Майн Рид
Желтый вождь

Tomas Mayne Reid

«The Yellow Chief», 1869

© Перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава I. Наказание насосом

– К насосу его! И пусть получит двойную порцию!

Это слова были произнесены властным и гневным тоном. Обращены они к надсмотрщику хлопковой плантации недалеко от Виксбурга, в штате Миссисипи; произносит их Блант Блекэддер, молодой человек лет восемнадцати, сын Сквайра Блекэддера, владельца плантации.

А кто должен получить двойную порцию душа?

Поблизости стоит персонаж, к которому относятся эти слова. Он тоже молод, по возрасту почти не отличается от того, кто отдал приказ, хотя смуглая кожа и короткие курчавые волосы говорят о том, что он принадлежит к другой расе, – короче говоря, он мулат.

И время – потому что действие происходит двадцать лет назад – вместе с другими обстоятельствами показывает, что он раб на плантации.

А почему отдан этот приказ? Конечно, это наказание.

Вы можете улыбнуться этим словам и принять их за шутку. Но «наказание насосом» – одно из самых жестоких; оно гораздо хуже, чем удары палкой или порка бичом. Человек дергается, когда его бьют по спине хлыстом их коровьей шкуры; но непрерывный поток холодной воды, который вначале освежает, со временем становится невыносимым; жертва чувствует себя так, словно череп раскалывают топором.

Что сделал «Голубой Дик» – таково прозвище молодого мулата на плантации, – чтобы заслужить такое жестокое наказание?

Надсмотрщик, не решаясь выполнить приказ, задает этот вопрос Бланту Блекэддеру.

– Это мое дело, а не ваше, мистер Снайвли. Достаточно моих слов, что он его заслуживает, и будь я проклят, если он его не получит! К насосу его!

– Вашему отцу это не понравится, – настаивает надсмотрщик. – Когда он вернется домой…

– Когда он вернется домой, это мое дело. Сейчас его нет, а пока он отсутствует, хозяин плантации я. Надеюсь, сэр, вы признаете меня таковым?

– Конечно, – отвечает надсмотрщик.

– Что ж, я говорю вам, что этот ниггер должен быть наказан. Он достаточно сделал, чтобы заслужить наказание. Пусть это удовлетворит вас, а в остальном я отвечу перед отцом.

Молодой плантатор не снисходит до объяснения, что же такого сделал Голубой Дик. Сдерживает его тайное сознание, что виноват он и действует исключительно из низкой мести.

Его действия объясняются ревностью. На плантации есть девушка квартеронка, которая улыбается Голубому Дику. Но эти же улыбки хочет получить его молодой хозяин – хозяин их обоих.

Результат такого соперничества предсказать легко. Любовь Голубого Дика обречена на жестокое разочарование, потому что Сильвия, квартеронка, отдает свое сердце не естественному пристрастию, а объединенному влиянию тщеславия и власти. Такое часто происходило во времена так называемых патриархальных обычаев – к счастью, давно ушедших в прошлое.

Узнав о предательстве своей милой, молодой мулат не сдержался от обвинений. Произошло столкновение между ним и сыном хозяина. Были произнесены слова и угрозы, и вслед за этим сразу последовала описанная сцена.

Мистер Снайвли не из тех, кто противится приказам свыше. Его место слишком для него ценно, чтобы он рисковал им из-за пустого рыцарства. Что для него наказание раба – церемония, которую он совершает почти ежедневно? К тому же Голубой Дик ему не особенно нравится, он считает его «наглым типом». Опасаясь недовольства Сквайра Блекэддера, он готов исполнить приказ. И так и поступает.

Эта сцена происходит во внутреннем дворе за «большим домом»[1], рядом с конюшней. С одной стороны стоит насос, высокий дубовый обелиск с массивной железной ручкой и с трубой в пяти футах над землей. Под трубой желоб – выдолбленный ствол дерева, из него поят лошадей.

Под жарким солнцем долины Миссисипи такое зрелище должно радовать глаз. Но рабов плантации Сквайра Блекэддера оно совсем не радует. У них оно вызывает печаль и страх; они привыкли смотреть на этот насос с таким чувством, с каким смотрят на виселицу или гильотину. Почти все они в разное время посидели под этим насосом, чувствуя себя так, словно острый топор раскалывает им голову.

