, слушай… мне очень нужна эта поездка, правда.

– Плохо думаешь обо мне, – усмехнулась Лена. – Я своих не сдаю.

– А я «свой»? – поинтересовался молодой человек.

– Конечно, дурачок! – ответила девушка. – Не переживай, я, наоборот, словечко за тебя замолвлю! Только помни, что ты обещал мне прогулку!

Следующие репетиции оркестра с Авдеевым были тяжёлыми; музыканты выжимали из себя последние эмоции. Грайлер занимался не только в институте, но и дома, в общаге. Он очень старался и справедливо считал, что место на гастролях забронировано. В понедельник должны были вывесить окончательные утверждённые списки уезжающих в Германию. Накануне Миша, Женя и Лена встретились в пельменной рядом с консерваторией, где училась Авдеева.

– Завтра час икс, – сообщил Грайлер, ставя поднос с едой на стол. – Я должен поехать, уже и планы все подогнал, с профессором договорился.

– Не рановато? – спросил Стелькин, отправляя в рот изрядную порцию горячих пельменей.

– Обожжёшься! – воскликнула Леночка. – Открой рот, подую, – заботливо предложила она.

– Сюси-пуси! – отреагировал Миша. – Жек, кстати, знай, что Ленка твоя драгоценная меня на прогулку при луне пригласила в Германии.

– При луне? – повторил Стелькин и засмеялся. – Давай-давай, пройдись, а то всё с гобоем в обнимку!

– Да всё будет просто супер, мальчики! – обнадёжила друзей девушка. – Я говорила с папой, он совсем не против взять Мишку на гастроли.

– Ладно, посмотрим, – Грайзлер нахмурился. – Мама болеет, с деньгами совсем беда. Мне позарез нужна эта поездка.

В понедельник рано утром Миша приехал в институт; бродил по пустым коридорам, останавливался у большого окна и смотрел, как два муравья на подоконнике несут длинную соломинку. «Как они сюда попали?» – думал он.

Через пару часов здание стало постепенно заполняться студентами; хлопали двери аудиторий, из которых раздавались голоса распевающихся вокалистов. К стенду объявлений подошла серьёзная третьекурсница с кипой листов в руках и стала методично вешать их на огромную доску.

Грайлер старался дышать спокойно, но никак не мог взять себя в руки. «Так, всё», – сказал он себе. – «Подумаешь, какие-то гастроли, Германия, ну не поеду, буду опять на похоронах какого-нибудь жмурика играть, ничего, денег всё равно заработаю, родичам помогу, мама выздоровеет, сам прорвусь, в конце концов профессию поменяю, буду платьями торговать огромных размеров, в Турцию полечу за шмотками, там жарко, солнце, море, девки красивые.»

Он подошёл к стенду на негнущихся ногах, нашёл объявление о выезде на гастроли в Германию оркестра института с дирижёром Авдеевым и несколько раз внимательно прочитал каждую фамилию. Своей в огромном списке выезжающих он не нашёл.

Вечером в общагу Миша не вернулся. Обеспокоенный Женя несколько раз спускался вниз к автомату и звонил Лене, у Авдеевой его не было. Стелькин обежал все комнаты друзей, где и с кем Грайлер мог находиться, но друга не нашёл.

К полуночи Женя, докурив последнюю сигарету, спустился на первый этаж и вышел на улицу к ближайшему ларьку, купил новую пачку и. возвращаясь обратно, в сквере на лавочке обнаружил неподвижно сидящего Грайлера.

– Мих, ты чего? – спросил он осторожно. – Где был? Ты что, пил?

Миша отрицательно мотнул головой.

– Жек, – сказал он, медленно подбирая слова. – Меня нет в списках.

– Не может быть, Лена ведь сказала, что поговорила с отцом, он был согласен, может, какая-то ошибка?! – недоумённо произнёс Стелькин. – Поехали к ней!

– Сейчас? – переспросил Грайлер. – Папаша Авдеев нас с тобой спустит с лестницы и будет прав. Пойдём, Жек, домой, я замёрз как собака и есть хочу. Есть чего дома?

– Сосиски, хлеб и майонез, – машинально ответил Женя. – Я купил.

– Жируем, брателло, – грустно сказал Миша.

Друзья не спали всю ночь: думали, почему Авдеев так внезапно поменял своё решение, кто мог так подставить Грайлера и зачем. К 6-ти часам утра поняли, что это просто ошибка, и в список просто забыли впечатать фамилию.

– Собирайся! – решительно произнёс Стелькин. – Сегодня есть репа? ( репа – сленг – репетиция – прим.автора )

– Да, но не сейчас, днём, – ответил Миша.

– Тогда давай к Ленке домой, спросим напрямую Францевича, в чём дело, – предложил Женя.

Авдеевы жили в центре. Добираться туда было долго и неудобно, автобусы ходили редко, особенно по утрам. Погода не жаловала теплом, поэтому добравшись наконец до нужного дома, ребята тряслись, пряча озябшие руки в карманы курточек на «рыбьем меху».

