Роман Стройнов
К пеплу, к праху, к крови

Книга первая

I

Сайомóн снова заснул под утро. За своим столом, в жёлтой ауре свечи, обложенный со всех сторон бумагами с рисунками, показаниями и картами городских локаций. Он спал беспокойно, постоянно вздрагивал, просыпался, оглядывал комнату и с усилием закрывал глаза снова. Сидеть за столом до утра не было необходимостью, но его тревожные дни неизменно перетекали в бессонные ночи. Последние пару недель его тяготила вина честолюбца, вина за все человеческие грехи, при которой так удобно избегать ответственности за неисполнение прямых обязанностей. В этом случае легко и в какой-то мере приятно вести такой мученический образ жизни: жаловаться на недосып, головную боль и непонимание окружающих; жаловаться, что будь на его месте кто угодно другой, он бы сошёл с ума или наложил на себя руки. Это жалкое кокетство, потому что никто не мог быть на его месте, потому что он старший вердамский принц, потому что его отец, король Фоирчерн Реан сделал его главой вердамской стражи своим прямым указом. Однако понять это ему было не суждено, потому что все примеры благородства в высшем свете несостоятельны. Более или менее дотягивал до благородства его младший брат, принц Юфранор, но повзрослев, он сделался опийным наркоманом, поселился в борделе и восприниматься всерьёз перестал.

Кабинет главы стражи, очень просторный, а поэтому это ещё совещательная комната и апартаменты, находился в башне библиотеки. Сайомон позаимствовал его у вердамских астрономов, после их отбытия в Аскедалу, – или до их отбытия? И не потому ли они отбыли, что их выгнали из башни? Какая теперь разница, всё без толку. Ничто не помогало в расследовании: ни конспирация, ни позаимствованная учёность обстановки. А между тем это было самым важным расследованием в истории Вердамы, по крайней мере, для Сайомона. Хравн Висельник надругался и убил эту, как бишь её имя, – неважно – дочь кузнеца Холлдора! Холлбьёрна? Хиллбрандта? – без разницы, главное, что его нужно найти и свершить процедуру: изловить, предъявить обвинения и казнить, но ни в коем случае не через повешение, так как ему выдумали прозвище «Висельник» и теперь нужно использовать другой, нетрадиционный, менее удобный, более кровавый, неприятный, неправильный вид казни. Очень важно, чтобы казнь состоялась, чтобы собралось как можно больше народу и чтобы люди видели торжество закона! Сайомон представлял, как будет выступать перед публикой и строгим голосом, сухо и по делу донесёт до неё эти мысли: «торжество моего закона!» Они, эти навязчивые мысли ворошили его усталое сознание и сон его вновь становился лихорадочным: «изловить», «предъявить», «казнить». Излоить, преъяить, знить…

Свеча догорела и дымилась чёрным крючком, посреди застывшей восковой кляксы, замуровавшей бронзовый подсвечник. Чернота ночи уступала серости утра. Предрассветная тишина. На винтовой лестнице раздались тяжёлые шаги четырёх пар. Сайомон их, конечно же, услышал, но притворился глубоко спящим, чтобы в нелишний раз поставить подчинённых в неловкое положение: если станут шуметь и разбудят его сразу, то это никакого уважения к начальству и такое надо пресекать, а если станут слишком уж мяться и робеть, то какие тогда из них дознаватели и такое точно надо будет пересекать.

Дознаватели поднялись и не проявили никакого уважения:

– Принц Сайомон! – гаркнул первый дознаватель, Ладвик, как только голова его показалась из лестничного колодца и он увидел сидящего за столом Главу.

Глава обиделся на неучтивость и с первого раза не проснулся.

– Принц Сайомон! – гаркнул другой дознаватель, Петер, как только Ладвик вошёл в кабинет и дал ему дорогу, – принц Сайомон, мы его нашли!

– Что?! – вскочил Сайомон, позабыв все обиды, – где?!

В этот момент за дознавателями поднялись двое стражников в кожаных бронированных жилетах и тёплых стёганках, с красными от ночного хоть и летнего холода носами и сиротскими выражениями на лицах.

Шумно, на весь переулок гремя снаряжением, пятеро взобрались на повозку, запряжённую клячей и та, рокоча по брусчатке копытами и колёсами, покатила на восточную окраину Вердамы.

Сайомон кричал и стучал по столу, когда услышал доклад патрульных: «он в канаве, близ таверны «Креплёное вино», возле замка Данте Аетелмаера», и теперь, придя в себя в повозке, он молча рассматривал соломинки в навозе, приставшем к подмётке и успокаивал сам себя: «это всë я виноват, но что я мог сделать, я всего лишь человек?»

Вскоре они подъехали к канаве на обочине дороги с развилкой, где одно ответвление уходило в лес к замку, а другое поворачивало к таверне и дальше шло к горному кряжу «Сражённый Великан», названному так, потому что издалека, при должном усилии воображения можно было увидеть каменного великана, лежащего навзничь, проткнутого копьём. Однако были и другие, более прозаичные причины происхождения такого названия…

– О нет! Он весь в крови! – взмолился Сайомон, – Ладвик, Петер, почему вы такие бесполезные!

Он спустился в канаву и подобранным прутиком освободил от лоскутьев одежды раны на груди Висельника. Это были рваные всполохи, следы огромных когтей, нанесённые яростным зверем. Сайомон стал погружать прут в рану и когда тот беспрепятственно вошёл на ширину ладони, снова скривил гримасу.

– Рёбра рассёк…

Он бросил прут, вылез из канавы, опёрся на повозку, закрыл глаза и замолчал, как бы уснул. Стражники и дознаватели смирно стояли в ожидании. Для них всё было очевидно, нечего и обсуждать, и задавать глупых вопросов. Они были в курсе конфликта Сайомона с Аетелмаерами и быстро сложили одно с другим: Аетелмаеры нашли Висельника благодаря своим связям, затем натравили на него своего Демона и потом демонстративно оставили тело близ своих владений. Это происходит не впервые, но этот укол по самолюбию получился особенно острым. Сайомон бросил им вызов на последнем королевском совете, торжественно объявив, что займётся берсерками и суккубами, что обязательно найдёт Триворота и Демона и прижмёт наконец Культ Крови к ногтю, но как только поймает Висельника, потому что граждане Вердамы требуют немедленной справедливости от главы стражи. Аетелмаеры ответили, что Сайомон итак прекрасно справляется со своими обязанностями главы, разбираясь с реальными преступлениями, поэтому нет необходимости придумывать ещё и мифические. Некоторые из членов совета посмели посмеяться, в том числе и король и тем самым подняли ставки. Они оскорбили его труд и теперь он должен ответить. Теперь разрешение на зачистку кряжа, затем на контроль над заведениями, а затем и над всем городом, реально было получить взамен на поимку беглого насильника и убийцы. Разыгрывалась хорошая партия, когда они загнали себя в ловушку неучтивости. Дело было за малым – выказать профессионализм. «Висельник» – тонкая ниточка, на которой держалась репутация дознавателей стражи, но которая теперь оборвалась и лежала изорванная в канаве.

Сайомон пришёл в себя, оглянулся, головная боль от недосыпа немного стихла, его обдало влажным утренним ветром. Свежесть утра и четверо подхалимов, хлопающих глазами, дали ему подсказку: нельзя унывать, нужно использовать то, что есть на руках.

– Замотайте его во что-нибудь и отвезите в библиотеку, в подвал. Он понадобится мне сегодня вечером, – распорядился Сайомон и снова превратился в рассеянность.

– А что нам делать, ваше сиятельство? – робко проговорил один из патрульных.

– Уже утро, отправляйтесь домой отдыхать; вы единственные, кто сегодня хорошо поработал.

Конец недели, время очередного собрания совета при короле. Как же умело Аетелмаеры действуют. Готов поспорить, они нашли Висельника давно, но придержали его как раз к сегодняшнему дню. Теперь это точно моя последняя возможность себя проявить.

Совет состоял из десяти человек, но один участник не появлялся уже год и ему всё никак не могут найти замену. Совет по именам и званиям: Вайартер – камерарий короля Фоирчерна, с видами на то же звание при короле следующем, кем бы он ни оказался, главный реформатор Вердамы; двое близнецов Данте Аетелмаер – оба графы-казначеи, получили титулы при короле Фоирчерне за заслуги перед городом и за экстраординарные способности к зарабатыванию денег; двое принцев: Сайомон, – глава стражи и Юфранор, – дознаватель в королевском сыске, наркоман, блудник, лучший фехтовальщик в городе, ему как раз и ищут замену; баронесса Сванхильдар и барон Вермандер – оба, как очевидно бароны и землевладельцы, занявшие на двоих почти все обрабатываемые земли в окрестностях; Джоанна Амласи – настоятельница госпиталя; «Кроха» Палл – управляющий портом, в прошлом кормчий; и десятый сам король Фоирчерн.

Зал для королевского совета находился в замке, был просторным, обставлен трофеями и свободным для посещения в любое время, кроме того, в которое заседал совет. Свобода передвижения по замку для подданных была символичной и ограниченной, но по уверениям Вайартера, свобода перемещения подданных нужна правителю, она повышает их лояльность к нему. Вот заканчивается очередной день, когда под наблюдением королевской гвардии, простые люди могут гулять по залам замка, любоваться живописью, фресками и скульптурами; вот наступает вечер, вежливые гвардейцы просят людей покинуть замок пораньше, – сегодня заседание совета, – и люди, довольные ласковым обращением и под впечатлением от торжества момента, расходятся по домам, к мирскому труду, к своей жизни, но теперь у них есть опыт прикосновения к сакральному и в такой жизни теперь больше смысла. Больше любви. Лояльность – это валюта, не подверженная инфляции, легко конвертируемая в пушечное мясо и в налоговый сбор. Вайартер разумеется считал, что он как всегда прав, – свобода перемещения подданных нужна правителю.

Принц Сайомон к этому моменту отправился на заседание, – он ехал в повозке в сопровождении двух стражников и трупа «Висельника» и был снова недоволен. Труп окоченел и не поместился в карету, пришлось взять повозку, а это значит, Аетелмаеры снова будут над ним смеяться. Он нарочно решил слегка опоздать, чтобы не показываться им на глаза. На площади было свободно, кучера стояли рядком возле конюшен, вели праздные беседы. Повозка остановилась, пара гвардейцев вышла встретить принца, он дал указания, и они присоединились к сопровождавшим его стражникам в их труде.

Члены совета уже тихонько обсуждали насущные дела, как услышали за дверьми возню. Принцу кто-то посмел перечить и он отчитывал наглеца, а затем отворились большие двери и он, с угрюмым видом вошёл в зал. Он указал жестом стражникам, те грузно вошли, переговариваясь, осторожно положили посреди комнаты обмотанный в серую холщу труп и, получив благодарность от принца, вышли вон. Тут же заблеял что-то бессвязное, приставленный к двери лакей и под выжигающим душу взглядом принца, обратился к самому королю жестом бессилия, – тот снизошёл, сжалился, сказал, что тот ни в чём не виноват и отправил его обратно на пост. Принц вытолкнул его из зала, затем обернулся к совету, глубоко вздохнул и попытался вспомнить дипломатию. Не совсем честно ставить ему в полную вину его неподобающую грубость с подчинёнными; он старался быть обходительней, но испытывал резкую нехватку почестей и одобрения, однако в отличие от городских чиновников, которые, по его мнению, ничего, кроме своей выгоды перед глазами не видели и исполняли свой общественный долг ровно настолько, чтобы не вызывать больше подозрений чем нужно, он это одобрение заслуживал: своей работой, своими заслугами и главное, своим отношением к делу. Но сейчас перед ним не подчинённые, это совет равных, нужно перестроиться, нельзя давить на этих людей, хоть они этого и заслуживают, нельзя показывать своё истинное к ним отношение: в обращении к ним, лёгким акцентом должна проскальзывать мольба, однако не слишком, а то они решат, что он в отчаянии.

– Уважаемый отец! Друзья! – переведя дух, обратился Сайомон к совету.

– Сайомон, мой мальчик, что такое ты притащил в этот священный зал?! – воскликнул, но не в сердцах Фоирчерн, король-резидент Вердамы и оглянулся на Вайартера, одобрит ли он такое восклицание. Вайартер, лëгким кивком с прищуром, одобрил.

Фоирчерн был ещё не дряхлым стариком, он был дороден, счастлив и по-королевски глуп. Глаза его улыбались двумя морщинками, седая борода коротким клинышком, почти всегда слипалась от вина или браги, он был добр, его любили женщины, но детей было всего двое, от покойной королевы, любви всей его жизни. Неизвестно, везение ли то или, наоборот, проклятие, что где-то тридцать лет назад, во время дипломатической поездки в Вассергард ему представили и порекомендовали подающего большие надежды политика и дипломата по имени Вайартер Ленаертс. Между ними завязалась дружба, а дальше история уже и забыла, как однажды все новые вердамские законы, для вступления их в силу, перестали требовать королевскую печать и стали требовать камергерскую. Короля этот факт нисколько не смутил, скорее всего, он этого даже не заметил, ведь его единственное распоряжение за всё это время, – назначить его старшего сына главой стражи, – было выполнено беспрекословно, а какая там поставлена печать, кто бы стал разбираться. В Вердаме его называли: «король Фоирчерн, Ваше Величество», но в двух других городах страны, его считали лишь резидентом. Он этого статуса не оспаривал, правители Аскедалы и Нового Лахэ на этом статусе не слишком настаивали, всех, похоже, устраивала эта недосказанность, даже интрига. Всем возникающим там и тут смутьянам и разжигателям розней, говорили «ш-ш-ш» и «приставляли палец к губам», те, кто эту процедуру переживал, как правило, впредь уверовали в мир. Сайомон, в дни особого уныния, сочувствовал таким людям и не понимал, почему даже Великая Аскедала не решается дерзнуть и высечь искру, а лишь отправляет в Вердаму своих шпионов. Тогда он непременно сводил всё к своим «демонам», что Аскедала боится Культа Крови, боится Аетелмаеров, а значит и он понимает всё правильно и его работа на этом направлении не бесполезна. Эта мысль прямо сейчас проскользнула у него в голове и придала ему уверенности.

