Лестер Брукс
Капитуляция Японии во Второй мировой войне.
За кулисами тайного заговора

Lester Brooks

Behind Japan’s Surrender: the Secret Struggle that Ended an Empire

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2023

* * *

Предисловие

В то время как миллионы людей по всему миру праздновали окончание Второй мировой войны, горстка людей, правителей Японии, занималась разрешением внутриполитического конфликта. Вопрос стоял следующим образом: продолжать войну или капитулировать. Противостояние соперничавших партий продолжалось в течение четырех дней после официально предъявленного Японии требования о капитуляции, которое вызвало невиданное ликование по всей планете.

Однако восторги оказались преждевременными, и только в последний момент японские сторонники мира смогли сорвать попытку государственного переворота, покончить с угрозой терроризма и практикой заказных убийств.

В 1945 году почти все офицеры японской армии, до последнего человека, были намерены стоять насмерть за власть Божественного императора, которая существовала в стране уже на протяжении 2600 лет. Моряков японского флота призывали пожертвовать жизнью при отражении нападения иностранных захватчиков. Гражданские же экстремисты призывали своих последователей не только быть готовыми умереть в бою, но и самым безжалостным образом искоренять «пацифистов». Начальник японской полиции опасался народного восстания. Глава службы безопасности (кэмпэйтай) давал мрачные прогнозы, полагая, что войска поднимут мятеж.

В Японии в то время проживало до 80 миллионов человек, в основном нищего люда, страшно уставшего от войны, но готового продолжать ее, пока не поступит приказ сложить оружие. Каждый день жилые дома разрушались и горели под ударами зажигательных авиационных бомб противника. Гибли люди, многие голодали. Падали урожаи. Росла безработица. Вражеские суда, подводные лодки и авиация держали страну в блокаде. Даже сообщение между островами внутри страны становилось чрезвычайно опасным. И все же армия разрабатывала планы «решающей битвы за отечество».

Военачальники не были слепцами. Не были глупцами. Они были обычными людьми и вели себя совершенно естественным образом, реагируя на внешнюю угрозу. Их поведение укладывалось в нормы и понятия, характерные для Японии 1945 года. В этом суть дела; это именно то, что делает мрачную интерлюдию теперь уже далекого прошлого, когда внутри Японии шли споры о капитуляции. Картина внешнего мира, какой ее видели японские политики, была отражением их собственных представлений.

Если бы мы были способны более ясно увидеть, как японцы воспринимают окружающий их мир, то смогли бы гораздо раньше помочь им преодолеть нежелание капитулировать. Переговоры о мире и заключение перемирия – единственный путь завершения любого военного конфликта. Если мы признаем это, то понять, как противник представляет себе мир, крайне необходимо. Опыт японцев во Второй мировой войне дает нам пример этого.

Люди на вершине власти не страдали манией величия и ограниченностью мышления. Они осознавали в глубине души, что не могут победить. Они знали об этом еще до того, как разгром нацистов сделал неизбежным победоносное наступление вооруженных сил союзников с использованием всех имевшихся у них в наличии сил и оружия. Они знали о неизбежности поражения, но не могли принять его еще до применения атомной бомбы и советского наступления. Но все же они отказывались от капитуляции как логического выбора.

Известен старый прием демонстрации гипноза, возможно столь же древний, как и сам гипноз. Гипнотизер, объект гипноза и третье лицо присутствуют на сцене. Объект находится в трансе; ему говорят, что он и гипнотизер одни на сцене. И, придя в себя, он действует так, как будто третьего человека не существует. Совсем. Когда его просят что-то дать или взять у третьего человека, он пытается избежать этого. Разве он не видит другого человека? Его органы чувств, безусловно, подсказывают ему, что присутствует еще один человек. Почему же он не признает этого и не действует рационально?

Внушение, полученное в состоянии гипноза, что объект и гипнотизер одни, не оставляет места для существования третьего человека. Таково представление о мире, внушенное объекту в состоянии гипноза. Его чувства и его ответная реакция имеют защитный и оборонительный характер. Затемненное восприятие гипнотизируемого объекта отказывается признать то, что является для аудитории неоспоримой реальностью.

Японские милитаристы были в подобном состоянии самогипноза в том, 1945 году. Разгром полный и абсолютный – вот что они отказывались признавать.

Об их горьком «пробуждении» повествует эта книга.

Лестер Брукс

Введение

Япония вела две войны в XX столетии. Одна окончилась победой, другая – поражением. Русско-японскую войну 1904–1905 годов уже вряд ли кто-нибудь помнит, но события, которые завершили войну на Тихом океане в 1945 году, еще не затерялись на страницах учебника истории.

Во время Второй мировой войны в Японии существовал Высший совет по руководству войной, состоявший из шести членов, который взял на себя ответственность за окончание войны. Совет оказался в несколько ином положении, чем премьер-министр Кацура и министр иностранных дел Комура в конце Русско-японской войны. Летом 1905 года Япония побеждала на суше и на море, хотя ее военные силы были на грани истощения. Фельдмаршал Ояма и его начальник штаба генерал Кодама признавали, что пришло время заключить мир. В роли посредника выступил президент США Теодор Рузвельт. В противоположность этому, сорок лет спустя, когда вал войны накрыл Японию, союзные державы потребовали «безоговорочной капитуляции», в то время как японцы выдвинули лозунг «сто миллионов почетных смертей».

В этих обстоятельствах в начале мая министр иностранных дел Того провел ряд частных встреч с пятью другими членами Высшего совета по руководству войной. Это были: премьер-министр адмирал Судзуки, военный министр Анами, министр флота Ёнаи, начальник Генерального штаба армии Умэдзу, начальник Генерального штаба флота Тоёда. В полной степени отдать должное его терпению и настойчивости, проявленным во время трудных переговоров, могут только его ближайшие сотрудники. Во многом эта инициатива Того положила начало заключительному этапу войны, который продолжался в течение трех месяцев. В последние дни войны министр иностранных дел разрывался между требованием западных держав о «безоговорочной капитуляции» и призывом со стороны военных дать «последнее сражение на побережье». В это же время военный министр был вынужден выбирать между желанием императора закончить войну и настойчивым требованием своих подчиненных продолжить ее ради спасения национального государства. Благодаря духовному единству «Большой шестерки» и окончательному решению императора были приняты условия капитуляции, упомянутые в Потсдамской декларации, что привело в итоге к завершению войны.

Смотря из дня сегодняшнего, трудно представить, как военные лидеры могли настаивать на продолжении войны, когда военный потенциал был полностью исчерпан и положение осложнялось еще и тем, что была применена атомная бомба и Советский Союз вступил в войну. Некоторые считают, что мы имеем дело с проявлением дикого фанатизма. В принципе это правильный вывод, к которому пришел и сам Лестер Брукс в своей книге. Он попытался выстроить произошедшие события в строгой последовательности, так, чтобы читатель мог поставить себя на место тех людей, которые сыграли главную роль в этот решающий момент.

Напряженность внезапно спала, когда кабинет Судзуки подал в отставку в течение двух часов после выступления по радио императора, объявившего об окончании войны. Это решение, очевидно, было естественным для адмирала Судзуки. Но это была почетная отставка. Генерал Анами совершил самоубийство, как истинный воин, а министр иностранных дел Того умирал позднее в одиночестве в тюремном госпитале. Они доверили задачу восстановления Японии «молодым и способным» людям, как выразился адмирал Судзуки. Однако нам следует помнить, что эти вожди нации смогли удачно завершить войну, и это сохранило статус Императорского дома и единство страны, что не всегда удавалось другим державам при завершении военных конфликтов.

К настоящему времени опубликовано множество мемуаров и воспоминаний о Тихоокеанской войне. Тем не менее к рассказу о последних днях трагедии нельзя не возвращаться снова и снова. Ни один человек не обладает полным знанием о том, что произошло, и никто не может быть полностью объективным в своем изложении событий. Книга Лестера Брукса «Что скрывается за капитуляцией Японии» – весьма ценный труд, в котором отражена роль ведущих японских политиков в переломный момент истории Японии.

Фумихико Того

Глава 1. Время упадка или гёкусай?

«ВЕСТ-ЭНД ЗАПОЛНИЛИ ТОЛПЫ ЛИКУЮЩИХ ГОРОЖАН. ВЗРЫВ ВСЕОБЩЕЙ РАДОСТИ

Тысячи ликующих лондонцев и военнослужащих, несмотря на официальное предупреждение относиться сдержанно к сообщению японской стороны о капитуляции, радостно праздновали это событие прошлым вечером. Все центральные улицы от Олдвича до площади Оксфорд заполнили толпы мужчин и женщин, празднуя день окончательной победы… Разноцветные ленты, запускаемые с верхних этажей высоких зданий, падая, извивались в воздухе, и освещенные закатным солнцем улицы были усеяны обрывками бумаги…

Толпы росли на площади Пикадилли, и на всех ведущих к ней улицах все люди неожиданно закружились в танце… Взявшись за руки, штатские и военные, подобно бурному потоку, заполняли улицы, не давая проехать автобусам.

Люди взбирались на фонарные столбы и крепили на них флаги союзных держав. Какая-то девушка держала над толпой в руках плакат «Япония капитулирует», чтобы все могли видеть.

К семи часам вечера, когда сообщение Токийского радио так и не подтвердилось, толпа, редея, начала расходиться. И вскоре по замусоренным тротуарам уже шли обычные пешеходы. Позже лондонцы собралась вновь, намереваясь продолжить празднование. Было запущено множество петард».

«Таймс» (Лондон), 11 августа, 1945 года

Война на Тихом океане закончилась.

Или еще нет?

11 августа 1945 года, когда весь мир впервые услышал, что Япония приняла условия капитуляции союзных держав, люди вышли на улицы, по-разному выражая свои искренние чувства – от молитвы до бурного ликования.

Празднование официально не объявленной победы продолжалось третий день, на календаре было уже 13 августа. Однако, как оказалось, празднества были преждевременны.

На фронтах солдаты продолжали сражаться и умирать.

В Японии лишь незначительное число людей говорило о капитуляции. Большинство японцев считало, что необходимо продолжать сопротивление, чему могло помочь если не современное оружие, то, по крайней мере, дух Ямато. Даже многие из тех, кто осознавал, что страна находится на грани поражения, отбрасывали эту мысль, отказывались принимать ее. Были и те, кто не только отвергал возможность капитуляции, но и старался предотвратить ее. Делегацию этих фанатиков принял вечером 13 августа самый могущественный человек в Японии.

В жаркой и грозовой атмосфере летней ночи они прибыли, одетые в мундиры цвета хаки, и осторожно постучали в дверь, словно в нее ударили преждевременно сорванные резким порывом пронизывающего ветра листья.

