Владимир Слабинский
С.-Петербургъ: хроники иномирья. Птицы и сны

История первая. Происшествие на Львином мосту

I

Крыши напротив окна матово блестели. Однако воды, стекающей в водосточную трубу, заметно не было, из чего я сделал заключение, что дождь, шедший с перерывами всю среду, закончился. Как в подтверждение моего вывода из-за тучи выглянула Селена, и ночной город предстал во всей своей красе. Было начало октября – замечательное время в Санкт-Петербурге, а именно здесь я живу, и именно здесь произошло это событие.

Как всегда вечером, завершив дневные дела, я сидел напротив окна и пил ароматный свежезаваренный чай. Наш город, конечно, «кофейный». Об этом свидетельствует большое количество кафе, где подают этот напиток, сваренный самыми экзотическими способами, и практически полное отсутствие мест, где можно выпить хороший листовой чай. Более того! Зачастую под видом чая предлагается горячая вода, настоянная на пакетиках, содержащих чайную пыль. Я же по вечерам люблю выпить чашку-другую именно листового чая. Если быть точным, мои предпочтения определяются сезоном и погодой, так, в начале октября я пью крупнолистовой с Цейлонских плантаций. Возможно, вам моя привычка покажется странной, но это то, чему научила меня жизнь на Восточных окраинах Империи.

Я не спеша допил первую чашку и собирался налить себе вторую из чайничка, стоящего передо мной на широком подоконнике, заменяющем столик. Это очень удобно, и опытные владельцы кафе часто используют такой прием для привлечения клиентов, которые во время трапезы могут развлекать себя созерцанием прохожих, спешащих по своим делам.

За моим окном не было и быть не могло пешеходов. За моим окном – иное зрелище, на мой взгляд, более увлекательное – крыши Петербурга.

Я протянул руку, поднял фарфоровый чайничек и в этот момент заметил летящую со стороны Дворцовой площади птицу. В этом году в Северной Венеции проводилась очередная реформа почтовой службы, вследствие чего приглашение на медицинский конгресс в Германию я получил через три месяца после его завершения. К счастью, реформа не затронула службы экстренных сообщений, и почтовые вороны по-прежнему работали точно, как швейцарские часы. Несколько мгновений я еще тешил себя мыслью, что это послание адресовано не мне. Однако, заложив широкую дугу, птица села на крышу напротив и требовательно посмотрела в мою сторону. Со вздохом я вернул чайничек на фарфоровую подставку и открыл окно.

В письме был вызов на Подьяческую. Ночные вызовы малоприятны, но учитывая, что в столице я недавно и количество пациентов пока невелико, приходится браться за любую работу. Я надел плащ и, взяв свой врачебный саквояж, отправился по указанному адресу. Оказавшись на улице, я в который уже раз удивился контрасту. Дело в том, что за окнами моей квартиры, находящейся на пятом этаже, практически всегда и даже зимой белые ночи, но стоит спуститься всего на пару этажей ниже и этот эффект исчезает. Вот и сейчас вокруг меня был темный осенний вечер.

Из своего дома к пристани я мог добраться двумя дорогами – через площадь вдоль Садовой или по Екатерининскому каналу. Второй вариант показался мне предпочтительнее, поэтому, выйдя на улицу, я повернул к дому Демидова. Далее, следуя вдоль канала, через некоторое время я спустился к воде около Сенного моста. В этот вечер мне определенно везло: дождь прекратился, до пристани я добрался без приключений.

На причале было достаточно людно, что характерно для Сенной площади. Петербуржцы и гости города, отужинав в многочисленных ресторанчиках, спешили по своим делам. Кавалеры галантно согласовывали с дамами окончательные точки маршрутов и делились друг с другом пикантными деталями будущих приключений. Дамы смущались и оттого начинали громко и слегка неестественно хихикать. В гвалт их веселых, в чем-то даже разнузданных, голосов вплетался экспрессивный говор гондольеров. К инициативе городских властей заключить договор с гильдией венецианских гондольеров горожане отнеслись по-разному. Большинству это понравилось. Однако, были и те, кому милее были изделия отечественных верфей.

Мне продолжало везти, и достаточно скоро одна из гондол уже уносила меня дальше к месту назначения. Гондольер попался хороший – среднего возраста, физически развитый, греб мощно, видно, сказывался опыт работы.

Около Кокушкина моста, названного в честь купца, впервые открывшего в Петербурге торговлю французским нижним бельем, продолжая сию традицию, девки бесстыдно зазывали покупателей, рекламируя на себе товары из лучших европейских домов мод. Гондольер засмотрелся на них, засверкал черным глазом и едва успел увернуться от встречной лодки. Девки засмеялись.

Я сделал замечание лодочнику, напомнил, что существуют правила поведения судов на воде и, несмотря на его опыт, пренебрегать ими не следует. И добавил, что он отвечает не только за свою жизнь, но, прежде всего, за мою, как пассажира. Кроме того, деньги были взяты вперед, и теперь я не смогу снизить оплату, невзирая на его художества. Я сказал еще что-то, очень емкое и краткое, что именно, сейчас уже и не упомню. В он оправдание горячо забормотал, сильным ударом весла выправил наше суденышко и погнал его дальше.

Приключение по большому счету было незначительным, однако вода замочила доставленное вороной письмо, которое я неосмотрительно держал в руках. Текст, написанный чернилами, расплылся, и до самого Вознесенского моста я усердно пытался разобрать точный адрес, по которому находился пациент. Дело осложнялось тем, что существует три Подьяческих улицы – большая, средняя и малая, обозначаемые в документах так: «Б. Подьяческая, С. Подьяческая, М. Подьяческая». Можно понять мое отчаяние, я так спешил к пациенту, что не посмотрел на букву, стоящую перед названием улицы.

К счастью, вдоль Вознесенского проспекта, как всегда, ярко горели фонари и я сумел различить в растекшихся буквах, что ждут меня у Львиного моста на Малой Подьяческой.

Следует упомянуть, что для путешествующего Екатерининским каналом нет более безопасного места, чем Вознесенский мост. Еще в стародавние времена господа офицеры из лейб-гвардейских полков, будучи расквартированы в одном из близстоящих домов, любили по ночам гонять нежить. Это невинное развлечение негласно поощрялось начальством и привело к эффекту, сопоставимому с результатом бомбардировки пехотного каре из пудовых «Единорогов Шувалова». С тех пор примечательные для этого места безопасность и безжизненность поддерживают снайперы-арбалетчики, стерегущие с крыш государеву дорогу. По ходящим среди горожан слухам, владельцам фасадных квартир властями предписано не гасить на ночь свет, дабы не порождать на проспекте опасные тени, столь любимые нежитью. Не могу сказать, насколько эти слухи соответствуют действительности, но дома сияли окнами, как новогодние елки – гирляндами, и это я видел собственными глазами.

Достаточно скоро мы миновали освещенные места, и я физически почувствовал, что ситуация изменилась. Над водой появился густой туман, сильно запахло нежитью. Атмосфера стала жуткой, и, плотнее укутавшись в плащ, я приказал гондольеру двигаться быстрее. Не знаю, что оказало на него более сильное впечатление – мои слова или сгустки тьмы, более черные, чем сама чернота, появляющиеся и исчезающие, словно в странном, завораживающем танце на набережной канала, но лодка и впрямь устремилась вперед, словно морская торпеда.

Не прошло и получаса, как впереди на воде заплясали отблески факелов, и я увидел два яла, перегораживающие канал. Никакого объяснения этому странному явлению я не мог придумать. Оставалось ждать и уповать на защиту Провидения.

– Сбавь ход! – приказал я лодочнику.

Когда на малом ходу мы подплыли на расстояние броска ножа, мужчина, одетый в темную куртку, хриплым голосом приказал нам представиться и объяснить мотивы нашего путешествия.

Останавливать путников, плывущих по рекам и каналам города, строжайше запрещается всеми мыслимыми законами и немыслимыми инструкциями. Исключение делается лишь для водной полиции, призванной следить за порядком и защищать жизнь и имущество добропорядочных граждан.

Однако мы находились в районе проживания подьячих – крайне многолюдного сословия. Ранее (еще на Руси) подьячие трудились делопроизводителями под руководством начальников приказов – дьяков. Однако в Российской империи (после административной реформы) их роль стали исполнять завезенные из Европы чиновники, и подьячим, чтобы выжить, пришлось учиться работать руками. В наши дни подьячие – это ремесленники, которые удовлетворяют спрос туристов на сувенирную продукцию и отчисляют большие налоги в казну. Благодаря последнему, им разрешили объединиться в цех и наделили правом делегировать выборщиков для участия в политической жизни Петербурга. Кроме этого, район их компактного проживания, объединяющий три Подьяческие улицы, негласно находился под контролем жителей, и даже полиция не лезет тут на рожон, предпочитая договариваться с авторитетными цеховиками.

В глубине души, негодуя на самоуправство подьячих (а это без сомнения была их выходка), я назвал свое полное имя – Любарский Александр Стефанович, – а также профессию и номер врачебной лицензии. Кроме этих официальных сведений я сообщил, что путешествую не развлечения для, а исключительно ради пользы больного, к которому получил вызов.

На лодках раздались радостные возгласы и зажглись еще несколько факелов. Стало светло, и хрипкоголосый приказал нам пришвартоваться к его лодке. Он назвался Федором и объяснил, что послан старейшинами встречать господина доктора, т.е. меня.

Я перебрался на лодку подьячих и отпустил гондольера, который, не теряя времени, отправился в обратный путь. Один из подьячих заулюлюкал и кинул вслед гондольеру огрызок яблока, остальные громко засмеялись, нисколько не стесняясь меня.

– Чё ржёте, охальники! А тебе, Мишка, неча инородца срамить! – утихомирил их Федор и приказал. – Навались, родные! Доставим господина доктора с ветерком!

Под прибаутки лодка, в которой я находился, развернулась, гребцы дружно ударили веслами, и мы поплыли дальше. Вторая лодка осталась на месте, перегораживая канал.

Любопытство разбирало меня, но интеллигентному человеку, к тому же находящемуся при исполнении обязанностей, не приличествует проявлять свои чувства на публике. Словно прочитав мои мысли, Федор начал рассказывать.

Произошло событие, с его слов, из ряда вон выходящее: ранен один из подьяческих львов. И не просто ранен, а тяжело. И, более того, сейчас этот лев находится в коме.

Услышав подробности о печальной участи пациента, я попросил максимально ускорить движение и принялся с жаром расспрашивать Федора о подробностях дела.

Надо пояснить, что подьяческие львы – это достаточно крупные и чрезвычайно сильные животные. Государь уважил заслуги цеха и подарил четырех львов на радость ремесленникам и на диво туристам. Львы доводятся родней кошкам, стерегущим Дворцовый мост, и помимо эстетической выполняют охранную функцию на мосту, названном в их честь. Кто в здравом уме мог решиться напасть на такого льва? Решительно, весь мой опыт был бессилен ответить на этот вопрос. Впрочем, дело врача – лечить, а не отгадывать загадки.

II

Лев лежал на кровати, укрытый простыней. Я подошел и, прежде всего, измерил частоту пульса и дыхательных движений пациента. Полученные результаты мне не понравились. Я потревожил льва за плечо и попробовал с ним говорить – никакой реакции. Приподнял веко на правом глазу, проверил зрачковый рефлекс – сохранен. Немного успокоившись, я открыл саквояж, вынул необходимые принадлежности и занялся детальным изучением состояния пострадавшего.

На голове льва присутствовали глубокие раны в виде трех практически параллельных борозд, центральная была на два с четвертью сантиметра длиннее латеральных. Глубина рассечений оказалась изрядной, пострадала не только кожа, но также мышцы, фасции. На спине наблюдалась аналогичная картина. Раны оказались средней степени тяжести и отнюдь не смертельными. Общее же состояние льва было тяжелым, что обуславливалось, по всей видимости, травматическим шоком. Поскольку пациент находился в бессознательном состоянии, узнать у него подробности нападения не представлялось возможным.

– Доктор, хорошо, что ты уже здесь! – раздался за моей спиной такой знакомый и донельзя уместный в данной ситуации голос. Несмотря на чудовищную фамильярность, капитан Жуковский мне нравился своей беззлобностью и преданностью делу.

– Надеюсь, ты разъяснишь мне, что за страшилище могло напасть на этакого гиганта?!

– Здравствуйте, капитан! Увы, пациент без сознания и я решительно не могу понять, кто мог нанести ему столь ужасные раны, – я улыбнулся Жуковскому и почувствовал, что улыбка вышла жалкой.

Несомненно, я был растерян. Как врачу, мне было ясно – соответствующие препараты, покой и уход поставят льва на ноги, точнее на лапы. Но кто мог нанести увечья и, более того, перепугать гиганта до полусмерти? Воображение отказывалось мне помогать, а сердце пронзила ледяная игла подленького страха – кто этот монстр?

Жуковский наморщил лоб и с усилием задумался. Я невольно улыбнулся, несомненно, Шерлок Холмс не был предком капитана. Как и другие сыщики – гении дедукции и мыслительного процесса, распутывавшие усилием мысли сложнейшие криминальные загадки. Капитан как будто не умел думать и на стороннего наблюдателя производил впечатление человека недалекого. Хорош он был статью, ростом, обладал недюжинной физической силой. Женщины отмечали его круглое лицо и черные, цыганские глаза, что в совокупности с волосом цвета вороного крыла могло бы сделать его весьма привлекательным. Несколько портили впечатление короткая стрижка «под горшок» и маленькие усики. Да и размер головы явно не соответствовал ширине плеч и толщине шеи.

В отделении полиции к Жуковскому относились снисходительно, никто не знал его имени – обходились фамилией. Начальство считало, что серьезную работу ему поручать никак нельзя, отчего и нагружало его всеми нераскрытыми, «темными» делами, которые готовились к сдаче в архив. Жуковский раз в месяц получал кипу папок и исчезал. Начальство радовалось, что сотрудник при деле и не мозолит глаза своим несуразным видом. Время от времени Жуковский появлялся в дежурной части, волоча за шкирку или подгоняя пинками кого-то из разыскиваемых уголовников. На вопрос: «Где ты его взял?», капитан обычно отвечал, что увидел на улице, и привел для опознания. После чего волок задержанного к стенду с портретами объявленных в розыск и снимал отпечатки пальцев.

Жуковский, несомненно, был любимцем судьбы и отличался феноменальным везением. За долгие годы такой необычной практики поимки преступников у него не было ни одного прокола. Все, кого он приводил в отделение, оказывались жуликами, добропорядочных граждан он словно не замечал. Начальству нравился рост процента раскрытых преступлений. Однако манера работы Жуковского начальство раздражала, и поэтому оно Жуковского недолюбливало.

Пауза затянулась, вид думающего капитана перестал казаться мне забавным и, более того, начал навевать тоску. Чтобы разрядить обстановку и вывести Жуковского из транса, я, сам себе удивившись, предложил:

– Завтра я могу сделать пациенту гипноскопирование и, возможно, нам удастся составить фоторобот преступника.

Вообще-то расследование – это не моя задача, нужно было бы делегировать ее полицейским-экспертам, но я специалист в области гипноза, к тому же, по-человечески хотел поддержать капитана. Жуковский энергично растер лоб своими ручищами и сверкнул на меня черным глазом.