– Это, дорогой отец, Хравн Висельник, насильник и убийца, что стращал граждан Вердамы долгие месяцы, – сказал он сухо и спокойно, ведь он только начал; всë согласно плану.

Члены совета снисходительно глянули на свёрток.

– Мои поздравления, принц Сайомон! – вроде бы искренне воскликнул Данте Аетелмаер, он отличался от другого брата и лоском в одежде и изысканностью в манерах.

– Невероятного мужества подвиг, – со скукой в голосе и уже неискренне добавил другой Аетелмаер, тоже по имени Данте, идентичный внешне, но не такой блистательный, как первый.

– Да-да, подвиг, но зачем вы его сюда приволокли? Напрашиваетесь на похвалу? – спросила спокойно и вполне искренне баронесса Сванхильдар своим, с примесью звона металла, голосом.

– Баронесса хотела сказать, что отчёта было бы вполне достаточно, – а это, как всегда, искренний и умиротворяющий Вайартер.

– Я никогда не напрашивался на похвалу, баронесса, с чего бы. И отчёта в данном случае недостаточно, Вайартер, дорогой друг.

Заседатели заинтригованы. Выступающий спокоен. Всë идёт по плану. Сайомон подошёл к свёртку, нарочито хладнокровно развернул его, так как ожидал, что маска мëртвого лица попытается напугать его, и указал рукой в перчатке на порванную плоть на груди мертвеца. Те заседатели, что были ближе к принцу и объекту, обернулись и глянули, а те, что сидели дальше, сделали вид.

– Хравн Висельник был жестоко убит сегодня ночью и брошен в канаву близ таверны «Креплёное вино». На его груди, как вы можете увидеть, рваные раны от когтей. Нанесло эти раны страшное чудовище – Демон.

– Снова этот мифический демон! – взмолился изысканный Данте, Данте#2.

– Старо предание… – скривил недовольную гримасу Данте#6.

– Сайомон, мы оставили это в прошлом, – с ноткой удивления сказал Вайартер, – почему ты продолжаешь к этому возвращаться?!

– Да, мне помнится, мы на одном из прошлых заседаний обсуждали эти когти, – барон Вермандер.

– И тогда решили, что это медведь, – баронесса.

– Если это медведь, как он приволок его на восточную окраину города? – задала свой скептический вопрос госпожа Амласи, – или вы хотите сказать, он убил его в черте города? Я не припомню в городе медведей, ещё и таких больших.

– Медведь, Демон, может это ножевые ранения? в любом случае этот неведомый убийца вроде бы неплохо справился, разве нет? – непроизвольно весёлый голос начальника порта Палла.

– Верно, дружище Палл, мы же говорим о насильнике и убийце, который в итоге получил по заслугам! – снова воскликнул Данте#2.

Сайомон всё это время смиренно ждал, пока заседатели выговорятся, про себя собирая из их пространных порывов то, за что можно будет зацепиться и на основе этого вести свою линию. Последнее: «в итоге получил по заслугам» – то что нужно.

– Вы не совсем правы, дорогой Данте, – обратился он с пристальным взглядом к Данте#2, так, как это делали и все остальные, когда в комнате присутствовали оба брата (а то что отец назвал близнецов одинаковыми именами просто блажь, глупость и неуместное озорство!), – как не совсем правы и вы, дорогой друг Палл. Вы оба образчики невероятного трудолюбия и самоотречения на своих поприщах, поэтому нет ничего удивительного и тем более постыдного в том, что вы запамятовали важнейший принцип справедливости, который, однако, является фундаментальным на поприще моём, и хоть я раз за разом терплю на этом поприще неудачи, забыть этот принцип, для меня бы означало – умереть! Этот принцип звучит так, – Сайомон сделал паузу, убедиться, что его речи внимают, – справедливость – это не только соответствие воздаяния совершённому деянию, но также и связь, объединяющая частные интересы, поэтому любое наказание, не вызванное необходимостью сохранить эту связь – несправедливо!

– И как медведь-убийца в данном случае нарушает эту связь?

– Как?! Хравн Висельник такой же член общества, как и мы. Он ничем не отличается от нас, кроме как, выбором своего преступного пути. То, что этот выбор претил интересам общества и нарушал нашу связь, в свою очередь, значит, что он должен был понести справедливое с точки зрения общества наказание и я, как выбранный поборник этих интересов…

– Тебя не выбрали, а назначили, Сайомон, – баронесса Сванхильдар.

– И тем более, как по мне, он вполне понёс наказание, – добавил барон Вермандер, – если, конечно, я смею говорить за всё общество…

– Вы не слушаете! – крикнул Сайомон. Ярость блеснула в его глазах, но он вовремя опомнился и стал хоть как и прежде спокойно, но чеканить слова, – вы насмехаетесь над важностью процедуры: преступнику должны быть предъявлены обвинения, наказание должно быть публичным, люди должны видеть главенство закона, должно быть главенство закона, иначе зачем мы вообще здесь собираемся?!

– Важность этих собраний не упирается в обсуждение участи растерзанных насильников, принц Сайомон…

– Баронесса хотела сказать, что мы чтим главенство закона, однако есть вещи, которые контролировать невозможно: как жизнь и смерть, как выбор пути тех или иных членов общества и последствия этого выбора, – снова попытался сгладить остроречие баронессы Сванхильдар Вайартер.

– И что в итоге мы из этого происшествия вынесли? К чему все эти речи?! – словно только проснувшись, удивился король Фоирчерн.

– Два преступника остались безнаказанными, отец, – выдохнул Сайомон.

– Я не согласен с вами, принц, – начал Данте#6, решив, что это лучший момент, чтобы закончить наконец этот пустой разговор, – преступник здесь один и он наказан, его наказала сама судьба; боги увидели чудовищную несправедливость, которая произошла с Гертой, дочерью кузнеца Хафтора и наслали на преступника зверя, что одним взмахом эту несправедливость исправил. Быть может, если бы не этот зверь, Висельник бы уже сбежал из Вердамы и присоединился к банде Ерша на большом тракте близ Нового Лахэ, и кто знает, каких злодеяний натворил ещё.

– Вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями, мой принц, – присоединился к увещеваниям брата, Данте#2, – это расследование заняло у вас много времени и сил; если Висельник и правда намеревался сбежать из Вердамы в леса, то змееногая богиня Апьяти не смогла бы так с вами обойтись и дать этому случиться. Пусть это выглядит слабым утешением для человека с такой сильной волей как у вас, для человека, который сам вершит свою судьбу и не привык рассчитывать на помощь свыше, но для кузнеца Хафтора это станет утешением достаточным, чтобы как минимум продолжить жить и сохранить ту самую связь, о которой вы говорили. Мы, слабые люди, уповаем на любую помощь – хоть вашу, хоть свыше, – на любую возможность защититься от ударов судьбы, от бурь и невзгод. И мы, простые люди, при всём нашем трепетном уважении к закону и к городской страже, просто не можем согласиться на добровольное урезание нашей защиты от этих многочисленных невзгод, что обрушиваются на нас так внезапно и беспощадно.

II

Это конец. Всё пропало. Очередной проигранный бой. В этот раз последний. Как всегда, под грудой пустых слов они погребли мои аргументы и я снова не смог выбраться. О боги, как же это скучно: выбрать в жизни такую благородную цель и раз за разом терпеть на этой стезе неудачи! Почему всё вульгарное, неинтересное, неблагородное получается так играючи легко и почему созидание – это так сложно и никому не нужно?!

Сайомон сидел у себя в кабинете. Поздний вечер, он был разбит, разгромлен, при каждой спорной мысли о неверно сказанном слове, неудачно брошенной фразе его окатывало волнами тревоги. Невозможно находиться в таком состоянии, нужно уснуть, потерять сознание, умереть. Он достал из шкафа с бумагами наполовину полный бутыль с вином и кружку. Он откупорил бутыль, понюхал и сморщился: кислая вонь молодого вина и поражения. Он слишком умён и уже слишком стар, чтобы клюнуть на это: вино ничего не исправляет, оно всë делает страннее.

Нет, выходом из этого положения не может быть вино или дружеская поддержка, тут нужно действовать, нужно что-то сделать, что-то неожиданное. Нет, разумеется нельзя устраивать облаву на бойцовскую арену или бордель – погибнут лишние люди и придётся нести ответ перед советом и отцом… а постойте-ка, отец! Можно ведь обратиться к нему напрямую: у меня уже есть показания свидетелей, доказательства я добуду на месте… нет-нет, это глупо, что я там выясню – на арене дерутся, в борделе ебутся. Нужно что-то посерьёзнее. Прижать Аетелмаеров, заставить их выдать Демона или Триворота, вот что. Нужно показать людям настоящее чудовище! Но как? Как же тяжело быть благородным! Вот бы объединиться втроём с отцом и Юфранором, заинтересовать сначала их и потом уже начать работать по-настоящему. Да, вот она мечта, истинная цель: король Фоирчерн и его сыновья защищают страну от мерзкого культа и отстаивают идеалы Справедливости и Законности! Тогда и Аскедала увидела бы нашу решимость и не оскорбляла нас, отправляя своих шпионов к Аетелмаерам, а проявляла бы уважение и отправляла шпионов ко мне!

Ближе к полуночи Сайомон, накинув капюшон, претендуя на скрытность, отправился из тайной комнаты в библиотеке к замку. В замке в первую очередь нужно было не попасться на глаза слугам Вайартера, но желательно, не попасться на глаза никому, кроме разве что стражников; дальше нужно незаметно проникнуть в покои к отцу, не столкнуться там с одной из его любовниц и поделиться с ним своим планом, очень слабым, очень рискованным, но без пяти скептиков на плече, вполне способным его увлечь, а это почти победа. Если указом короля выставить кордоны вокруг всех известных выходов с кряжа «Сражённый великан», высока вероятность нападения Демона на один из таких кордонов, а там уже дело за малым: там должен выжить хоть кто-то, чтобы дать показания; дальше, совет будет обязан реагировать на убийство стражников и Аетелмаеры уже точно не смогут никого задурить своими чарами. Затем объявляется вылазка в горы, героическая поимка Демона, предъявление обвинений, публичная казнь и наконец…

С прервавшейся мыслью он тихо поднялся на третий этаж, он вздрогнул от удивления, что не заметил как прошёл всю эту дорогу до замка, – интересно его кто-нибудь заметил? – он тихо прошёл по ковру коридора, по обеим сторонам его тускло теплились редкие свечи в настенных шандалах; к счастью, у дверей в покои отца не была приставлена охрана, но к сожалению, это могло означать, что у короля свидание. Сайомон прильнул ухом к двери – всё тихо, тогда он выпрямился, глубоко вдохнул, вспомнил ключевые слова в своей речи, толкнул дверь и замер.

III

«Почему именно сейчас ты мне всë портишь?!» – Сайомон шагал по комнате и рассерженный, вслух отчитывал отца, а отец, сидел на полу спиной к кровати с распахнутым ртом. Вино из опрокинутого узорного кубка впитывалось в медвежью шкуру, а на каменном полу бликовала лунным светом лужа королевской мочи. «Что ты рот раскрыл? Хочешь что-то сказать?» – задавал он отцу вопросы, пока оглядывал его покои в поисках преступления, – «тебя что, отравили? ну да, кому бы ты сдался!»

Сайомон подошёл ближе и брезгливо сверху заглянул трупу в потемневшие глазницы, – «а что я мог сделать?» – и разочарованно покачал головой, – «ну и времечко ты выбрал, чтобы сдохнуть!»

Сайомон схватился за голову, сел на что подвернулось и забылся, забыл весь свой план, забыл всё, потерял нить. В голову полезли обрывки мыслей и воспоминания из прошлой жизни, из детства, они такие вязкие и липкие; он разметал их: всё бесполезно, ничто из этого не имеет отношения к делу. «Нет, это неправильно. Такого не может быть, подожди, смотри: конечно, тебя не убили. Само собой, ты дряхлый, бесполезный старик, который заслуживает смерти, но ты должен мне наследие! Хватит с меня возни со вчерашними трупами! Настало моё время обвинять и ты будешь указывать на моих обвиняемых пальцем! Их жизни не могут просто продолжаться, а твоя просто закончиться!»

Минула без часу ночь или может только час ночи и он наконец поднялся на ноги, новый план был готов, он вышел из покоев, вышел на свежесть и вспомнил о своей усталости. «Да какая ещё к чёрту усталость!» – отмахнулся он и полный решимости, направился прямо из королевского замка, который в свете факелов, своей торжественностью больше походил на собор в столичный бордель, который в свете фонарей, своей архитектурой больше походил на собор. В борделе нужно найти Юфранора, рассказать ему «об убийстве», попросить его сделать то, на что тот без колебаний согласится, как всегда. Но теперь от него будет польза. Идти недалеко, надо многое обдумать. Первое: их жизни не могут просто продолжаться!