Прихода трех из них ждали, но готовы были принять всех шестерых. Они были ярким примером тех молодых офицеров, горячих голов, чьи необузданные амбиции привели Японию к военной катастрофе. Они взяли в заложники всю страну, чтобы запугать умеренных политиков – ответственную оппозицию и руководство.

Там, на пороге военного министерства, расположенного на короткой улице между зданием парламента и руинами дворцовых построек, они остановились. В то время как слуга пошел докладывать военному министру об их приходе, они пребывали в напряженном ожидании, готовые на самый отчаянный поступок. Именно они вели дело к тотальному разрушению страны и национальному самоубийству, и военный министр генерал Корэтика Анами стоял во главе их.

Генерал Анами вернулся в свою резиденцию совсем недавно, чтобы хотя бы немного отдохнуть. Его рабочий день начался рано утром с вызова к лорду-хранителю печати. Затем были дебаты на утреннем заседании Высшего совета по руководству войной и заседание всех членов кабинета. Все это, вместе взятое, плюс стресс от работы и настойчивых требований младших офицеров свалили бы с ног и лошадь.

Однако Анами был крепок и вынослив. Он выдерживал все сыпавшиеся на него и множившиеся день ото дня удары. 13 августа положение еще больше усугубилось. Весь день продолжались бомбардировки центральных областей Японии, которые совершали вражеские самолеты, базировавшиеся на авианосцах. Противник продолжал обстрел прибрежных городов; советская армия стремительно наступала в Маньчжурии; и пришли сообщения о новых поражениях на ряде фронтов от Бирмы до Сахалина. Но этот день еще не закончился.

Анами стремительно, словно снаряд, ворвался в приемную, оформленную в западном стиле. Энергичный, с широкой улыбкой на лице, он тепло приветствовал собравшихся, отдав команду «вольно». Все эти офицеры были его наиболее близкими последователями и учениками. Между ними и Анами складывались искренние и открытые отношения. Он был, в определенном смысле, главой семейства, и все они были ему как родные сыновья.

Всех шестерых и Анами объединяли общие взгляды и преданность друг другу. Все были членами Бюро военных дел в военном министерстве – «мозговом центре» японского военного истеблишмента. Подполковник Масахико Такэсита из Секции по делам армии был шурином Анами и его доверенным лицом, давним соседом, партнером по занятиям кэндо.

Подполковник Масао Инаба был главой финансовобюджетной службы Секции по делам армии. Инаба выражал в своих речах, бюджетных посланиях и заявлениях для прессы мнение Анами и выполнял его решения. Он был преданным и действенным «вторым я» Анами и отражал его идеи (как он понимал их), словно срисовывая на кальке.

Начальник Секции по делам армии полковник Окикацу (Коко) Арао был старшим офицером среди «молодых тигров».

В последнюю минуту к этой троице присоединились еще трое самых юных и восторженных почитателей Анами – майор Кэндзи Хатанака, подполковник Дзиро Сиидзаки (оба подчиненные Такэситы) и подполковник Масатака Ида (подчиненный Инабы).

Худощавый Хатанака был человеком впечатлительным и искренним патриотом. Сиидзаки был сама невозмутимость; на него можно было положиться. С тонкой фигурой Иды резко контрастировало его улыбающееся круглое лицо.

Ида и Хатанака были преданными последователями профессора крайне правых взглядов Хираидзуми, преподавателя Токийского университета. На Анами также произвело глубокое впечатление учение профессора о влиянии неразрывно связанных между собой истории и мифа на судьбу Японии и его тезис, что обязанностью подданных является хранить Имперский путь, иногда даже против воли самого императора. Военный министр посещал лекции Хираидзуми и предоставил ему возможность выступить перед группой офицеров в Итигая, японском Пентагоне.

Ида и Хатанака были в учебной группе, которую вел Хираидзуми. Они и еще около десяти слушателей встречались регулярно дома у профессора, посещая его частные уроки. Ида и Хатанака посещали их в течение нескольких лет и глубоко прониклись будоражащими воображение воззрениями профессора, которые были смесью мифологии и ультранационализма и оправдывали любые кровавые методы для достижения цели, если цель, по его мнению, была чиста. Профессор был ключевой фигурой в ультранационалистических кругах на протяжении более десяти лет, и многие его наиболее преданные студенты стали военными. Накануне вечером Ида получил тревожное сообщение. Фракция пацифистов, как сообщалось, решила, что, если им удастся убить генерала Анами, армия будет обезглавлена. Ида полагал, что это действительно так. В качестве меры предосторожности военная полиция увеличила его охрану до двадцати человек. Ида и Хатанака, беспокоясь, не случилось ли чего с их боготворимым вождем, отправились в тот душный воскресный вечер в долгую поездку в Митаку, отдаленный пригород Токио, к нему домой, чтобы удостовериться, что генерал жив. Это было проявлением их преданности, и Анами оценил это и принял их радушно.

В понедельник 13 августа группа из шести человек, ставшая представителем заговорщиков из Бюро военных дел и Второй секции Генерального штаба армии, начала действовать. Цель этой группы была предельно ясна: сделать Анами военным диктатором Японии и продолжить войну против коалиции западных союзных войск. Время было 10 часов вечера, место действия – Токио, сожженная столица осажденной разгромленной страны.

Анами имел общее представление об их намерениях. Еще в полдень, когда он был готов отправиться на заседание кабинета министров, члены этой группы задержали генерала в его кабинете. Он был спокоен, но несколько рассеян. Такэсита в страстном обращении от имени заговорщиков потребовал от военного министра отказаться от потсдамских условий капитуляции, продолжить войну и отдать приказ Армии Восточного округа о введении военного положения. В кабинете Анами присутствовали также заместитель министра генерал Вакамацу и его секретарь подполковник Хиросэ; Насу, начальник Бюро военных дел; полковник Хироо Сато, начальник Секции подготовки к войне; полковник Сабуро Хаяси, секретарь Анами; полковник Арао, начальник Секции по делам армии.

Стремясь попасть на заседание Кабинета министров до того, как оно начнется, Анами отдал распоряжения своему заместителю Вакамацу и сразу же ушел. Вакамацу поступил мудро, не стал ничего предпринимать, ожидая дополнительных инструкций. Заговорщики пытались встретиться с Анами на протяжении всего дня 13 августа, но он был постоянно недоступен, так как принимал участие в конференции. Теперь наконец генерал был готов выслушать их. В углу кабинета стоял его секретарь полковник Хаяси, присутствие которого говорило о чрезвычайности положения, хотя встреча еще не началась. С его лица никогда не сходило выражение крайнего удивления, которое было присуще ему с юношеских лет. Жизненный опыт Хаяси, японского гражданина и боевого офицера, нисколько не способствовал тому, чтобы оно хотя бы немного смягчилось.

Плоское лицо полковника Арао то уходило в тень, то снова появлялось в круге света, когда он энергично произносил свою речь. Он сказал Анами, что они пришли именно сейчас, так как считают, что созрели все условия для государственного переворота. Поскольку в правительстве пришли к решению, что Потсдамская декларация должна быть принята, сказал он, остается единственно возможный выход – сменить правительство. Сделать это надо немедленно с наименьшими осложнениями и, что наиболее важно, добиться того, чтобы новое правительство продолжило вести «решающую битву за родину» вплоть до последнего японца, – вот в чем заключались основные цели плана Арао и его пяти соратников.

Пока Арами объяснял суть плана, Анами продолжал молча сидеть с плотно закрытыми глазами, погрузившись в глубокое раздумье. Стояла липкая жара, и было тихо.

Замысел основывался на одном параграфе императорского указа, касавшегося военного положения. Он разрешал командирам местных гарнизонов в чрезвычайных обстоятельствах объявлять военное положение «временно и без санкции императора». Согласно плану, Токио подпадал под действие военного положения. Императора «изолировали» от фракции пацифистов и обращались к нему с «просьбой» издавать такие приказы, которые будут необходимы для продолжения Второй мировой войны.

По форме и фактически это было бы возвращением к ситуации, сложившейся в то время, когда коммодор Мэтью Перри прибыл к берегам Японии девяносто лет назад. Перри отправил своих послов к правителю Японии; тогда это был сёгун. Только несколько лет спустя, когда США назначили своего первого генерального консула в Японии Таунсенда Харриса, стало известно, что в Киото находился император, которого сёгун держал в изоляции.

В результате Реставрации Мэйдзи 1868 года сёгун был свергнут и в центре японской жизни встал император. Несмотря на то что он не обрел абсолютной власти, он стал номинальным главой страны и выполнял церемониальные и религиозные функции. Санкция его, Божественного сына неба, верховного жреца государственной религии синтоизма и главного символа власти, была обязательна при принятии всех государственных актов и законов. Военные с 1868 года поощряли все эти нововведения и пользовались ими к своей выгоде.

Теперь этот небольшой отряд патриотических заговорщиков надеялся, что император услышит их и тогда они смогут использовать его в своих целях.

Схема была проста:

1. Цель. Капитуляция не состоится, пока мы не получим твердые гарантии, что будут выполнены наши условия в отношении императора. Переговоры должны быть продолжены. Необходимо получить у императора санкцию на их продолжение с целью добиться благоприятных условий мирного договора. [Это означало пересмотр личного решения императора о признании Потсдамской декларации, что влекло за собой продолжение боевых действий, пока союзники не выполнят условия, выдвинутые японской армией, условия невыполнимые.][1]

2. Порядок исполнения. Переворот возглавит военный министр, который воспользуется правом задействовать местные воинские части в целях обеспечения безопасности вследствие сложившейся ситуации.

3. Меры, которые следует предпринять. Изолировать императора в Императорском дворце, а также сторонников мира, таких как Кидо [лорд-хранитель печати], Судзуки [премьер-министр], министр иностранных дел и министр флота, для чего будут задействованы войска. Затем следует принять Закон о военном положении.

4. Условия и предпосылки. Переворот может иметь успех только при условии, что свое согласие дадут военный министр, начальник штаба армии, командующий Армией Восточного округа и командующий Императорской гвардией.

Для успеха этого плана военный министр генерал Анами должен был сказать «да». Он был главным действующим лицом; без него план не мог быть реализован. Не было другого военного деятеля высшего звания и подобного статуса в стране, на кого могли бы рассчитывать заговорщики.

Начальник штаба армии был не менее важной фигурой, поскольку его несогласие могло сорвать попытку переворота.

Командующий Армией Восточного округа контролировал весь Токио и отвечал за его защиту и оборону. Его поддержка тоже много значила.

Императорская гвардия отвечала только за безопасность императора, на ней лежала обязанность защищать его и охранять Императорский дворец. Если гвардейцы не примут участие в заговоре, стычка с ними неизбежна. Таким образом, от командующего гвардией также зависело многое.