Наказание насосом на плантации Сквайра Блекэддера применяется слишком часто, чтобы давать указания, как это сделать. Мистеру Снайвли нужно лишь повторить приказ полудюжине крепких рабов, которые стоят поблизости, готовые его исполнить. Тем более готовы, что жертвой будет Голубой Дик: молодой мулат совсем не является их любимцем. Гордясь своей более светлой кожей, он слишком горд, чтобы общаться с ними, и поэтому не пользуется их симпатией. К тому же это его первое наказания; хотя и раньше он был замечен в разных проступках, Сквайр Блекэддер его не наказывал.

Все считали это странным, хотя никто не знал причины; и эта его неуязвимость, которой он гордился, теперь позволяла рабам радоваться его наказанию.

Те, кому это было приказано, охотно взялись за дело. По знаку надсмотрщика два раба схватили Голубого Дика и потащили к насосу. Веревками, которые принесли из соседней конюшни, его привязали к желобу таким образом, чтобы голова находилась непосредственно под трубой в восемнадцати дюймах от нее. Голова его была закреплена так, чтобы он ни на дюйм не мог сдвинуть ее направо или налево. Если он попытается это сделать, затянет петлю вокруг шеи.

– А теперь вымой его под душем! – приказывает молодой Блекэддер рослому негру, стоящему у ручки насоса.

Тот, свирепо выглядящее чудовище, не раз подвергавшееся такому наказанию, с радостной улыбкой исполняет приказ. Железная ручка скрежещет, негр быстро дергает ее вверх и вниз, из трубы вырывается поток воды и падает на голову наказанного.

Стоящие вокруг смеются, да и для самой жертвы это было бы приятной игрой; но среди тех, кто над ним смеется, квартеронка Сильвия! Собрались все: и те, кто живет в лачугах рабов, и слуги из дома – зрители его страданий и стыда.

Даже Клара Блекэддер, сестра молодого тирана, девушка лет двадцати, с внешностью ангела, стоит на заднем пороге и смотрит на эту сцену с таким равнодушием, словно из ложи в театре на какое-то представление.

Возможно, ей интересно, но никакого сочувствия к страдальцу она не испытывает.

А на лице ее брата выражение явного интереса. В чертах его лица радость – радость злобной души, наслаждающейся местью.

Печальную картину представляют собой эти два молодых человека: один возбужденный своей деспотической властью, другой страдающий от применения этой власти.

Однако они необычно похожи друг на друга – и лицом, и фигурой. Если бы убрать смуглую окраску кожи и выпрямить курчавые волосы, Голубого Дика можно было бы принять за брата Бланта Блекэддера. Выглядел бы он лучше и лицо было бы не таким злобным.

Ну, может, не в этот момент. Когда к душевным мукам, которые он терпит, добавляется физическая боль, лицо его становится поистине дьявольским. Даже поток воды, словно пологом, закрывающий его лицо, не может скрыть злобный взгляд, который он бросает на своего мучителя. Сквозь прозрачный покров видны губы, плотно прижатые к белым зубам, вызывающе и мстительно улыбающиеся, когда взгляд его падает на Сильвию. Он не стонет и не просит о милосердии, хотя мучения заставляют его извиваться в веревках с риском задохнуться.

Мало кто из присутствующих не знает, что он страдает от страшной боли; большинство, наоборот, знает об этом по собственному опыту.

И только когда один из присутствующих под влиянием своих воспоминаний произносит просьбу прекратить, пытка останавливается.

– Достаточно, я думаю? – говорит Снайвли, вопросительно поворачиваясь к молодому плантатору.

– Нет, черт побери, еще и половины нет, – следует ответ. – Ты не дал ему двойную порцию. Но неважно! Пока хватит. В следующий раз он проведет под насосом столько времени, что его толстый череп расколется, как кедровое полено.

Сказав это, Блант Блекэддер беззаботно поворачивается и присоединяется к сестре, предоставив надсмотрщику отвязывать страдальца.

Железная рукоять прекращает скрежетать, жестокий поток прерывается, и Голубого Дика, освободив от гаротты, уносят в конюшню.

Больше его никогда не подвергают такому наказанию. Молодой плантатор не может исполнить свою угрозу. Три дня спустя Голубой Дик исчезает с плантации. Утром этого дня, почти одновременно с его исчезновением, в персиковом саду находят тело Сильвии, с головой, разрубленной до самого подбородка!

Это сделано топором для колки дров. И нет никакой загадки ни в способе убийства, ни в том, кто его совершил. Предшествующие обстоятельства прямо указывают на Голубого Дика, и его ищут.