Работа стражи в Вердаме, истинной и единственной столице Вертамы, была явно сложнее, чем в двух других городах страны не только из-за проклятого Культа Крови, но и не в последнюю очередь из-за излишней свободы у граждан столицы. Несмотря на то что самый западный город у подножия вулкана – Аскедала, была явно богаче, а самый южный Новый Лахэ более походил на перекрестье путей, именно самый восточный – Вердама, являлся главным рассадником вольнодумства и беззакония в стране. Возможно, это было связано реформаторской деятельностью камерария Вайартера. Дело в том, что Вайартер всей глубиной своей души ненавидел насилие, и как раз из-за глубины, пользовался всеобъемлющим расположением королевского совета и короля. Однако очень сложно быть главой стражи, когда твой главный реформатор страдает от излишнего человеколюбия и проводит реформы с таким же расчётом. Ты отгорожен от принятия решений, ведь одно дело – отмена указом публичных казней, но эти попытки притеснения моей власти продолжаются совершенно неожиданным образом. Как, например, такое распоряжение совета: каждому стражнику, во избежание непоправимого кровопролития, вследствие потери контроля над собой, коий может быть потерян вследствие безобидных провокаций со стороны озорничающих граждан, настоятельно полагается держать острия своих копий в кожаных чехлах, находясь в патруле в людных местах. Очевидно, что от копий в патруле пришлось отказаться совсем, какой от них толк, когда они в чехлах. А три года назад произошло совсем немыслимое, тогда страже запретили сечь людей розгами в качестве наказания! Пришлось поднимать этот вопрос на совете и даже обращаться к камерарию лично, но это чуть не закончилось отказом от патрулей вообще. Сошлись на коротких мечах в ножнах с застёжками, чтобы стражники могли защищать себя и граждан при неминуемом нападении на них или для предотвращения ими неминуемых смертоубийств. Эту трактовку камерарий придумал на ходу в моём присутствии и тут же повелел писарю составить на её основе акт и объявил это законом, через двойную неминуемость в тексте и ему даже не понадобилась для этого печать короля, он вполне управился своей! Неминуемость нападений и неминуемость смертоубийств это ещё куда ни шло, но вот то, что королевский сыск остался без работы – этого терпеть точно больше невозможно. Две причины. Первая – гласное и с недавнего времени писаное правило: след, выходящий за пределы городской агломерации, например, в леса и/или к бойцовской арене и/или к столичному борделю и/или к таверне «Креплёное вино» и/или к кряжу «Сражённый Великан», считается потерянным. Кто такое вообще мог написать, если не предатель, идиот или не прихвостень Аетелмаеров. А я не могу ничего сделать, они надо мной просто издеваются, ведь вторая причина – совершенный факт не нуждающийся в гласности и записи: след ведущий к замку братьев Данте Аетелмаер (напоминающему собор), считается потерянным. С этим никто не спорит вообще: «хочешь следы, Сайомон? поищи в канаве». Но как ни странно, следы в последнее время оказались редкостью, Аетелмаеры стали подчищать любую свою маниакальность или организованность. Стража, в конце концов, превратилась в королевскую гвардию, с полномочиями переступать через все писаные и неписаные запреты ради защиты короля и/или членов королевского совета и только ради этого. «И вот ты умер, один, незащищённый своей гвардией и что теперь?»

Сайомон был на полпути к борделю. – «Но твоя жизнь не может просто закончиться!

И для этого нужно пуститься по следу выходящему из города, следу, принадлежащему аскедальскому шпиону, – Мануэлю, алхимику и убийце, что объявился в Вердаме около года назад, тому, что сбежал от Аетелмаеров. Он объявился, затем тут же пропал, никто ничего не заметил, но позже сам город на это отреагировал, когда произошли два чудовищных убийства – поползли слухи: Аетелмаеры допустили это, они дали кому-то уйти, они не всесильны. Один труп был с сожжённой до кости головой, буквально обугленной, его убил член ордена пепла, очевидно, сам Мануэль, второй труп был истерзан ножами или когтями и с отрезанной начисто головой, – это был Демон, но Аетелмаеры настояли, что это медведь, «а голову он отрезал, видимо чтобы запутать следствие?» Наше расследование в итоге скатилось до разборов слухов, но в той ситуации так было даже удобнее, люди раскалывались и брали слова назад, но информация любопытная: о делах Аетелмаеров, об ордене пепла, но ещё об эликсире жизни, который Мануэль якобы изготовил и убийства как раз связаны с ним. Само собой, официальное расследование зашло в тупик, иначе и быть не могло и честолюбие моё, как главы стражи, и я не боюсь себе в этом признаться и должен упомянуть об этом Юфранору, играет здесь решающую роль, – я иду на это потому что это личное, потому что я не могу это так просто оставить и я прошу его об услуге.

Я изучил в тот раз всё, что смог найти об этом эликсире и хотя это всë ещё были слухи и мифы, теперь я в любом случае отправляюсь в Аскедалу и узнаю всë сам: в одной из пещер кряжа «Сражённый Великан», которую невозможно найти в бесконечном лабиринте из скал, той, что охраняет чудовище Аетелмаеров, с потолка свисает сталактит, со сталактита капает красная жидкость, называемая «вонючей кровью», – эта кровь и есть главный компонент эликсира. Эликсир, по слухам, не давал бессмертия и человека, выпившего его, можно было убить обезглавливанием, тем не менее он значительно повышал способность к жизни на две сотни лет и больше, – во что верилось с трудом, но на то они и слухи. Кровь и сама по себе, не в составе эликсира, обладала схожими свойствами, но имела ужасные побочные эффекты, которые остальные компоненты эликсира, но какие именно мы не знаем, и были призваны гасить. Описываются три побочных эффекта и их мы наблюдали воочию: неконтролируемые и неутолимые голод, похоть и ярость и мучительная смерть в попытках им противиться. Полифаги, суккубы и берсерки – жертвы культа Аетелмаеров. Соболезную их участи, но что я могу для них сделать, кроме как отловить их всех и казнить? Но сейчас я ограничен даже в этом.

«И честолюбие моё, как главы стражи!» – будет неправильно не сказать этого Юфранору. Причём именно в этих словах. С ним важно быть честным!

Потому что он, само собой, согласится пойти с паломниками в леса, он знаком с проводником, он заставит его пойти. Мы не придавали им никакого значения, а между тем, несколько раз в год на центральной площади, иногда у собора (на который похожи все остальные здания в городе) или в рыбацком посёлке собираются убогие, юродивые, болезные, и главное, мамаши с умирающими или уже умершими детьми. Собираются, уходят в леса и не возвращаются, а те немногие, кто возвращается, говорят о чудесах, что с ними произошли: об исцелении, о перерождении, об общине в лесах, о её предводителе. «Сумасшедшие» – заключали мы и не обращали на них никакого внимания, пока нам в строгом смысле не было до них дела – у нас же не умирали дети…

Сайомон вошёл с прервавшейся мыслью в уже затихающий дом, не снимая капюшон. Борделем, это место никто, кроме него не называл, так как для остальных оно было гораздо большим, чем просто бордель – это был и шинок, и гостевые покои, и даже театр, а младший принц здесь буквально жил, поэтому все говорили «дом» или «второй дом». У стражников и даже у дознавателей порой проскальзывало: Идёшь домой? Нет, я сначала «домой»!

– Здесь от тебя ничего не требуется, Юф! Ты меня слушаешь? Свяжись и реши с Бартимеем сразу, как получится. – Сайомон стоял у окна с братом, а тот, в ночной рубахе, спросонья, в опийной неге очень плохо пытался напустить на себя серьёзный вид и невпопад кивал. Сайомон продолжал: – Насчёт отца не волнуйся, – надёжные люди откопают его и увезут в Старый Лахэ к маяку, может дальше, не знаю. Во льдах северных морей, я думаю, он не должен испортиться, а если кто-то решит отправиться в погоню… хм, не знаю, было бы даже забавно. Хотя, разве что Вайартер отправит…

Юфранор продолжил кивать, подавляя зевок.

– Ладно иди спать, это вообще не твоя забота. Ты должен договориться с Бартимеем, разберись! Это главное, это твоя задача, не подведи меня!

Сайомон потрепал Юфранора за плечо, озабоченно глянул ему в глаза, разглядел в них что-то важное для себя и отправил его обратно спать и на этом всё. Юфранор прошлёпал босыми ногами к себе и улёгся на большую кровать между двух женщин – одна была любовью всей его жизни, а другая пришла погреться. Всю безумную серьёзность слов брата он осознает только утром.

IV

Похмельное утро, серое и тихое. Скомканная постель и звуки жизни внизу: в зале, на кухне. На улице горожане мало-помалу собираются к замку проститься с королём и узнать, помимо прочего, здравствует ли новый король? Активность процессии двигалась скорее любопытством, нежели скорбью подданных. Король-резидент хоть и отличался добродетелью, но никаких весомых подвигов и решений за ним не значилось. Человеческие нравы в стране балансировали больше в спокойствии: сильные мира сего, видимо, ощущали, что были неадекватно сильны и конфликты пресекались очень быстро, когда в ход вступали буквально пылающие огнём клинки, огненные бури, бессмертные солдаты и искуснейшие фехтовальщики, и поскольку вся эта сила была распределена по миру равномерно, то ни о каких завоеваниях речи не шло, – нет смысла в войне на уничтожение всего мира или правильнее: нет смысла драться с равным по силе соперником. Незавидной в этой картине представляется участь простых людей, но, как ни странно, они выигрывали всегда чаще что бы в высших кругах не происходило, – их больше, они в своём бездействии и праздности мудрее и на их стороне просто жизнь и любовь. Может показаться злой иронией это сопоставление, где, с одной стороны, оружие, способное уничтожить весь мир, а с другой – просто любовь, однако пока Юфранор сидел на постели и, протирая глаза, силился переплавить похмелье своё в скорбь к отцу, любящими руками для него готовился завтрак. Да, его готовила кухарка, но она любила его тоже, да и не было в «доме» человека, который бы не любил Юфранора, – так можно ли после этого говорить, что он, как обычный, хоть и королевской крови человек, не обладал никакими особыми способностями. Это далеко не огненная буря, но его любят люди и этим придают ему сил, а когда он умрёт, они сохранят о нём память, а если его жизнь будет записана, то он и вовсе будет одним из самых сильнейших людей в мире. Ведь сила – это степень воздействия на окружение и значит, каким бы мощным ни обладал человек оружием, он не может воздействовать им на окружение будущих поколений, как любовь может через наследие и как память может через письмо. Хотя самому Юфранору, правда, сейчас было не до этого: «Отец умер, а я с ним не виделся больше года!» – и его попытка выдавить слёзы.

– Мой ты сладкий мальчик! – произнесла с умилением любовь всей жизни, когда вошла в этот момент в комнату, поставила поднос с едой и подсела к нему. Он, сидевший в белых простынях, беззащитно пожал плечами, «не знаю, что на меня нашло», они обнялись и он отпустил себя и начал рыдать уже вовсю, но не столько из-за отца, сколько исходя из динамики ситуации.

Долго ли коротко ли все глаза были выплаканы и только сейчас до Юфранора начал доходить смысл всех тех фраз, всë о чём ночью говорил Сайомон: «отца отравили и мы узнаем, кто это сделал», «надёжные люди откопают из могилы», «а пока реши с Бартимеем», – Юфранор воспроизводил эти и другие отрывки из разговора и приходил в беспокойство: как это «откопают»? В каком смысле «реши»? Что значит «мы воскресим отца»? И главное: кому он сдался, чтобы его травить? Он не решился открывать эти подробности любви всей жизни, а для начала захотел встретиться с братом и переспросить его ещё раз, что именно тот имел в виду: что-то небуквальное, какой-то код специально для своих? Ни минуты не медля, делая перерывы, только на по-нежничать и пожаловаться ей на что-нибудь, он собрался, слегка надушился розовым маслом с цветочной отдушкой, они приняли по последней и предпоследней капельке лауданума, и он в бодром расположении духа присоединился к плакальщикам, оказавшимся, к его удивлению, очень стойкими духом и почему-то плакавшим про себя или не плакавшим вовсе, которые нестройно шли к замку. Некоторые узнавали принца и подходили выразить соболезнования, и губы его уже подрагивали от трогательных речей, а то ли ещё будет, ведь всего-то миновали центральную площадь. Из-за сырой погоды, запахи дыма, силоса и лошадиного навоза были ещё более горько-сладко-мерзкими и скорбная торжественность момента рушилась, и розовое масло, как показалось Юфранору, было совсем не к месту. Вообще, всё вокруг чувствовалось как-то наигранно: стенания если и слышались, были недостаточно надрывные, да и народу немного, а это всё-таки король хоть и непризнанный, но тут Юфранор подумал, что если бы это был какой-то другой король, а не его отец, то вряд ли бы он пошёл в такую погоду и сам.

С чего он взял, что его отравили? И что в итоге значит «воскресить его»? Магией некроманта буквально поднять из мёртвых? Что за невидаль. А ещё: как я решу с Бартимеем? Мне что нужно будет идти с паломниками в лес, в такую сырость? Я, конечно бы мог, но если меня не возьмут? Он прокручивал эти и другие вопросы, которые задаст сейчас брату, когда они встретятся… а вот уже и поворот к дворцу.

Завернув за угол, он увидел масштаб, флаги и кучу народа: стража, дворовые люди, лагманы, аристократы, нищие, лошади, собаки. Ладья конунга, гнилая и грязная уже прикачена по брёвнам ко двору, Фоирчерна уже одели в церемониальное платье и уложили в ладью и слуги теперь сносили к нему снаряжение и украшения: «Ну и куда ему столько?» – Юфранору стало жалко сжигать и топить столько добра. Он огляделся в поисках Сайомона, но на глаза попался Вайартер и он пошёл к нему.

– О, Юфранор, мой мальчик! – Вайартер имел озабоченный, но неизменно доброжелательный вид; они обнялись. – Какая трагедия!

– Да! – единственное чем нашёлся Юфранор. Он всё-таки не появлялся тут целый год, а ещё его озадачило некое отхождение от традиционной церемонии, – а почему его уже уложили в ладью?

– Да, совет постановил, что десятидневная подготовка это лишнее, да и тир в жертву больше не приносят, слава богам, да и нет больше рабов в стране, так ведь мой принц? – Он очень приятно улыбнулся.

– И что совет решил, когда планируется церемония?

– Через два дня на третий, – Вайартер, отвечая, ещё успевал приветствовать пришедших и принимать соболезнования.

– Почему именно два дня?

– А что тянуть? Все желающие успеют с ним проститься, а ждать делегацию из Аскедалы не вижу смысла: декан Вильхельм сам не явится, а откладывать церемонию ради пары жрецов – это уже не по статусу для нас.

– А разве он за три дня найдёт путь на тот свет? Церемонии ведь прописаны в книге конунгов. Видимо, не просто так.