Заговорщики надеялись, что эффект домино должен был сработать в их пользу и армия должна была поддержать их.

Анами, который слушал всех собравшихся с закрытыми глазами, был центром всех надежд участников готовившегося переворота. По мере того, как присутствующие подробно рассказывали о плане своих действий, он время от времени произносил следующие фразы: «Я всего себя отдам общему делу» и «Я хорошо понимаю чувства Сайго» (Такамори Сайго поднял восстание против реформ Мэйдзи, которое потерпело поражение, и покончил с собой).

Анами признался собравшимся, что он недоволен действиями группы пацифистов уже с 9 августа, когда кабинет впервые целый день обсуждал потсдамские условия. Затем он попросил полковника Арао показать ему план и внимательно ознакомился с ним в полном молчании. «Что вы можете сказать о средствах связи?» – наконец спросил он.

Арао описал, как они планируют изолировать дворец, обрезав телефонные линии и закрыв ворота. Также рассказал, как захватят радиостанцию и установят контроль над прессой.

Вытерев платком вспотевший лоб, Анами произнес: «План очень сырой». Он вновь закрыл глаза и снова повторил: «Я вполне могу понять чувства Такамори Сайго, с одной стороны…» Он сделал паузу. Заговорщики ждали продолжения. «С другой стороны, – в задумчивости произнес он, – я готов отдать жизнь за императора». Собравшиеся единодушно заключили, что военный министр решил поддержать их попытку совершить государственный переворот.

Анами глубоко вздохнул. «В отношении дворца план имеет особое значение. Его следует доработать. Я дам вам ответ, после того как обдумаю все ваши предложения».

Но затягивание с окончательным ответом не устроило визитеров. Заговорщики требовали от него окончательного решения и предложили отправиться в военное министерство сейчас же и передать полковнику Арао его ответ. Анами согласился. Реализация плана должна была начаться в двенадцать ночи. Теперь она на некоторое время откладывалась. Они узнали, что Кабинет министров должен был собраться в десять часов утра. Было принято решение, что это и станет новым сроком.

Совещание закончилось. Молодые офицеры почувствовали, что Анами сильно переживал за них. Он проводил их до выхода и посоветовал возвращаться в казармы по одному, а не всем вместе. «Будьте осторожны, – предупредил он, – ведь сегодня за вами могли следить». Они были тронуты его заботой; подумали, что Анами опасался, что фракция пацифистов организует за ними наблюдение, призвав на помощь полицию или секретных агентов.

Все участники встречи поспешили уйти, чтобы не попасть под надвигающийся дождь. Остался один Такэсита. Он попросил Анами честно высказать свое мнение о плане переворота. Тот пожал плечами и сказал, что «нельзя говорить открыто о своих сокровенных мыслях в присутствии столь большого числа людей». Такэсита, знакомый с манерой речи Анами, понял, что он намеревается участвовать в перевороте. Воодушевленный этим открытием, он ушел в ночь под проливным дождем.

Полковник Хаяси, секретарь Анами, сидел молчаливый и сосредоточенный в течение всей встречи, как и положено ординарцу японского генерала. Он не был согласен с Анами. Более того, не мог понять намерений своего шефа и сказал ему об этом.

«Хотя мне не ясно, одобрили ли вы план, но, как мне показалось, вы намекнули, что согласны с ними. Вы не сказали прямо, был ли план правильным или ошибочным, но поскольку они обсуждали его очень горячо, на мой взгляд, они ушли с твердым убеждением в вашей поддержке. Если же нет, то необходимо открыто сказать об этом. В народе уже обсуждают Потсдамскую декларацию. Более того, на заводах страны, выпускающих военную продукцию, заняты только 60 процентов рабочих. Мое мнение – бесполезно призывать армию продолжать войну, люди не откликнутся на этот призыв».

Хаяси определил главную проблему. Так уж сложилось, что японский – необыкновенно утонченный язык намеков и двусмысленностей. Он хорош в поэзии, когда всего лишь несколько слов обозначают широкий круг зачастую совершенно противоположных понятий. Но часто он требует множество слов, чтобы передать всего лишь одно значение, не больше. Анами не пытался избежать непонимания. К тому же особенности языка еще больше способствовали тому, что его могли понять превратно.

Военный министр ничего не сказал Хаяси. Тот понял, что вопрос закрыт, извинился и ушел в свою комнату. Анами вызвал дневального, попросил сделать ему витаминный укол и подготовить горячую ванну. День был подобен длительной тренировке в кэндо – фехтованию на бамбуковых мечах, его любимому занятию в свободное время, и теперь он нуждался в отдыхе.

Кэндо – изматывающий и тяжелый вид спорта; противники надевают шлемы и особое снаряжение, напоминающее доспехи, чтобы защитить лицо, руки и туловище, и фехтуют прочными бамбуковыми палками, имитирующими мечи. Они обмениваются ударами, за которые набирают очки, в область головы, горла, подмышек и по руке, держащей меч. Но важна не только победа; самое большое достижение в кэндо – это умение сохранить уверенность в себе, когда тебя атакуют, не давая противнику возможности нанести удар.

На протяжении долгого и утомительного дня, занимаясь словесным фехтованием с министром иностранных дел Того, министром флота Ёнаи и другими сторонниками мирного договора, Анами удалось в тяжелой борьбе набрать всего несколько очков. Однако он сумел сохранить спокойствие и, находясь под постоянным давлением, не подставил себя, как он полагал, под удар противника.

В дороге военного министра Анами, незадолго до полуночи направлявшегося в свой офис под покровом удушливой темной ночи, разряжавшейся короткими ливнями, как всегда, сопровождал полковник Хаяси. Генералу Анами предстояла встреча с полковником Арао, представителем участников заговора. Арао ожидал, что генерал сообщит ему свое окончательное решение об участии в перевороте. Именно от переворота зависело, произойдет ли в стране армагеддон, будет ли страна отброшена назад в каменный век, когда на смену современным промышленным предприятиям придет сельскохозяйственное производство и общество охотников-собирателей.

А тем временем вот уже третий день толпы людей, которые радовались наступившему миру, праздновали победу, еще не объявленную официально, на Пикадилли в Лондоне и на Таймс-сквер в Нью-Йорке, на улицах Сан-Франциско, Мельбурна и многих других городов. Военный министр знал об этом и, как многие его соратники-офицеры, верил, что под влиянием этого народного ликования западные союзники предложат более приемлемые условия мира. Его полуночное решение могло резко оборвать это празднование победы или сделать его официальным.

Обрушить крышу японской цивилизации по примеру библейского Самсона было последней уникальной возможностью для Анами в этот момент. Он мог совершить переворот и объявить военное положение. Или отправить правительство в отставку, а самому стать главой теперь уже военного правительства. Обладая диктаторскими полномочиями, в любом случае военный министр смог бы нейтрализовать фракцию пацифистов, изолировать императора и продолжать защищать японское национальное государство и самого императора до последнего японца. Которые пойдут в последний бой в твердой уверенности, что чем больше прольется вражеской крови, тем больше будет шансов, что западные союзные державы будут менее требовательны при заключении мира, лишь бы только им удалось остановить бойню.

Другие имевшиеся для Анами возможности были надежными, но опять-таки негативными. Он мог и дальше проводить свою линию, всячески препятствуя работе кабинета и Высшего совета по руководству войной. Его настойчивое неприятие условий Потсдамской декларации затягивало завершение войны начиная с 10 августа, когда император ясно выразился, что условия союзных держав должны быть приняты. Если Анами удастся затянуть обсуждение вопроса, насколько это было возможно, то это неизбежно приведет к срыву мирных переговоров с союзниками.

Анами мог воздержаться от участия в заседаниях Высшего совета по руководству войной, просто отказавшись посещать их, тем самым препятствуя обсуждению того или иного вопроса и подводя кабинет к неминуемому коллапсу. Он мог отказаться подписывать императорский указ, официальный документ, который провозглашал принятие условий Потсдама. Тем самым это лишало его юридической силы и вело к падению правительства.

А в это время японская армия подчинялась приказу Анами от 10 августа, который, в частности, призывал: «…вести до конца священную войну по защите страны, хранимой богами… сражаться решительно, даже если придется питаться травой, грызть землю и спать под голым небом. Мы верим, что в смерти есть жизнь. Это дух великого Нанко, который желал возродиться семь раз, чтобы иметь возможность служить своей стране, и неукротимый дух Токимунэ, который отказался от иллюзорных надежд и продолжал сражаться, сокрушая монгольскую орду. Все без исключения офицеры и солдаты японской армии должны проникнуться духом Нанко и Токимунэ и выйти на бой со смертным врагом».

Сейчас, в грозовую полночь 13 августа, военный министр прибыл в свой офис. Его секретарь полковник Хаяси был рядом с ним. Генерала Анами уже с нетерпением поджидал полковник Арао. Хаяси остался в приемной, а генерал и Арао прошли в кабинет министра.

Призрачный сигаретный дым наполнял кабинет; Анами снова и снова бросал бессвязные фразы о «нерушимом национальном устройстве» (то есть о необходимости сохранения императорской власти в Японии) и клялся в верности императору. Затем он сказал Арао, что при эффективности военного производства ниже 60 процентов стало тяжело изготавливать снаряды и патроны. Он завершил разговор просьбой к Арао быть готовым принять участие во встрече вместе с ним с генералом Умэдзу, начштаба армии, с которым они обсудят план. Это должно было означать, заключил Арао, что военный министр готов участвовать в перевороте, и намеревался уговорить генерала Умэдзу сотрудничать с ними. Полковник был воодушевлен этим фактом и поспешил сообщить хорошую новость своим друзьям-заговорщикам.

Генерал Анами вернулся к машине вместе с Хаяси. Горизонт прояснился. В то время как они проезжали, возвращаясь в резиденцию, мимо освещенных ровным лунным светом торчавших тут и там кирпичных труб, голых деревьев и развалин, военный министр рассказал Хаяси о своей встрече. «Я сообщил Арао, что вы сказали мне», – тихо произнес Анами. Казалось, силы сразу покинули его. «Однако хотел бы я знать, а вдруг он сделает вывод из сказанного мной, что я против переворота. Что вы думаете об этом?»

Хаяси внимательно всмотрелся в лицо Анами, на которое падал тусклый свет. Он не заметил напряженности в его выражении. Генерал имел крепкое здоровье и даже при такой тяжелой ноше выглядел спокойным. Они вернулись в резиденцию военного министра. Выходя из машины, полковник подумал о фанатизме заговорщиков и о неискренности Анами. «Не знаю, что и сказать», – ответил Хаяси, отдав честь.

Затем Анами ушел, словно растворившись в мягкой августовской ночи.