– Ты код знаешь? – спросил Миша, когда они подошли к подъезду.

– Угу, – стуча зубами от холода ответил Женя. – 3450 набирай.

– Как у вас уже всё серьёзно, – смог пошутить Грайлер.

Он набрал нужную комбинацию, что-то внутри щелкнуло и открылось.

Молодые люди поднялись на шестнадцатый этаж и остановились перед большой железной дверью, закрывающей вход в общий коридор. Сбоку располагались кнопки звонков.

– Сколько времени? – решил уточнить Грайлер.

– Девять тридцать, – сказал Стелькин. – Звони!

 Трель звучала секунд двадцать, потом послышались шаги, звякнула цепочка, дверь приоткрылась. Через небольшую щель было видно лицо Леночки.

– Женя, Миша? – испугалась она. – Уходите немедленно!

– Почему? – недоумённо спросил Стелькин. – Да что случилось-то?

– Кто там, Лена? – послышался голос Семёна Францевича.

– Ошиблись адресом, – тоненьким голосом ответила она, закрывая дверь. – Папочка, ты кофе будешь?

– Ты что-нибудь понимаешь? – Женя посмотрел на друга. – Может, ещё разок попробуем? – потянулся он к блестящей кнопке звонка.

– Не надо, – попросил Миша. – Пойдём отсюда, Жека! На репетиции всё выясню. Неужели это Ленкина работа?

– Какая? – не понял Стелькин. – Ты думаешь, это она наплела что-то Авдееву, но зачем ей это? Из-за того, что ты с ней гулять не пошёл после бодуна, когда мы старый новый год отмечали? Нет, старик, не может быть, и потом мы уже вроде как с ней определились, что мы вместе на некоторое время, хотя мне, конечно, хотелось бы продолжения, девчонка она ничего, симпатичная, не злая, целуется, опять же классно, про остальное не знаю, не скажу, не было пока ничего, но в перспективе…

– Жека! – перебил его монолог Грайзлер. – Что делать? Я должен поехать в Германию. Найду гада, кто подставил, урою!

На репетицию оркестра Грайзлер шёл со странным чувством абсолютной пустоты внутри, будто кто-то надул его, как воздушный шарик, только вместо воздуха был вакуум. Казалось, что если разбежаться слегка, то вполне можно оторваться от земли и полететь. Всё вокруг стало непривычно безразличным.

«Идиот, тряпка», – пытался взбодрить себя Миша. – «Так расклеиться из-за какой-то поездки, что я не выкручусь что ли, подумаешь, сдалась мне эта Германия, и Ленка эта фифа, дурак Стелькин, что влюбился в неё, всё равно старик Авдеев никогда не позволит своей драгоценной доченьке общаться с нищим студентом.

Дверь в репетиционный зал была тяжёлой и с трудом открывалась. Музыканты почти в полном составе заполнили большую аудиторию. Грайлер пробрался на своё место и стал вынимать гобой из футляра.

– Привет, урод! – услышал он насмешливый голос трубача Петухова. – Всё равно не поедешь, пьянчуга несчастный, таких как ты, знаешь сколько, вагон и маленькая тележка, выскочка! Решил подкатить к старику и Ленку использовать?

– Так это ты постарался, Петух? – отчётливо произнёс Миша. – Рехнулся совсем? Зачем тебе это надо? Ты же всё равно едешь, просто так подличаешь?

– Из-за таких, как ты, никогда у нас порядка не будет! Пить меньше надо и по девкам бегать! – брызжа слюной, закричал Петухов.

– А ты, стало быть, приревновал, Феденька? – Почти ласково поинтересовался Грайзлер. – Я уж на Ленку грешил, ан нет, девка-то нормальная оказалась.

– Кому Ленка, а кому и Елена Семёновна Авдеева, не видать тебе её как ушей своих, понял, сволочь? – прошипел трубач.

– Да понял я, понял, только ошибся ты, Петух, у Лены с Женькой Стелькиным роман серьёзный, – неожиданно спокойно произнёс Грайлер. – Говнюк ты, Феденька.

– Врёшь! – Петухов шагнул назад, споткнулся о ножку стула и плюхнулся на сиденье. – Врёшь! – повторил он, вытирая потный лоб.

– Так что зря ты, брат, старался! – продолжал Грайзлер. – Чего сочинил-то? Небось, наплёл, что я алкаш и Ленку хочу совратиь? Ошибся ты, братан, я, может, выпить люблю, да играю лучше тебя трезвого, позавидовал, да?

– Да гад он! – послышался голос Леночки. – Папа разберётся, Миш, правда, прости, я не открыла, когда вы приезжали, папа злой был из-за того, что Петухов ему накануне рассказал. Если бы он вас тогда увидел, ещё хуже было бы. Может быть, тебя ещё успеют оформить.

– Только насчёт Женечки своего не надейся! – прошипел Фёдор. – Семён Францевич никогда тебе не позволит с этим бабником общаться!