– Что за вздор, конечно, он найдёт путь, куда он денется! Я сейчас вспоминаю его последние дни, он видимо уже готовился к своему уходу, жаль, я не проявил должной чуткости…

– Вайартер, а где Сай?

– Был утром, это он нашёл короля мёртвым.

– А он в курсе твоего решения по церемонии?

– Не моего, а совета; он в нём тоже состоит, как, между прочим, и ты.

Тут Юфранор пожал плечами, и разговор на этом кончился. Они продолжили стоять, приветствовать и принимать, уже не пересекаясь до обеда.

После скромного обеда с поднятием чарок, – пир с поднятием кружек приберегли до непосредственно церемонии, – Юфранор решил попытаться найти Бартимея и «решить» с ним, но только потому что пообещал брату, которого он ещё надеялся сегодня увидеть. Он пошёл сразу в рыбацкий посёлок, – праздно шататься на площади в такой день, Бартимей бы не стал.

Бартимей – проводник, не прикасался к рыбе, даром что жил в рыбацком посёлке: у его лачуги не было ни одной рыболовной снасти. Он выглядел как юродивый, возрастом от сорока до ста сорока – не поймёшь; носил бороду, похожую на водоросли уляпанные вековой пылью и изъяснялся тоном приторным и притворным, в речах его можно было увязнуть как в паутине, что вкупе с его внешним видом производило опасное, до мурашек, впечатление, так что заводить с ним разговор мало кто решался, по крайней мере, у кого был выбор. Выбор был не у всех, и на этих людях он заработал себе странную репутацию: он уговаривал их пойти с ним в леса, назад в город возвращался один и так продолжалось уже долгое время, но стража его не трогала, видимо, также опасалась или запуганная запретами Вайартера, не рисковала лезть туда, где была смерть. Пользуясь этой неприкосновенностью, он кое-чем приторговывал и это тоже сходило ему с рук. Из всего этого неудивительно, что люди его боялись. Юфранор его тоже боялся, но по другим причинам и выдавать их он конечно не станет.

– О, мой маленький принц! – Завидев Юфранора, который, между прочим, был в морскую сажень ростом, отрывисто крикнул с крыльца своей избушки Бартимей, который, между прочим, был чуть не вполовину ниже него ростом. Его свита, состоящая из трёх мамаш, двух калек и молодой женщины, сидевших тут и там поблизости тут же заёрзала. Юфранор подошёл к дому, калеки принялись перед ним неуклюже раскланиваться, а Бартимей, покатываясь со смеху, стал их передразнивать.

– Ну всё, всё! – смутился Юфранор.

– Да что с них взять с убогих… – вздохнул Бартимей, усаживаясь на своё место, – примите соболезнования по поводу батюшки, какая трагедия, такой молодой, – продолжил он уже с места.

– Да, спасибо! Ты что сказал «молодой»? Ты, что ли, со мной паясничаешь? Издеваешься над моим горем?!

– Что вы, нет, нет, нет, упасите боги! – смутился теперь Бартимей. – Я право даже и не знал, сколько ему было… он такое производил впечатление, такой значительный был, ну, знаете в своём роде… – но тут Юфранор, не выдержав образ, улыбнулся и Бартимей понял, – а-а, вот ведь подловили; ладно заслужил, принято. Ноуша, принеси нам вина, моя!

– Вино ты допил вчера, дорогой, уже забыл? – спарировала бархатным голосом молодая женщина, стоявшая в дверном проёме.

– А что есть?

Женщина скрылась в проёме и вынесла через секунду наполовину полный бурдюк.

– Берёзовица.

– А кружки?

– Ой нет, не надо, – вмешался Юфранор, – мне прошлого раза хватило.

– Да это другая, это княжеская, с неё не понесёт, – успокоил Бартимей и с вопрошающим жестом обратился обратно к Ноуше.

Ноуша оставила бурдюк и пошла за кружками. Свита, заворожённая действом, стояла по своим местам. Принеся кружки и отдав Бартимею, Ноуша встала рядом с ним и взглянула на Юфранора, – он взглянул на неë и подкосился бы в коленях, если бы стоял; то что она была молода и прекрасна было общим местом и его таким не удивить: будто бы он не видел раньше талии, точёных рук, открытых плечей и надключичных ямок… нет, у неё было кое-что ещё, – у неё был мёртвый, скучающий, надменный, пронзающий душу взгляд, который возбуждал в нём жизнь и повергал её в руины. Он почувствовал, что давно уже не задавался вопросами о своём будущем и что внезапно захотел узнать ответ у неё, – она похоже поняла это и стала пытать его своим взглядом, она начала медленно наклонять голову набок и, наблюдая, как он не может оторваться, стала расплываться в улыбке. Прединтимную связь эту разорвал Бартимей, встав между ними и протягивая принцу кружку княжеской браги, – тот от неожиданности вздрогнул, Ноуша смеясь пошла обратно в хижину, серые мамаши потянулись за ней, а калеки так и остались заворожёнными.

– Не обращай внимания, она просто дразнится.

– Да я нет, – вытирая со лба пот в этот студëный день, промямлил Юфранор.

– Ну так что, чем обязан? Настоечки желаете? Уже закончилась?

– А?! Я бы да, – не успел ещё прийти в себя Юфранор. – А у тебя есть?

– Для вас найдётся, – и предприимчиво улыбнулся.

Что-то кольнуло Юфранора: «надо же, найдётся у него». Он вдруг почувствовал некий изъян в бытности опийного наркомана. Снова. Впрочем, он знал, что в любой момент может завязать. Бартимей снова окликнул Ноушу:

– Царица моя, принеси принцу флакон! – и через паузу, – всю шкатулку не надо, один только флакон.

Царица вынесла небольшой флакон из какого-то там стекла и вручила Юфранору. Юфранор принял флакон, расплатился какими-то монетами и засунул флакон в дорожную сумку через плечо (и откуда он её взял, он что был с ней всё это время?). Сделка приободрила всех троих, и даже калеки, один был без обеих рук, а другой без левой руки, плеча и вообще с пробелами слева, тоже зарядились от этой магии взаимовыгодного партнёрства. Юфранор уже почти не мог отвести взгляд от лица Ноуши, – она, конечно, могла бы начать этим манипулировать: теребить пряди волос, смущаться или делать долгие глаза, но вместо этого открыто смеялась и, обращаясь к Бартимею:

– А он интересный, Барти. Я ему нравлюсь, – посмотрела Юфранору прямо в глаза и когда он опять замер, так это было просто, она резко, с издёвкой, с намерением испугать, выкатила свои.

Юфранор испугался своей беззащитности, перевёл взгляд вбок и разом допил свою брагу. Такого с ним ещё не было, что странно, – он ведь живёт в доме в окружении женщин. Он еле как, но собрался с мыслями, эта женщина хоть и отличалась от всех остальных женщин и уже прожгла в его сердце дыру, он всё ещё оставался профессионалом. Он оглядел всех вокруг, все вокруг равнодушно испытующе глядели на него и ждали, может, сделает что-нибудь королевское.

– Бартимей, – прокашлявшись начал он, – я вот что ещё хотел спросить. Я знаю, ты водишь паломничества в леса, все эти люди собираются вокруг тебя не просто так, – он сделал паузу, посмотреть, изменилась ли реакция, реакция не изменилась, никто ничего не понял, – а ещё, как ты знаешь, я работаю дознавателем в королевском сыске и мне было поручено провести расследование в отношении тебя и твоих походов! – на этих знакомых словах, свита немного напряглась и стала переглядываться, – таким образом, я уполномочен… короче мне нужно… Нет, я хочу… нет… Я. Иду с тобой. Вот так.

Юфранор приосанился в ожидании реакции на такой прямой вызов. Бартимей переведя взгляд на Ноушу и тут же вернувшись назад, он словно забрал у неё эту смерть и скуку, постарел до своих ста сорока, на мешки под его глазами упала чёрная тень, но приторность в его голосе стала только гуще:

– Как Его Величество пожелает. Хотите идти прямо сейчас?

– Н-нет, мне нужно собраться. Завтра на рассвете.

– Завтра на рассвете я жду вас на этом месте.

– Я приду!

Тут Юфранору очень захотелось домой, Ноуша подмигнула ему, принимая от него кружку, и ухмыльнулась когда он, отойдя уже далеко, обернулся.

– Что за душка этот принц.

– И не говори.

На крыльце «дома» Юфранора встретил человек, претендующий на скрытность, это был один из надёжных людей Сайомона, Петер. Он сообщил Юфранору, что план немного изменился, но в целом оставался в силе, и не ответив ни на один из вопросов Юфранора, как сделал бы любой человек претендующий на скрытность, сделал вид, что скрылся. Дома, как всегда, был ажиотаж, но в этот раз минорный. Юфранор даже задержался внизу послушать музыкантов и выпить успокоительного травяного чаю с успокоительной настойкой опиума. Любовь всей жизни разносила гостям заказы, чай уже начинал действовать, и он решил нагнать на себя печаль об отцовой участи, но неспроста они не виделись с ним уже больше года, а до этого ещё год. Юфранор едва чувствовал, что вообще что-то потерял, как когда-то в детстве оставил на валуне подвеску, когда купался – подаренный, инкрустированный камнями тяжеленный волчий клык. Тогда он ещё несколько дней ощупывал грудь, привыкая к облегчению от тяжести, к которой так привык, а сейчас ни тяжести, ни облегчения.

Проведя вечер внизу, он поднялся к себе, но потом пришлось несколько раз спускаться, спрашивать посетителей, стражников и следопытов, что вообще надо брать в поход в лес? Они спьяну участливо делились мудростями, секретами и историями из походной жизни. Из-за этого сбор очень затянулся, но в итоге получилось что-то вроде такого: специально изготовленные кинжальные ножны он закрепил горизонтально на пояснице, но потом снял до завтра, – ножны были подарены ему отцом, а владеть ножом, вынимаемым из горизонтальных ножен, он учился у маэстро Кассао, беженца из Старого Лахэ – одного из величайших фехтовальщиков тех времён. Сейчас маэстро доживает свой век в Новом Лахэ и уроков больше не даёт. Точильный брусок, второй по важности предмет для вооружённого человека, завёрнутый в тряпку был засунут за голенище сапога, но сапог тоже пришлось снять, не будешь же спать в сапоге, и камень остался не за голенищем, а на дне сапога, главное – не забыть про это утром. В дорожной сумке поместились: вяленое мясо, сухофрукты из Аскедалы, хлебные сухари, сухие портки и покрывало, огниво, карта, в которой, к слову, лес был указан сплошными рядами нарисованных ёлочек, поэтому от чистого листа пользы было бы больше, что в итоге Юфранор осознал и положил несколько, дальше дегтярная мазь, бутылка спирта и деревянная шкатулка размером с книгу с четырьмя пузырьками с какими-то настойками, не исключено, что это было розовое масло с разными отдушками, но, честно признаться, Юфранор заслужил свой шанс быть профессионалом, так что пусть это будут какие-то магические зелья, полезные для боя. Флакон с лауданумом он положил отдельно в скрытый карман сумки, а бурдюк из козьей шкуры с чистой водой пришлось просить у корчмаря через улицу. Нынче воды вечером не найти, так как все колодцы в городе засыпаны по указу Вайартера и организована бесплатная водовозная служба, которая работала по утрам, а к вечеру, вода оставалась только у корчмарей. Так получилось, потому что из-за неудачной попытки провести канализацию на центральной улице, по указу всё того же неусыпного благодетеля Вердамы Вайартера, в городе чуть было не началась эпидемия гнилой горячки: нечистоты застаивались и отравляли колодцы. В итоге было решено, что канализация – это излишество и блажь для суровых мужей Вердамы, их суровых жён и детей и лучшее средство для гигиены сортиров, по-прежнему: земля, известь и отдаление от воды. Проверив всё тщательнейшим образом, Юфранор решил, что хорошо потрудился и позволил себе ещё немного расслабиться, для этого пришлось опять лезть в скрытый карман сумки. Затем он дождался свою любовь всей жизни, уделил ей пятнадцать минут и уснул сном счастливого человека.

Слегка проспав рассвет, Юфранор уже не смог позволить себе дожидаться завтрака, сделанного любящими руками, и пошёл на встречу голодный, но хорошенько закапанный. Чувствуя себя немного виноватым, подходя к месту, он издалека попытался разглядеть настроение группы – группа выглядела нервно. Количество мамаш возросло до пяти, а калек до трёх. У нового калеки были разной длины ноги, то есть он не был покалечен, а значит, не являлся калекой, но создавать ради одного человека новую категорию, Юфранору было лень. Бартимей стоял и водил руками, любезно переругиваясь с Ноушей, – Юфранор молил всех богов, что знал, чтобы не из-за него, – и с этой мыслью вошёл внутрь границ их тёмной магии.

– Всё, видишь, он здесь! Идём! – бросив слегка осуждающий коротенький взгляд на Юфранора, сказал Бартимей, обращаясь с этими словами к Ноуше.

– Мы ждали вас на рассвете, принц Юфранор! – сказала тоном строгим и полным осуждения Ноуша и встала с места.

– Я прошу прощения от всей души, друзья! – обратился Юфранор к группе, как артист к зрительному залу, распахнув руки, – мне нет оправдания!

– Да не распинайтесь вы перед ними, ещё не хватало! – отрезал Бартимей, не дав и шанса калекам и мамашам принять извинения от вердамского принца, – собирайте пожитки, мы выходим, – так буднично и просто поставил он точку в этой главе.