В то время как министр отошел ко сну, Такэсита и заговорщики оживленно обсуждали новость, сообщенную им Арао. Теперь, когда генерал Анами был вместе с ними, они могли двигаться дальше в осуществлении своих планов. Военный министр, несомненно, склонит генерала Умэдзу к сотрудничеству.

Но в преддверии приближавшегося заседания Кабинета министров и условного времени, назначенного на 10 часов, они должны были действовать без промедления. Им еще предстояло встретиться с командиром императорской гвардии и командующим Армией Восточного округа. Заговорщики решили вызвать этих двух офицеров и главу военной полиции в офис военного министра, чтобы свести их с генералом сразу же после его беседы с Умэдзу. Тогда Анами должен был призвать их к сотрудничеству. И конечно, если бы они проявили нерешительность, их можно было бы легко сместить, а соответствующие приказы были бы отданы их заместителям.

Заговорщики отправили приказ, якобы от имени военного министра, генералу Танаке, командующему Армией Восточного округа, генералу Мори, командиру Императорской гвардии, и генералу Окидо, начальнику военной полиции, явиться в офис генерала Анами в 7 часов 15 минут утра. А пока заговорщики занялись подготовкой приказов и инструкций войскам.

Наконец, все пришло в движение! Пройдет всего полдня, и они получат полную власть, и не надо будет и дальше терпеть напористую фракцию пацифистов. Тогда только продолжение войны! Пока противник не согласится на разумные условия – условия, выдвинутые военными.

Глава 2. Вор на пожаре

13 августа 1945 года военный министр Японии принял шестерых заговорщиков, намеревавшихся поставить под свою власть правительство и продолжить войну от его имени. Причины теплого приема и поддержки, оказанной им, многоплановы.

Они коренятся в мифологических традициях происхождения Японии, в своеобразных общественных институтах, которые появились в этой изолированной от внешнего мира стране. В разделении власти императора и правителя. В потрясающей Реставрации Мэйдзи. В доминирующем влиянии агрессивных милитаристов и в недавней истории участия Японии во Второй мировой войне. Его действия можно лучше понять, если проанализировать события предшествующих четырех дней начиная с 9 августа 1945 года.

«В настоящее время условия жизни людей просты и примитивны, а люди бесхитростны. Их манеры просты, что стало уже привычным». Это высказывание принадлежит Дзимму, первому легендарному императору и основателю Японии, и относится оно к 660 году до н. э.; сказал он это 26 столетий назад, но в таком же состоянии пребывали японцы и в августе 1945 года.

Для Японии это был восьмой год войны. В раскинувшейся на огромной площади столице Токио под палящим августовским солнцем созревал батат, посадки которого занимали те места, где раньше стояли сотни школ, магазинов, контор и жилых домов. История Токио насчитывала более пяти столетий, но будущее представлялось мрачным в этот двадцатый год эпохи Сёва, время правления императора Хирохито.

Некогда Токио был третьим по величине городом мира; теперь более половины из семи миллионов его обитателей бежали из него, были призваны в армию, убиты или искалечены в ходе массированных воздушных бомбардировок, которые привели также к пожарам, уничтожившим половину зданий древней столицы. Более того, июльский приказ об эвакуации 200 тысяч горожан мог превратить Токио в город-призрак.

В воздухе столицы чувствовался сильный запах гари, хотя утром 9 августа на город не сбрасывали зажигательные бомбы, которые во все предыдущие дни привычно выполняли свою дьявольскую работу. После последнего воздушного налета вздымавшиеся столбы дыма прибило ветром к земле, его следы лежали на земле в виде пепла. Одежда, постельное белье, пища – все пропиталось запахом дыма. От него нигде не было спасения.

Сам город был сердцем страны, находившейся в осаде. Более интенсивно и эффективно, чем при какой-либо иной осаде в истории, враг уничтожал жителей и объекты японской инфраструктуры. Находясь в кольце блокады, под прицелом авиации, в окружении сотен надводных судов и подводных лодок, минных полей, под беспрерывным обстрелом из корабельных орудий, японский народ стремительно деградировал. Из наиболее современного государства Азии Япония превращалась в страну с бессильным и расколотым обществом, откатывавшимся в каменный век.

Первыми из городов эвакуировали детей. Часто целые классы со своими учителями переселялись в «безопасные» города в провинции. Тем не менее на окраинах Токио в здании одной сельской начальной школы наблюдалась утром 9 августа 1945 года необычная активность. Сама школа была закрыта уже несколько недель, но в ее стенах был размещен отдел радиомониторинга японской государственной информационной службы Домэй. Здесь приемники были настроены на волну мировых столиц, и ранним утром в 4 часа оператор, настроившийся на частоту Москвы, был поражен неожиданным известием.

Когда ТАСС начало передавать радиосообщение, он был в полусонном состоянии, но когда оно завершилось, его уже била нервная дрожь. Оператор схватился за телефон и позвонил в отель «Империал», где занимал отдельный номер зарубежный редактор агентства Домэй. «Хасэгава, – он едва мог говорить, – русские напали на нас!»

Русские начали войну в полночь 8 августа. Их войска уже переходили границы Маньчжурии в трех разных секторах, планируя взять противника в клещи на трех направлениях.

О радиоперехвате было сообщено министру иностранных дел Сигэнори Того; с мрачным выражением лица он прослушал по телефону текст следующего содержания:

«После поражения и капитуляции гитлеровской Германии Япония остается единственной великой державой, которая выступает за продолжение войны.

Требование трех держав – США, Великобритании и Китая, выдвинутое 26 июля, о безоговорочной капитуляции японских вооруженных сил Япония отвергла, и, таким образом, предложение японского правительства Советскому Союзу о посредничестве в войне на Дальнем Востоке теряет всякий смысл.

Принимая во внимание отказ Японии капитулировать, союзные державы передали советскому правительству предложение присоединиться к ним в войне против японской агрессии и тем самым ускорить окончание войны, сократить количество жертв и способствовать быстрому восстановлению всеобщего мира.

Верное союзническому долгу советское правительство приняло предложение союзников и поддержало декларацию союзных держав от 26 июля.

Советское правительство считает, что подобный шаг – единственное средство приблизить наступление мира, избавить народ от дальнейших жертв и страданий и дать возможность народу Японии избежать тех опасностей и разрушений, которые пережила Германия после отказа от безоговорочной капитуляции.

В силу всего вышесказанного советское правительство заявляет, что с завтрашнего дня, 9 августа, советское правительство считает себя в состоянии войны с Японией».

Это заявление советской стороны, когда не прошло еще 72 часов после бомбардировки Хиросимы, было ошеломляющим. Никто не знал об этом лучше, чем Того, который через японского посла в Москве после капитуляции Германии в мае предпринимал усилия с целью убедить Советы стать посредником в переговорах о мире с союзными державами.

Американцы также знали об этом, так как США взломали японский код и внимательно следили за всеми действиями Японии. Одним из наиболее важных сообщений во время войны была телеграмма Того от 12 июля, адресованная Сато в Москву: «…это самое большое желание его величества добиться скорейшего окончания войны. В великой Восточноазиатской войне, когда Америка и Англия настаивают на нашей безоговорочной капитуляции, у нашей страны нет иной альтернативы, как пойти на это, предприняв для этого всевозможные усилия ради выживания и сохранения чести нашей родины». Это откровенное заявление о намерениях императора должно было бы заставить американских дипломатов действовать быстро, чтобы сразу же добиться окончания войны, однако не было предпринято ничего, чтобы капитализировать эту драгоценную возможность.

Русские держали Сато, японского посла, на расстоянии вытянутой руки, чтобы он не мог получить прямой ответ – «да» или «нет». Хотя он не раз заводил разговор о посредничестве. Японцы не объясняли свою просьбу. Чего они хотели? Сато заявил, что они желали получить разрешение для принца Коноэ посетить Москву со специальной миссией в качестве личного представителя императора. Советы в ответ на это задали вопрос о цели миссии, затем потребовали уточнить детали. Настоящей целью советских ответов, как Сталин сказал об этом Трумэну в Потсдаме, было усыпить японцев, заставить их поверить, что их просьба активно рассматривается. Все это должно было продолжаться до тех пор, пока Советский Союз не будет готов к нападению.

Японские политики надеялись на помощь со стороны Советов, они хватались за нее как за соломинку. Они полагали, что через их посредничество им удастся наладить контакт с союзными державами, чтобы смягчить условия безоговорочной капитуляции. И они также надеялись, что их признание возможности поражения заставит Советский Союз сохранить нейтралитет.

Эти надежды основывались на зыбучем песке советской беспринципности. Сато направил целый ряд объяснительных записок министру иностранных дел, в которых говорилось о бесполезности предпринимаемых усилий. Он умолял Того быстрее заключить мир, пока Японию не постигла судьба Германии.

В одной из нот Сато делал вывод, что Россия нападет на Японию ориентировочно после 1 августа. Эти ноты не прибавили Сато популярности ни в министерстве иностранных дел, ни в Кабинете министров. Не прибавила ему поклонников и его слава внимательного наблюдателя. Горькое пророчество не способно сорвать аплодисменты. Такова участь Кассандры.

То, чего опасались в Японии, в итоге и случилось. Впервые Советы показали себя в апреле 1945 года, когда денонсировали японо-советский пакт о нейтралитете. Теперь они предприняли второй шаг.

В то время как японские города сгорали в пламени или буквально испарялись в грибовидных облаках, Советский Союз действовал как вор на пожаре. С неизвестностью наконец было покончено. Массовые убийства продолжились.

«Перед рассветом меня известили, что Россия объявила войну Японии и вторглась в Маньчжурию, – писал впоследствии Того. – Я немедленно позвонил премьер-министру [адмиралу Кантаро Судзуки], в автомобиль которого попала бомба… Я напомнил ему, что просил его собрать членов Высшего совета по ведению войны для обсуждения атомной бомбардировки Хиросимы, и добавил, что считаю этот вопрос теперь более актуальным, чем когда-либо прежде, и что решение закончить войну должно быть принято немедленно. Премьер-министр согласился».

Достопочтенный премьер был готов согласиться со всем, что бы ему ни предложили. Это было одной из наиболее раздражающих черт его характера для всех окружающих. Теперь он обратился к молодому секретарю Кабинета министров Хисацумэ Сакомидзу и поручил ему собрать членов Высшего совета как можно быстрее.

Тогда Судзуки подумал о генерал-лейтенанте Сумихисе Икэде, главе Бюро планирования. Икэда посетил Квантунскую армию в Маньчжурии всего три недели назад и был информирован о ее способности противостоять советскому наступлению. Премьер позвонил Икэде и спросил его: «Способна ли Квантунская армия отбить наступающие советские части?»

«Положение Квантунской армии безнадежно, – ответил Икэда. – В течение двух недель Чанчунь (главный город в Центральной Маньчжурии) будет оккупирован».