– Попрошу открыть партитуры! – громко попросил вошедший Авдеев. – Со второй цифры, будьте добры! Времени мало, все разборки потом! – он посмотрел на дочь. – Пройдите, пожалуйста, к роялю, Леночка! Начали! – Авдеев взмахнул рукой.

В тот же вечер у Грайлера поднялась температура под сорок, с тяжелейшей ангиной он провалялся в постели почти три недели, в Германию оркестр поехал без него, единственное, что слегка примиряло Мишу с действительностью – это то, что Петухова по настоятельной просьбе Леночки тоже не взяли на гастроли.

Выздоровев, Грайлер начал потихоньку заниматься, пару раз сыграл на похоронах и свадьбах за весьма приличные деньги, на одном из бракосочетаний его услышал фаготист, игравший в оркестре в Осло и предложил Мише попробовать свои силы на одном престижном международном конкурсе исполнителей духовой музыки, где он с первого раза взял первую премию.

После этого Миша стал нарасхват и получил вполне приличное место в одном известном оркестре, но неожиданно для всех бросил карьеру, уехал из России, говорят, сейчас живёт то ли в Голландии, то ли в Швеции, у него свой магазинчик духовых музыкальных инструментов, где можно найти превосходные бамбуковые трости.

Музыкальная судьба Фёдора Петухова не сложилась, но вот по административной части он продвинулся далеко, стал директором одного из столичных оркестров, не вылезал из зарубежки, выгодно женился и был абсолютно счастлив, особенно когда ему удавалось относительно безболезненно для себя и окружающих выйти из очередного запоя, случающегося, надо сказать, довольно редко – всего пару раз за год.

Леночка Авдеева, вернувшись с успешных гастролей по Германии, познакомила Семёна Францевича с Женей, и вскоре вышла за него замуж.

Стелькин сейчас директор хора, куда устроился по объявлению, висевшему на первом этаже общаги, у них с Леной двое детей, Женя до сих пор оставляет своей жене трогательные записочки-признания в любви по всему дому, когда уезжает на гастроли, а Леночка по-прежнему называет мужа «Пусик».

Ещё раз про любовь
Первый рассказ

Катю Георгиеву все считали странной: маме не нравилась её чёлка, вечно выкрашенная в «дикие цвета», папа всегда отговаривал от занятий футболом, одноклассники называли «нашей чокнутой» за то, что вечно спорила с учителями и давала списывать двоечникам, а классная руководительница – «выскочкой» за чтение стихов непрограммных поэтов.

Сама Катя часто думала о том, что на свете много красивых девушек, в том числе, в её классе, но себя к ним не причисляла. Да и что можно сделать с такой внешностью: нос на всё лицо, глаза круглые, ресницы длинные, но совершенно бесцветные, рот большой, коленки худые и выпирают вперёд, как у кузнечика. Волосы, правда, ничего, густые и вьющиеся.

Единственный человек, с которым Катя общалась, не ссорясь, была соседка Вера Петровна, одинокая женщина лет шестидесяти, медсестра из детской поликлиники. Может быть, оттого, что у неё не было своих детей, а, возможно, из-за доброго нрава, любила она Катю, как дочь, подкармливала пирожками и внимательно слушала её странные фантазии о том, что хочет стать знаменитой, выйти замуж в пятьдесят лет и поступить в театральный после школы, до окончания которой оставалось несколько месяцев. Катины родители вечно были заняты: они оба работали на телевидении, приходили поздно, часто бывали в командировках, бабушка, мамина мама, жила в другом городе. Когда Катя училась в началке, ездила к ней летом, а потом она умерла, поэтому соседка Вера Петровна, искренне любившая девочку, стала для Кати тем родным человеком, которому можно было рассказать всё, а иногда и поплакать. Катя называла её «Вера» и на «ты».

В апреле в класс пришёл новый учитель математики, он заменил ушедшую в декрет Зинаиду Яковлевну. «Не могла подождать пару месяцев», – ворчала директор. – «Где я в конце учебного года найду педагога? Может, потерпишь ещё немного, Зин, а? Только месяц назад Лена Болдина, литератор, с мужем в Питер уехала, теперь ты вот уходишь».

Математик нашёлся внезапно. Зинаида Яковлевна, очень переживавшая за предмет, учеников и школу, привела своего племянника, Сергея Сытина, студента последнего курса педа.

«Поработаешь два месяца, не понравится – уйдешь, никто неволить не будет, – пообещала она молодому человеку. – Заодно и поймёшь, сможешь в школе работать или нет. Диплом уже написал?»

– Ладно, практика всё равно нужна, – согласился он. – И хорошо, что старшие классы, а не мелюзга, поговорить будет о чём. А с дипломом не проблема, он готов, руководитель только рад будет, что я в школе.

Погода в тот год в середине весны была тёплой, девочки надевали юбки покороче, а мальчишек учителя ругали за невнимательность и рассеянность.

Сергей вошёл в класс за несколько минут до начала урока, и ребята не сразу поняли, что это новый учитель. Худой, темноволосый, с модной стрижкой, в простых джинсах и светлой рубашке, он больше походил на ученика выпускного класса, чем на преподавателя в школе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.