– Добре! Так, я завтра подскочу и мы его, голубчика, срисуем! Ну, доктор, я побежал, не серчай – служба. Надо мне еще в одно местечко проскочить, не поверишь, черт знает что – ограбление ювелирного.

Жуковский стремительно двинулся к двери, но на пороге внезапно остановился и обернувшись ко мне, заговорил громким шепотом.

– Доктор, я тут хотел поинтересоваться… Ты не знаешь, золото там или серебро – это слабительное?

От неожиданности вопроса я на несколько мгновений онемел. Однако врач, как человек ученого звания, на вопросы, даже такие вот нелепые, должен давать исчерпывающие ответы.

– Вещества aurum и argentum, которые вы, капитан, по-житейски называете золотом и серебром – это металлы. Они являются проявлениями Гелиоса и Селены, и давно известны медицине. Определенно используются в ряде лекарственных соединений в аллопатии и активно применяются в гомеопатии. А чем, собственно говоря, вызван вопрос?

– Доктор, я ничего не понял из твоих «патий». Попробую объяснить, ведь это явно по твоей части. Короче, намедни, недалеко отсюда был ограблен ювелирный магазин. И не магазин даже, а так – лавчонка. Воры взяли изделия из серебра и из белого золота без камней. Побрякушки из обычного золота почему-то не тронули. Я вот и не могу понять –почему, скажи, не украли цацки с камнями? Они ведь дороже? И почему их интересовали только серебро и белое золото?

По мере вопросов тон голоса моего собеседника снижался, и он явно готовился впасть в ступорозное состояние. Я, как врач, не мог этого допустить и пощелкал перед лицом капитана пальцами.

– Жуковский, а причем здесь я?

– Да, чуть не забыл. В тот же день на Львином переулке часть украденных изделий

была обнаружена дворником. Так вот, он утверждает, что побрякушки нашел натурально в говне. Понимаешь, я и дивлюсь, они что, магазин взломали, чтобы золотом срать?

Я был так ошарашен услышанным, что даже не отреагировал на очевидное мужланство полицейского. Хотя обычно в таких ситуациях я не даю спуску и делаю замечание. Не приличествует образованному человеку, к тому же представляющему закон, выражаться как… Впрочем, не важно, кто именно.

– Жуковский, а дворник ничего не перепутал? Может быть, преступники в спешке обронили часть ворованного и случайно попали, скажем, в собачьи фекалии?

– Нет, там служит опытный человек из старинной дворницкой династии, еще от татарских людей род ведут. Он в дерьме разбирается, как ты – в пилюлях. Если сказал, что высрали, значит, так оно и есть.

Не имея готовых гипотез, могущих удовлетворить капитана, и несколько утомившись его манерой разговора, я согласился сходить с ним на место находки на следующий день.

Лев начал ворочаться в забытьи и что-то бормотать. Мне стало не до праздных разговоров с Жуковским, и мы достаточно сухо простились.

Оставшись с пациентом наедине, я ввел ему десять кубиков успокоительного и обтер раствором уксуса. Когда я менял влажную повязку, прикрывавшую льву глаза, он вновь забормотал. Я невольно прислушался, но мало что разобрал. К тому же пациент явно бредил, вспоминал родную Африку и каких-то жирафов, крокодилов. Спустя семь минут лекарство подействовало, лев перестал бредить, стал дышать глубже – успокоился. Дождавшись, когда пациент заснет, я вызвал в качестве сиделки одного из подьячих. Это был уже знакомый мне Михаил. Толковый парень, он быстро уяснил, что нужно делать и главное – звать меня, если в состоянии больного наступит хоть малейшая перемена. Закончив инструктаж, я вышел в соседнюю комнату, где, поскольку время было ночное, прилег на софу отдохнуть. Остаток ночи прошел без происшествий.

III

Без четверти десять был подан завтрак – яйца, сваренные вкрутую, сыр, вологодское сливочное масло и жаренная ветчина. Обычно я предпочитаю выходить к столу в более раннее время, но, учитывая беспокойства вчерашней ночи, был рад, что удалось выспаться. Сливки принесли в изящном кувшинчике, стилизованном под Казанский собор. А кофейник походил на Ростральную колонну. Явный китч, но туристов подобные изделия неизменно приводят в восторг, и подьячие делают их в больших количествах.

Компанию мне составил давешний знакомый – Федор. Он оказался человеком любезным и, несомненно, образованным. За завтраком мы обсуждали всякие пустяки: уточек Юсуповского сада, последний фейерверк на Дворцовой и другие приятные события.

Завтрак – важнейшая трапеза. Недаром великий Суворов наказывал: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу». А на качество пищеварения легкая необременительная беседа оказывает самое благотворное влияние.

После завтрака мы прошли в соседнюю комнату проведать пациента, который по-прежнему спал. Это был, несомненно, добрый признак и я, пребывая в превосходном состоянии духа, отпустил Михаила отдохнуть.

Федор сказал, что ему поручили оказывать мне всяческое содействие и служить в некотором роде посредником между высокопоставленными господами… – он ткнул указательный палец в потолок и заговорщически подмигнул, – и господином доктором, то есть мной, а также поинтересовался поведением своего товарища.

В ответ я дал самую лестную оценку Михаилу. Поведал о событиях прошедшей ночи и состоянии пациента, опустив, впрочем, детали, не имеющие отношения к делу. Кроме того, я выписал некоторые рецепты, попросив доставить лекарства не позднее обеда, и оговорил круглосуточное дежурство опытной сиделки у постели больного.

Федор предложил, чтобы, учитывая размеры больного и состояние его здоровья, наряду с сиделкой в комнате находился кто-нибудь из подьячих, скажем, Мишаня. Я выразил непременное согласие и крайне довольные друг другом, мы расстались.

Через час с четвертью приехала сиделка, миловидная женщина лет сорока по имени Дарья – опытная лицензированная медицинская сестра. Мы уже были знакомы, она ранее помогала мне лечить пациентов. Поздоровались сердечно, но с некоторым налетом чопорности, как предписывают правила профессиональной этики. Не успел я ввести сестру в курс дела, как к нам присоединился Михаил, успевший, по его выражению, немного «соснуть» и поэтому чувствовавший себя превосходно. Увидев, что сиделка – достойная, зрелая женщина, а не молоденькая ветреная выпускница лицея, он немного огорчился. Эмоции столь явно отразились на его лице, что такому опытному физиогномисту, как я, не составило труда сделать вывод: «То, что хорошо для врача, не всегда хорошо для подьячего».

Ближе к вечеру объявился Жуковский. Сиделка при встрече с ним пунцово зарделась и уронила на пол шприц с лекарством. Михаил недовольно насупился и отошел к окну. Я также не остался равнодушным, но, как воспитанный человек, скрыл свои эмоции. Лев, казалось, никак не отреагировал. Он по-прежнему лежал, размеренно дышал и эпизодически вздрагивал во сне.

– Доктор, я жду тебя внизу, идем разбираться с дерьмом.

Сестра стала не просто пунцовой, а приобрела пикантный фиолетовый оттенок, томно закатила глаза и медленно сползла вдоль стены. Михаил с любопытством уставился на меня и заржал спустя несколько секунд. Лев… Да бог с ним, с больным! Я был просто взбешен очевидной беспардонностью капитана и, чтобы как-то разрядить ситуацию, немедленно вышел из комнаты. Как и следовало ожидать, Жуковский даже не подумал принести извинения. Он просто не заметил, не понял всего произошедшего! Не помню, как мы оказались на улице.

Шел мелкий дождь. Он едва слышно, убаюкивающе шумел. Мы, врачи, такой шум называем «белым», он очень полезен для здоровья в целом и для психики в-частности. Вода пузырилась в ручейках, бегущих вдоль улицы. Картина умиротворенной природы несколько меня успокоила. Мы перешли Львиный мост, его стражи, товарищи пострадавшего, приветливо заворчали и отсалютовали нам хвостами.

– Доктор, давай по пути заскочим в одно место. Надо жалобу разобрать. Да и вообще шмон навести.

– Жуковский, если у вас есть неотложное дело, я могу подождать на улице.

– Да нет, доктор, не бузи. Мне нужна твоя помощь. Ну, помоги как товарищ. Жалобу одна старушка подала, утверждает, что в китайском ресторанчике разводят свиней. Прикинь, натурально, устроили свиноферму. Старая в деревне жила и божится – слышала ночью голоса или как там, хрюканье свиноматки и поросенка! Я и прошу тебя, давай зайдем. Ты, как врач, проверишь там гигиену или еще что?

Конечно, это не моя обязанность – проверять санитарную обстановку, но свиноферма в центре города? Я был заинтригован и энергично шагнул в предупредительно открытую капитаном дверь ресторана.

Едва переступив через порог, Жуковский зычно затребовал подать ему «самого главного китайца». Навстречу нам выбежал, кланяясь, малорослый мужчина азиатской внешности и стал предлагать свои услуги господину капитану.

Внимательно осмотрев его, я пришел к выводу, что это скорее кореец, родившийся в Самарканде, но никак не китаец. Прожив много лет на Востоке, я легко различу представителя народа хань и корейца. Хозяином ресторана может быть только хань.

– Жуковский, это не хозяин. Впрочем, неважно, велите ему проводить нас на кухню и в подсобные помещения.

– Будет исполнено, господин доктор. Эй, ты слышал, что начальство велит, шевелись, каналья! – капитан включился в игру.

Кореец беспрекословно выполнял все наши пожелания и час спустя, после осмотра интересующих нас помещений, мы покинули ресторан, выяснив некоторые вещи. Первое – это был ресторан южно-китайской кухни. Второе – интерьер ресторана был оформлен в традиционной для подобных заведений манере: много красного цвета, много золотого, везде драконы. Эти мифические животные были вышиты на ширмах, отгораживающих столики, на скатертях, покрывающих столы, даже на посуде и на салфетках! Третье – в ресторане не было свинарника. У меня имелись определенные претензии к чистоте, но животных там не выращивали.

Жуковский был посрамлен и пристыжен.

– Это же надо, так слепо верить голословным утверждениям пожилой дамы! – сказал я. – У меня была пациентка, которая утверждала, что она лично была любовницей императора Наполеона. Или вот еще, вспоминаю пациента, уверенного, что он и есть Наполеон Буонапарт, но отказавшегося признать в этой пожилой даме свою любовницу!

IV

Расспросы дворника, и вправду очень уважаемого человека и ценного работника, ничего не прояснили. С его слов, фекалий была, фигурально выражаясь, – куча. Он таких куч раньше не видел. Можно было подумать, что опорожнилась бочка, перевозившая лошадиный навоз, но это был не навоз. Дворник оказался работником добросовестным, из-за чего провести биологическую экспертизу фекалий не представлялось возможным.

Мы вернулись в дом, в котором разместили раненного льва, и отобедали. К столу подали борщ с пампушками, студень и мясную солянку. Были также рыбные расстегаи, маринованные грибочки, квашенная капусточка с клюквой. От спиртного я воздержался – предстояло гипноскопирование. Федор и Жуковский последовали моему примеру, пропустили лишь по рюмочке беленькой перед едой в качестве аперитива. После обеда мы выпили кофе, о делах не было сказано ни слова.

Медицинская сестра помогла мне вымыть руки и облачиться в стерильный белый халат. Я подошел ко льву. Существует несколько способов проведения гипноскопирования. Я предпочитаю методику, описанную великим Франсом Антоном Месмером в 1766 году в диссертационной работе под названием «О животном магнетизме и влиянии звезд и планет как лечебных сил». Никто не понимал природу животного магнетизма лучше маэстро!

Я наложил руки на лоб льва и сосредоточился на своих чувствах. На первом этапе мне было необходимо внушить пациенту покой, расслабление, уверенность, и я справился с этим. После того, как раппорт был установлен окончательно, наступило время непосредственно гипноскопирования. Надо сказать, что это энергетически затратная процедура, могущая измотать и сжечь неопытного врача. Необходимы аккуратность и терпение.

Настроившись на бессознательное больного, я открыл свой ум образам. К моему разочарованию, ничего конкретного уловить не удалось. Я увидел нечто похожее на морду крокодила на длинной шее жирафа. Образ был неустойчивым и постоянно перемежался воспоминаниями льва об африканском детстве. Впрочем, возможно и сама эта жирафо-крокодилья животина была детским переживанием. Неожиданно я почувствовал сильный страх и мой лоб покрыла испарина. Это была часть эмоций, вызвавших у льва шок. Невольно я отшатнулся. Дарья – опытная медицинская сестра, поддержала меня за локоть и промокнула стерильной салфеткой пот. Завершение сеанса прошло без происшествий.

Окончив гипноскопирование, я дал указание сестре ввести льву десять кубиков снотворного и рассказал об экспериментально полученном материале присутствующим в комнате. Жуковский растер лоб кулачищами и жалобно посмотрел на меня.

– Доктор, а без портрета искать как же?

– Я учился в Строгановском училище и могу попробовать нарисовать увиденное вами, это, наверное, помогло бы полиции, – предложил Федор.

Жуковский ожил и скомандовал подать ватман, карандаши и все необходимое для господина художника. Капитан не умел льстить, но в этот раз вышло неплохо.

Составление портрета преступника сродни обратному гипноскопированию. Передо мной стояла задача внушить художнику искомый образ со всеми возможными деталями. Федор снял пиджак и закатал рукав рубашки. Дарья ввела ему внутривенно кубик стимулирующего препарата, я взял его за левую руку – сосредоточился…

Работа закипела и через четверть часа мы склонили головы над столом, рассматривая странный гибрид, увиденный мной в бессознательном раненого.

Страшная зубастая голова разместилась на длиннющей шее и была украшена двумя, явно жирафьими рогами. Почему-то и голова животного, и его длинная шея были покрыты крупной чешуей. Необходимо заметить, что образ, который видишь у себя в воображении и образ, запечатленный в рисунке, – это, как говорится, две большие разницы. Я смутно чувствовал, что где-то встречал подобный портрет. Но где?

– Ну, и что это за помесь капкана с водосточной трубой? – требовательно спросил Жуковский, обводя взглядом всех присутствующих.

Нам нечего было сказать капитану, и пауза затягивалась. Неожиданно Дарья молча, по-бабьи, заплакала. Строгость, с которой был задан вопрос, оказалась последней каплей, переполнившей чашу волнений сегодняшнего дня. Необычайно крупные слезы рождались в уголках ее глаз и текли по пухлым щекам. Я не оправдываю Дарью, несомненно, лицензированная медицинская сестра не должна себя так вести, но она еще и женщина! Оказавшаяся, к тому же, в эпицентре необычной и страшной истории.

– На, вытри нюни! – капитан протянул Дарье носовой платок.

Женщина благодарно взглянула на него и принялась вытирать слезы. Ярко-красный с золотом платок! Мое сердце учащенно забилось.

– Сестра, передайте мне платок! Жуковский, откуда он у вас?

– Чё сразу откуда, так, подарил один.

– Жуковский, меня не интересует, как вы его приобрели, мне важно, как это оказалось у вас! – я, наконец, получил требуемую вещь в свои руки и развернул платок.