Судзуки отказывался верить такому неожиданному прогнозу. Тяжело вздохнув, он произнес: «Разве Квантунская армия настолько слаба? Тогда игра окончена».

«Чем дольше мы будем затягивать принятие окончательного решения, – констатировал Икэда, – тем это будет хуже для нас».

«Абсолютно верно», – подытожил премьер.

Странно, размышлял Икэда, что премьер никогда не выражал своего личного мнения, будь то на заседаниях правительства или на императорских конференциях.

Подполковник Масахико Такэсита находился в казарме, расположенной к юго-востоку от дворца; он дремал, когда его окончательно разбудил и поднял с койки настойчивый звонок телефона. Такэсита был красив, горяч и полон энергии.

Звонили из военного министерства. Было получено донесение из Квантунской армии (самой мощной японской армии в Китае и Маньчжурии): русские перешли в наступление. Подполковника немедленно вызывали в министерство.

Такэсита быстро надел мундир, сел за руль штабного автомобиля, работающего на угольном газе, и поехал в министерство. Он прибыл в самый разгар спора. Речь шла о русском вторжении, о предательском поведении Советов, нанесших неожиданный удар; о возможности Квантунской армии оказать сопротивление, и ее командном составе; о судьбе императора и империи.

Несмотря на то что нападения русских ожидали уже давно, Япония оказалась неподготовленной к нему. Как сказал генерал-лейтенант Кавабэ, заместитель начштаба армии: «Вступление в войну русских было настоящим потрясением, в то время как последствия ядерного удара были не столь очевидны. Поскольку Токио непосредственно не подвергся бомбардировке, вся тяжесть удара еще не была прочувствована…Однако донесения, поступавшие в столицу, говорили о „толпах наступавших русских“. Мы испытали еще больший шок и чувство тревоги, потому что мы постоянно опасались нападения, живо представляя себе, что несметные вооруженные силы Красной армии в Европе теперь будут задействованы против нас».

Советское нападение не должно было стать неожиданностью для Японии. Японская разведка сообщала, что русские войска, артиллерия, танки и другое военное снаряжение начали перебрасывать в Сибирь с февраля 1945 года. Даже объем перевозившейся техники был известен: 30 грузовиков в день. Согласно данным разведки, к концу мая было перевезено 870 орудий, 1200 танков, 1300 самолетов и более чем 160 тысяч личного состава. Конечно, объемы перевозок резко выросли после поражения Германии в мае. Поступило важное сообщение, что войска не получили зимней экипировки. Было очевидным, что планировалась короткая и легкая кампания в самое ближайшее время.

Русские могли припомнить их военные конфликты с Японией, это касалось и самой Японии. В памяти русских еще живы были воспоминания, когда Россия пострадала от японцев в трех предыдущих случаях. И трения между ними продолжались.

Япония предъявила требования на Курильские острова в 1875 году. Двадцать лет спустя Россия вмешалась, когда Япония разгромила Китай и, казалось, была готова присоединить к своей империи земли на континенте. В этот же самый год Япония в результате интервенции трех держав – России, Франции и Германии – была вынуждена отказаться от своих требований на владение Порт-Артуром и эвакуировать свои войска из этого города в обмен на денежные суммы, выплаченные серебром. Чувствительных японцев ранило, что всего лишь три года спустя Россия взяла себе Порт-Артур (в аренду у китайцев).

Это стало одной из причин, приведших в 1904 году к Русско-японской войне. Япония напала на Россию неожиданно и смогла быстро потопить российский флот и разгромить сибирскую армию. Ресурсы Японии сильно истощились в ходе войны, и она приветствовала решение Теодора Рузвельта выступить в качестве мирного посредника. Согласно Портсмутскому мирному договору, Япония получила половину Сахалина, ей перешли от России арендные права на Порт-Артур и Квантунский полуостров (или Гуаньдун), Россия уходила из Маньчжурии и признала сферу влияния Японии в Корее.

Когда в 1917 году произошла русская революция, британцы и американцы предложили Японии послать войска в Сибирь для «поддержания статус-кво». Каждая союзная держава должна была выделить по 7 тысяч солдат для этой цели. Японцы начали сотрудничать с энтузиазмом; кроме первых 7 тысяч солдат, в Сибирь были направлены дополнительные войска. И в итоге они потеряли счет времени.

Когда другие союзные державы вывели свои войска, японцы остались, и продолжали оставаться долго. Только после вежливого, но настойчивого дипломатического давления со стороны Британии и США японские войска были выведены из Сибири спустя два года после того, как союзники вывели свои последние части. И Японии понадобилось еще два года для вывода своих войск с русского Сахалина. Японские части доходили даже до важного сибирского города Иркутска, расположенного почти в 1400 милях от побережья Японского моря.

Конфликты на границе между Японией и Россией случались довольно часто после того, как Япония захватила Корею, образовала марионеточное государство Маньчжоу-Го на оккупированной территории Маньчжурии в 1932 году и, сломив сопротивление китайцев, вторглась во Внутреннюю Монголию. Япония также добилась от России концессий на добычу нефти и вылов рыбы.

К середине 1938 года японский генералитет в Маньчжурии решил, что настало время испытать Россию на прочность. Они развязали боевые действия в районе озера Хасан, там, где сходятся границы Кореи, Маньчжурии и Сибири. Советские войска нанесли им серьезное поражение. Следующей весной японцы предприняли еще одну провокацию на границе. Квантунская армия атаковала советские позиции во Внешней Монголии в Номонгане (или на Халхин-Голе, как называют его русские). Этот инцидент быстро перерос в небольшую войну; в ней приняли участие 300 тысяч войск. Это стало самым большим столкновением механизированных армий на это время в мировой истории. После понесенных потерь в 50 тысяч человек японцы решили отступить.

Принимая во внимание конфликтную историю непростых русско-японских отношений, японские офицеры в это душное утро 9 августа 1945 года вряд ли сомневались в том, что Советы были намерены захватить все, до чего только могли дотянуться их руки. И японские офицеры в Генштабе знали о том, о чем мир подозревал, но японский народ не имел никакого понятия. Квантунская армия была значительно ослаблена, потому что отсюда японское командование забирало войска и различное вооружение для ведения военных кампаний на других фронтах, так что от ее былой мощи вряд ли что-то осталось. Сообщали даже о том, что на трех солдат приходилась всего одна винтовка. Внешне армия выглядела вполне боеспособной, но под такой ее оболочкой была пустота.

Наиболее пугающей была перспектива, что русские смогут повлиять на мирные переговоры.

В обстановке, когда Советы вели войну и одновременно подписывали Потсдамскую декларацию, все намечаемые в ней сроки оккупации и проведения свободных выборов были абсолютно непредставимы. Ни один японец не мог чувствовать себя в безопасности, если бы контроль над страной отчасти осуществляли Советы. Это означало, что русские стали бы развивать и поддерживать коммунистическое движение в Японии, что красные попытались бы захватить власть, и, с советской помощью, однажды им бы это удалось. Тогда не представляло бы труда аннексировать Японию и сделать ее частью СССР.

Несомненно, Советы в роли оккупантов предприняли бы все возможное в их силах, чтобы полностью подчинить себе японцев. Наиболее тревожным фактором среди множества других была угроза ареста самого императора, так как русские оккупанты имели право арестовать любого человека в любое время. Таким образом, они могли бы расправиться со всей императорской семьей. За одно мгновение они вычеркнули бы из истории 2600 лет «непрерывного» правления, и с уникальной государственностью Японии было бы покончено. Об ином пути, кроме как выполнить условия Потсдама и допустить войска союзников и Советов на территорию Японии, не было и речи.

По мнению армейских офицеров в Генштабе и в военном министерстве выбора не было; оставалось только удвоить усилия, чтобы предотвратить ужасы оккупации. Итак, война до победного конца, применение тактики выжженной земли и партизанская борьба в горах. Это был единственный путь. Многие офицеры служили в Китае, и потому они знали, что, хотя Япония сражалась там восемь лет, она контролировала только крупные города и линии коммуникаций, но не всю страну. То же самое будет и в Японии, когда во власти врага будут только ключевые города, порты и железнодорожные линии. Но никакие оккупационные войска не смогут патрулировать все побережье и удерживать под контролем 80 миллионов японцев, настроенных решительно и хранящих в себе непобедимый дух народа Ямато. Союзники никогда не смогут покорить Японию.

В краснокирпичном здании военно-морского министерства утром 9 августа также шла оживленная дискуссия. Вице-адмирал Дзенсиро Хосина, глава Бюро военных дел министерства, опоры военно-морского флота, узнав о наступлении русских, пришел к выводу, что развитие событий требует сделать окончательный выбор – мир или война. Хосина предоставил слово вице-адмиралу Такадзиро Ониси, заместителю начальника штаба флота.

Ониси был офицером-фанатиком, в заслугу которому ставилась организация «специальных атак» и подготовка летчиков-камикадзе («божественный ветер»), ставших важным фактором войны. Во время боев на Окинаве применяемая Ониси тактика самоубийств стоила американцам жизней многих морских пехотинцев и поврежденных кораблей; ничего похожего до этого в боевой истории американского флота не было.

Начиная со сражений на Филиппинах в конце 1944 года страшное детище Ониси – корпус специальных атак – бросило в бой 665 морских офицеров и 1400 рядовых. Ониси был одним из активных лидеров офицеров флота, не признававших никаких компромиссов.

Хосина, прекрасно осведомленный о взглядах Ониси, хотел знать, как он теперь относится к вступлению русских в войну. «Контролирует ли главное командование военную ситуацию? В зависимости от ответа на этот вопрос мы должны принимать политическое решение. Если командование не уверено в этом, то для Японии нет иного выхода, как только принять Потсдамскую декларацию и закончить войну. Что Вы думаете об этом?»

Ониси отвечал довольно пространно. Он не придал большого значения атомной бомбе и участию русских в войне, обошел вопрос постоянно сокращавшихся морских поставок нефти и бензина. Он только подчеркнул эффективность специальных атак и роль самоубийц как надежного оружия. С убежденностью в своей правоте и самоуверенностью фанатика он сделал вывод, что существовали «большие возможности для победы Японии».

Хосина затем отправился в офис министра флота адмирала Мицумасы Ёнаи. Адмирал сидел, сгорбившись, за рабочим столом. Прежде чем Хосина успел произнести хотя бы слово, Ёнаи поднялся со стула и сказал: «Я прекращаю войну».

Так впервые наметился явный раскол. Некоторые высшие офицеры главного командования флота предпочитали сражаться до конца; министр флота хотел положить конец войне. Это было ярким контрастом шовинистическим настроениям армейской массы. Если бы военный министр сделал заявление, подобно Ёнаи, несомненно, он был бы убит в результате покушения.