V

Из города вышли, когда солнце уже начало припекать затылки. У города не имелось ни рва, ни стен с воротами, – от пресловутых огненных бурь такая защита не была надёжной. Но без очевидных границ, как понять, что из города уже вышли? От узловой площади на холме, где всё сплошь: тёсаный камень, углы, аркады и апсиды расходятся улицы с заведениями, торговыми и ремесленными домами с вывесками. Далее ветвями пролегают улицы с жилищами: сначала, выдержанными в архитектуре центральной площади, тех, кто сам выбирает, где и как им жить, но чем дальше от углов и апсид тем выбора всë меньше и архитектура скуднее, а на окраине вообще всë сводится лишь к тому, – есть ли у дома стены или на одну ночь и так сойдёт. По такой логике рыбацкий посёлок, что отдалён от центра города больше всего, представляется как совсем пропащее место, но тут закралось исключение, ведь рыбацкий посёлок, потому и рыбацкий, что должен находиться возле реки, а река так уж вышло, огибает город круго́м, а не пересекает его поперёк и поэтому почти у каждой рыбацкой лачуги есть стены. Итого получается, что граница города со стороны рыбацкого посёлка – это песчаный пляж с нестыдного вида лачугами, переходящий в опушку, затем в предлесок и лес. Предлесок редкий, смешанный и светлый, а лес преимущественно хвойный, скрывающий под своей дремучестью скалы, пороги и секреты. Несмотря на то что ни про один лес нельзя сказать «лес как лес», попытка его описания – пустое и скучное дело. Единственное, на что не жалко потратить время, за чем можно обратиться к памяти, проявить усилие воли и захотеть представить, так это мутную паутину на чёрных деревьях с грубыми щербинами; пауков, сплëтших её, уже давно нет, ничто и никто не потревожит её, ведь здесь никогда не бывает ветра и не ходит ни зверь, ни люд, здесь стоит смолистый запах, свет преломляется как в помещении, здесь нужно говорить шёпотом – это сакральное место. К сакральности нельзя привыкать, нужно как можно быстрее отвлечься на трели невидимых птиц где-то в кронах, на траву, опутывающую ноги, на папоротник, скрывающий шорох; нужно занять себя поисками грибов и ягод по разные стороны от тропы. Это помогает, но только поначалу, и чем дальше в лес, тем больше эмоции становятся напускными, как от общения с неинтересным человеком. Настоящие эмоции возвращаются только вместе с медведями и лосями хотя, бывает встречаются жертвенники, тотемы и стенающие склепы, что большая редкость, однако от всего этого в равной степени нужно держаться подальше.

Бартимей шёл впереди, шёл очень быстро и на группу не оглядывался. Ноуша шла за ним и поглядывала, не отстала ли одна или другая из мамаш. Юфранор шёл за ней, наслаждался видом, фантазировал о всяком своём и иногда оборачивался посочувствовать женщинам в их нелёгкой доле и калекам в их никому ненужности. На исходе второго часа детки у мамаш всё чаще плакали, сами мамаши всё чаще спотыкались и Юфранор весь в волнении всё чаще на них оборачивался и растерял вконец всё спокойствие души:

– Скоро ли привал? – обратился он к Бартимею, затем в несколько прыжков поравнялся с ним.

– Скоро, мой принц, – с добродушием, что ли, отвечал Бартимей, – на тропе есть гарантированно безопасные места, к которым нужно успевать до темноты и мы пока не успеваем, мой принц. – Всё-таки с добродушием, просто обеспокоенным.

Юфранор смутился из-за чувства вроде бы вины и остановился. Он собрал у всех мамаш их мешки и весь скарб и понёс сам. Жест был скорее символический, какой там у них мог быть скарб, но принят был чуть ли не овациями. Один из калек, тот что не был калекой, тот, что с ногами разной длины вызвался взять на себя половину ноши и следующие два часа были проведены за состязаниями в благородстве, взаимными комплиментами и восклицаниями, и Бартимей, словно устав именно от этого, а не от самой ходьбы, остановился и с тяжёлым вздохом:

– Привал!

Пока группа располагалась на полянке, Юфранор отлучился принять успокоительное и всю тяжесть прошедшего пути сняло как рукой. Он вернулся, раздал всем мясо, фрукты и хлеб, благодарные подданные собрались было подхватить его на руки, но свободных рук в нужном количестве для такой королевской упитанности не набралось. Бартимей озвучил, что этот привал короткий, потому что до безопасного ночлега, коим оказалась старая лесничья сторожка, идти было ещё столько же по времени. Всё-таки приятно быть в курсе планов лидера, и группа приободрилась окончательно. А тут ещё Ноуша исцелила персонально каждого из путников своим вниманием, и этих четырёх часов словно не было совсем.

Однако до сторожки дошли уже затемно и всё же измученными. Мамаши жаловались вслух и вздыхали, но Юфранор уже и думать забыл, что это он опоздал и из-за него пришлось совершать этот забег. Он нежился в своём сознании, фантазировал и предвосхищал ночь рядом с Ноушей, – нет-нет, никаких срамных мыслей, ему комфортно было осознавать, что ей комфортно, нужно только отлучиться поправиться. И вот он заходит в сторожку, вот она уже стягивает свои походные сапожки, вот она оправляет юбку, а вот она выгибается и хрустит позвонками. «Ну и что я по-твоему должен теперь делать?»

– Мой принц, не окажете честь сходить к ручью за водой?

«Я сделаю что угодно»

– Что угодно.

У ручья им было принято решение не торопиться и отдаться парам томным, и парам опиума, и копить впечатления, просто разговаривать и проводить время.

В свете двух лучин и печки-камина некоторые уже спали, некоторые баюкали детей своих, Ноуша допивала чай с шиповником, а Юфранор лежал на полу, был влюблён и счастлив, но счастье уже начинало отпускать. До утра хватит. «О чём бы её спросить, так чтобы не показаться навязчивым?» Он лежал на какой-то подстилке, головой подпирая стену, напротив неё. Смотрел на неё. «Всё, нечего тебе спрашивать, успокойся! Подумай о деле. Так, а какое там у меня дело? Точно, связанное с братом. А у него что за дело? Связанное с отцом!» Таким образом, он закрывал глаза, чтобы заснуть и открывал вновь, чтобы проводить взглядом её, когда она будет готова ко сну, пожелать ей… Юфранор уже почти заснул, но открыл глаза ещё раз и тут Ноуша встала из-за стола, зажевала какой-то стебель, оглядела кругом комнату, заметила, что он не спит и направилась прямо к нему.

– Ты не против? – прошептала она наклоняясь и видя, что тот забыл как его звать.

– Нет-нет, – начал он суетливо выдёргивать из-под себя шкуру, не заметив, что другую её часть уже кто-то занимал.

– Не надо, места хватит, – с милой, полусонной улыбкой урезонила она его, дотронувшись своей рукой до его руки.

Юфранор выпустил шкуру, «у неё такие синие ногти» и начал двигаться и освобождать место «но руки всё-равно тёплые»; она легла отвернувшись от него и, поджав ноги, затихла. «И нежные». Он тоже улёгся, окончательно спихнув со шкуры соседа и теперь уже вблизи рассматривал её плечи, шею, волнистые светлые волосы. «Почему она их так коротко остригла? При её образе жизни наверно неудобно носить длинные. А какой у неё образ жизни? И кем ей приходится Бартимей? Почему я её раньше с ним не видел?»

Утро наступило раннее, трезвое и внезапно. Юфранор еле разлепил глаза, ему казалось, что он только уснул: «эх, кому пожаловаться? Никому, вставай, ты следопыт на задании!» За лёгким завтраком Бартимей сообщил, что до общины ещё шесть дней пути и Юфранор сначала очень расстроился, но потом опять пришёл к тому, что он следопыт, и что рядом Ноуша и целый флакон лауданума.

Подобные этой сторожки, были на расстоянии одного дня пути друг от друга – успевать к ним дотемна, было жизненно необходимо. Заготовленные припасы Юфранор, по совету Бартимея, больше не расточал, но с питанием проблем ни разу не возникло и группа, всецело полагаясь на охотничий талант Бартимея и, внезапно, Ноуши и, ещё более внезапно, Юфранора, никаких неудобств с едой не почувствовала.

Переходя от одной сторожки до другой, группа преодолела уже четыре дня пути, попадая во всякие локальные приключения без драмы, потому несущественные. Юфранор был занят больше тем, что придумывал остроты и копил впечатления. Говорить ни с кем, кроме Бартимея и Ноуши было почти невозможно: мамаши, при обращении к ним, выпучивали глаза и что-то невпопад мычали, а калеки своей ненужностью и бессмысленностью ужасно наскучивали. Однако образованный человек без дела – Юфранор, – на исходе пятого дня, после очередной безуспешной попытки принять всерьёз слова калеки, ни с того, ни с сего попытавшегося заговорить с ним, того, что был без обеих рук, о чём-то вроде: «я, даром что родился без обеих рук (значит этот тоже не калека, подумал Юфранор), могу делать всё что угодно, а в некотором роде даже и побольше всякого!» – и слова эти были тотчас оспорены другими калеками и началось какое-то подобие конфликта: другие давали этому задания – этот пытался их в некотором роде выполнить, но кому это интересно, задумался о существенном, – он попытался сформулировать: «очевидно, никто не может своим волевым решением выбрать, где и как ему родиться – в какой семье, сколько у него будет конечностей, переживёт ли он младенчество и всё в этом роде. А это, в свою очередь значит, что у каждого свой путь и своя экспансия: у короля – править, быть любимым и ненавидимым, у шута – быть смешным, а у нищего – ненужным. Я признаю́, что преисполнен цинизмом к этим убогим и это меня не красит, но я однако молод и здоров, я благородных кровей и это значит не что иное, как то, что боги возложили на меня большу́ю ответственность, гораздо бóльшую, чем на них; наверняка мне придётся принести некую величайшую жертву во имя некоей величайшей цели!» Мысль пришлось прервать – калеки что-то разгорячились и понадобилось их даже растаскивать – жалкое зрелище. Мамаши шли позади и откровенно сдавали, а одну из них приходилось даже ждать. В одну из таких остановок она отстала совсем и Бартимей объявил привал. Ноуша пошла назад по тропе привести её, Юфранор вызвался идти с ней.

Они шли молча, оба устали, Юфранор боролся с мыслями о своей неотразимости и придумывал заход для очередной остроты, но минуты через две, три, пять одновременно оба почувствовали нарастающее чувство беспокойства, вокруг не было слышно ни шороха. Они глянули друг на друга, Юфранор вытащил из ножен свой нож, Ноуша подавила смешок, свою реакцию на этот совершенно избыточный жест и они пошли дальше, она как и шла до этого, а он с притязанием на готовность к бою. Ещё через пять минут тропа взметнулась на гребень холма посреди огромной опушки. Сумерки уже начали накрывать ложбины, но луговые цветы всё ещё сохраняли свои цвета. Трава, низкая и густая, высокая и редкая, тенистая в этих потьмах, мешала что-либо разглядеть, но они её увидели… в двадцати шагах на скате холма чернело на тёмном пятно. Они подошли, она сидела, тихонько плакала и сопела, в подоле юбки лежал растрёпанный свёрток. Ноуша подсела к маме, обняла, положила свою голову ей на плечо:

– Всё, да?

В ответ мамины губы задрожали, она закрыла ладонями лицо… Юфранор стоял за ними, подбирал слова и пытался выразить соболезнования, но боги уберегли его от этой глупости.

Немного посидев Ноуша в конце концов произнесла:

– Пойдём Клементина, темнеет.

– Ни' уда я не пойду! – из последних сил, проглотив на вдохе букву «К» выдавила она озлобленно.

– Барти тебе обещал, ты же помнишь? – и, выждав паузу, пока она вспомнит, продолжила, – он осмотрел ребёнка и пообещал, что его можно спасти…

– Посмотри! – крикнула Клементина срывающимся голосом и указала обеими руками на свёрток в ногах, – он уже спасён.

– Нет, ты не понимаешь, Барти не стал бы тебя мучить зазря! Пойдём, ты всё увидишь сама.

– Нет, Ноуша… я такого не хочу, это будет не по-настоящему!

– Я не могу тебя заставить Клементина, но ты должна познакомиться с Мастером Дуибхом, – ты всё поймёшь! Давай!

– Нет. Я боюсь… я не могу…

– Я помогу, давай.

Ноуша собрала свёрток и аккуратно взяла его на руки, поднялась по склону, взошла на тропу и обратилась к Юфранору:

– Юфранор?

Юфранор, уже давно вернувший в ножны свой нож, спустился по скату, постоял, примерился так и так, пожал плечами и поднял Клементину на руки. Она обвила руками его шею; дрожала всем телом и заливалась слезами, уткнувшись лицом ему в ворот.

Юфранор аккуратно ступал за Ноушей, усердствуя не запнуться о спутанную траву и не рухнуть, слушал всхлипы Клементины, пытался понять её запах: сладость молока, жирный запах волос, кислые старые тряпки; он с каждым шагом наделял её существенностью, он словно бы не мог взять на руки и нести что-то незначительное и эта мысль шла вразрез с тем, к чему он пришёл давеча. «Теперь», – он думал, – «поскольку моя ответственность выше, чем у них, значит, я могу сильнее… значит, я могу усилием воли менять окружающую меня действительность, а значит и менять в лучшую сторону судьбу этих людей». И вот с этой мыслью он уже преисполнился важностью к себе до такой степени, что её теперь хватало на то, чтобы запомнить наконец их имена, – людей с кем он проводил всё своё время.

Матушки: Самара, Тэкла, Ангелина, Эмма, Клементина – их дети: Даниил, София, Фритрик, Олафер и Каспер. Калеки: Черноок, Насарпай и Неделя; также Бартимей и Ноуша – и все они вместе – мои люди, за которых я отвечаю!

Обретя имена, они все преобразились, слова их стали осмысленными и перестали сливаться со звуками окружения, а судьбы их начали находить место в душе́. Однако пятнадцать судеб за раз в душу не влезут и Юфранор, помимо Бартимея – своего друга, и Ноуши – своей… своего друга, смог впустить ещё Клементину со своим мёртвым сыном Каспером и Черноока. Остальные были тоже ничего, но без надрыва, без трагедии – оттого не такими интересными, оставаясь между тем такими же значимыми!