– Китаец, шельма, сунул в качестве презента. Боже, да это же он! – полицейский, отрыв рот, ткнул пальцем в платок. – Но кто это?

– Жуковский, вы не поверите, мы установили преступника! – волна эйфории захлестнула меня и, уже не сдерживая эмоции, я продолжил. – Все сложилось, это дракон!

– Доктор, объясни толком, что сложилось?

– Дамы и господа, прошу вашего внимания! Первое – на платке, подаренном господину полицейскому представителем китайского ресторана, изображен Дракон. Это древний кумир народов Срединной империи. Второе – на рисунке, сделанном Федором, также изображено это существо, в чем может убедиться каждый из присутствующих! Третье – раны на теле пострадавшего оставлены тремя когтями, что характерно для драконов, птиц, динозавров, но никак не для млекопитающих. Четвертое – это кража! Из магазина похищены изделия из драгоценных металлов белого цвета без камней! Господа, все сходится! – от волнения у меня перехватило дыхание.

Присутствующие в комнате продолжали молча и недоуменно смотреть на меня. Неожиданно они взорвались вопросами.

– Доктор, а золото он жрал зачем? Не томи!

– Господин доктор, вы ничего не путаете? Возможно, ваши умозаключения ошибочны?

Я продолжил объяснение.

– Жуковский, господа! Украден металл белого цвета. И существо действительно похитило его, чтобы съесть. Только искало животное не серебро и не золото, не эти вещества были необходимы его организму. И организм отторг чужеродное! Другой белый металл был ему нужен – платина. Дело в том, что драконы нуждаются в катализаторе горения. Соединяясь с метаном и водородом, а именно эти газы вырабатываются в кишечнике дракона, платина порождает огонь! Мы имеем дело с молодым драконом, не обретшим еще все свои атрибуты. И, наконец, господа, пятое – однажды во время посещения Харбина мне довелось беседовать с одним китайским коллегой. Он рассказал мне очень любопытную историю. В эпоху Троецарствия в Поднебесной наступил страшный голод. Люди умирали, как мухи. Страна обезлюдила и скатывалась в варварство. Так вот, в это тяжелейшее время империю спас дракон Джао. Он научил людей выращивать и употреблять в пищу свиней! По представлениям китайцев, драконы – непревзойденные специалисты по части этих животных! Жуковский, я приношу вам свои извинения. Моя ирония была неуместной. Старушка действительно слышала свиной визг, только производил эти звуки дракон!

– Господин доктор, спору нет, все пять доказательств действительно убедительны. Но, причем здесь нападение на льва? И как этот кошмар появился в наших краях? – Федор с иронией смотрел на стол, сравнивая свой рисунок с изображенным на платке драконом.

– Шесть – драконы и тигры – издавна враждуют. Традиционный в китайском искусстве сюжет – схватка этих животных. Дракон перепутал! Он принял льва за тигра и начал охоту. Дракон спрятался в тенях и стал по-свинячьи взвизгивать, приманивая кошку. Нашего пациента, по всей видимости, спасло то, что в природе львы не охотятся на свиней. И двигало им во время прыжка любопытство, а не алчность, которая ослепила бы тигра. Тигр был бы обречен, лев успел отпрянуть и выжил.

Я услышал шорох за своей спиной и поспешно обернулся. Лев смотрел на платок желтыми немигающими глазами, шерсть на его загривке вздыбилась, нижняя губа подрагивала, обнажив страшные клыки. Во всем теле животного чувствовалось чудовищное напряжение.

– Вот и седьмое доказательство, окончательное. Он узнал его! – Федор указал на льва.

– Сестра, двадцать кубиков успокоительного. Михаил, помогите Дарье. Федор, успокойте льва, в конце концов, это ваш служащий! Жуковский, уберите платок и рисунок, – во мне проснулся доктор и я четко отдал необходимые распоряжения, как и положено представителю врачебного цеха.

Не прошло и нескольких минут, и лев мирно спал, положив на лапы тяжелую голову. Жуковский спешно убежал в отделение размножить портрет дракона и доложить начальству о результатах расследования. Федор, уточнив у меня некоторые детали и условившись с капитаном о совместных действиях, отбыл на встречу со старейшинами подьячих. Мы с Дарьей до вечера следующего дня занимались своей рутинной работой – выхаживали пациента. После того, как состояние льва улучшилось, и он явно пошел на поправку, я, проинструктировав сменившую Дарью сиделку – молодую-таки девицу! – уехал домой.

V

По прошествии нескольких дней ко мне приехал Федор. Он передал мне от подьячих чек на сумму, несколько превышающую мой обычный гонорар, против чего я не возражал.

На улице шел мелкий дождь. Я предложил Федору немного отдохнуть и погреться. Он охотно согласился, снял мокрую кожаную куртку, повесил ее в прихожей – стечь и просушиться. Мы сели около камина, от предложенной кубинской сигары подьячий деликатно отказался и достал коробку папирос «Богатырские». Закурили каждый свои. Из прессы я уже знал о неудаче полицейского управления в поимке «дракона из Львиного переулка», как его назвали газетчики. Полиция и отряд добровольной дружины подьяческого сословия прочесали все окрестности, неоднократно перетряхивали китайский ресторан – все тщетно. Дракон, казалось, исчез, но где может затаиться столь огромное существо? А между тем, пожарные уже норовят списать на него все городские пожары за этот год и требуют от казны дополнительных ассигнований. Владельцы ресторана подали жалобу градоначальнику на понесенные вследствие облавы убытки. Подьячие вынуждены по ночам караулить львов, из-за чего упала производительность труда, и в городе образовался дефицит сувенирной продукции. Федор рассказал мне о не попавших в прессу деталях этой операции. Особенно забавным мне показался эпизод, в котором Жуковский заказал кузнецам с Литейного гигантские наручники!

Журналисты увидели Жуковского с чудо-наручниками и запели старую песню о полицейском государстве и готовящихся репрессиях. Полицейское начальство, прочитав газеты, устроило Жуковскому страшный разнос.

– Виданое ли дело! – возмущался Федор. – А Мишаня не стрижется, не бреется, требует называть себя Михаилом сыном Божьим, борцом со змием. А сам сколотил из молодежи шайку и призывает к китайскому погрому! – мой собеседник был явно расстроен происходящими событиями.

– Федор, в ближайшее время можете спать спокойно, дракон не объявится.

Подьячий был явно удивлен и молча уставился на меня. Я был удовлетворен произведенным эффектом.

– Как знает любой ребенок нашего города, нежить не может появиться из ниоткуда, необходим материальный субстрат – лучше скульптурное изображение. В нашем случае в роли такого субстрата выступает совокупность рисунков дракона в интерьере китайского ресторана. Однако, в отличие от скульптуры, этот субстрат слаб и может явиться проводником для материализации лишь под мощным влиянием Селены. Я провел некоторые изыскания в библиотеке Русского географического общества, где, как вам известно, я состою. Так вот, сведения о схожем феномене содержатся в трудах Марко Поло. Хотя ряд авторитетных специалистов в этой области считают, что португалец преувеличивает силу ночного светила. Они – и я присоединяюсь к их мнению – полагают, что дополнительным проводником послужил архетип.

– Господин доктор, не скрою, мне доводилось читывать кое-что из работ профессора Юнга, но все же поясните, при чем здесь архетип и когда объявится чудовище?

– Объединять Дракона и Зверя – это большое заблуждение. Само имя этого животного произошло от греческого «derkein», что значит «видящий». Дракон издревле считается аллегорией пророчества и мудрости, как, впрочем, и королем воров. В китайской мифологии схватка дракона с тигром символизирует базовые противоречия: между небом и землей, верхом и низом, мужским и женским, светлым и темным, и т.д. «В самый темный час рождается утро» – гласит даосская мудрость. «Янь» и «инь» едины в своей дуальной борьбе. Когда единство приходит в движение, его дыхание порождает мужское начало, когда останавливается – женское. Оба начала одухотворяет энергия «ци» и порождает, таким образом, пять стихий, которые образуют десять тысяч вещей, следуя незыблемым законам «ли» и подчиняясь математическим принципам космоса – «со». Это знание намного древнее европейского. Если есть китаец и тигр – дракон объявится непременно. Заметьте, Федор, наш цех был категорически против закрытия Аптеки в Львином переулке. Ведь еще Блок написал: «И повторится все как встарь. Ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь». Заметьте, Федор, никакого китайского ресторана! Поэт всегда ценнее торговца, особенно в нашем городе. Поэт творит Петербург, созидает миф, приращивает богатство, а торговец его распродает. Ужасное варварство – разрушить магию поэта и открыть в старейшей аптеке закусочную. Что мы имеем в результате? Мост, как древний символ соединения неба и земли, львов, да китайский ресторан в придачу, отчего бы к этой компании не присоединиться дракону? Федор, поймать дракона не по силам ни полиции, ни вам, ни кому-либо другому. Он будет бесконечно возрождаться, чтобы вместе со львом превращаться в «змею, кусающую себя за хвост»! «Уроборос» – это вечность, порочный круг циклов всеобщего проявления. А ведь это можно и нужно было предвидеть!

– Что же делать, господин доктор? Что же делать?

– Не знаю, Федор… В ночи, когда Селена входит в свою полную силу, прячьте львов и обяжите китайцев кормить дракона. Говорят, он очень любит свиней. И да наградит господь разумом высочайших и честностью остальных чиновников…

История вторая. Ночной пациент

I

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел в одну из тех стылых зимних ночей, когда хороший хозяин собаку из дому не выгонит. На дворе стоял декабрь. Не самый комфортный месяц для жизни в Санкт-Петербурге. За моим окном сильный ветер громыхал листами железа, покрывающего крыши в центре города. Он был настолько силен, что, казалось, еще час-другой и разметает по всему свету жалкие домишки, построенные по приказу Великого Императора в неприветливом северном краю. Уничтожит все, чем гордятся тщеславные горожане, и вернет болотам первозданную девственность и безлюдность.

Жизнь в столице закаляет людей. Истинного петербуржца легко можно узнать в любой толпе по тому пренебрежению к капризам природы, которое он демонстрирует безо всякой для себя выгоды. Просоленные балтийские штормы с детства закаляют его характер и формируют определенное, чуть ироничное отношение к жизни. Благодаря этой психологической установке светская жизнь в столице в зимнее время становится особенно блистательной. Публика же попроще, лишенная доступа в свет, развлекается в многочисленных барах, трактирах и прочих питейных заведениях. И чем короче становится световой день и злее стужа, тем шире реки пива и кофе, протекающие там.

Я же, напротив, коротал вечер дома, уютно устроившись у камина. Хороший цейлонский чай и жаркий огонь, согревающий ноги, позволили с наслаждением предаться чтению одного модного романа и почти отвлекли меня от болезненных ощущений. Надо сказать, что я был не совсем здоров.

Неделю назад изрядный ущерб моему здоровью нанесла одна подлая ведьма, которой я, повинуясь долгу врача, невольно перешел дорогу. К сожалению, вероятность магического столкновения – неотъемлемая часть нашей профессии. Как гласит одна из медицинских аксиом: «Ищи, кому выгодна болезнь пациента». Только установив всех, кто заинтересован в болезни, врач получает возможность снять проклятие, ставшее причиной расстройства.

Известны случаи воздействия родовых проклятий, передающихся, скажем, по мужской линии от отца к сыну через многие поколения семьи. Такие ситуации редки, но успех в лечении родовых проклятий способствует славе лекаря и, как следствие, расширению его практики. Хоть и труден поединок с непредсказуемым результатом, но это честное противоборство. Врач, словно сапер на минном поле, обезвреживает одну мину за другой. По большому счету, он борется с самим собой: аккуратность в действиях, широкий кругозор, неумолимая воля неизменно приводят к победе. Как говорится: «враг есть враг, и отношение к нему должно быть беспощадным».

Важно не расслабляться, и не упустить момент магического столкновения с персоной, наславшей порчу. Иногда это необразованный деревенский колдун, действующий больше по наитию, нежели понимающий смысл своих смехотворных усилий. Такой противник не в состоянии причинить особенного вреда дипломированному врачу. Где ему совладать с лезвием медицинской логики, отточенным научными штудиями в Университете и практическим опытом.

Ранение, о котором я упомянул выше, было получено в ситуации иного рода. К сожалению, в наш век многим людям деньги представляются мерилом успеха. В погоне за презренным металлом они не останавливаются ни перед чем. А врачи – тоже всего лишь люди…

Сама традиция, согласно которой пациент платит за лечение болезни, провоцирует нечистоплотных коллег к затягиванию терапии. В арабском мире, к слову, это абсолютно невозможно, там врач получает гонорар, пока пациент здоров! Мы же в Европе лишь говорим о необходимости поставить во главу угла принципы здорового образа жизни и профилактику болезней. Пока изготовление лекарств отдано на откуп негоциантам, это будут только разговоры. Слишком много денег крутится в фармацевтическом бизнесе.

Конечно, врачи, назначающие неэффективное лечение с целью затянуть терапию или даже получить отступные от фармацевтической компании, достойны презрения как люди, позорящие наш славный цех. Но те, кто используют в тех же недостойных целях магию, на мой взгляд, худшие из преступников! Эти предатели наносят свой подлый удар исподтишка, пользуясь доверием коллеги.

Вот суть столь трагично сложившейся для меня ситуации. Несколько месяцев назад ко мне за помощью обратился пациент. Его положение в обществе заставляет меня быть особенно деликатным, поэтому обойдемся без имен и назовем его N. Господин N – один из богатейших людей столицы. Свое состояние он нажил на торговле сахаром. И словно в насмешку, судьба лишила его возможности чувствовать сладость жизни. До обращения ко мне господин N долго и безуспешно лечился в одной весьма респектабельной клинике, расположенной на Невском проспекте. Я неоднократно бывал в этом лечебном учреждении и неизменно приходил в восторг от убранства покоев, выдержанных в персиковых тонах.

Лечащим врачом господина N была хозяйка клиники. По упомянутым выше причинам, я ограничусь намеками, хотя видит Бог, эта порочная женщина достойна публичного позора. Однако интересы пациента превыше всего!

Узнав о желании пациента сменить лечащего врача, она продемонстрировала свою двуличность. На словах выразила согласие с этим решением и даже дала мне неплохую характеристику, на деле же наложила на пациента сильнейшее проклятие. По ее разумению, я был не в состоянии распознать этот заговор, следствием чего должны были стать ухудшение здоровья пациента и его неизбежный возврат в «персиковую клинику».

Случилось так, что коварство не удалось – я безо всякого труда установил суть проклятия и приложил все усилия для его скорейшей нейтрализации. Я допустил лишь одну оплошность, оказавшуюся роковой. Были тому виной этические ограничения или мой некоторый провинциализм, – но я слишком поздно догадался, кто стоит за этим проклятием. За что и поплатился. До сих пор с дрожью вспоминаю белесые глаза старой мегеры в момент, когда она нанесла мне сокрушительный по своей мощи удар.

Опыт, бесценный опыт, приобретенный на Восточных окраинах Империи, спас меня. Впрочем, без последствий не обошлось. Мои внутренности словно прижгло раскаленным железом. Пропущенный удар был такой силы, что в одно мгновение я потерял почти всю киноварь.