Глава 3. Старый новый вождь

Во главе Японии в этот решающий час встал человек честный и, вне всякого сомнения, преданный императору – 77-летний адмирал барон Кантаро Судзуки. Невозможно было сделать более верный выбор в условиях, когда стране предстояло пройти через самые суровые испытания.

Ко времени начала русского наступления Судзуки исполнял обязанности премьер-министра Японии уже в течение четырех месяцев, которые были отмечены катастрофическим падением уровня жизни. Все же правительство еще не признало официально этот факт, и премьера Судзуки часто заставали за чтением Лао-цзы в его кабинете, в то время как его министр иностранных дел упорно пытался поднять флаг перемирия.

1 апреля 1945 года, спустя неделю после падения Иводзимы, союзники начали полномасштабную высадку своих войск на Окинаве. К 5 апреля, сломив слабое сопротивление японцев, был отвоеван надежный плацдарм. В этот день Советский Союз расторг японо-советский пакт о нейтралитете. Также 5 апреля японский премьер генерал Куниаки Койсо подал в отставку.

Вечером этого дня Коити Кидо, лорд-хранитель печати, собрал вместе дзюсинов, то есть высших государственных мужей – бывших премьер-министров и председателя Тайного совета Японии.

Все они, за исключением одного, занимали в прошлом пост премьер-министра, и все, в известном смысле, были неудачниками. Генералу Тодзё, например, не удалось выиграть войну; принц Коноэ был бессилен предотвратить ее. Усилия барона Хиранумы заключить пакт между Японией и Германией потерпели крах; адмирал Окада не мог предотвратить военный мятеж 1936 года; Коки Хирота был неспособен контролировать армию; Рэйдзиро Вакацуки, как он ни старался, не смог ни предотвратить, ни остановить вторжение японской армии в Маньчжурию. Единственным неполитиком среди собравшихся и единственным, кто не занимал в прошлом пост премьера, был возглавлявший Тайный совет барон Судзуки.

Собрав всех этих разных людей, Кидо намеревался получить у них ответ на вопрос, какого кандидата следует назначить премьером вместо только что ушедшего в отставку. Как обычно, Кидо навел необходимые справки, чтобы результаты встречи не стали неожиданностью. Если он не сможет заранее добиться нужного результата игры, то хотя бы надо выложить выигрышную карту.

Лорд-хранитель печати задействовал все свои умения, чтобы адмирал Судзуки стал премьером. Вначале Кидо послал к нему своего секретаря, чтобы выяснить, каких взглядов придерживается адмирал. Затем он обратился к императору и сказал ему, что у него нет никаких возражений против кандидатуры Судзуки. Он также обсудил этот вопрос с тремя из семи дзюсинов, и они рекомендовали на важный пост этого престарелого человека.

Когда пришло время для окончательного утверждения требований, предъявляемых новому премьеру, Тодзё сказал, что новый кабинет должен стать последним. Судзуки поддержал этот тезис, он утверждал, что новое правительство должно выстоять в этой войне, чего бы это ни стоило. «Будущего главу кабинета, – говорил он, – будут считать некомпетентным государственным деятелем, если у него не будет этой решимости».

Во время чайной церемонии государственные деятели обсуждали вопрос, должен ли следующий премьер быть военным на действительной службе, подобно Тодзё и Койсо. Тодзё придерживался мнения, что только военный человек мог одновременно управлять страной и вести войну. Судзуки напомнил, что принц Ито, премьер во время китайско-японской войны в 1894 году, не был военнослужащим и полагал, что военный в данной ситуации не требовался.

Принц Коноэ выдвинул два требования: новый премьер-министр должен пользоваться доверием; он должен иметь незапятнанную репутацию. Его руки должны быть чисты, и его имя не должно ассоциироваться с прошлыми неудачами. Эти принципиальные требования получили поддержку всех собравшихся.

Судзуки утверждал, что дзюсины должны рассматривать управление правительством как общее дело. «Мы должны быть готовы принести себя в жертву государству, принять ответственность на себя и умереть за его величество. Что же касается поста премьер-министра, мне хотелось бы просить принца Коноэ, самого молодого среди нас, занять этот пост, так как работа премьера требует больших физических сил. Кроме того, мы окажем поддержку. Что, если четверо из нас решатся на первое усилие?»

Подобное предложение не приняли Коноэ и Хиранума, которые заявили, что это прямо противоречит только что одобренным принципам. Хиранума высказался в поддержку кандидатуры Судзуки, и его поддержали Коноэ и Вакацуки. Судзуки был потрясен: «Мне всегда представлялось, что участие военных людей в политике обычно приводило к краху страны. Так было с Римской империей, с немецким кайзером, и так закончилась династия Романовых. Для меня просто невозможно участвовать в делах политики. Поэтому прошу меня извинить».

Судзуки знал за собой много других недостатков. Ему было около восьмидесяти, он питал отвращение к политике, был простодушным; он исповедовал даосизм, который проповедовал принцип неделания. Однако если старый моряк думал, что может отказаться от поста, то он ошибался. Все дзюсины во главе с Кидо потребовали от него принять эту должность. Один лишь Тодзё прямо предупредил его: «Если вы не будете достаточно осторожны, весьма возможно, что армия отвернется от вас. Если это произойдет, то кабинет следует немедленно распустить».

«Это крайне серьезно, если в такое время не будет поддержки армии, – ответил Кидо. – Но разве имеются хоть какие-то признаки этого?»

«Я сказал бы, что есть», – отрезал Тодзё. Это была явная угроза, что военные могут выйти из любого правительства, если не смогут его контролировать. Пожалуй, лишь только то правительство, которое было бы представлено как армейскими, так и морскими офицерами, могло удовлетворить военных. Возможно, они предпочли бы военный переворот и введение военного положения.

Лорд-хранитель печати отозвал Судзуки в сторону, в то время как другие дзюсины пошли обедать. «Некоторое время назад вы были настроены решительно против, однако ввиду сложившейся ситуации я призываю вас сформировать кабинет во что бы то ни стало. Извините, что беспокою вас, но вы согласны?»

Судзуки, чувствуя себя как в ловушке, сказал: «Я хотел бы отказаться, поскольку не чувствую в себе уверенности, что выполню эту работу».

Кидо, зная, что Судзуки не поддавался на уговоры и высказывался иногда двусмысленно, продолжал упорно настаивать на своем: «Настоящее положение столь критическое, что я умоляю вас принять великое решение и спасти нацию».

В чем Япония действительно нуждалась в этот отчаянный момент ее истории, так это в современном военном и политическом гении, который смог бы обратить все неудачи в преимущества, можно сказать, в Александре Востока. Вместо этого она поставила у государственного штурвала престарелого моряка, героя войн 1894 и 1904 годов, почетного старца, который уже десять лет был управляющим императорского двора и обер-камергером императора.

Почему был сделан этот выбор? Внутри страны назначение Судзуки было гениальным ходом во многих отношениях. Судзуки уважали в народе как подлинного военного героя.

Престарелый моряк пользовался полным доверием императора. «Судзуки, – говорил Хирохито, – я могу раскрыть свое сердце». Его величество обращался к нему неформально, называя его одзи – дядя.

Были и другие, не столь явные, причины избрания его премьером. Понятно, что он не принадлежал к армейской клике. Тем самым стране и миру посылался сигнал, что сторонники войны до победного конца потерпели поражение. Судзуки был настолько далек от политической борьбы, что твердолобые ура-патриоты и пацифисты были уверены, что у них есть место для маневра. Не имея собственного политического курса, Судзуки, как они полагали, непременно будет колебаться и попадет в зависимость от чужих решений.

Престарелый адмирал не вызывал антагонизма и отторжения, как премьеры генерал Тодзё и генерал Койсо. Тодзё вообще не пользовался популярностью из-за своих авторитарных методов правления. Койсо раздражал армию, двор и народ своими топорными решениями. О Судзуки было известно, что он ведет скромный образ жизни, верен правилам даосизма и что он чужд честолюбия и эгоизма.

Тем не менее существовали и те, кто имел к нему претензии.

«В армейских кругах сомневаются, что в его возрасте он сможет принимать соответствующие эффективные меры в данной ситуации как внутри страны, так и за рубежом, – заявлял важный представитель военного министерства. – Но в настоящее время армия не возражает против его назначения, поскольку известно, что Судзуки пользуется особым доверием императора, и тем самым его премьерство будет благоприятно для армии, если он примет ее предложения. Кроме того, он брат генерала Такао Судзуки, кому армия доверяет».

Одним из первых действий вновь назначенного премьер-министра был телефонный звонок своему другу, бывшему премьеру адмиралу Окаде, который был вне политики вот уже 19 лет и ушел в отставку с флота семь лет назад. Судзуки просил его принять должность военно-морского министра. Окада был озадачен и колебался, и он немедленно отправился в резиденцию премьер-министра, чтобы переговорить с Судзуки.

Нелепость предложения Судзуки была понятна всем. Окада, в бытность свою премьером, вызывал к себе такую ненависть среди крайне правых военных, что в 1936 году они попытались его убить. Он был адмиралом в отставке. На должности военного министра и министра флота могли быть назначены только военные на действительной службе. Явно, что Судзуки не проконсультировался с серыми кардиналами во флоте по этому вопросу (они выступили бы против Окады). Но это было обязательным предварительным условием, если бы он хотел получить их поддержку.

Когда Окада приехал к премьер-министру, его опасения подтвердились. Он обнаружил группу людей, «которые не привыкли делать телефонные звонки», не говоря уже о том, чтобы они имели способность находить свой путь в джунглях политики.

Окада сел и начал говорить с Судзуки как законченный моралист. Было понятно, что старик нуждался в человеке, обладавшем политическим опытом, на которого он мог положиться. Окада порекомендовал молодого человека, который был достаточно компетентен, – Хисацунэ Сакомидзу. Ему было сорок три; он работал секретарем Окады, когда тот был премьером. Сейчас он был начальником отдела банковского страхования в министерстве финансов. Окада мог ручаться за него. И так случилось, что он был его зятем. Судзуки назначил Сакомидзу на должность главного секретаря Кабинета министров – рабочей лошадки.

Окада и Сакомидзу рассказали адмиралу о политических хитростях в деле формирования кабинета, и старик прислушался к их совету. Первым препятствием в этом деле была армия.

Судзуки, формируя свой кабинет, позвонил, как было принято, уходящему военному министру маршалу Сугияме. Он хотел узнать, кого армия может рекомендовать на пост военного министра в новом правительстве. Сам Судзуки предпочитал генерала Корэтику Анами, который был ординарцем императора в то время, когда премьер был камергером его величества. Он близко знал Анами в те дни пятнадцать лет назад, уважал и доверял генералу. Но согласно официальной процедуре было необходимо обратиться к армии с просьбой «назвать» кандидата.