Ищут, но не находят. Как только объявлено о поисках, окружающие поселенцы, плантаторы и бедные белые, хватаются за оружие и садятся верхом. Кровных мастиффов пускаю по его следу, но, несмотря на их острое чутье к такой добыче и на старания их хозяев, им так и не удается вцепиться клыками в плоть мулата-убийцы.

Глава II. Блекэддеры

Во времена, предшествующие отмене рабства, не было местности, где бы рабство было таким жестоким, как в низовьях Миссисипи, известных как «Побережье». Особенно справедливо это по отношению к штату Миссисипи. На старых территориях к востоку от Аллеганского хребта рабство носило патриархальные черты; то же самое можно сказать о Кентукки и Теннеси. Даже в Луизиане снисходительность креолов смягчала условия жизни рабов. Но на больших хлопковых и табачных плантациях Миссисипи, а также на части побережья Луизианы все было по-другому; многие хозяева по полгода не показывались в своих владениях, и управление было поручено надсмотрщикам, людям безответственным и во многих случаях жестоким. Да и среди хозяев большинство не родилось здесь; это колонисты со всех стран, которые явились сюда, часто потеряв состояние, а иногда и лучшие черты характера.

Эти люди смотрели на рабов, как на скот; они думали не о счастье и благополучии рабов, а только о том, как бы побольше из них выжать.

Было бы ошибкой сказать, что все плантаторы с Миссисипи были таковы; неправильно также считать, что владельцы плантаций с Юга менее человечны, чем другие люди. Им не откажешь в великодушии, и среди них было много первоклассных филантропов. Проклятием был сам институт рабства; выросшие под его влиянием, они мыслили и действовали неверно; но, боюсь, не хуже, чем я или вы, если бы мы жили в таких же обстоятельствах.

К несчастью, гуманные люди были исключением среди плантаторов низовьев Миссисипи. И такой страшной была репутация этой местности, что стоило пригрозить рабу из Виргинии и даже из Кетукки и Теннеси продажей или высылкой туда, как он немедленно смирялся со своей участью!

Слово «Побережье» было пугалом негритянских детей и ужасом взрослых.

Плантатор Блекэддер, родом из штата Делавэр, был из числа тех, кто создавал эту злую репутацию. Он переехал в Миссисипи в молодости и купил дешево землю на той территории, что продавали индейцы чокто.[2] Приехал он бедным человеком, но так и не попал в число аристократов-плантаторов штата. Однако именно по этой причине он отличался тем, что, по его представлению, было его естественным правом, – деспотичным отношением к тем чернокожим беднягам, что оказались в его власти. Во многих случаях они сами были виновны: было известно, что плантатор Блекэддер покупает рабов дешево, и его «скот» считался худшим в той местности, где была расположена плантация. Несмотря на их дурную репутацию, для них всегда находилась работа; и никто лучше Блекэддера не умел заставить их выполнять эту работу. Если чувства долга оказывалось недостаточно, их всегда избавлял от лени хлыст в руках человека, который охотно его применял. Этим человеком был Снайвли, надсмотрщик, который, как и сам Блекэддер, был родом из Делавэра.

На плантации Блекэддера наказания применялись часто и всех разновидностей, знакомых шкуре негра. Иногда негров даже калечили, хотя и не сильно. Если негр пытался увильнуть от работы, ссылаясь на зубную боль, зуб мгновенно выдергивали, хотя на нем могло не быть ни следа болезни!

При такой строгой дисциплине плантация Блекэддера должна была бы процветать, а ее владелец – стать богатым человеком. Так, несомненно, и было бы, если бы прибыль постоянно не уходила, так что хозяин плантации оставался сравнительно небогат.

«Сточной трубой» был собственный и единственный сын Сквайра, который вырос тем, кого называют «повесой» или «диким парнем». Он был не только диким, но и злобным, и, что особенно расстраивало отца, стал в последние годы отчаянным мотом. Он держался дурного общества, предпочитая «белые отбросы»; делал ставки на петушиных боях и играл в азартные игры; посещал все попойки на десять миль в округе.

Сквайр был снисходителен к вкусам молодого человека, его единственного сына и наследника. В молодости он сам был таким же. Поэтому его кошелек, закрытый для остальных, был открыт перед Блантом, даже в самых низких его делах. Гораздо менее щедр был он к своей дочери Клер, девушке, наделенной большой красотой, а также обладающей положительными качествами, свойственными женщинам. Да, конечно, это она стояла на пороге, когда Голубого Билла наказывали насосом. Правда также, что она не проявляла сочувствия к страдальцу. Тем не менее кое-что смягчало эту явную жестокость ее сердца: она не понимала, какую боль испытывает наказанный; и вина не ее, а ее отца, что она привыкла к таким сценам, происходившим еженедельно, почти ежедневно. При другом воспитании из Клер Блекэддер выросла бы леди, такая же добродетельная, как красивая; и в других обстоятельствах она была бы счастливей, чем в тот день.