Даосские мудрецы указывают: киноварь – это не только одна из эманаций магической субстанции, необходимого условия для магической практики, но и энергия времени. Чем меньше запас киновари у человека, тем быстрее он умрет. И, напротив, поддерживая должный запас киновари в организме, можно достичь бессмертия. Уж не знаю, насколько это правда. Наша Европейская наука, как известно, смотрит на Восток с изрядным высокомерием. Между тем, даос, поведавший мне тайну киновари и научивший некоторым приемам восстановления ее уровня, по словам сведущих людей, живет на этом свете уже пятую сотню лет!

Благодаря ли воле Провидения, или тайным восточным искусствам, которыми немного владею, но я выжил. Скажу прямо: к счастью – не только выжил, но и вылечил пациента; к сожалению – не мог ответить ударом на удар. Дело не в знаниях и умениях – и того, и другого у меня в избытке. И не в отсутствии психологии победителя – без воли к победе на Восточных окраинах Империи не выжить. Слишком мощный клан стоит за этой ведьмой. Что может противопоставить магической мощи, светским связям, чудовищному размеру кошелька старинного петербургского медицинского клана врач, вернувшийся не так давно в столицу и еще не обзаведшийся должным числом друзей и покровителей? Мне просто не поверили бы, осмелься я рассказать о том, что творится за персиковым фасадом. И что хуже, это могло быть воспринято как проявление зависти и неэтичной конкуренции. Да и магический поединок невозможен. Я еще слишком слаб, а враг надежно защищен своими слугами и учениками.

Лишенный не только возможности отомстить, но даже предать огласке произошедшее, более недели я занимался интенсивным самолечением. Впрочем, мой закаленный жизнью в не лучших местах мира организм благодарно отозвался на проявленную о нем заботу.

Ежедневные сеансы самогипноза и специальный комплекс упражнений Ци-Гун в сочетании с асанами Хатха-йоги способствовали восстановлению уровня киновари и баланса жизненной энергии. Использование в соответствии с принципом Ненцки prodrug-терапии, а также строжайшее соблюдение диеты быстро направили мое тело на поправку. Душа же продолжала кровоточить, и я хандрил, изыскивая причины этому и в потере семи килограммов веса, и в неприятной сухости слизистых в результате атропиноподобного действия Extractum Belladonnae spissum, и особенно в вынужденном ограничении своего пищевого рациона овсяной кашей и кефиром: продуктами, вырабатывающими необходимую для лечения слизь, но отвратительными на вкус!

Впрочем, никто не может упрекнуть меня в недостатке силы воли, я достойно выдержал испытания, выпавшие на мою долю. Я не курил табаку, не пил кофе, не ел мяса. И уже приступил к некоторой ограниченной практике, избегая, впрочем, сложных случаев до полного восстановления собственного здоровья.

На сегодня прием пациентов был окончен.

Как сказано ранее, я наслаждался чтением и горячим чаем, когда в дверь моей квартиры постучали.

Открывая, я тешил себя иллюзией, что это соседям понадобился совет или они решили развлечься беседой. Но, как только я увидел гостя, мои иллюзии развеялись, как дым.

За дверью стоял подъездный домовой.

Вообще-то в столице домовых много, официально числятся помощниками дворников. Не знаю, тяга ли восточных людей к кумовству и землячеству тому виной, или какая другая есть причина, но большая часть домовых – приезжие. Домовой, поддерживающий порядок в нашей парадной, – не исключение, его зовут Ильдар и родом он из степей Прикаспия. Существо это небольшого роста, не более метра. Имея хлипкое сложение и безобразную осанку, домовые избегают людей. Ильдар старается выполнять свои обязанности по поддержанию порядка в парадной по ночам, когда жильцы спят и не могут его увидеть.

И вот это в высшей степени нелюдимое существо стучит в дверь моей квартиры. Не нужно обладать особым умом, чтобы понять причину, объясняющую подобное поведение, – мои услуги понадобились кому-то из нежити. Да не просто кому-то, а тому, кто не дружит с птицами, иначе пациент мог бы воспользоваться почтовой службой, что, несомненно, быстрее и связано с меньшими хлопотами, нежели привлечение домового к роли вестника.

– Кто болен?

Домовой опешил и испугано загукал. Цепь моих рассуждений была ему недоступна.

Я почувствовал некоторое удовольствие от ощущения интеллектуального превосходства и тотчас устыдился своего чувства. Действительно, как можно состязаться в уме с домовым? Это дает знать о себе комплекс неполноценности, сформировавшийся у меня после столкновения с подлой ведьмой!

Домовые – существа, конечно, недалекие, но очень сенситивные. Они превосходно улавливают малейшие оттенки настроения собеседника.

– Доктора ждут внизу, это срочно, – домовой чувствовал, что я безопасен, но по привычке кратко сформулировал мысль, а выполнив поручение, тут же отвел мой взгляд.

Зная из опыта, что пытаться увидеть домового, когда он этого не хочет и отводит человеку глаза – занятие неблагодарное, я вернулся в квартиру и принялся собираться на вызов.

Сборы не отняли много времени. Первым делом я выпил лекарство. В этом не было бы нужды, оставайся я дома. Но вызов к пациенту требовал мобилизации всех моих еще до конца не восстановленных сил. Профессионал обязан гарантировать пациенту достаток сил и средств, имеющихся в арсенале доктора и необходимых для оказания помощи.

Затем я переоделся в удобную одежду. Основатель нашего цеха великий Гиппократ наказал врачу носить одежду простую, но достойную и опрятную, дабы самим видом своим врач подвигал больного на благочестивые размышления. Я накинул непромокаемый широкий плащ с капюшоном из тех, что носят капитаны норвежских торговых судов. Взял свой уже несколько немодный, но горячо любимый врачебный саквояж. Я имею одну слабость – не могу расстаться со старыми, надежными вещами. С ними так много связано! Мне кажется, что само наличие в моей руке врачебного саквояжа придает мне дополнительные жизненные силы. Проверил запас денег в кошельке. Ведь неизвестно, кто за мной приехал и как удастся договориться насчет обратного пути. На дворе стояла ненастная погода, время было ночное, я знал, что нахожусь в плохой форме, и хотел быть уверенным в своем благополучном возвращении домой. Оружие я решил не брать, ограничился зонтом-тростью.

Должным образом экипированный, я вышел на улицу.

II

В переулке стоял крытый экипаж, запряженный четверкой великолепных лошадей. На козлах сидел громадный кучер столь важного вида, что можно было подумать – он из княжеского двора. Поражал вид богатейшей ливреи, проглядывающей из-под распахнутого плаща. На ней недвусмысленно в свете Селены вспыхивали мрачным огнем настоящие самоцветы, словно говоря неосторожному: «Остановись! Подумай, какое высочайшее положение должны занимать в обществе хозяева эдакого кучера!».

Я становился, лишенный дара речи. Но нет, не показная роскошь удивила меня, бывал я во дворцах восточных деспотов, где в гигантских аквариумах плавали ценимые много дороже золота ран-чу, чья стоимость лишь подчеркивалась крупными бриллиантами, вживленными в тела драгоценных рыб.

Личность сопровождающего карету была намного удивительнее! Всадник Аничкина моста из знаменитой четверки Клодта гарцевал вокруг экипажа. Он был безумно красив той античной мощью и первозданной животной грацией, что, увы, навсегда утеряны цивилизованными людьми.

Кучер даже не посмотрел в мою сторону, но я знал – ждет он именно меня. Я без промедления забрался внутрь, занял место на уютном кожаном диване. Экипаж рванул с места и понесся во весь опор.

Оглядевшись, я убедился, что нахожусь в карете один. Никогда прежде мне не доводилось выезжать к больному с подобной помпой. Кто же мой пациент и что с ним случилось? Несомненно, он принадлежит нежити, об этом свидетельствует способ, которым меня вызвали. Но карета и сопровождающий всадник! Видать, хозяин экипажа – очень важная персона и в мире нежити, и в мире людей. Дорога заняла около получаса, но мне не удалось ни на йоту приблизиться к разгадке личности таинственного ночного пациента.

Карета остановилась плавно, так, чтобы пассажир не ощутил толчка, и я его действительно не ощутил. Кучер был, несомненно, мастер своего дела и не зря носил столь вызывающе роскошную ливрею. Пора и мне проявить себя. С достоинством, приличествующим настоящему врачу, я вышел из кареты и очутился на поребрике около богатого городского дома. Не успел я сообразить, где нахожусь, как кучер со свистом протянул лошадей кнутом, и карета умчалась.

Всадник остался, но проку от него было мало. Он молчаливо, словно статуя, застыл на мостовой подле меня. Наверное, его заданием была роль охранника и не более того. Но кто тот злодей, защита от которого требует столь мощного телохранителя?

На память мне пришел вызов к подьячим, и мурашки пробежали по телу. Всякое может ожидать доктора в ночном Санкт-Петербурге! Хотя, возможно, виной невольной дрожи был лишь порыв ледяного ветра.

Успокоившись и осмотревшись, я понял, что нахожусь у дома Белосельских. Эта семья по праву принадлежит к узкому кругу столичной знати. О величине состояния Белосельских слагают легенды. Впрочем, это имеет малое отношение к сути происходящего.

Пострадавший находился передо мной. Мне надлежало выполнить врачебные обязанности не в отношении хозяев дома и даже не к прислуге я был приглашен.

В медицинской помощи нуждался охраняющий дом атлант.

От боли он балансировал на грани сознания и безумия.

Темная кровь сочилась из трещин на его могучем торсе.

– Как появились эти раны? – спросил я у товарищей пациента, находящихся рядом с ним.

– Шайка пачкунов неожиданно напала на него сегодня днем. Их усилия были бы обречены на провал, но они подло воспользовались нашей слабостью, ведь, как и другие представители нежити, под лучами солнца мы впадаем в спячку и практически лишаемся силы. Нападение, мы уверены, было подготовленным. Враги действовали организованно и стремительно. Менее минуты понадобилось им, чтобы нанести нашему товарищу ужасные раны. Для рисования магических graffiato (русск. – граффити) они использовали красную охру. И это были не просто граффити! Ранее мы уже сталкивались с пачкунами, и умеем защищаться от простого вандализма. Но эти рисунки придуманы кем-то хорошо понимающим в магии. Граффити оказались страшны не только воздействием непосредственно составляющих их символов. Великий Гелиос использовал их в качестве мишеней для своих смертоносных стрел. Божественные стрелы нанесли раны, которые вы видите, – ближайший атлант с болью посмотрел на меня. – Нашего несчастного товарища спасла Селена, ранее обычного взошедшая на небосвод. Присутствие Селены не позволило Гелиосу завершить гнусное дело. Как только он скрылся в своих чертогах, мы отправили за вами. Понимая, что подлые убийцы, осмелившиеся напасть на слуг Белосельских, не только безрассудно храбры, но еще и пользуются поддержкой некой могущественной персоны, потому не остановятся перед нападением на врача, мы приняли все возможные меры предосторожности. Отказались от услуг почты. Воспользовались каретой господ Белосельских с их любезного согласия. Для охраны привлекли всадника Аничкина моста, ловкость и сила которого может устрашить любого разбойника.

Атлант винил в трагедии прежде всего людей, и был в этом прав. Солнечный бог явился только исполнителем. Ослепленный своей ненавистью к нежити, возлюбленным друзьям Селены, он стрелял, не задумываясь. Так капризный ребенок сворачивает голову канарейке только по той причине, что мать наслаждается ее трелями, а он недополучает толику родительского внимания. Это жестокость бездумная по своей природе.

Большего осуждения заслуживают входящие в группировку фанатики, подло напавшие на неспособного защитить себя днем атланта, в особенности, таинственный колдун, составивший графическое заклятие и научивший бандитов рисовать смертельные символы.

Я был уверен, что колдун принадлежит к роду людей. Мне стало горько и стыдно за это. Однако какие бы чувства меня ни одолевали, я, как врач, не имею права бездействовать. Трезвый ум, умелые руки, любящее сердце – вот достоинства настоящего эскулапа.

Внимательно осмотрев раны, я убедился – без медицинской помощи пациент не проживет и суток. Гелиос добьет его первыми же лучами-стрелами, как только выведет свою колесницу на небосвод. Необходимо снять проклятие граффити, пока не кончилась ночь – время Селены.

– Подобные раны лучше всего лечить методом «наложения рук», когда доктор использует свою магическую силу для скорейшего заживления. Я владею этим методом, но слишком слаб в настоящее время для его применения, – я чувствовал себя виноватым за собственное бессилие.

Невольно в голове зазвучали филиппики, которые атлант в данной ситуации имел полное право обрушить на меня: «Хорош специалист! Его пригласили, а он не в состоянии оказать помощь, только карету зря гоняли!». Стыд душил меня и мешал мыслить здраво.

Должно быть какое-то решение. Если у врача не хватит сил для лечения пациента, то что? Неужели больной в этом случае обречен?

– Доктор, все, что угодно! Мы окажем любую помощь! Умоляю, скажите, что же нам делать? – вразнобой воззвали ко мне атланты.

– Одну минуту, господа, одну минуту, – какое-то воспоминание смутно проскользнуло в моей голове.

III

Я мысленно приказал себе успокоиться. Сделал несколько дыхательных упражнений, удерживая в фокусе внимания синий, желтый и красный цвета и обратился за помощью к Будде врачевания. Возникло видение библиотеки и старинной книги, лежащей на столе. Ну конечно – трактат! Усилием воли я вызвал в памяти текст врачебного канона Ибн-Сины.

Диагностика болезни:

Установление причин заболевания. – Это уже сделано, дальше.

Осмотр больного с целью определения физического состояния больного. Хватает ли у пациента сил, чтобы противостоять болезни. Если организм больного достаточно силен, то минеральные лекарства прописывать не следует, а лучше обойтись… – Нет, не то.

Установление общего настроения и присутствия силы духа пациента. Для нежити определения достаточности магической эманации для излечения. – Пропустим.

Установление изменений в состоянии больного. – Опять не то. Отчаяние совсем было охватило меня, но я поборол его. Врач у постели больного должен сохранять силу духа, оптимизм и здравость мышления. Я сделал жест рукой, призывающий атлантов сохранять полное молчание и, проделав еще несколько дыхательных упражнений, продолжил мысленное чтение трактата.

Установление возраста. – Сколько живут атланты? Может быть, они вечны, хотя нет, иначе бы меня не вызвали. Не отвлекайся, дальше.

Установление привычек и привычной пищи. – Дальше.

Учитывание сезонных изменений. – Это как? Проследить изменение температуры тела атланта в течение календарного года? Или установить, что его тело на зиму покрывается густым мехом? Дальше!

Учитывание места рождения больного. – Даже думать об этом не хочу, все не то. Неужели впустую трачу время и расходую последние силы? Может, плюнуть на все и использовать метод «наложения рук»? Да, сил не хватит ему помочь! Да, себя погублю! Но ведь надо что-то делать. Успокойся, читай, что там дальше?

Учитывание атмосферных изменений в момент заболевания. – Атмосферных явлений!? Словно молния сверкнула перед моими глазами. Эврика!