В ожидании этого верхушка армии не только выбрала министра, но и, как обычно, подготовила список условий. До тех пор, пока новый премьер не одобрит условия, выдвинутые генералитетом, назначение военного министра не могло состояться. И конечно же, кабинет без военного министра не мог существовать.

Маршал Сугияма вручил Судзуки список условий, выдвинутых армией:

1. Продолжить войну до конца.

2. Обеспечить унификацию армии и флота.

3. Сплотить нацию для решающей битвы за отечество.

Каждый из этих пунктов вызывал горячие дискуссии в армии. Утверждали, что Судзуки – это японский Бадольо и, подобно итальянскому маршалу, пришел к власти ради того, чтобы добиться заключения мира. Некоторые группы в армии были не против договора о мире, но все выступали против безоговорочной капитуляции, что было равносильно национальному самоубийству. Поэтому первейшей задачей было довести до сведения премьера это всеобщее мнение.

Второй пункт был больной темой для обеих структур. Наследием конца 30-х годов были постоянные трения между армией и флотом в вопросе о доле ограниченного уже и так национального производства, выделяемого на их нужды. Каждый стремился получить больше оружия и самолетов, чтобы нарастить свою мощь. Каждый требовал перераспределения вооружений в свою пользу. Такое соперничество усугубляла неизбежная инфляция, сказывавшаяся на производстве.

Проблема унификации обеих служб проявилась особенно остро с 1940 года, но решение ее особо не продвинулось. Наиболее горячими сторонниками перемен были молодые офицеры Генштаба. Майор Хатанака и подполковник Сиидзаки, например, передали высшему командованию петицию, написанную буквально кровью, которая требовала отставки военного министра Сигиямы, «показавшего неспособность объединить армию и флот».

Третий пункт был включен в список, потому что армия считала неизбежным, что враг вторгнется в страну; поэтому для подготовки к вторжению будет необходимо принять различные законы и распоряжения для создания народной милиции и строительства укрепленных районов.

Судзуки быстро пробежал глазами список, решительно кивнул своей массивной головой и сказал: «Я согласен со всеми этими пунктами». И только тогда армия утвердила кандидатуру Анами на пост военного министра.

В целом большинство японцев разделяло мнение нового военного министра о Судзуки. Анами назвал престарелого адмирала тэйтоку (великий флотоводец) и сказал своим соратникам, что «премьер-министр не такой человек, который обманет народ и навяжет ему мир. Он не из тех, кто, тайно договариваясь о мире, одновременно призывает к войне».

Судзуки родился в 1867 году, в последний год феодальной эры Японии, когда произошла Реставрация Мэйдзи, которая модернизировала страну. Небольшая политическая должность его отца была ликвидирована в ходе перемен, и семья из одиннадцати человек переехала сначала в Токио, затем – в небольшой провинциальный город, где мальчик получил начальное образование. Он убедил своих родителей позволить ему поступить в военно-морское подготовительное училище, а после окончания его он был принят в военно-морскую академию.

Он командовал торпедным катером в Китайской войне (1894–1895) – и был награжден медалью за храбрость, проявленную им во время потопления китайского военного судна и спасения японского корабля и его команды. Он снискал заслуженную славу; ему была дана увольнительная, он отправился домой, женился и поступил в военно-морской колледж. Спустя время флотское командование направило его в Германию для получения там военно-морского образования. В течение двух лет он много путешествовал. В Русско-японскую войну он был назначен капитаном крейсера, когда русский балтийский флот был разгромлен в Цусимском сражении. Корабль Судзуки потопил два вражеских судна.

Судзуки занимал высшие посты в японском флоте: командующий Объединенным флотом; начальник Генерального штаба Императорского флота; военный советник его величества. В 1929 году он был назначен обер-камергером императорского двора. Его настойчивые усилия убедить горячие головы на флоте начать считаться с желаниями его величества во время проведения Лондонской морской конференции обратили на него внимание многих политиков. 26 февраля 1936 года он оказался лицом к лицу с ослепленными яростью молодыми военными фанатиками. Убийцы выстрелили в него четыре раза, но ему удалось выжить. Этот мятеж военных, продолжавшийся недолго, известен в японской истории как Инцидент 26 февраля.

Старый адмирал и несколько других государственных деятелей были названы мятежниками «ложными советниками» императора и стали целью покушений. Обер-камергер был известен своими высказываниями, что военные должны держаться вне политики; он был близок к императору, и к тому же он поддержал некоторые ограничения в области военно-морских вооружений.

В 1940 году этот «бывший морской офицер» был назначен заместителем главы Тайного совета Японии, а в августе 1944 года возглавил его, тем самым став одним из дзюсинов. Соглашаясь стать премьером, он знал, что рискует головой. Перспективы для него и его кабинета были мрачными: если союзники не объявят их военными преступниками, то обвинение будет выдвинуто со стороны недовольных «патриотов с двойным дном». Некоторые из сотрудников Судзуки испытали на себе гнев с обоих направлений. И старик вторично стал мишенью убийц.

Главной целью администрации Судзуки было завершить войну. Это было необходимо сделать. Император желал ее быстрейшего окончания. Влиятельные люди в бизнесе и аристократия видели единственную альтернативу полному краху. Народ тоже уже устал от беспрерывных, практически беспрепятственных бомбардировок, от продовольственного снабжения на грани выживания и прочих лишений. С армией все обстояло по-иному. Военные вели себя так, как будто победа была все еще возможна, и готовы были воевать еще десять или даже двадцать лет. И в качестве поддержки армия имела пять миллионов солдат.

В этих обстоятельствах временами философия даосизма даже поддерживала Судзуки. Но она также имела большие недостатки. Его вера в то, что можно общаться без слов, была по-своему замечательной, но разочаровывающей. Он был не одинок в подобном подходе. Так, император, наделяя Судзуки полномочиями премьер-министра, ничего не сказал о ключевом предмете. И Судзуки тоже не задал вопрос. Почему?

«Я понимал чувства Судзуки с самого первого дня его назначения, – скажет позднее Хирохито, – и я также был убежден, что Судзуки понимает мои чувства. Поэтому я не торопился тогда высказать свое пожелание о необходимости мира». Это было одной стороной происходивших событий. Другой аспект заключался в том, что каждый раз, когда император высказывал свои идеи, они интерпретировались искаженно его подчиненными, что приводило к досадным ситуациям. В этот раз его величество был убежден, что подобные утечки могли угрожать возможности добиться мира.

Судзуки понимал причину своих колебаний. «Когда неожиданно мне выпала такая судьба, – вспоминал старый политик позднее, – моим первым побуждением было закончить войну как можно скорее. Потому что я мог понимать все, о чем думает император, когда я встретился с ним сразу после моего назначения. Я понял, что он искренне хочет окончания войны и восстановления мира, даже если ничего не сказал мне об этом. Однако я не мог никого поставить об этом в известность, потому что, если хотя бы один человек узнал, что у меня есть такое намерение, это вызвало бы такое волнение, которое могло бы привести к бунту. Так что я не рассказал о моих чувствах даже Сакомидзу. Я просто ждал подходящей возможности, чтобы положить конец войне».

Итак, несмотря на то что целью премьера было добиться капитуляции, его первое обращение к согражданам оказалось призывом к решающей битве до конца, каким бы горьким он ни был. «Войну нужно продолжать, – призывал он, – и ее не остановит моя смерть».

В обращении к парламенту он назвал основные наиболее актуальные задачи Японии: «Нынешняя война, война за освобождение Азии, имеет целью нарушить планы наших врагов, Соединенных Штатов и Великобритании, обратить азиатские страны в своих рабов. Мы должны понять, что не только навсегда будет покончено со свободой различных наций в Восточной Азии, но и со справедливостью в мире, если мы потерпим поражение в этой войне…

В основе политики для Восточной Азии и мира лежит намерение создать эффективную систему безопасности для различных стран, защищающую их от угроз вторжения, и гарантировать им сосуществование и процветание в соответствие с принципами политического равенства, экономического сотрудничества и уважения культуры каждой страны».

Он также указал на основное препятствие на пути переговоров о капитуляции: «Народ Японии – верный слуга императорского трона. Японцы утратят смысл своего существования, если умалится роль национального государства [императорской системы правления]. Безоговорочная капитуляция, предложенная врагом, равносильна смерти всего стомиллионного народа Японии. У нас нет иного выхода, кроме как сражаться».

Затем он обрисовал в общих чертах главную задачу, стоявшую перед нацией, заявив следующее: «Если наше отечество станет полем битвы, то у нас будет более выгодная позиция и военные сплотятся в борьбе с врагом. У нас не будет проблем с передислокацией большого количества войск в любое важное для обороны место и с их снабжением. Боевые действия будут иметь иной характер в отличие от сражений, имевших место на островах Тихого океана. Мы сможем уничтожать вражеские силы. На этом этапе активной войны не будут гарантированы достаточные поставки продовольствия. Могут также быть нарушены пути снабжения. Более того, доставка боеприпасов будет затруднена… Откровенно говоря, нам надо будет приложить большие усилия в будущем. Основываясь на оценке внутреннего положения во вражеских странах и современного сложного международного положения, не могу не сказать, что кратчайший путь к нашей победе – это довести эту войну до конца.

Судзуки был мастером в софистике. Объясняя поражение в битве за Иводзиму, он выразился так: «Мы никогда не сможем представить себе, какой фатальный удар по психике врага нанес боевой дух японских солдат на Иводзиме и Окинаве. Если мы сравним этот шок, перенесенный противником, с нашими потерями на островах, мы можем сделать вывод – мы далеки от поражения в этой войне».

Его публичные заявления говорили только о необходимости продолжать войну. Но это было всего лишь поверхностным восприятием его намерений. Все объясняется тем, что бывший военный моряк следовал обычной японской практике харагэй («хара» означает «живот», «гэй» – «искусство»). По представлениям японцев, именно в области живота расположен источник духовной силы человека, и люди могут общаться, не прибегая к словам. Слова выступлений менее значимы, чем общий контекст его заявлений. В действительности они могут быть диаметрально противоположны подлинным намерениям оратора. Это исторически важный факт, свидетельствующий о древнем искусстве ведения беседы в Японии, традиция которого уходит в прошлое.

В Японии господствовал особый образ жизни. Семейная жизнь протекала в ограниченном перенаселенном пространстве, поэтому практически не существовало понятия «частная жизнь», не говоря уже об отдельных комнатах для каждого члена семьи. Один известный современный японский архитектор утверждает, что единственным убежищем для человека в доме была туалетная комната (бэндзё), где можно было выплакаться, дать выход своему отчаянию и своим самым интимным чувствам.