Клементина была самой молодой из мамочек – её Каспер болел, должно быть, с самого рождения и оттого она выглядела самой серой, самой тощей и самой тихой. Вместе с тем она была самой прекрасной из них, причём это была уже не красота молодости, куда там – это была красота прошлых завоеваний и перемирий, красота множества разных языков и вновь открытых земель – благородная красота множества кровей. Красота метиски. Она не говорила об отце ребёнка, она не говорила о своих родителях: в ней чувствовалась обида к другим людям и обида к Юфранору за его безучастность, но после случившегося, когда Ноуша забрала Каспера и не отдавала, заявив, что так надо, Бартимей это подтвердил, Юфранор безраздельно превратился для неё в самого важного человека, через которого она как через призму смотрела на мир. Разумеется нет, бутылёк с лауданумом, что они вместе стали принимать, был этой призмой, а принц был его говорящим, нудящим, очень шумным хранителем, но вот однажды она попыталась отдаться ему, будучи в наркотическом экстазе, а он её вежливо отстранил, не стал пользоваться её слабостью; после этого она пришла к выводу, что он не просто сосуд с кейфом, а благородный человек.

Каспер, в отличие от калек, полюбившихся Юфранору по его особым причинам, запал в душу всем без исключения, по одной очевидной причине. Ноуша отнесла его к Бартимею, они сидели над его трупиком, и Бартимей, обращаясь к своей сумке, что-то доставал, растирал в руках, окроплял, посыпа́л – в общем, ведовал, а Ноуша ему сосредоточенно помогала, все в одночасье поверили в осмысленность этого ритуала и теперь со священным трепетом относились к этим двоим. Бартимей ещё и строжайше запретил всем подходить к Касперу и воспалённое воображение рисовало бедным женщинам то плач, то стоны, иногда даже осмысленные слова; они охали и перешёптывались и словно нарочно навинчивали на себя ужас, чем сводили с ума Клементину и нервировали Бартимея, а прекращалось это только под надменным, сминающим субъектность, трибунальным взглядом Ноуши.

Черноок был также самым тихим, но среди калек (по правде говоря, он был единственным увечным, но Юфранор ещё не созрел в своём личностном росте до разделения на классы бессмысленных людей). У Черноока не хватало половины левого бока с рёбрами и частично тазом, что делало его человеком с историей, так он ещё отмалчивался. Юфранор и до своего прозрения умирал от любопытства и всё не знал как бы его разговорить и ждал, что кто-то другой это сделает. Его боялись потревожить, уж очень у него был мученический взор и бесконечные вздохи и вздрагивания на ровном месте. Юфранор, после прозрения и после сплочения группы вокруг Каспера, постепенно набирался смелости, и в один из больших привалов с костром и обедом, после обеда и после того как помог Клементине справиться с потрясением и поправился сам, выдал:

– А что Черноок, расскажи нам уже наконец о своих подвигах! Какой дикий зверь оставил по себе такое напоминание? – и был явно доволен, как бывают довольны пьяные люди, когда им «удаётся», непринуждённо и ловко сформулировать вопрос, витавший уже давно.

– Да что там, мой принц, пустяки! – улыбался Черноок.

– Ну давай колись! Уже не отвертеться!

Черноок, ещё поулыбался, потом резко погрустнел, опустил глаза в попытке вспомнить и собрать всë воедино, и после тяжёлого вздоха начал рассказ:

Нас было трое детей у матери: старший – Перо, я – средний и младшая сестра – Десна. Отца мы никогда не знали, а о матери я помню только то, что она целыми днями сидела на крыльце и постоянно ставила брагу из всего подряд: из свёклы, из картошки, берёзового сока, яблок, из любых объедков. А мы пропадали пропадом. Перо не любил мать и не любил нас, – он, наверное, вообще никого не любил и виделись мы с ним пусть в месяц раз. Иногда он приходил домой, брал нас с собой, чтобы что-то украсть, подставлял нас, чтобы легче было сбежать, а мы только получали палок да кулаков; нас знали – кто мы такие и какого рода и особо не жалели, заступиться-то некому. И мне вроде ничего, а Десницу набили один раз так, что сломали ей плечи вот тут (показал ключицу) и проломили лицо. Выжила. Покривили ей стан и весь вид и говорить она стала плохо: тогда жалко было, а сейчас, я думаю, лучше бы забили её тогда насмерть…

Мне тогда было четырнадцать, кажись, а ей двенадцать, – объявляется Перо и говорит: «работа есть, нужны вам деньги?» – а что я отвечу? откуда я знаю, нужны нам деньги или нет? «ну нужны, говорю». Пошли, говорит: в лесу по тракту, посередине между Вердамой и Новым Лахэ из беженцев банда разбойников сколотилась, всё делят поровну, нужны мол добровольцы. Мы знать не знали, что за беженцы, что за разбойники и пошли, а чего ещё делать? Какая нам разница. Дошли мы через три дня вечером в лагерь, там гульба; меня усадили к костру, варева какого-то принесли, смеются, угощают, а Десницу Перо увёл куда-то сразу же; я не сообразил сначала: может показать ей что-то или что… сижу, дурак дураком в кружкé между ними и в ус не дую, довольный, вдруг слышу вопль, – и понял сразу – она. Понимаю, что они, те что со мной сидят, понимают, что я понимаю и нарочно сижу, мол: «пусть увидят, что мне всё равно; буду сидеть, пока не перестанут коситься». Ага, как же: на следующий же её крик вскочил и в темень, не выдержал. Нож достал самодельный, хотя какой там нож, – кусок обломка вот такой (показал ладонь). Обхожу лагерь кругом по границе тени, криков не слышу, на свет выйти боюсь, молю богов, чтоб крикнула, – чтоб во весь голос, чтоб я забрало уронил, а то куража-то нету совсем, страшно. Дрожу, значит, весь, плачу: «крикни!» – прошу – «не могу же я так просто ворваться!» Говорю я это, а внутри понимаю, что никуда я на самом деле не ворвусь уже, всё! Сел под дерево и напасть на них не могу и уйти не могу. Не выдержал, начал листья копать и землю до корней, потом лёг лицом и закапываюсь, закидываю себя землёй, листьями; кончился, всё значит, – самоубиться нормально ножом даже духу не хватает, полоснуть по шее. Копаю им землю. Закапываюсь да не закопаюсь, не суждено, нет. Через время нашли меня, поднимают за шкирку, а я уже сдался. Меня сперва потрепали, но видят: я, – что свиная утроба на вилах, обмяк, весь в грязи, нечего с меня поиметь, никакого удовольствия. Им вскоре наскучило, бросили меня тогда в эттинский капкан – перекусило меня вот пополам, а я и не пикнул даже, всё. Как почему выжил, не знаю и не помню, и не знаю больше ничего, и вроде как нет меня больше.

Вечерняя дорога от привала до следующей сторожки была невыносима для Юфранора: он чувствовал сначала щемящую жалость, потом себя дураком, потом себя среди них лишним. «Что-то не так здесь», – думал он – «эти люди все не живы не мёртвы: их жизнь закончена, от них смердит старостью и ненужностью и смертью. Почему здесь я? Ради неё? Глупо…»

VI

В этой последней на пути к цели сторожке располагались в угрюмой тишине. Путники уже привыкли идти, но шли они уже неделю подряд, а когда случилась смерть маленького Каспера и рассказ о смерти от Черноока, то бодрость и присутствие духа испугались и не последовали дальше за путниками, тем более, так глубоко в лес. Юфранор, больше уставший от своего бесконечного гаерства, нежели от бесконечного похода, всё ещё оставался наблюдательным, но теперь не для развлечения, а просто по привычке; и наблюдал он не за калеками, кому бы они сдались, а за четырьмя мамашами, как те организовывали свой досуг: как тщательно они выбирали места, где уложить детей в однокомнатной лачуге, как они следили за чистотой своего тряпья и регулярно ходили стираться к ручью, как обсуждали приметы и подмечали изменения в поведении малышей и сердца их останавливались, если малыш как-то не так чихнул. Ему было жаль Клементину. Она смотрела на мамаш стëкшими вниз по щекам чёрными впадинами глазниц, но без глаз, как безмерно виноватый перед всеми живыми людьми призрак, который заслужил своё проклятие – до скончания времён со стороны видеть счастье материнских хлопот. Она не плакала только когда была пьяна. Вот и сейчас, она увидела, что он на неё смотрит, подошла к нему, села перед ним на колени, но он был не в настроении и молча отдал ей весь флакон с оставшейся настойкой. Она взяла флакон, закрыла его двумя ладонями, быстро вышла за дверь и Ноуша заметила это – безразличие Юфранора к наркотикам, в первый раз за всю неделю. Она сидела за столом, жевала сушёное яблоко и, когда Клементина зашла обратно в лачугу, отдала флакон Юфранору и улеглась рядом с ним, нежно корчась, подошла к двери; Юфранор обернулся к ней, как он делал всегда, когда она меняла своё положение в пространстве, она поманила его кивком головы – он кивком головы отказал, – «что-то он совсем расклеился». Тогда она подошла к нему, наклонилась и беспощадно пронзила его насквозь своими улыбающимися глазами; он тут же забыл, о чём думал и где находится. Ноуша стояла над ним и не моргая смотрела в него, пока он хлопал глазами и не понимал, что происходит – комната расплылась, перед ним были только синие с чёрным лимбом глаза. Внезапно прядка волос выскакивает у неё из-за уха и падает на щёку.

– Идём, – она повелела.

Он кивнул согласием – словно его спрашивали.

Они вышли за дверь, она схватила его за руку и повела в темноту леса на звук журчащей воды. Они сколько-то прошли и остановились на краю обрыва у ниспадающего к воде дерева. Пороги бурлили и отражали какой-то свет, может, луны, какая разница. Она глянула вниз и внезапно сделала шаг в темноту.

– Ха-ха-ха! Надо же, какой сильный!

Юфранор поймал её и держал вытянутой рукой за кисть её руки.

– Отпусти, здесь внизу песок. И прыгай следом!

– Я не вижу песок, тьма кромешная, – он произнёс с нарочито отрешённым видом.

– Давай, отпускай, там дальше по течению есть красивое освещённое место, я хочу тебе показать.

Он всё ещё держа её на весу опустился на колени и аккуратно…

– Ха-ха-ха! – опять не сдержалась она, вспомнив приятно зудящее чувство беззащитности, перед тем, от кого не исходит опасность.

Он отпустил – она неслышно скрылась в темноте ложбины.

– Давай прыгай, тут невысоко, дольше боишься.

– Отойди тогда, я не вижу куда!

Она немного отошла, вроде бы, и Юфранор прыгнул и крякнул от неожиданности по приземлении, – было довольно высоко! но мягко! она снова захохотала.

– Откуда здесь песок? берег каменный, – обиделся на её смех Юфранор.

– Не знаю, с обрыва намыло, – она поняла, что он обиделся. – Идём, там дальше красивое место!

Она помогла ему подняться, затем они прошли немного вверх по течению до другого упавшего дерева, но намного больше первого. Она опять держала его за руку и когда они подошли вплотную к дереву, – развернулась и прижалась спиной к стволу. Обещанное светлое место обрамляло лишь её лицо, глаза, светлые волосы – и он снова не смог ничего поделать и стоял как вкопанный. Он не стал её целовать. Из-за этого она слегка смешалась и попыталась поцеловать его сама, но он уклонился и обнял её, но каким-то странным объятием, совсем не любовным.

– Что-то не так?

– Нет, всё прекрасно, – он прижался лицом к её засаленным прядкам – они пахли счастьем, – я знаю, что ты Суккуб.

Она было рванулась, осознав, что оказалась не в объятиях, а в силках, но он просто держал её. Он не попытался ни ударить, ни задушить, – она уже бывала в таких ситуациях и в этот раз скорей ощущала интригу, нежели страх. Она вернулась в объятия.

– Что собираешься делать?

Они перешли на шёпот.

– Ничего.

– Хочешь меня?

– Нет, Ноуша, я люблю тебя.

– О, это приятно слышать, – прошептала она растяжно, так как поняла, что опять забирает контроль.

– Нет, скажи по-другому! – он отрезал.

Она секунду посомневалась.

– Я тоже тебя люблю, Юфранор.

– Это правда?

– Да, но… раз ты догадался кто я, ты должен понимать, – это не такое уж ценное признание с моей стороны.

– Нет, обещай мне вашей клятвой, я знаю у вас есть клятва! – с этими словами он сжал её крепче так, что ощутил мягкость её тела, – прими свой обет! Мне нужна гарантия твоей верности, иначе я задушу тебя прямо здесь! – Последние слова он процедил сквозь зубы и сжал её ещё сильнее. У неё хрустнули суставы и спёрлось дыхание.

– Я не могу дышать! – выдохнула она, он тут же ослабил хватку, она отдышалась и внезапно приказала, – посмотри мне в глаза!

Юфранор немного отстранился назад и глянул ей строго в глаза. Она сосредоточилась, слегка наклонила голову, он повиновался и наклонил голову, повторяя за ней.

– Теперь отпусти меня, Юфранор!

– Нет!

– Что? Я не понимаю! Ты надо мной издеваешься?! Почему это происходит?! Повинуйся!

– Так ты любишь меня или нет?!

– Да, но это не должно быть так! У нас всё по-другому, наша жажда неутолима! Я не могу на тебя рассчитывать! Ты не должен просить клятву!

– Мне плевать! Поклянись или скажи, что не любишь! Иначе я убью тебя на месте. Если скажешь, что не любишь, – отпущу, ничего не сделаю! Мне нужна твоя верность! Ты думаешь, я отправился в этот проклятый поход, потому что позарился на очередную шлюху?! Нет, ты будешь моей женой, или выбери себе другой объект!