Если врачу не хватит собственных сил для лечения больного, да использует он силу Ангелов или Природы. В такой ситуации врач подобен руслу реки, а вода – проявлению Господа. Врач не тратит собственной магической энергии, он – лишь русло. Вот оно, необходимое решение!

Впрочем, делиться с атлантами тайными медицинскими знаниями я не имею права. Придется сказать лишь часть правды. Это вполне соответствует следующей восточной истории.

Пророк и Али пришли в город, чтобы учить людей. Вскоре один из сторонников учения обратился к Пророку с такими словами: «Господин! В этом городе глупость не переводится. Здешние жители – сущие ослы, никто ничему не хочет учиться. Ты не сможешь растопить лед их сердец». Пророк выслушал его и ответил благосклонно: «Ты прав!». Вскоре другой член общины с сияющим от радости лицом подошел к Пророку: «Господин! Ты в благословенном городе. Люди жаждут услышать праведное учение и открыть сердца твоему слову!». Мухаммад благосклонно улыбнулся и опять сказал: «Ты прав!». «О, господин, – обратился к Мухаммаду его спутник, – одному ты говоришь, что он прав. Другому, который утверждает обратное, ты тоже говоришь, что он прав. Но не может же черное быть белым». Мухаммад ответил: «Каждый видит мир таким, каким хочет его видеть. Зачем мне им обоим возражать. Один видит зло, другой – добро. Мог бы ты утверждать, что один из них сказал неправду, ведь люди как здесь, так и везде в мире одновременно и злые, и добрые. Ни один из них не сказал мне что-то неправильно, а всего лишь неполную правду».

– Нам нужен дождь! Только настоящий ливень может спасти больного. Ибо Пророк сказал, что лекарства спускаются вместе с дождем, поскольку дождь ускоряет рост трав, деревьев и прочих растений, являющихся источником изготовления лекарств. Дождь также смывает с возвышенностей минералы, применяемые в составе лекарств. Кроме этого, в состав лекарств входит родниковая вода, являющаяся ничем иным как дождевой водой. Аллах это знает и говорит. Он испытывает болезнями, но и дает средства для лечения. Кто-то знает эти средства, а кто-то – нет. Однако важно то, что искать и находить эти средства никому не запрещено. Дождь очистит рану и поспособствует ее скорейшему заживлению. Кроме этого, омовение водой, особенно, дождевой – лучшее средство для снятия порчи. Она смывает и нейтрализует вредную, колдовскую энергетику. Дождь, можете ли вы вызвать его?

Ближайший ко мне атлант усмехнулся.

– Нам многое ведомо… Судя по вопросу, вы раньше не задумывались, для чего мы – атланты – находимся в этом городе? Отчего нас призвали в самые красивые и богатые дома Санкт-Петербурга?

– Вы правы, я как-то ранее не задавался этим вопросом и не имею на него ответа, – перед моим мысленным взором развернулась панорама столицы – множество великолепных особняков, украшенных атлантами. Для чего они здесь и кто они? Ведь даже императорская семья доверила присмотр за дворцом не львам, грифонам или еще каким типичным охранникам, а именно атлантам.

– Мы – наследники древних погибших цивилизаций. Последние, кто сохранил свет знаний Атлантиды. Последние, кому ведомо не только прошлое, но и будущее. Город устоял на болоте неслучайно, это и наша заслуга. Придет время, и бард Александр Городницкий воздаст нам должное в неформальном гимне города:

                  … без питья и хлеба,

                  Забытые в веках,

                  Атланты держат небо

                  На каменных руках.

От сказанного атлантом у меня перехватило дух. Слишком невероятным было его утверждение. И все же я ему поверил. Не было в его словах ни похвальбы, ни стремления произвести впечатление на собеседника. Атлант сказал очевидное ему и не его вина, что на человека эта истина произвела ошеломляющий эффект.

Гений Петра Первого открылся мне новой гранью. Не только таланты и трудолюбие людей были его ресурсом. Не только на защиту небесных ангелов он уповал, посвящая им возводимые церкви и сам город. Петр привлек для войны с болотом неожиданных союзников. Тех, кто лучше кого бы то ни было в силу своей природы знал сильные и слабые места врагов.

Использовать против врага силу, схожую по природе с его черной силой – вот какой мотив скрывался за усилиями Императора, направленными на заселение столицы нежитью. Многие старинные боярские роды противились этому. Не бывало прежде на Руси, чтобы нежити давали вид на жительство и защищали ее безопасность, аналогично праву на жизнь других сословий. Привлекая нежить для осуществления своих целей, Петр и столицу возвеличивал, строя блестящую Российскую империю. Воистину, если строишь крепость, опирайся на ближних, если империю – на дальних.

Мне показались смешными собственные потуги скрыть от атлантов ничтожные обрывки знаний, которыми я владел. Гений самодержца не чурался их, а использовал наследников величайшей из земных цивилизаций для усмирения архаичной мощи болота!

Видать, не только покровительство святого Исаакия Далматского, не только тысячи деревянных свай, вбитых в болотную жижу, держат на поверхности величественный Исаакиевский собор, но и объединенная мощь духа жителей Санкт-Петербурга. Оттого-то и важно для города оставаться культурной столицей.

Если будет утрачена духовность, катастрофа неизбежна. Слишком многое в реальности града Петрова противоречит законам физического мира.

Среди прочего память подсказала: памятник Николаю 1, вопреки почтенной традиции скульптурной композиции, балансирует на двух точках опоры; Александрийский столп, являющийся подлинным украшением Дворцовой площади, имеет около 600 тонн веса, стоит без опор и растяжек, несмотря на большую амплитуду колебаний макушки, находящейся на рекордной высоте в сорок семь метров. А широченный Синий мост? А Литейный мост, многие годы поднимающий огромную лапу для облегчения навигации судов? Перечесть все чудеса Санкт-Петербурга невозможно.

Мои размышления прервала речь атланта:

– Если дождь поможет вам спасти нашего товарища, дождь произойдет. Но не спрашивайте, как это будет устроено. Вы, люди, еще не готовы принять древние знания Атлантиды. Вы – словно дети в своих страстях и поступках. А древние знания подобны огню, который может обогреть дом, но может его и сжечь. Может сделать вкусной пищу, а может убить все живое. Прометей, наш старший брат, принес огонь людям и был наказан за это богами. Не зависть двигала ими, как посчитали глупые греки, но сострадание. Предвидели олимпийцы, чем обернется дар величайшего из атлантов – сожженными городами, да кострами инквизиции.

Многие чувства проснулись в моей груди от слов атланта. Возникло желание оспорить сказанное, ибо не только черная сторона есть в истории человечества. Но я смолчал. Мы, люди, – прирожденные бойцы, во всякой поляне видим, прежде всего, поле для ристалищ. Во всяком противоречии – возможность доказать свою правоту. В споре для нас не истина рождается, а сила. Неслучайно философский принцип, используемый в науке, именуется «лезвие Оккама». Беспощадно, без тени сомнения отсеки лишнее и увидишь истину.

Я промолчал – и пошел дождь …

IV

Вначале еще сухое небо расцветилось сполохами молний, а чуть позже, после чудовищного грохота громовой канонады, хлынул ливень. Будто стена воды упала, нет, выросла между землей и небом. Невозможно стало разобрать, где находится запад, а где – восток. Перепутались стороны света, и само понятие их исчезло.

Доводилось мне мокнуть под тропическими ливнями, с чрезвычайным занудством изо дня в день заливающими землю. Не спасает от них ни зонт, ни плащ, ибо сам воздух настолько пропитывается влагой, что его проще пить глотками, нежели им дышать. Вода стоит в пространстве без всякого движения вниз или вверх, и хочется подобно рыбе обрести жабры.

Видел я дальневосточные тайфуны, страшные в дикой своей мощи. Когда за час с небольшим может выпасть годовая норма осадков, а земля, не имея возможности выпить такое обилие воды, сбрасывает ее в море гигантской волной. Горе в эту минуту тем, кто не смог укрыться на крутых склонах высоких сопок. Водяной вал уносит с собой все встреченное на пути: вековые деревья, тяжелые повозки и даже каменные дома.

Однако творение атлантов превзошло все мои ожидания. Казалось, вся мощь неба была задействована в этой стихии.

– Доктор, приступайте скорее к лечению. Подобный дождь невозможно поддерживать долгое время.

Понимая, что промедление смерти подобно в буквальном смысле этого выражения, я приступил к проведению лечения. Для достижения успеха необходимо превратить свое тело в идеальный проводник магической энергии. Это процедура столь же опасна, как освещение письменного стола энергией молнии, если кому-то вдруг придет в голову столь безумная идея.

Прежде всего, я снял с себя плащ и часть одежды, обнажив тело по пояс. Холод принялся крючить мои конечности, которые почему-то не потеряли чувствительность, (что было бы естественным в подобных условиях), но нестерпимо болели от переохлаждения. Струи дождя заливали мое лицо и были они настолько холодны, что ресницы и щеки стали покрываться льдом.

Зажмурившись, я окинул свое тело мысленным взором. Проделал несколько дыхательных циклов, чтобы использовать внутреннюю энергию для согревания. Все тщетно. После очередного порыва ветра, я почувствовал, что ледяная корка начала расти на плечах и спине. Смирившись с жестокой правдой реальности и не думая более о собственном здоровье, я сконцентрировался на выполнении профессиональной миссии.

С огромным усилием я выпрямился, почувствовал, как упали сковавшие меня ледяные одежды. Раскинул руки в стороны, стремясь дотянуться пальцами до низких туч и служить проводником между ними. Мне казалось, что пальцы мои становятся все длиннее, что они подобно ветвям дерева тянутся к небу, хватают его, скользят по его мокрой тверди. Ощутив кончиками пальцев границу энергетического потока, я, не задумываясь ни на секунду, погрузил в него ладони рук.

Обжигающая река небесной энергии потекла через мое тело. Вновь сверкнула молния, и я лишился способности логически мыслить, к счастью, в этом не было необходимости. Долгие месяцы тренировок в лекарской школе Машрикул-Азкар довели мои действия до автоматизма. Так как потребность в непосредственном физическом контакте с источником энергии отпала, я вынул руки из небесной реки. Магическое заклинание состояло из многих слов на языке фарси. Использование этого языка в медицинской практике, как известно, требует от врача неторопливости и умиротворения. Но, чем дальше я продвигался в произнесении формулы, тем труднее было сохранять требуемое спокойствие. Одолевало ощущение, что время, словно последняя вода из бурдюка, стремительно ускользает от меня. Едва договорив последние слова заклинания, я с величайшей поспешностью совершил «наложение рук» на раны атланта.

Первоначально ощущение не было болезненным, но и приятным его нельзя было назвать. Слишком оно было сильным. Слишком нечеловеческим. Тело мое ходило ходуном от переполнявшей его энергии. Руки, словно пожарные брандспойты, были готовы лопнуть от давления, исторгая столь сильные потоки магической эманации, что я не мог управлять своими конечностями. Руки вырвались из-под моей воли и принялись совершать странные пассы перед раненым атлантом. Адская боль пронизала все мое тело. Казалось, я умираю или схожу с ума, так как никакой человек не смог бы вытерпеть подобную муку. Собрав всю волю в кулак, я держался из последних сил.

Внезапно сквозь шум дождя и завывания ветра послышался громкий тягучий звук. Я, было, усомнился, не из моих ли уст он вырвался? Нет, я был нем. Это стонал пациент! Ему было больно, но в этом случае боль является не симптомом болезни, а признаком улучшения состояния. Жизненные соки вновь наполнили его тело, начала восстанавливаться чувствительность и он ощутил боль.

– Доктор, раны исчезли!

Крик атлантов вернул меня к действительности. Я попытался прервать контакт с небом, но не мог этого сделать. Словно марионетку на нитях комедианта, меня болтало в пространстве. И воля моя была не сильнее, чем у тряпичной куклы. Волна страха окутала сознание: «Так вот и сгорю, словно мотылек. Поделом, небо отомстит мне за мою гордыню и дерзновенный поступок».

И тут в одну секунду дождь прекратился. Небо очистилось от туч. Засверкала в многочисленных лужах Селена. Без сил я упал на землю.

Сознание возвращалось урывками. Вновь и вновь я проваливался в бездну забытья, но каждый раз упорно выкарабкивался в явь. Периоды беспамятства становились все короче, а пульсирующая в голове боль все сильнее.

V

– Господин доктор, что с вами? Вы живы?

Я промолчал. Попытался определить, кому принадлежит голос и не смог. Захотел вспомнить, что со мной произошло и с удивлением отметил полную амнезию.

– Доктор, мы можем чем-то вам помочь?

– Он умер. Бедный, бедный доктор, он был лучшим, кого я знал! Что бы мы делали без него!

Рывком я перевернулся, вложив в это движение последние остатки сил. Сознание покинуло меня.

– Он умер, а жаль… Я так старался… – не осознавая происходящего, едва слышно прошептал я и губами ощутил влагу.

Я лежал лицом в воде. Восхитительно! С внезапно проснувшейся жадностью я принялся пить, и чем больше воды перемещалось внутрь меня, тем сильнее чувствовалась жажда.

Последний раз я испытывал подобные ощущения в знойных песках пустыни Каракумы, когда наш караван попал в песчаную бурю. Конь подо мной взвился на дыбы. Будучи не очень хорошим наездником, я не удержался и упал на землю. Миллионы песчинок в одну секунду укрыли меня тяжелым одеялом, и я потерял сознание. Это меня и спасло. Долгих три дня и три ночи лежал я, погребенный под кучей раскаленного, обжигающего песка. Однажды песчаная буря стихла, я вылез на поверхность. У меня не было сил откапать попутчиков, и я не стал этого делать. Я полз без всякого направления до тех пор, пока меня не нашли кочевники-туркмены. Они смеялись, видя с какой жадностью я пью. Пророк указал правоверным между глотками трижды упоминать имя Господа. И кочевники смеялись, видя, как жадно, словно дикое животное, я заглатываю воду. Им казалось, что она просто втекает в мое нутро подобно ручью. «Беаз деве» (Белый верблюд) – прозвали меня туркмены. Я был для их племени чем-то вроде талисмана.

– Скорее переверните его, он же захлебнется.

Сильные руки перевернули меня на спину и принялись тормошить. Восхитительный процесс поглощения живительной влаги был грубо прерван. С трудом разлепив веки, я обнаружил Селену в небе.

Я больше не чувствовал своего тела. Не замечал окружающее. Подобно сатори было это переживание. Будущее и прошлое сплелись в фантастическом танце вокруг меня, пространство, как и время, перестало существовать. Мое сознание потеряло границы, казалось, что я способен увидеть любой предмет когда-либо существовавший, да что там предмет – любого человека! И не просто увидеть, но понять все его нутро. Познать его душу и устремления его разума. Не знаю, как долго я находился в этом состоянии. Прошла вечность или один миг? В реальный мир меня вернул услышанный возглас.

– Смотрите, доктор открыл глаза, он жив!

Да, я жив. Опять нахлынула головная боль и принялась терзать мою плоть. И память вернулась ко мне.

– Почему я лежу? Право, неудобно. Помогите мне встать, – мне казалось, что я громко кричу, но на деле еле слышно шептал.