К тому же из-за конструктивных особенностей японских домов – тонких бумажных раздвижных стен – любое произнесенное слово можно было легко услышать. И неизвестно, кто мог подслушивать. Это также было стимулом к «общению без слов» вместо вербального общения.

Судзуки, находясь под мощным давлением непреклонной оппозиции военных, но продолжая следовать своему курсу на скорейшее окончание войны, был вынужден прибегать к тактике харагэй, надеясь на лучшее.

Однако принимать участие в политических схватках и спорах было не в его характере. Исповедующий учение о дао, последователь китайского философа Лао-цзы, он часто погружался в чтение его трудов за своим рабочим столом в премьерском кабинете. Дома Судзуки любил в одиночестве раскладывать пасьянс, но на работе его преданными компаньонами были книги по истории, мемуары и труды даосизма.

Хисацунэ Сакомидзу, секретарь премьера, часто находил его за рабочим столом за чтением Чжуан-цзы; он жадно поглощал текст, при этом его кустистые брови приподнимались, а подбородок вытягивался вперед. Чжуан-цзы был известен теорией, что счастье можно достичь только при условии свободного развития человеческой натуры и что лучший способ управлять – это не участвовать в управлении.

Судзуки постоянно пополнял свою библиотеку, в которой насчитывалось более 20 тысяч томов, он часами просиживал над ними, раздумывая над философскими умозаключениями, над тем, что, в частности, бездеятельность более сильна, чем деятельность.

Это было серьезной проблемой: двор и Кабинет министров не были уверены, где он в данную минуту находится. В то время как он колебался, Японию ровняли с землей.

Поле зрения Судзуки практически закрывало одно препятствие – активная оппозиция экстремистов в армии и на флоте. Кидо и Того предпринимали попытки провести старого адмирала мимо этой грозившей ему опасности. Но каждый раз, когда они направляли его на верный путь, военный министр и его сподвижники снова блокировали его. Теперь, когда русские перешли в наступление, настало время положить Лао-цзы на полку и сосредоточиться на Потсдамской декларации.

Глава 4. «Большая шестерка»

Высший совет по руководству войной был «внутренним кабинетом», в который входили премьер-министр, военный министр и министр флота, министр иностранных дел, начальники штабов армии и флота. Эти люди составляли «Большую шестерку». Высший совет по руководству войной не обладал конституционной санкцией; у него было право только консультировать и давать советы, исполнительной власти у него не было. Но в связи с тем, что концентрация власти в нем была настолько высокой, его решения имели большую силу. Когда проходили заседания Высшего совета по руководству войной, Япония принимала положение «смирно».

Высший совет являлся в действительности судом шести персон, который решал судьбу Японии и имел также влияние на жизни миллионов людей во всем мире. Влияние, конечно, не было прямым, поскольку это было бы не по-японски. Кабинет министров, а не Высший совет обладал законной властью и действовал в интересах нации, но «центр тяжести» находился в Высшем совете, и его решения неизбежно влияли на весь кабинет.

К 9 августа члены Высшего совета уже прекрасно знали мнение друг друга. Они встречались все чаще, и их совещания становились все более продолжительными, по мере того как возрастало давление противника. И хотя проходили бесконечные часы в обсуждениях, каким образом можно закончить войну, но оставались нерешенными еще многие существенные вопросы, в то время как возможность действовать катастрофически резко сузилась.

Министр иностранных дел Сигэнори Того, шестидесяти двух лет, был вторым кандидатом, избранным Судзуки на этот пост. Кидо, хранитель печати, предложил оставить министром иностранных дел Сигэмицу из предыдущего кабинета Койсо. Но Койсо наложил на это решение вето.

Адмирал Окада рекомендовал Того. Кидо поддержал это предложение, и его секретарь объяснил причину этого: «С войной было невозможно покончить внутри страны, это мог сделать только министр иностранных дел, имевший необычайные способности и готовый ради этого рисковать своей жизнью… не существовало более достойного кандидата, чем Того».

Судзуки нашел Того в курортном городе Каруидзава, где тот вел «сельский» образ жизни почти все то время после своего внезапного ухода в отставку с поста министра иностранных дел в правительстве Тодзё в сентябре 1942 года. Того сел на ближайший поезд в Токио и 7 апреля в 10.30 вечера встретился с Судзуки. Им предстояло выяснить, смогут ли они проводить совместный политический курс, управляя страной.

Того спросил Судзуки, что он думает о перспективах войны. Премьер ответил: «Я думаю, что мы сможем продержаться два или три года». Того просто вскинул руками.

«Современная война, – сказал он старому адмиралу, – зависит в основном от сырья и производства. Поэтому Япония вряд ли сможет продолжать войну даже в течение года». Того посчитал, что они вряд ли смогут сотрудничать, имея столь разные взгляды. Он поблагодарил Судзуки и отказался от предложения.

Однако на следующий день явились несколько важных просителей, среди которых были адмирал Окада, секретарь Кидо Сакомидзу, два бывших высокопоставленных сотрудника Того в министерстве, которые настоятельно попросили Того принять пост. Они сказали, что Судзуки пока не мог говорить о мире из-за возможных неожиданных последствиях, но Того мог бы помочь старому адмиралу окончательно определиться с вопросом и выработать соответствующую политику. Кидо сообщил по секрету, что император желает окончания войны, а он, Кидо, настоятельно просит Того принять предложение.

Того встретился с Судзуки еще один раз, и в этот раз старый моряк сказал: «Что касается перспектив войны, ваше мнение меня полностью удовлетворяет, а что касается дипломатии, то вы получаете свободу действий». При этом условии Того согласился занять пост.

«Министр иностранных дел Того был человеком неразговорчивым, бесстрастным и абсолютно лишенным личного обаяния», – писал премьер-министр послевоенного времени Сигэру Ёсида.

Человек настойчивый, обладавший западным образом мышления, Того послужил Японии как в начале, так и в конце войны. Именно он, будучи министром иностранных дел в кабинете Тодзё в 1941 году, вел длительные, продолжавшиеся несколько недель переговоры с американцами, которые закончились тем, что японский посол передал Государственному секретарю США Халлу послание за полчаса до атаки на Пёрл-Харбор.

При описании внешности Того первое определение, что приходит на ум, – внушительный. Его голову венчала копна волос серовато-стального цвета, под носом с широкими крыльями торчала щетка усов. Рот часто кривила то презрительная усмешка, то гримаса. На больших ушах торчали дужки огромных очков с черной оправой, которые так любили обыгрывать военные карикатуристы союзников. За круглыми стеклами очков скрывались глаза, напоминавшие собой лежачие запятые, подпираемые широкими скулами. Что касается одежды, Того был щеголем, предпочитая строгие костюмы и рубашки в полоску с французскими манжетами и платками в кармане, гармонировавшими с галстуками. С его лица не сходило выражение, которое прямо спрашивало: «Что вы хотите? Почему вы отнимаете у меня время? Вы закончили?»

Того имел такой устрашающий вид, что его подчиненные разбегались в стороны, только завидев подходившего начальника. В конце войны он сильно расстраивался, что никто из работников министерства не предлагал сражаться до последнего. Возможно, это было следствием его внушавшего страх отношения к людям. Отстраненность Того от своих сотрудников объяснялась отчасти его манерой получать информацию об их мыслях и намерениях. Он просил свою дочь Исе сообщать ему, что думают ее муж (секретарь Того) и его коллеги в министерстве иностранных дел по тому или иному вопросу.

Того готовился к карьере дипломата и получил классическое образование. Он специализировался на немецкой литературе в Токийском императорском университете, откуда обычно для многих студентов начинался путь в министерство иностранных дел. Во время Первой мировой войны он находился на дипломатической работе в Швейцарии и был младшим членом делегации Японии в Версале. Затем он был направлен в Германию, чтобы наблюдать за тем, как выполняются и какие последствия имеют условия мирного договора. Бедствия войны оставили в его душе неизгладимый след.

В 20-х годах Того был первым секретарем японского посольства в Вашингтоне на протяжении четырех лет. Пробыв в Германии некоторое время, он становится начальником одного из отделов в министерстве иностранных дел. Там он подготовил документ, касавшийся долгосрочных отношений Японии с Россией, которые он считал очень важными, вторыми по значению после Китая.

В японской прессе его назвали закулисным стратегом, работавшим для двух японских министров иностранных дел в 30-х годах, которые изменили либеральному подходу 20-х в своей политике. О нем начали говорить как о главе «традиционного курса» в министерстве иностранных дел.

По иронии судьбы, в 1937 году он был назначен послом его величества в нацистскую Германию. По складу характера и философским взглядам он был полной противоположностью нацистов, командировка в Берлин поклонника Шиллера и Гёте закончилась колоссальным провалом. Он был в плохих отношениях с Риббентропом, немецким министром иностранных дел, и другими официальными лицами нацистов. «Япония не может вести серьезных переговоров с такими выскочками, как Гитлер», – заявил он однажды.

Если Того и имел какие-то иллюзии относительно некоторых сигналов, подаваемых в Японии, его берлинский опыт покончил с ними полностью. Генерал Осима, японский военный атташе, игнорировал выполнение протокола и вел секретные переговоры с Риббентропом с целью преобразовать Антикомминтерновский пакт, договор между Германией и Японией, в полноценный военный союз. Осима докладывал военным в Японии, а не министерству иностранных дел. Генерал намеренно игнорировал японского посла и держал его в неведении относительно ведущихся переговоров. Нацисты общались не с дипломатами, а напрямую с Осимой, поддерживая сотрудничество с Японией. Неудивительно, что японские журналисты в Берлине время от времени обнаруживали посла сидящим в одиночестве и пьющим всю ночь, бормочущим, что «представители держав Оси не могут понимать дипломатию».

После десяти месяцев пребывания в Берлине Того был назначен послом Японии в Советский Союз. Генерал Осима занял его место в Берлине и получил свободу действий. Того уехал из немецкой столицы спустя месяц после Мюнхена, и он чувствовал себя так, «как будто я бежал, спасая свою жизнь, от пожара».

Несмотря на то что условия жизни в Москве напоминали домашний арест, Того не чувствовал себя подавленным.

Он провел кропотливую подготовительную работу и составил проект советско-японского Пакта о нейтралитете, который был подписан в 1940 году. Его пребывание и деятельность в Москве были счастливыми и плодотворными, что вызвало восхищение у русских. Молотов, не часто произносивший комплименты, похвалил Того: «В моей публичной жизни уже давно я не встречал такого человека, который так искренне, как господин Того, отстаивал бы то, что он считает для себя правым. Я уважаю господина Того не только как известного дипломата и государственного деятеля, но и как человека».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее в квадратных скобках авторские комментарии. – Ред.

Вернуться