Он сжал её ещё сильнее, – она вскрикнула от боли, потом кряхтя, отрывисто выдавила:

– Я… я клянусь! Я люблю… я клянусь! я обещаю! – последнее она уже произносила шёпотом, потому что он ослабил хватку, совсем её отпустил, отошёл от неё на шаг и встал поодаль. Она рухнула на колени и всё продолжала шептать: я обещаю, я люблю, я обещаю, клянусь…

Он дождался, пока она придёт в себя, затем подошёл, протянул ей руку, она жалобно глянула на него снизу; она просидела так ещё минуту, не хотела смотреть ему в глаза, оглядывалась по сторонам – на бурный поток, на мокрые камни в лунном, что ли, свете, на верхушки деревьев на ветру; она вдруг подумала, как соскучилась по ветру, по настоящему морскому шквалу, – что ревел так, что мыслей своих не слышишь; она вспомнила, что чувствовала ту же самую ностальгию, когда впервые попробовала «вонючую кровь» – «сладкий, сладкий плен».

Она взялась за его протянутую руку, он помог ей подняться и, как только она встала, поцеловал её в висок влажными губами. Она глянула на него ещё более жалобно и вдруг взорвалась рыданием со спазмами и истерикой, упала на песок как подкошенная: – «что ты наделал?!» – только и вырвалось у неё связного. Он испугался, и не зная что делать, попятился к воде, достал флакон лауданума, открыл его, вылил остатки и выбросил пустой флакон в реку; этот символический жест вернул ему контроль над собой, тогда он намочил тряпку, что носил с собой, как платок, подошёл обратно к ней, сел ей за спину, прижал к себе и принялся бережно обтирать ей лицо и лоб. Мало-помалу она пришла в себя и теперь сидела в его объятиях и обводила пальцем линии на его раскрытой ладони.

– Со мной такого ещё никогда не было, – оправдывалась она за свою истерику.

– Понимаю, – ответил он со спокойной уверенностью, но колотившееся сердце его выдавало.

– Раз уж ты такой… раз ты так поступил, – надеюсь, ты понимаешь, что это и на тебя накладывает обязательства.

– Я понимаю, Ноуша.

– Физическая близость – наша необходимость, как пища и вода, мы… – она начала объяснять, видя, что ничего он на самом деле не понимает, но не закончила – её голос сорвался, и она чуть снова не заплакала.

– А правда, что Триворот умрёт, как только почувствует голод? – задал Юфранор вопрос, чтобы её отвлечь.

– Невелика потеря! – совсем успокоившись ответила Ноуша, даже примешав к ответу злую усмешку. Она видимо хорошо знала о чëм говорила.

– А Демон? – Юфранор продолжил ещё одним запретным вопросом.

Она обернулась к нему.

– Не вздумай никогда даже близко соваться туда, – к «Сражённому великану», к Аетелмаерам! Демон бессмертен, горы – его пристанище!

Они ещё немного посидели в тишине.

– Ты сказала: «наша необходимость – физическая близость»; «наша» – означает, что вас суккубов много… что ты не одна такая…

– Это шутка?! – она снова обернулась к нему, – Юфранор, тебе так не идёт быть дураком! Ты ведь живёшь в борделе… знаешь, теперь, когда мы вместе, не утомляй меня больше своими каверзами, – когда ты открыл своё истинное лицо, твоё фиглярство перестало быть забавным…

– Да, ты права, но я вот что хотел сказать: ты наверняка знаешь больше меня о вашей физиологии, – Юфранор запнулся, тяжело так наскоро перестроится из паяца обратно в принца, – в общем, ты можешь забеременеть?

– Я не знаю, никогда не пыталась и не думала об этом. Ты ведь понимаешь, что это болезнь, проклятие; моё планирование ограничивается только тем, чтобы не умереть от недотраха!

– Ха-ха-ха! Недотрах! Моё слово!

– Да-да, очень смешно, ты в курсе, что это теперь и тебя касается!

– Вот именно, я всю эту неделю боялся умереть от недотраха! – Юфранор веселился, но через секунду вспомнил ещё кое-что важное, – слушай, а в чём заключается магическая важность этой клятвы, которую ты принесла?

– А в чём заключается твоя магическая глупость?! Ты ведь даже не знал, насколько это серьёзно, верно?

– Прости, но в этом есть и твоя вина! Это ты меня выбрала и влюбила в себя своими фокусами в тот день в Вердаме!

– А я откуда могла знать, что тебе понадобится моя верность?! Это немыслимо! Верность! Мужчины всегда были просто благодарны, что могли меня осчастливить и не просили ни о какой верности! Зачем тебе, вердамскому принцу, верность суккуба?!

– Теперь только я могу сделать тебя счастливой.

– Дурак!

Просидев так ещё какое-то время, Юфранор заёрзал, намекая, что пора бы возвращаться и попытался встать. Ноуша обратила к нему лицо, и он понял, что чуть не забыл самую важную часть ритуала: её губы блеснули в лунном будто свете, он наклонился и поцеловал её, сначала нежно, но потом всё сильнее и она, до этого мягкая и тёплая в руках, растаяла вконец и растеклась. Он резко прервал поцелуй и с ней на руках встал на ноги. Прошёл так несколько шагов, пока она вновь не обрела твёрдую форму и поставил её на землю.

В лесу уже стояла глубокая ночь. Ночные хищники, пугающие шорохи, зябкость и влажность воздуха, холодные носы и кончики ушей, любовное настроение. Они держались за руки, когда подходили к сторожке и старик Бартимей, с Каспером на руках, под светом спиртовки ожидавший их, само собой, ничему не удивился, однако свой шанс поворчать всё же использовал:

– Чего так долго?

Ноуша подошла к нему и прошептала, впрочем, так чтобы Юфранор тоже услышал:

– Утром идите без нас, встретимся уже дома.

Он кивнул, с прищуром глянул на Юфранора и улыбнулся ему. Они зашли в тёмные сенцы, было тепло и сонно: трещали дрова в печке, малыши мерно сопели, мама Ангелина слегка похрапывала, а мама Клементина была бессознания. Они молча посочувствовали ей, затем нашли свободное место и, стараясь ни на кого не наступить, устроились и улеглись так близко, что ощущали сердцебиение друг друга, которое через минуту совпало в унисон и они уснули.

VII

Утро, солнечное и свежее, ощущалось как обещание. Избушка была пуста как и было уговорено и Юфранор, проснувшись, почувствовал себя как никогда свободно, поэтому он встал, напился воды из бурдюка и разделся перед мутными окнами, оставив только исподнее. Жест на первый взгляд необъяснимый, но представьте семь ночей подряд в одежде. Тем более, вряд ли он слишком уж тщательно заботился о еë своевременной перемене от ночи к ночи. В избушке он был один, Ноуши рядом не было, однако и по этому поводу он не стал волноваться, – день для него начинался, как аллегретто – умеренно, от того, что только проснулся, быстро, потому как мандраж перед свиданием и весело, потому что за редкими исключениями, весёлость – его обычное состояние. Лёгкая ломка сожаления оттого, что пришлось вчера выбросить не оконченный флакон, сошла на нет, когда он вышел на крыльцо, на улицу, оглядел округу: лес снова предстал ему в своём сакральном величии как и в первый день. Пели птички. Роса на траве уже почти испарилась, но ещё кое-где поблёскивала на солнце. «Надо отлить!»

– Он не оставил чайник, представляешь! – крикнул он Ноуше, завидев её издалека.

Она шла со стороны реки, оттуда где они были вчера, босиком, с мокрыми волосами и свёрнутыми в чехол банными принадлежностями. Он стоял на крыльце, подпирая перила, решив дождаться её снаружи, когда закончил гулять по округе.

– Как будем пить чай? Воду греть не в чем!

Она пожала плечами и улыбнулась, подходя к избушке.

– Далеко до общины? – он спросил.

– Целый день пути.

Она взошла на крыльцо, вся мокрая и влажная. Её синие глаза горели, а губы блестели на солнце. Напряжение росло, но они сдерживали себя, так как оба знали как играть в эту игру.

– Целый день без горячего! – скривил губы Юфранор.

– Хм, неженка! – прошептала она выдохом, взяла его за руку и завела в дом.

Дверь за ними скрипнула, он обхватил её сзади одной рукой вокруг талии, а другой руке даже не помешала плотность её длинной юбки, она изогнулась, закрыла глаза и стоном вздохнула. Юбка всё-таки лишняя в этом разговоре, впрочем, как и всё остальное и все остальные. Этот диалог ведут двое, им всегда есть что сказать и они сначала перебивают друг друга, но потом, как правило, она уступает, но ненадолго, он должен задать тон разговора, затем он будет слушать, потому что её слова, как ему кажется, важнее. Поэтому именно он спрашивает – поэтому именно она отвечает:

– Я вижу, что ты бог, но бог чего? – его вопрос.

– Я бог только сейчас, я бог текущего момента и только для тебя, – её ответ.

– А если бы прямо сейчас я умер, то был бы я спасён тобой?

– Если б я могла тебя спасти, то это лестно, то это для меня была бы честь, но если честно, я не верю, что ты хочешь умереть. Можешь не возражать, я слишком хорошо вас знаю, мне о мужчинах слишком многое известно.

– Ты проницательна; вчера обрëл я также твою верность, а что до высшей ценности в любви? что ты поведаешь мне про свою честность?

– Честность в любви переоценена в трёх случаях: если ты знаешь правду, если боишься правды, и третье, если ты боишься потерять любовь. К примеру: если любовник изменяет и скрывает это или открыто лжёт об этом, – он не нечестен, – он глупец, то есть это вопрос доверия и уважения, а не его честности. Другое дело, если он скрывает что-то опасное и молчит об этом или нарочно лжёт об этом, тогда это вопрос того, что честно, что нечестно и того, не много на себя ли он берёт. И это значит, честность, в отличие от верности, требует усилий, ведь ситуация в его руках и если он при этом хочет гарантированно сохранить любовь – это, скорее всего, будет означать, что он не будет честен. Если же любовник, в данном случае – объект, то есть он ничего не знает, лишь догадывается, то это будет означать, что знание, которое он жаждет получить, принадлежащее его любовнику и тот его скрывает, станет для объекта стократ важнее, чем их связь и их любовь. А если мы теперь посмотрим в обе стороны, где оба будут тайной обладать, но не одной и той же, а двумя разными, то это будет означать, что эти тайны для них будут любви дороже. В итоге, нет более великой жертвы, что мы могли бы ради любви нашей принесть – чем добровольный наш отказ от наших тайн. А это, признайся, наивно и смешно, саморазоблачающе и в целом невозможно. Никто бы на такое не пошёл.

И диалог обычно оканчивается тем, что оба, захлебнувшись счастьем, расходятся; один уходит, оставляя другого в одиночестве, в лучшем случае ждать, а в худшем сожалеть, но не всегда, как и не в этот раз. Время для сожалений ещё не пришло и любовники счастливы. Они, в конце концов, нашли в чём разогреть воду для чая, поделили вчерашнего печёного фазана, что им оставили и Ноуша настояла, что нужно уже идти, иначе до ночи не успеть. Переход этот должен был оказаться самым сложным: местность стала почти полностью горной и нужно было подниматься, порой по выскальзывающим из-под ног камням. Аскедала находилась сильно севернее и немного на запад, – хотя Юфранор осознал это, только когда увидел вдалеке горы: «надо же куда мы зашли». Он вглядывался в белые горные вершины, но Фраоскюн всё же был слишком далеко на север: он выглядел просто колоссальным очертанием. «Интересно, нашёл Сай, что искал?» Интересно ли ему было на самом деле или нет, но он быстро потерял эту мысль, ведь вокруг было столько красоты, ещё бы: по правую руку – лес, чёрный, высокий и величественный, по левую – скалистый холм или гора, он даже не знал, что это, – просто бесконечный пологий склон в небо, но самое важное было перед глазами – это она. Её юбка развевалась на ветру, но была ужасно плотной и тяжёлой, настолько, что ветер не справлялся и ему приходилось допридумывать, представлять, но с недавних пор этого уже мало, так что он буквально считал минуты до первого привала. Расположились на большом нагретом на открытом солнце камне, – есть не хотелось, и они просто восполнили потерянную жидкость, обменялись жидкостями, – они влюблены, это их время и они как будто не совсем такие, как обычные люди. «Близость, как жизненная необходимость» – для них не является пошлостью, но чтобы никому этого не доказывать они и остались наедине. Дорога таким образом шла от привала к привалу, они обошли холм и опять зашли в лес и уже вечером на последнем привале, последнем перед конечной целью всего этого их долгого путешествия, в сумерках лёжа на траве на опушке, Ноуша, закутанная в покрывало, давала Юфранору инструкции, что может ожидать его в общине:

– Главное, не пугайся и держись меня. Мы придём затемно и тебе может привидится всякое… знаешь. Ладно, что я распинаюсь, – короче, в общине живут два Эттина.

– Что?! Эттина?! – Юфранор нервически усмехнулся и приподнялся на локте.

– Они не опасны! И вообще, очень милы. – Ноуша сделала паузу, ожидая ещё какое-нибудь восклицание, но не дождалась и продолжила, – Самсон и Гектор их имена, они бежали из Старого Лахэ, когда начались гонения. Но главный, с кем ты познакомишься – это Мастер Дуибх, – он наш старейшина, он почти такой же мудрый как Барти, но ты сам увидишь.

– Мастер Дуибх – некромант?

– Да, но это не то, что ты думаешь. Я знаю, какие ходят слухи, но всё гораздо сложнее.

– Ладно.

– Ещё одно: не бойся «чижиков» – это наши лазутчики. Они немного смурные, но тоже безобидные. Я буду держать тебя за руку, так что вообще ничего не бойся!

Она приподнялась на траве, опрокинула его на спину и ещё раз поцеловала, будто скучала по нему и очень долго его ждала; или будет по нему скучать.

Юфранор завидел огни общины довольно далеко, она находилась как бы на надпойменной террасе, и чтобы увидеть её как раз и нужно было обойти холм. Река Чёрная текла на некотором отдалении от общины, она здесь не имела уже такой бурлящей силы как в горах. Юфранору было непонятно почему она называлась Чёрной, – она была кристально чистой и прозрачной, но у каждого названия есть своя история происхождения, и поскольку он немного нервничал, – там его ждут два Эттина и какие-то чижи, – решил спросить у Ноуши, может она знает, почему:

– Сам скоро узнаешь, – мастер расскажет… – потом немного помолчав, – Дуибх значит «чёрный». Названия древние, даже Барти не помнит, как они появились, – она улыбнулась, – заинтригован?