Напряженно прислушивавшиеся ко мне Атланты радостно заголосили.

– Конечно, конечно, помогите ему встать!

Несколько пар могучих рук придали мне вертикальное положение и удержали в нем, когда я, ощутив дикое головокружение от перемены положения тела, вновь попытался лечь на землю.

– Спасибо вам, доктор! Глотните из фляжки, это придаст вам сил.

Чувствуя во рту негасимый костер, я был готов пить все, что угодно и с энтузиазмом припал к оказавшейся в моих руках посудине. Это был эликсир атлантов. О его чудодейственных свойствах ходит много слухов, но ранее мне не доводилось его пробовать. Божественный напиток наполнил меня энергией. Каждый глоток возвращал мне чувство жизни. По прошествии четверти часа я нашел силы одеться и привести свое платье в подобие порядка.

– Господа, я рад, что мог быть вам полезен. Утром для дальнейшего ухода за пациентом я пришлю медицинскую сестру по имени Дарья. Можете не беспокоится, она будет проинструктирована самым тщательным образом. Теперь, с вашего позволения, хотелось бы обсудить вопрос моего возвращения домой. Я потерял много сил и, если это возможно, предпочел бы воспользоваться экипажем.

– Доктор, не беспокойтесь, мы понимаем ваше состояние. Домой вас доставит та же карета, что привезла сюда. Кучер поможет вам подняться. Завтра пришлите счет за оказанные услуги на любую сумму, он будет оплачен. Вы совершили величайший подвиг, и мы гордимся знакомству с вами.

– Право, господа, мне приятны ваши слова, но вы мне льстите. На моем месте любой доктор сделал бы тоже самое. И это я счастлив, что судьбе было угодно, чтобы из огромного числа достойнейших столичных врачей вы остановили свой выбор на моей скромной персоне.

Еще некоторое время мы упражнялись во взаимной любезности. Но атланты отдавали себе отчет, в сколь плачевном состоянии я находился, и вскоре подъехала карета.

Далее все произошло так, как и было обещано атлантами. Карета без приключений домчалась до моего дома, а кучер помог мне подняться в квартиру. Я был очень слаб и испытывал искреннюю благодарность за подобную заботу. Что меня удивило, так это вид Ильдара, вытянувшегося в струнку и как-то нелепо, но искренне отсалютовавшего мне метелкой. Наверное, домовые не только эмпаты, но и телепаты, иначе как он мог узнать о произошедшем?

В квартире сюрпризы продолжились. Стол в гостиной был сервирован, меня дожидались завтрак и горячий свежезаваренный кофе. Все это мог сделать только Фома – домовой, живущий в моей квартире. Все-таки они телепаты, странно, что этот факт еще не описан в научной литературе.

Впрочем, мне было не до научного осмысления вновь открывшихся талантов домовых. Другая мысль не давала мне покоя.

Кто стоит за совершенным преступлением? Кто научил пачкунов магическим граффити? Я вновь и вновь безуспешно пытался найти ответы на мучившие меня вопросы. Ни напряженное логическое рассуждение, ни мучительные попытки вспомнить высказывания великих на данную тему не приводили меня к успеху.

Казалось, что тайна так и останется нераскрытой, как вдруг перед моим мысленным взором предстала высокая, статная женщина. Силуэт ее фигуры заставил сжаться мое сердце от страха и ненависти. Не более секунды смотрела она на меня своими выцветшими, светлыми, рыбьими глазами, но я узнал ее!

За нападением на атланта стояла ведьма, недавно причинившая вред моему здоровью. Но как могла она, занимающая столь высокое положение в столице, опуститься столь низко и промышлять наведением порчи? Уж не болотное ли зелье – причина удивительной молодости ее кожи?

Странно, что я не догадался об этом раньше. Несмотря на столетия господства города, болота ему не покорились. Существующее положение можно назвать хрупким перемирием в непрекращающейся войне. Болотные кикиморы привлекают на свою сторону некоторых городских старух, соблазняя их богатством, властью, молодостью, и продолжают вершить свои черные дела их руками. Пиковая дама, Старуха-процентщица неслучайно появились в столице. Кикиморы дали им власть, научили использовать человеческие пороки.

Как много еще загадок хранит город Петра, где, как оказалось, столь тесно переплетаются интересы власти и экстремистов, богемы и преступников. Будут ли найдены ответы на эти загадки, освещены все темные стороны жизни столичного общества? Не знаю…

История третья. Тайна Американских мостов

I

– Георгий, а куда по ночам исчезают фуры?

– Понятия не имею, – удивленно произнес Подхалюзин, оборотившись всем своим грузным телом, и уставившись на меня своими немигающими, слегка навыкате, глазами.

– Я регулярно читаю в «Листке Петербурга» о том, что в районе Американских

мостов исчезла очередная фура. Подумай сам, фура или как определила в «Славянском бестиарии» Ольга Белова «фурадесъ» – это одна из самых удивительных бестий, обитающих на Русской земле. Она подобна гигантской лошади более трех метров в плечах и пяти-шести метров длинной! Вот я и задаюсь вопросом.

– М-м-э, понятия не имею, – и мой друг вновь повернулся к плите.

Был один из тех обычных для нашего города ноябрьских дней, когда за окном низкое небо лениво брызгается мелким дождиком. Мой друг Георгий Подхалюзин пригласил меня сегодня к себе, угощал прекрасно сваренным кофе и голландскими сигарами не без корысти. С утра, замаливая перед супругой грешки последних дней, он пообещал приготовить любимую ею подхалюзинскую версию гурьевской каши, а поскольку приготовление этого блюда требует изрядного количества времени и терпения, он попросил меня скрасить этот процесс.

Я с любопытством наблюдал, как Георгий священнодействует у плиты. Там на очень медленном огне поспевали молоко, сливки и манная крупа, когда содержимое нагревалось до определенной температуры, Подхалюзин снимал сотейник с огня. Я никак не мог точно определить нужную температуру и сделал Подхалюзину рационализаторское предложение.

– Попробуй использовать спиртовой термометр.

Георгий в ответ возмущенно хмыкнул, крякнул, всячески продемонстрировал свое неодобрение моему научному подходу. Для моего визави приготовление пищи – это, прежде всего, искусство, в каком-то смысле, магия. Я же сторонник научной точности и считаю, что правильно составленный рецепт, содержащий всю необходимую информацию, является залогом кулинарного успеха. После того, как в кастрюльке образовывалась толстая пенка, мой друг ловко снимал ее и выкладывал на плоское блюдо, где уже лежал слой манной каши. Аккуратно расправив пенку, он промазывал её черничным вареньем, которое поставляла ему одна торговка с Сенного рынка. Затем, отставив в сторону баночку с вареньем, Георгий вновь ставил сотейник на плиту, и процедура повторялась. К интересующему нас моменту каша насчитывала тридцать восемь слоев.

Мы обсудили рекомендации великих врачей Арабии по соблюдению лечебной диеты. Подхалюзин ставил особенный акцент на практической стороне дела, я же склонен был выделять значимость теории.

– В одном из трактатов ибн Маджа описывает поучительнейший случай. Сухайб пришел к Посланнику Аллаха и увидел, что тот ест финики с хлебом. Пророк милостиво пригласил гостя к столу. Когда же Сухайб стал вкушать трапезу, Пророк спросил: «Ты ешь финики, когда страдаешь от коньюктивита?».

– И что ответил ему Сухайб? – Георгий лукаво посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, ловко снял сотейник с плиты.

– Он сказал: «О, посланник Аллаха! Я жую другой стороной». На что Пророк улыбнулся! – закончил я свой рассказ.

– От фиников с горячей лепешкой отказаться невозможно, это восхитительнейший вкус! – подвел мораль Подхалюзин.

– Позволь, Георгий, великий ибн Маджа имел в виду совсем другое! Первое – как известно, Пророк сказал: «Ешьте свежие финики «балях» вместе с сушеными, которые именуются «тамр», ибо когда Иблис видит человека, который так ест, он говорит: «Сын Адама выжил до сих пор только из-за того, что ел старое с новым». Свежие финики обладают качествами холода и сухости, а сушеные финики являются горячими и влажными», – я проследил за тем, как Подхалюзин размазывает варенье по очередному слою. – Не буду вдаваться в причины возникновения коньюктивита, это отдельная большая тема. Скажу лишь, что ибн Маджа, как образованный врач и настоящий ученый в этой притче подчеркивает важность принципа гармонии. Продукты, используемые в трапезе, должны обезвреживать друг друга. Ибо как сказал аль-Харис ибн Калада: «Диета – это лучшее лекарство».

– Сушеные финики не люблю, а у нас почему-то лишь их и продают, – пожаловался собеседник и сотейник вновь оказался на плите.

– Второе – в приведенной истории речь идет именно о свежих финиках, что в корне меняет дело, фрукты быстро перевариваются и, по мнению арабов, совсем не подходят для больного человека, потому Пророк так удивился! В то же время следует помнить одно: если пациенту очень хочется съесть или попить что-либо, то ему это не повредит. В умеренных, разумеется, количествах. Именно в этом заключается смысл улыбки Пророка и мораль притчи.

– Вот я и говорю, свежий финик да с горячей лепешкой! Это, я скажу тебе, нечто! – хозяин дома мечтательно закатил глаза и причмокнул, – а такую мораль я одобряю, когда душенька просит, то не отказывай ей ни в чем!

Научную беседу мы сочетали с дегустацией шустовского коньяка и потому пребывали в слегка приподнятом состоянии духа. Разговор переключился на особенности изготовления этого напитка. Георгий рассказал, что французы, восхищенные качеством коньяка крымского «Старый Финьшампань» разрешили Шустову использовать в названии именно термин коньяк вместо бренди. Затем мы говорили о том, о сем, курили сигары и вновь дегустировали коньяк. Неожиданно я вспомнил, что так и не получил ответа на свой вопрос.

– Георгий, так куда все же исчезают по ночам фуры?

Подхалюзин молча пожал плечами и начал аккуратнейшим образом выкладывать очередной слой молочной пенки.

Не то, чтобы меня интересовало исчезновение фур, но в силу странных обстоятельств, которым до сих пор не могу найти объяснения, я почувствовал научный раж и исследовательский зуд.

– Мы не можем пройти мимо этой загадки. Я считаю, что всякий интеллигентный человек, а уж тем более ученый и врач, просто обязан время от времени отвлекаться от профессиональных обязанностей, тренировать ум и интуицию, решая общественно значимые вопросы. И поэтому я просто-таки горю интересом узнать – куда же они деваются?

– Не вопрос. Фуры перемещаются в другой город, не оповестив об этом местные власти. Чему тут удивляться? Фуры – существа, хотя и сильные, но не сильно разумные.

– Вот в этом-то и кроется загадка. Стража, охраняющая выезды из города, утверждает – фуры его не покидали. Я предлагаю ночную вылазку с целью выяснения этого вопроса, – с неподдельным энтузиазмом я отдал салют фужером коньяку.

– Баронесса будет против… – Подхалюзин, будучи разночинцем, любил подчеркивать титул супруги. Сейчас он явно колебался, казалось, вся его широкая, как двуспальный диван, спина источала сомнение.

– Друг мой, решение этой загадки – несомненно, сулит открытие. Мы сможем описать результаты экспедиции в научном отчете. Сделаем доклад в большом зале Русского географического общества, и я смогу дать вам рекомендации для вступления в него.

– На фига мне это? – спросил Подхалюзин со всей возможной наивностью и облизал ложку из-под варенья.

Я знал, что он большой мастер совершать повороты на 180 градусов, и все же на несколько минут опешил. Глоток коньяка ободрил меня, и я бросил следующий козырь.

– Георгий, приключение сулит некоторые трофеи, которые могут заинтересовать Марту.

Промазав сорок первый слой, Подхалюзин решил сделать перерыв и, плеснув себе в бокал коньяку, сел в кресло напротив меня. По сошедшимся на переносице бровям я видел – идея с вылазкой ему определенно нравится. После пятиминутной паузы наш разговор возобновился.

– Баронесса определенно будет против, не вопрос… Но куда же они деваются, черт возьми? И трофеи…

Я знал, что моему другу необходимо некоторое время для принятия решения, и попробовал перевести разговор на другую тему:

– Я вот давно хотел поинтересоваться – какой именно толщины должны быть прослойки черничного варенья в гурьевской каше?

– М-м-э, не вопрос… Определенно нужно встряхнуться. Завтра выступаем, утром обсудим подробности и подготовимся к экспедиции. Ну, за успех! Путь будет не близкий – к Американским мостам.

– А где это?

Я с некоторым опасением посмотрел на Подхалюзина. Его немигающие глаза уставились в пространство, он икнул и я осознал неуместность дальнейших вопросов. Мой друг уже загорелся идеей, и ничто в этом мире не могло свернуть его в сторону. Сотейник издал невнятный звук, Подхалюзин встрепенулся и, вернувшись к плите, продолжил священнодействовать над молоком, пенкой, вареньем…

По прошествии приблизительно получаса, докурив сигару, я распрощался и отправился домой. В мои планы входило узнать-таки, где находятся эти самые Американские мосты и пораньше лечь спать.

II

На следующий день мы никуда не пошли, поскольку у Подхалюзина обнаружились неотложные дела, не терпящие никакого отлагательства. Да и мне понадобилось перечитать некоторые труды известных путешественников для более детальной подготовки к проекту. В течение недели мы дважды встречались для обсуждения цели и задач путешествия, намечали перечень вещей, необходимых в предприятии. Затем, после составления сметы, вычеркивали из перечня все ненужное и оставляли только самое-самое. В общем, как говорят в Петербурге, имели место «километры разговоров», крайне важных, без которых предпринимать что-либо просто немыслимо. Наконец все было согласовано, утверждено, закуплено. Дальнейшие проволочки стали невозможны, и дата выхода обозначилась со всей определенностью.

III

Как опытный путешественник, я уделяю большое внимание одежде и амуниции. Несмотря на то, что дождь, моросивший весь день, прекратился, я надел шерстяной, крупной вязки свитер, черные, широкие рыбацкие штаны, непромокаемую куртку с капюшоном.

С Подхалюзиным договорились встретиться у него и достаточно скоро я звонил в дверь его квартиры.

Георгий – мужчина, мягко говоря, крупный, высок ростом, брюнет и, как полагается правильному доктору, носит длинные до плеч волосы. В этот вечер он нарядился в белую рубашку, белый жилет и белые же итальянские лосины, которые эффектно поддерживали его толстый живот. Посмотрев на меня, он что-то нечленораздельно буркнул и ушел переодеваться.

Не прошло и получаса, как мой друг вернулся, одетый более подходяще для наших целей, и мы сели в кресла возле камина. Достали сигары, закурили. Еще через четверть часа Подхалюзин предложил выпить кофе и, не дожидаясь моего согласия, отправился его варить.

Кофе Георгий готовит просто божественно! Несколько лет тому назад один приятель, между прочим, известнейший в нашем городе художник, подарил ему страшную итальянскую машину для варки кофе. Георгий ею не пользуется. Как не использует и прекрасную медную джезву, стоящую на полочке над плитой. Впрочем, и специальный ящик для приготовления кофе на раскаленном песке он не достает, и тот пылится в недрах кухонного стола. Все чудеса кофеварочной техники были забыты после того, как одна пожилая дама из Бразилии научила его способу приготовления истинного кофе. Подхалюзин – настоящий эстет! Он кипятит воду в чайнике и заливает ею засыпанный в кружки свежемолотый кофе. Через несколько минут, перемешивает маленькой ложечкой, чтобы осела гуща, и напиток готов.

Взяв чашки с кофе, мы вернулись к камину.

– Георгий, не хочу вам напоминать, – от волнения я часто перехожу на «Вы» даже с близкими мне людьми, – но мы имели на сегодня определенные научные планы.

– Не вопрос, сейчас допьем кофе, покурим и приступим к осуществлению этих планов.

В молчании мы неспешно допили кофе и выкурили по сигаре. Подхалюзин поднялся, глубоко вздохнул, пробурчал что-то о том, что баронесса определенно будет против, и направился к буфету. Поставил на столик перед нами бутылку шустовского коньяка и два фужера. Я молча, с удивлением, воззрился на бутылку.

– Это от матушки, она передала небольшой запасец, – гостеприимный хозяин с любовью посмотрел на коньяк.

– Георгий, меня удивляет не шустовский коньяк, точнее, он меня и удивляет. Нам скоро выходить…

Подхалюзин уставился на меня своим немигающим взглядом настоящего гипнотизера. Я вспомнил, что искусство внушения он изучал в знаменитой Харьковской школе гипноза и в очередной раз задался вопросом – неужели им вправду делают операции на веках?

– В одном разговоре старейший представитель нашего цеха, уважаемейший маэстро… имя назвать не могу, извини… поведал мне одну тайну.

Подхалюзин ловко открыл коньяк и плеснул в фужеры.

– Ну, прозит!

Мы выпили, закурили. Я ждал продолжение объяснений.

– Как ты знаешь, в Петербурге испокон веку уживаются два вида существ – живые и нежить. Принято считать, что ареал распространения последней охватывает, в-основном, центр города. Нежить проявляется по ночам и особенно сильна в свете Селены. Это общеизвестные факты.

Подхалюзин еще плеснул коньяку и мы выпили. Я был весь внимание, мой друг относится к той породе людей, от которых в любой момент можно ждать сюрприза.

– Ты никогда не задумывался, как так получается, что долгие годы большое количество людей живет бок о бок с огромной популяцией нежити, а жертв среди людей относительно мало? Да и то, страдают в основном приезжие!

– Возможно, дело в особом навыке поведения коренных петербуржцев или в родственных, что ли, отношениях между ними и нежитью?

– Про родственные отношения – это мощная гипотеза! – мой собеседник утробно засмеялся. – Нет, я понимаю, наши дамы, если почувствуют «лавэ», уже не смотрят в паспорт кавалера – гражданин он или нежить, но все же это ты сильно сказал! Да и первая идея не лучше…

Подхалюзин искренне потешался. Я сконфуженно молчал. Он налил еще немного в бокалы, мы выпили. Кинув взгляд на бутылку, я отметил: «Прошли экватор».

– Секрет, как говорится, на поверхности, in vinо veritas! – мы выпили еще. – Нежить страшно боится запаха алкоголя! Для нее чеснок по сравнению, скажем, с коньяком – амброзия. А Петербург, как всем известно, – город коньячный.

Некоторое время я переваривал услышанное и сопоставлял полученную информацию с ранее известными мне фактами, поэтому пили молча.

– Определенная логика есть, но почему ты веришь этому нашему коллеге? – я сосредоточился на четкости артикуляции, заодно безуспешно попытался сфокусировать свой взгляд на переносице собеседника.

– Я поверил этому старому пердуну, потому что тому же меня учил мой дед Григорий, между прочим, наказной атаман казачьего войска! – Подхалюзин в возбуждении привстал и наклонился в мою сторону. – Казаки вот где эту нежить держали! – он сжал пудовый кулак и потряс им в воздухе.

На Подхалюзина спиртное действует удивительным образом, в нем пробуждаются казачьи корни. Даже его речь становится какая-то… казачья, что ли. Баронесса очень не любит, когда ее Георг превращается в подобие вышибалы из ресторана напротив. Сегодня Марты с нами не было и обструкция с ее стороны Подхалюзину не грозила. Я также чутко реагирую на грубые выражения и обязательно делаю замечание. Язык – это наш дом, а грубость – мусор в этом доме. Но в этот раз я как-то не обратил внимания на вульгаризм в речи Георгия.

– А где казаки брали коньяк? – наивно спросил я. – Впрочем, они совершали набеги…

– Коньяк здесь ни при чём, они пили горилку, – Подхалюзин плеснул еще. – Нежить не выносит запаха любого алкоголя, просто коньяк пить приятнее.

Около получаса мы глядели на огонь в камине и курили в молчании. Все же это прекрасное изобретение – камин! Нет ничего лучше, чем в промозглый осенний вечер сесть возле него, вытянуть ноги к убаюкивающему теплу очага…

– Ну, пора! – Георгий грузно поднялся и направился в прихожую.

IV

На улицу мы вышли с некоторым затруднением, похоже, кто-то разлил на ступенях лестницы масло. Открыв дверь парадной, я с наслаждением вдохнул свежий воздух.

– Георгий, я понял! Такие дворы строили, чтобы наблюдать днем звезды. Я помню, как однажды в детстве мы для этой цели забрались в деревенский колодец.

– М-м-э, я раньше думал, что так строили для лучшего сохранения дворовых ароматов.

Подробности нашего путешествия до Фонтанки стерлись из моей памяти, однако Садовую мы перешли удачно. На мосту красовались русалки, особенно эффектные в лучах Селены. Георгий еще издали заговорил с ними, энергично потряхивая своим кулачищем. Рассказал анекдот, посмеялся. Когда мы проходили мимо, русалки захихикали и одна из них, сделав «ножкой», поцеловала Подхалюзина. Я так умилился этой сцене, что в голове поневоле родились поэтические строки. Стих мне показался недурственным, и я прочитал его в голос, как полагается, раскатывая «р-р-р» и выделяя подвыванием смысл произведения.

Светлокудрая дева рыцаря проводила

поцелуем на войну

и осталась ждать его возвращения

под Селеной на мосту

Я был собой доволен. На память пришла баронесса, как она аплодирует моим виршам! Какая все же у нее тонкая, романтическая натура! «Стоп, откуда у русалки ноги?» – неожиданно подумал я.

– Образованному человеку и настоящему врачу не пристало… даже если и по ночам… Георгий, та девка, что целовала тебя, она русалка или нет?

– Целовала меня? – Подхалюзин резко остановился, и я ткнулся носом в его широкую спину.

– Ну да, поцеловала… на Горсткином мосту.

– Не вопрос… Надо держаться освещенных мест, – с непередаваемой грацией ускользнув от необходимости отвечать, Подхалюзин вновь устремился вперед.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Шли посередине проезжей части, где от многочисленных фонарей было светло, как днем. На перекрестке стоял полицейский патруль, состоявший из начальника и четырех дюжих полицейских, полностью экипированных дубинками, мечами, арбалетами, пиками, флаконами со святой водой и прочими спецсредствами. Начальник патруля небрежно скользнул по нам взглядом и, отвернувшись, принялся высматривать что-то в садике за Лазаретным переулком. Мы остановились неподалеку. Стало прохладно, и Подхалюзин достал из кармана предусмотрительно захваченную из дому фляжку. Мы выпили «по глотку», вкуса я не почувствовал, и мы продолжили свое путешествие.

Вскоре нашим взорам предстал Императорский вокзал. На фоне ночного неба его здание как будто парило в воздухе. Строгие белые стены венчал купол с острым, стремительным шпилем. Мне захотелось спеть что-нибудь патриотичное и одновременно глубоко лиричное. Нужная песня на память не пришла, и мы разговорились об архитектуре и ее влиянии на психику человека. Джордж, мне захотелось назвать моего друга именно так, по-домашнему, развил интереснейшую мысль, но говорил путано и мне было сложно следить за развитием его гипотезы. За обсуждением мы пропустили нужный поворот дороги и продолжили путь вдоль Введенского канала.

Надо сказать, что достаточно скоро мы пожалели об ошибке. Фонарей не было в принципе. Дорога освещалась столь любимыми нежитью лучами Селены. Справа вдоль дороги сплошной стеной стояли дома, слева тянулся темный, мрачный пустырь. Вокруг нас в тенях крутились какие-то существа, что-то чвакало, поскуливало, эпизодически раздавался гомерический хохот. Несмотря на принятый мной репеллент от нежити «Казачий», я чувствовал страх. Некто внутри меня ежесекундно норовил оглянуться. Этот некто очень хотел съежиться, стать маленьким, незаметным, он мечтал лечь на дорогу и спрятаться за кочкой. Откуда ночью берутся кочки на ровной днем дороге? Мой страх не смог ответить на этот вопрос.

– Нужно выбираться на параллельную освещенную улицу, – Подхалюзин махнул рукой вправо, – скоро проходняк.

Я ничего не ответил, хотя всей душой согласился с предложением. Мой страх попытался вернуться, и я из последних сил отказал ему в этом. Дойдя до проходного двора, мы по очереди приложились к фляжке, и уже смелее отправились в его темь. Двор был не просто темным, а черным, грязным, мокрым и еще много каким. Все внимание я сосредоточил на дорожке, поскользнуться здесь было бы слишком опасно. К нежити, что сопровождала нас последние полчаса, добавились здоровенные дворовые крысы. Пахло свежими нечистотами, гнилью, и еще чем-то невыносимо мерзким.

– Георгий, не правда ли, амбрэ, словно в Париже.

– Я не был в Париже, но уверен, воняет там куда хуже, – Подхалюзин мощным ударом ноги подбросил в воздух огромную крысу.

– Я имею ввиду не современную столицу Франции, полную выходцев из африканских колоний, а Париж 30-х годов, воспетый писателями и художниками, где творили… черт возьми! – я так же наподдал наглому грызуну, оказавшемуся у меня на дороге.

– В то время в Париже все эти представители богемы не только творили, но и мочились прямо на поребрик, – засмеялся Подхалюзин. – Если это считать проявлением культуры, то Петербургу далеко до звания мировой культурной столицы.

– Погляди, здесь столько крыс, что даже нежить притихла, – Георгий метко плюнул в очередную крысу, – а вот и выход!

Я вслед за Подхалюзиным вышел на улицу и даже невольно улыбнулся – такой милой, безопасной она мне показалась. И пусть фонарей было немного, но они светили. И пусть кое-где под ногами были лужи, но ведь попадались и сухие участки! Несколько впереди нас двигался на Рыбинскую базу за товаром небольшой отряд строителей. Ускорив шаг, мы присоединились к ним и до перекрестка дошли без приключений.

С попутчиками попрощались сердечно, они что-то галдели на своем финском наречии, возбужденно щелкали пальцами, доставали и зачем-то показывали нам свои кошельки. Настоящие дети природы, на меня они произвели наилучшее впечатление. Джордж, по всей видимости, также был тронут их эмоциональностью. От избытка чувств он обнажил (???) свои пудовые кулаки и, громко гукая, начал махать ими во все стороны. Рабочие поспешно удалились. Мы остались вдвоем.

– Милые все же люди! – чувства переполняли меня, – я считаю, что Сенату следует пересмотреть закон о миграции и отменить черту оседлости.

– М-м-э, не вопрос, а куда они подевались? – Джордж был озадачен и не скрывал этого. – Только что вертелись тут под ногами и вдруг куда-то все подевались!

От огорчения Подхалюзин достал фляжку. Мы продолжили свое трудное путешествие. Как опытный исследователь я знаю – ничто так не скрадывает тяготы долгой дороги, как хорошая беседа. О науке говорить было поздно, о прекрасном – рано и я решился задать давно интересовавший меня вопрос.

– Жора, я тебя, как казака, хочу спросить, почему все малороссы толстые?

– Не вопрос, только не малороссы, а казаки. И не толстые, а крупные. Мой дед Григорий рассказывал мне, что большой вес напрямую был связан с необходимостью выживать. Да и женщины любят настоящих мужиков.

Меня ответ Подхалюзина не удовлетворил, так как воображение нарисовало картину, на которой от огромного, словно бочка, мужика, баба отрезала ломти сала и кормила ими голодных детей. Сало почему-то имело голубой цвет. «Бр-рр! Привидится же!» – сказал я себе, мысленно перекрестившись.

– Есть поговорка: «Пока толстый сохнет, худой сдохнет»! Они что, в неурожайный год питались своими запасами как верблюды? Я путешествовал по Азиатским пустыням и видел верблюдов. Но чтобы люди были на такое способны?

– Да нет же, голод здесь ни при чём. Казаки охраняли южные границы, выполняли, м-м-э, роль как бы пограничников-богатырей. Совершали набеги, грабили сами и не давали грабить другим. Представь – степь, сушь, бесконечность! Встретив врага, поступали люто. Рубились на саблях, кололи пиками, – иллюстрируя свои слова, Подхалюзин так размахивал руками, что я чувствовал освежающий ветерок. – Представляешь ужас такой сечи? Большая часть сабельных ран – касательные. Сало практически не дает крови, и такие раны быстро заживают. Толстые раненые не умирали от потери крови, а скоро выздоравливали и возвращались в строй или к бабам. Худые же умирали, не оставив детей. Такой вот естественный отбор. Мужик должен быть большим, все, что выше ремня – грудь! – он победоносно указал на свой живот.

– Но великий Поль Брэгг… – я робко попробовал возразить столь безапелляционным заявлениям, впрочем, мне это не слишком удалось.

– Брэгг… Умер твой Брэгг. Его акула с доской перепутала! – Джорджа явно несло.

Внезапно я понял, что не со мной дискутирует мой громкий друг, не мне предназначены эти явно заготовленные заранее филиппики, эти стрелы остроумия и лезвия логических доводов. Перед моим мысленным взором предстала Марта – супруга потомственного казака. Она смотрела на нас, и в ее небесно-голубых глазах я читал немой укор. Чтобы как-то реабилитироваться перед баронессой, я кинулся в атаку.

– Жора, каждому образованному человеку, а тем более врачу, известно пагубное влияние избыточного веса на здоровье. По мнению ученых Лондонской медицинской школы каждые пять фунтов лишнего веса сокращают жизнь на семь с половиной месяцев!

– Пять фунтов – это сколько? – с явным интересом спросил казак.

– А черт его знает! – честно признался я, поскольку был не готов к подобному повороту разговора.

– Не вопрос, а для набора и поддержания боевого веса существовала специальная диета, – Подхалюзин оседлал любимого конька и еще долго рассказывал подробности казачьей жизни и, в особенности, казачьей кухни.

Мы сели под единственным горящим фонарем на землю, предварительно подстелив захваченную из дому газетку. Было холодно. С Обводного канала дул промозглый, колючий ветер. Фляжка была пуста.

– Вот он, красавец! – Подхалюзин указал на черневшую перед нами металлическую конструкцию. – Их три брата, этот самый старый, с 1888 года стоит здесь.