– Нет, я теперь ещё больше боюсь!

– Нет-нет, не вздумай бояться! Возьми мою руку!

Он взял, затем остановился и потянул её к себе и в который раз поцеловал. Она слегка дрожала, – «наверно замёрзла».

– Зачем ты отдала мне плед? Накинь, ты вся дрожишь!

– Да, давай.

Он снова достал из дорожной сумки плед, накрыл её с головой, сделав платочек: – Так и иди! – Она улыбнулась с трудом, была уж слишком чем-то обеспокоена. Они были уже близко, и Юфранор уже слышал жизнь: голоса и смех, даже вроде бы музыку. Потом, подошли ещё ближе, и он принялся вглядываться между деревьями в поисках – знамо дело, кого – и наконец, когда свет факелов и жаровен коснулся его, он их увидел!

Когда представляешь себе что-то, чего ни разу в жизни не видел, наделяешь это неадекватными формами и размерами и, как правило, те аспекты, в которых нафантазируешь больше всего, в реальности ничем не выделяются, и наоборот, то, о чём даже и не думал, ошарашивает и сбивает с ног. Так вышло и в этот раз: Юфранор представлял себе великана размером с башню, что он возвышается над кронами деревьев и таскает ствол сосны как дубину, что он не может связать двух слов и бросается на всё живое с намерением убить. На деле же великан оказался немногим выше, чем косая сажень (от носка выставленной в сторону ноги до кончиков пальцев противоположной вытянутой руки), что и правда гораздо выше, чем обычный человек, но до крон он всё-таки далеко не дотягивал. Великан ничего не таскал в руках, ни на кого не бросался, а просто сидел в окружении людей. Он не мямлил бессвязно на диком наречии, но на привычном наречии очень даже возбуждëнно кричал, поэтому Юфранор уже забыл, как представлял его себе и просто смотрел. Великан казался почти квадратным, – это, конечно, преувеличение, но у него были такие длинные руки и широкие и мощные плечи, что когда он начинал жестикулировать, а жестикулировал он как продавец овощей на рыночной площади, – создавалось именно квадратное впечатление. Великан был одет! Странно такому удивляться, но он был не просто обмотан тряпкой, – на нём были холщовые штаны с поясом, которые он постоянно поправлял – у него не было талии и штаны плохо держались. К штанам ему очень подходила его шитая по размеру серая, не побывавшая в белилах жилетка и его башмаки из лоскутов разного цвета кожи; башмаки были огромные, но выглядели так аккуратно, словно их тачал сапожник, – они держали форму, закруглённые носки по-щегольски задирались и на них даже были металлические застёжки по бокам. Но самое важное, и этого Юфранор даже представить себе не мог, – великан был двухголовый! «Не потому ли Ноуша сказала, что Эттинов в общине двое?» Хоть они и сидели на одном великане, обе головы независимо друг от друга участвовали в общем разговоре с другими жителями и все они вместе сидели у огромной жаровни.

– Нет! – Одна голова мотала отказом и басила. – Он существует, я видел!

– ХА-ХА-ХА! – Другая при поддержке толпы задирала первую, тоже басом. – Видел он!

– Не смейся болван! Давишь из себя смех, смотри не лопни!

Сутолока, перебранка и смех.

– Ну всё хватит, – раздался чей-то строгий мужской голос, и остальные замолкли, – если вы его не видели, это не значит, что его нет. Эттинов тоже мало кто видел.

– ДА! – Прокричала первая голова срывающимся от обиды голосом, – он есть, Праоскюн существует! А то что ты там был Самсон и смеёшься надо мной, вообще нечестно!

– А ты, если бы не Остраница, разрыдался уже! Научись понимать, когда над тобой шутят! – уже спокойным тоном, если это описание вообще уместно, закончила другая голова.

Юфранор был в восторге от их голосов, глубоких и уникальных, от их манеры речи и от их существования и бытия, факта наличия в этом мире! Он отпустил руку Ноуши, ступил в область лагеря – эти домики на деревьях и под ними, развешанные тут и там верёвки с бельём и сушёными травами и грибами, глиняные горшки на шестах плетней, а за плетнями всякие животные – куры, свиньи, козы. Копны сена под навесом. Праздные люди, в том числе дети и подростки ходят, гуляют, разговаривают в свете жаровен, великан сидит на лобном месте и ведёт беседу… а на некотором отдалении, левее от лагеря, врощенное в лес, отданное лесу, стоит нечто похожее на склеп, а ещё чуть дальше влево открытая бойня с запёкшейся кровью и крюками. Это место тоже было как бы частью общины, но сакральной, оно отделялось от другой отсутствием огня в жаровнях и факелах и разделялось словно пополам дырой в земле диаметром в два человеческих роста. Это не просто дыра, то был колодец. Он был обложен камнем, от него веяло холодом, и он чернел даже на фоне ночи. Энтузиазм Юфранора споткнулся об этот колодец, и только он начал соображать, что уже пора начинать бояться, как в этот момент пришлось начинать считать тёмные фигуры тут и там проявляющиеся из леса.

Он инстинктивно заслонил собой Ноушу, она должна была быть сзади, потянулся за вострым своим кинжалом на пояснице, которым он чёрт возьми знал как пользоваться, но ухватившись за пустоту, через секунду почувствовал трепетный жар, который, хлынув от сердца, стал выплёскиваться где-то у горла. Он не поверил: «нет-нет, не может быть!» Он подставил ладони, а там полилась по рукам его уже молодость, а ведь так была она ещё свежа у него и пахла дыханием и радостью, а на вкус уже стала солёной. Его вырвало кислым, он на секунду пришёл в себя, сжал кулаки, махнул с разворота куда-то мимо цели, затем потерялся, заблудился в огнях, споткнулся, упал на задницу, так унизительно, но подниматься уже не надо. Он хотел на все остатки сил своих выругаться на эту БЛЯДЬ, но получился только хриплый свист и наступило наконец бессилие – нет, не от раны бессилие, куда ей до такого рыцаря, – бессилие от обиды, они ведь окружили его и смотрят, – дайте ему его нож, посмотрим, как оно ещё обернётся! Но нет, бахвальство тоже закончилось и мало уже, что осталось и перебирать уже нет времени, скорее! последнее, пожалуйста, последнее… последнее на что хватило ему жизни – это подумать: «как же мне жаль себя».

VIII

Сайомон вздрогнул, очнувшись среди ночи сидя в трактире уже недалеко от Аскедалы. Ему приснилась мать, она отчитывала его: «Как ты мог его одного оставить? он же не умеет плавать!» Сайомон отвечал на это: «Зачем ему плавать, он рыбачит на берегу!» Потом словно сдавленный крик или хрип Юфранора и мать: «Он тонет, Сайомон! Сделай что-нибудь, он же утонет!» и её плач… он проснулся и вздрогнул только потому, что боялся её плача – она никогда не плакала без причины. «Дурацкий сон!» – подумал Сайомон, – «умеет он плавать». Он потянулся, оглядел заспанными глазами обстановку: в камине гостевого зала дотлевали забрызганные жиром угли и в их свете он смог различить ещё одного гостя, – тот спокойно спал за своим столом подложив под голову руку; корчмаря видно не было, видно куда-то отошёл или пошёл спать и Сайомон, притеревшись поудобней на своём стуле и пододвинув себе под ноги ещё один, расположился как чертовски практичный человек, довольный тем, что сэкономил на комнате. Тьма седьмой ночи его пути только набухала и начинала заполнять округу и Сайомон, предвкушая важный и наконец интересный день, потому что в городе, а не в дороге, от однообразия которой он уже устал, с особым удовольствием провалился в глубокий сон на этот раз уже без снов.

Утро, солнце, свежие дрова в камине, угрюмый корчмарь, завтрак, тёплая кружка, три монеты, приветливый корчмарь, дорожная сумка, капюшон, дорога до ворот Аскедалы, взятка стражнику у ворот, тому не приглянулся человек в тёмном плаще с капюшоном, надвинутым на глаза, а представляться человек пока не планировал и наконец, во всём своём великолепии она, – Аскедала! – зелёная долина у подножия действующего вулкана Фраоскюн.

Несмотря на изначальную древность, город снова заселили люди не больше тридцати лет тому назад и теперь ему стало тесно внутри пепельных гор. Камерарий Вайартер, как эксперт по политическим вопросам Вердамы на это высказывался скептически, но не без ехидной зависти: «воткните в пепельную почву черенок от мотыги, – она через два дня пустит корни! Конечно – любой город будет процветать в таких условиях. А теперь попробуйте поставить парламент и работающую экономику на камнях и речном иле! То-то же! А мы смогли: Его Величество король Фоирчерн, братья Аетелмаер и ваш покорный слуга!… ну и землевладельцы, и граждане Вердамы само собой». «Вайратер, конечно, помешался на своей добродетели, но в политике он знаток; такого человека удобно держать рядом, нужно только вырвать ему когти!» – заключил Сайомон, оглядывая в это время округу. Он оставил коня в гостевых конюшнях и направился к знаменитому на всю страну фруктовому саду, занимавшему почти весь город. С сада новый город в своё время и был переоснован, поэтому дома влиятельных людей и некоторые прочие здания были построены то там, то здесь, внутри него, а важные здания, как то: капитолий ордена Пепла, военная палата, башня магии, университет, библиотека, алхимическая лаборатория и прочие казармы, склады, усыпальницы, жилые дома, ремесленные и прочие, были расположены в вытесанных в чёрных скалах древних фасадах. Сад был и правда важнейшей частью города, – Вильхельм, – глава ордена Пепла, основатель обновлённого города, фактический его правитель, а по совместительству декан факультета теологии в местном университете, очень трепетно к нему относился; за ним ухаживали десятки садовников и рабочих, дорожки и аллеи в нём были вымощены разноцветной мозаикой, кругом стояли ротонды, скамьи и цветочные композиции. Птицы щебетали в кронах бесконечного разнообразия фруктовых деревьев: цитрусовые, розовые, сумаховые и прочие ягодные, ореховые, декоративные и даже пальмы. У гостей города возникал резонный вопрос: «как они принялись в этом климате и как переживали зиму?» Сайомон знал ответ, так как уже был здесь много лет назад на дипломатической встрече, на той самой встрече, когда миру был явлен Орден Пепла как политический субъект и был продемонстрирован дар Фраоскюна как политический инструмент, – тот день стал знаковым для всей страны и мира, – это был день, когда люди узнали, что такое неостановимая и не подавляемая, но контролируемая человеком сила огня. Вскоре Вайартер основал королевский совет Вердамы, – он был дипломатом и пацифистом, он решал вопросы мирно и только так теперь можно было решать вопросы с Аскедалой. Что касается климата, то он всегда оставался ровным благодаря системе акведуков, построенной ещё в древние времена. Алхимики управляли жаром вулкана, который растапливал ледники, нагревал воду до нужной температуры, и она направлялась по магистрали, куда было нужно: для орошения сада, для бытовых нужд горожан и даже для фонтанов.

Центральная аллея сада вела от ворот через весь город прямо к подножию вулкана и дальше продолжалась выщербленными ступенями к кратеру, а далее ступени спускались от кромки кратера уже к самому жерлу. Фраоскюн являлся сакральным местом для жителей города, а для членов ордена был ещё местом инициаций и обрядов, где они приносили свои клятвы и жертвы и получали за это дар Фраоскюна – негасимую каплю лавы прямиком из жерла: алхимики, заслужившие дар, носили каплю в особой лампаде на шее или просто в руках, паладинам она впаивалась в специально изготовленную металлическую рукавицу, причём именно в ту, в которой они держали меч, а жрецам прямо наживую в тыльную часть ладони. Были ещё верные, которых, по слухам, при помощи дара приносили в жертву вулкану, которых принято было почитать больше всех, но об истинной недоле которых знали только высокоранговые жрецы и Вильхельм. Сайомон прошёл по аллее до самого вулкана, где наткнулся на внушительного вида, экипированного в позолоченную в узорах и рунах пластинчатую броню паладина, – он, очевидно, был приставлен, чтобы случайные люди вдруг не додумались взойти к кратеру. «Насколько же священное место раз его охраняет облачённый в золото страж!» Паладин патрулировал, шагая взад-вперёд во всю ширину аллеи, останавливался, складывая руки на груди, выпячивая впаянную в рукавицу каплю – она пульсировала жаром на руке словно в такт биения его сердца; спереди на огромном наплечнике крепился кожаный ремень, за который сзади наперевес был подвешен двуручный меч. Паладин, постояв немного, зашагал в другую сторону и меч, покойно и показательно, переливаясь на солнце, покачивался, – воистину лучшая из возможных планида меча! Сайомон сначала хотел заговорить с ним, но разумев, насколько тот занят и, скорее всего, не настроен на разговор, решил, что обсуждать с паладином ему по большому счёту и нечего, и повернул в сторону алхимической лаборатории, он искал алхимика.

Лаборатория виднелась издалека, её отличали несколько труб со струйками разноцветного дыма над ней. Она занимала одну часть, разделённого на три секции, здания (высеченного в скале), с одним общим фасадом и одной общей лестницей. Вокруг было много людей, они были заняты своими праздными делами и спокойно заходили в любые, как казалось со стороны, двери. Сайомону это придало спокойствия и уверенности, он поднялся по лестнице, дёрнул рукоятку массивной двери и… она ожидаемо не поддалась. Ещё раз дёрнув и затем толкнув дверь, также безрезультатно, Сайомон громко постучался и через минуту, несколько раз лязгнув железом по железу, дверь отворилась и его обдало каким-то резким запахом. Из проёма выглянул человек в грязной робе, с испачканным лицом и руками; его большой нос был осёдлан диковинным окулярным инструментом с шестернями, а весь его вид намекал на то, что он был чрезвычайно занят. Он вскользь оглядел Сайомона и раздражённо выпалил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.