– Джордж, почему мосты так называются? Их проектировали американские инженеры или они построены на деньги американских налогоплательщиков?

– Нет, инженеры наши и налогоплательщики тоже, – Подхалюзин достал сигару и закурил, – я думаю, они чем-то похожи на Эйфелеву башню, вот публика и окрестила их «американскими».

Версия Подхалюзина была правдоподобна и мне понравилась, в который уже раз я поразился логике наших людей. И вправду, стоят же в наших парках развлечений «Американские горки», который весь мир называет «Русскими». Я зябко поежился и заерзал на газетке.

V

– Т-ц-ц! – Джордж как-то пригнулся к земле и указал сигарой направление, в котором следовало смотреть.

Я почувствовал, что неумолимо и стремительно трезвею. Вдали едва заметно мелькали тени. Спустя полминуты мы увидели мчавшуюся на полных парах фуру и услышали жуткий вой волкодлаков.

– Они ее загоняют! – от возбуждения и страха я начал говорить шепотом, хотя в этом не было необходимости, – они охотятся на фуру!

Это действительно была охота. Охотников была целая стая – голов двадцать, не меньше. Несмотря на большую скорость, волкодлаки двигались согласованно, держались дугой, края которой лишали жертву возможности свернуть в сторону. Считалось, что фурам – этим гигантам – некого бояться, но увиденное нами опровергало это заблуждение.

Фура от ужаса ничего не соображала. Время от времени то один, то другой охотник прыгали на нее, но она сбрасывала их на землю и неслась дальше. От топота копыт дрожала земля. «Тонн десять, не меньше», – подумал я, завороженно следя за охотой.

– Как же они собираются ее брать? – Подхалюзин хладнокровно прикидывал шансы жертвы и охотников, последним для достижения успеха явно чего-то не хватало.

Тем временем фура увидела мост и устремилась к нему. Все-таки это прекрасное зрелище – фура, скачущая во весь опор! Экземпляр, который мы наблюдали, был великолепен – мощь, сила, скорость. Волкодлаки заголосили еще сильнее, но фура уже почуяла свой шанс на спасение и была неудержима.

– Уйдет, родимая! Сейчас под мостом проскочит и уйдет! – от возбуждения я вскочил на ноги.

– Да, – это ее шанс, – согласился со мной Георгий и невозмутимо выпустил струю сигарного дыма.

Охота приближалась к развязке, но мог ли я предположить, что она будет такой?

Словно услышав нас, фура ударом корпуса сбила одного из преследователей, торжествующе заржала и устремилась под мост. Все последующее произошло очень быстро, буквально через мгновение все было кончено. Лишь позже, восстанавливая в памяти увиденный кошмар, я смог вспомнить детали этого события.

Фура, уже практически уверовавшая в свое спасение, нырнула под мост, и он осел. То есть взял и осел! Раздался жуткий хруст ломаемого хребта и долгий отчаянный визг фуры, бывшей так близко к спасению. Волкодлаки с торжествующим ревом накинулись на заднюю часть ещё живой туши и стали рвать мясо. Мост утробно зарычал и принялся с шумом высасывать фуру, словно паук – муху, попавшую к нему в тенёта.

Я почувствовал подкатившую к горлу тошноту и невольно склонился над небольшой лужицей. Было плохо, я задыхался. Чья-то мощная рука привела меня в вертикальное положение.

– Надо рвать когти, – и пинком придав мне начальное ускорение, Подхалюзин устремился прочь от места бойни.

Как мы бежали! Нет в языке эпитетов, могущих достойно описать этот процесс. Мы бежали во все лопатки, скакали, улепетывали, подобно перепуганным зайцам.

Подхалюзин, невзирая на избыточный вес, мчался не хуже олимпийского спринтера, далеко впереди и мне не удавалось его догнать. В детстве в цирке я был поражен видом бегущего слона, так вот Подхалюзину слон явно уступал в зрелищности, да и скорость не та! Через некоторое время поэзия бега обернулась плачем давно уже не тренированного тела. Сбилось дыхание, мышцы стонали от нехватки кислорода. Сердце колола холодная игла, печень скрутил болевой спазм. Но ни на секунду я не мог сбавить скорость. Страх – этот лучший тренер – подгонял меня и заставлял искать второе дыхание. «Трудно найти в темной комнате черную кошку, особенно если ее там нет», – крутилась в моем взбудораженном сознании чья-то фраза. И все же оно пришло! Открылось второе дыхание и стало действительно легче. На перекрестке я настиг Подхалюзина. Еще метров через сорок впервые вырвался вперед!

После пересечения Загородного проспекта мы сбавили ход и перешли на ходьбу. Подхалюзин свистел легкими, пот струями стекал по его лицу. Впрочем, я пребывал в не лучшем состоянии и скоро лег на землю плашмя, прижавшись разгоряченной щекой к прохладному асфальту. Георгий с шумом упал рядом. Спустя несколько минут стало смешно и мы захохотали, вспоминая свой бег, лица друг друга и просто, потому что было весело.

Как-то враз перестали смеяться. Словно что-то сломалось внутри и стало не смешно, а тоскливо. Поднялись, кое-как отряхнули друг друга от налипшей грязи и пошли. Я шагал молча, вытирая лицо платком, говорить совсем не хотелось, хотелось оказаться дома, одетым в мягкий, уютный халат, вытянуть ноги к камину и забыть все произошедшее. Однако память – это скряга, который способен лишь накапливать, собирать все, в том числе и ненужный хлам. Выбрасывать этот скряга не умеет. Я с тоской подумал, что обречен теперь до конца своей жизни вспоминать ужасный хруст костей и пронзительный, высокий крик, полный смертного ужаса. Подхалюзин держался впереди и что-то бурчал себе под нос. Неожиданно он остановился и замолчал. Я уткнулся в его пропахшую потом спину и тоже остановился.

VI

В первое мгновение мне показалось, что это дежа-вю. Волкодлаки, что загоняли фуру, десятка два, не меньше, в том же охотничьем строю. Они не двигались, и я как-то сразу понял – это не галлюцинация, это реальность. Стало немыслимо страшно. Всего-то чуть-чуть мы не дошли до защищенного места. Вот он, Горсткин мост. Подхалюзин набычился, сделал шаг вперед и зарычал. Его бессловесный посыл вывел меня из ступора.

– Господа! – обратился я к нелюдям. – Мы оба представители самой гуманной в мире профессии, мы врачи! Иногда мы оказываем помощь вашим товарищам, а однажды, возможно, спасли жизнь кого-то из вас, – я очень старался быть убедительным.

Статичное изображение превратилось в фильм и события понеслись с невероятной скоростью. Волкодлаки бросились на нас. Подхалюзин мгновенно присел на корточки. Недоуменно отметил я нелепость его движения, но Подхалюзин уже успел «вертушкой» сбить на землю одного из нападавших. Что он творил! Он «катал бешеного кабана» или, другими словами, плясал боевой гопак! Его необъятное тело перемещалось легко и стремительно, удары, наносимые ногами и левой рукой, были тяжелы и неотразимы. А правую руку он держал над головой… Подхалюзин походил на снегоуборочного Индрик-зверя. Мне он определенно нравился, а вот волкодлакам, похоже, что нет. Они бросались на него, как собаки на медведя гризли, в тот же миг разлетались в стороны и опять бросались.

Моя медитация была прервана огромным нелюдем, устремившимся ко мне слева. Я ударил его ногой в рыло и заметил другого. Длинным кувырком ушел от столкновения с бросившимся мне в ноги врагом. Приземлился, как учили, на корточки и пальцами руки ощутил листья! Кленовые, с резными краями они устилали всю поверхность сквера, где происходила схватка.

В молодости я проходил двухлетнее обучение в школе боевых искусств «Морской шиповник», что расположена на Сахалине в городе Маока. Тяжелые, многочасовые тренировки и жестокость боевых столкновений способствовали сплочению учеников в братство. Со многими ребятами из этой школы у меня установились приятельские отношения. Среди равных выделялся небольшого роста парень из старинной японской семьи. Мы подружились, он познакомил меня со своим отцом, который и научил меня некоторым секретам нидзютцу. Именно этому славному цеху более пятисот лет принадлежала семья моего друга. Его предки топили монгольские корабли у Окинавы, во времена первого сегуната его пращуры резали самураев, в эпоху изоляционизма – шпионили, после реставрации охраняли жизнь и покой Императора.

– Листья, Александр, это не мертвая трава, это наши смертоносные друзья. Прикоснись к ним рукой и скажи Слово! – старый японец бесстрастно смотрел на меня, и в глазах его улыбалась вечность.

Пальцами обеих рук я чувствовал, что опавшие листья обретают прочность металла. Десятки, сотни звездочек-сюрикенов лежали передо мной! Волкодлаки увидели, как на поляне зародился сверкающий смерч, и, набрав силу, устремился на них! Вихрь из золотистых листьев-сюрикенов, сметающий всех на своем пути, обрушился на врагов. Помня клятву врача, я стремился по возможности избежать убийства и целил в конечности. Враги выли и падали, падали и выли, однако удержать их на расстоянии я не смог. Меня обучали различным ката и тайлу, но выполнение любого из них требовало трезвости ума и тренированности тела. После выпитого коньяка мне больше подошел бы «пьяный стиль», а ему я не был обучен. Ох, и плохо мне пришлось! Зубы, когти, лапы, руки – все перемешалось. Я бил и меня били. Меня кусали, и я кусал что-то мягкое и невозможно волосатое. Плохо было дело, а было бы еще хуже, если бы враги внезапно не остановились.

Прижав уши, волкодлаки смотрели на кого-то, стоящего позади меня, и тревожно скулили. Я оглянулся. Большой черный пес стоял метрах в десяти от сквера. Я не успел его толком рассмотреть, мое внимание отвлекли залихватский свист и лошадиное ржание.

– Всем на землю, лежать, руки за голову! – раздался громоподобный голос.

На поле боя необычайно эффектно появился новый герой. Жуковский, а это был именно он, ловко спрыгнул с коня и, не успел я глазом моргнуть, как троица волкодлаков, скованная наручниками, дружно водила хоровод вокруг огромного клена. А остальные, кто не успел или не смог убежать, были разложены в штабели в полном соответствии с Регламентом медицинской сортировки в полевых условиях. Любо-дорого посмотреть, когда за дело берутся профессионалы-силовики, это вам не игра в бирюльки двух гражданских шпаков!

– Доктор, что у тебя здесь за ерунда творится? – капитан был весел, бодр и источал оптимизм.

Как-то неожиданно страшная ночь закончилась, наступило утро. В свете зарождающегося дня сквер напоминал деревенское поле, на котором вдосталь порылись кабаны. Кругом были кучи земли, прелых листьев, какого-то строительного мусора.

– Здравствуйте, Жуковский, вы нас спасли от верной смерти, – я обернулся, но пса не увидел, а дальнейший ход событий окончательно отвлек мое внимание.

– Служивый, огоньку не найдется? А то я где-то обронил свой «золотой дюпон», – Подхалюзин был сама вальяжность, хотя и продолжал тяжело дышать.

Жуковский вынул из кармана пачку солдатских сигарет, мы достали сигары – закурили. Как это все-таки хорошо, что на свете есть такие люди, как Жуковский, – благодарно подумал я, – моя полиция меня бережет!

– Подхалюзин, встань лучше здесь, от тебя несет как из бочки! Как это вас, ребята, так угораздило? – поинтересовался Жуковский.

– Не вопрос, если тебе не нравится благородная кислинка коньячного выхлопа, – Георгий гордо выпятил свой живот и неспешно переместился на место, указанное капитаном.

Волна жгучего стыда накрыла меня с головой. Два уважаемых доктора, среди ночи в сквере. И этот запах! Я с содроганием вспоминал подробности прошедшей ночи – бегство, драка. На душе стало муторно и противно.

– Я вначале подумал, что клошары из-за сивухи дерутся, а затем вижу – это господа доктора диспансеризацию затеяли! – и капитан громко засмеялся.

– Нет, мы им клизмы решили ставить, с гвоздями! – присоединился к нему Подхалюзин.

– Жуковский, мы, между прочим, раскрыли страшную тайну! – неожиданно обиженным голосом произнес я.

– Да ну! Уж не тайну ли вакцинации русалок на Горсткином мосту? – продолжал скалиться полицейский.

«Неужели и это знает?» – тревожно подумал я. Вот ведь проныра какой! Что означает его вопрос? Вот тебе и сходили за хлебушком! Я чувствовал, что тревога все сильнее овладевает мной.

– Жуковский, я серьезно говорю! Мы с Георгием своими глазами видели, как Американский мост задавил фуру! – я победоносно взглянул в глаза капитану.

– Экое открытие, так вы по этому поводу так назюзюкались? – он явно не желал останавливаться.

– Да эта новость – наш научный трофей! – гордо поддержал меня коллега и, обращаясь ко мне, продолжил. – Как ты думаешь, нам полагается вознаграждение?

Подхалюзин явно начал готовиться к встрече с баронессой и считал, что трофей пришелся бы как нельзя кстати. Я был всецело на его стороне, хотя материальная сторона дела интересовала меня как истинного ученого в наименьшей степени.

– Да я об этом еще сопляком-стажером знал! Начальство все уши патрулям прожужжало: «Охраняйте фур, охраняйте фур!». А людей где взять? Кто захочет за такую зарплату по ночам за этими уродами бегать? – неожиданно взвился полицейский, указывая на задержанных.

– Жуковский, Его надо немедленно арестовать! – я жестом указал в северном направлении.

– Доктор, вот я иногда смотрю на тебя и дивлюсь. Как же я Его арестую, ведь он же Мост! – Жуковский укоризненно посмотрел на меня. – Все, не серчай, дела! Надо этих субчиков в отделении сверить.

Капитан построил задержанных в колонну по двое и увел их в отделение. Мы, проводили колонну взглядом, докурили.

– Александр, на днях я, по всей видимости, буду готовить юшку, надо будет побаловать баронессу. Я закуплю на рынке все необходимые продукты: рыбу, цветки шафрана. Сама готовка много времени не займет. М-м-э, часов шесть, не больше. Ты не поможешь мне скрасить этот процесс?

История четвертая. Новогоднее приключение

I

В камине полыхал огонь. Языки пламени танцевали вокруг большого полена завораживающий танец. Огонь кряхтел, щелкал языками, призывно гудел. Древние утверждали, что на огонь и на воду можно смотреть бесконечно – покой и движение переплетаются в самой их природе. Неисчислимое количество образов рождают эти противоположные стихии в душе смотрящего. Хотя отчего же противоположные? И огонь, и вода являются потомками чистых древних родов. Настолько древних, что истинные знания о них утрачены.

Сидя в кресле около камина, я пытался сосредоточиться на книге о докторе Лукине. Скажу прямо, я не любитель сентиментальных романов. Мне, как всякому нормальному мужчине, больше по душе детективы и приключения. Но повесть о Лукине! Классику удалось создать совершенное произведение. Уж столько лет прошло с тех пор, как публика впервые познакомилась с этой фантастической историей и сюжет выучен практически наизусть, но чем ближе новогодние праздники, тем сильнее желание взять книгу, сесть в кресло, и, прихлебывая бренди, погрузиться в мир грез.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.