То, что ее судьба затмевается какой-то тенью, было очевидно по тени на ее лице; потому что, глядя на нее, нельзя было не заметить, что она чем-то опечалена.

Причина простая и очевидная. Возлюбленный, избранный ею, оказался не по нраву отцу. Юноша, с тощим кошельком, но богатый качествами, украшающими мужчину, красивый, умный, чужой в этой местности, короче, молодой ирландец, пришедший на Миссисипи неизвестно откуда. Таков был тот, кто завоевал дружбу Клер Блекэддер и вражду ее отца и брата.

Она приняла его в свое сердце, хотя не смела сказать об этом, но его прогнали со словами презрительными, почти оскорбительными.

Этого было достаточно, чтобы изгнать его из штата, потому что девушка, ограниченная властью отца, не могла удержать его. И он ушел, как и пришел, никто не знал куда; и вероятно, только Клер Блекэддер это было интересно.

Стоя на пороге, она больше думала об ушедшем, чем о наказании Голубого Дика; и даже спустя день, когда ее служанка Сильвия была найдена под деревьями, ужасное зрелище не могло заставить ее забыть о человеке, которого она всегда будет помнить.

Как и предсказывал надсмотрщик, Сквайр Блекэддер, вернувшись домой, очень рассердился, узнав о наказании Голубого Дика, и ужаснулся происшедшей вслед за этим трагедии.

Грехи его молодости как будто мстят ему!

Глава III. Плантация меняет владельца

Пропустим период в пять лет, прошедший после описанной сцены.

За это время ничего не менялось на плантации Сквайра Блекэддера – ни у обитателей плантации, ни в лачугах негров. Наказания кнутом и насосом не прекращались. Они происходили так же часто и были такими же жестокими, как всегда, и Снайвли, которого несчастные негры называли «обаси»[3], извлекал из их мышц все, что мог. Тем не менее плантация не процветала. Блант, еще глубже погрузившийся в мотовство, тратил каждый доллар прибыли, посягая даже на стоимость плантации. Число рабочих рук сокращалось, пока стало не хватать для возделывания хлопка; и несмотря на постоянное щелканье кнута мистера Снайвли, поля начали зарастать сорняками, и хлопок гнил, не добравшись до хлопкоочистительного завода.

Но через пять лет произошли перемены, такие же полные, как и благоприятные.

Отремонтирован «большой дом» и пристройки к нему; поля тщательно обрабатываются и выглядят прекрасно. Во дворе и в негритянских жилищах перемены еще разительней. Вместо мрачных лиц и серой от перхоти или коричневой от грязи кожи, едва скрытой обрывками одежды, улыбающиеся лица и чистые рубашки, под которыми кожа светится от здоровья. Вместо грубых проклятий и угроз, за которыми часто следовали удары хлыста, теперь слышны звуки банджо, сопровождающие простые песни, и веселые голоса негров или их беспечный смех.

Эти перемены легко объяснить. Негры другие, «обаси» другой, да и сам масса не тот. Сменился весь персонал. Тирана сменил плантатор патриархального типа, а Сквайр Блекэддер уехал. Мало кто из соседей знал, куда, и еще меньше это интересовало. Из-за своей жестокости и из-за поведения сын он стал изгоем в своем классе; сын едва не привел его к банкротству. Чтобы избежать этого, он продал плантацию, хотя сохранил рабов – большинство из них было невозможно продать из-за их хорошо известного поведения и бесполезности.

Взяв их с собой, он «отправился на запад».

Для переселения с берегов Миссисипи такое выражение может показаться неподходящим. Но в то время «дальний Запад» только начинал колонизироваться. Этот Запад назывался Калифорнией и те времена был очень мало известен, потому что совсем недавно стал владением Соединенных Штатов, и сведения о его золотых сокровищах еще не дошли до меридиана Миссисипи.

Его сельскохозяйственные возможности, а вовсе не золотоносные пески – вот что привлекло туда плантатора Блекэддера; это, а также необходимость бежать от отвергшего его респектабельного общества «Покупки у чокто».

Уехал он не один. С ним были еще три или четыре семьи такого же характера и оказавшиеся в таких же обстоятельствах.

Последуем по их пути. Хотя прошло целых три месяца с тех пор, как они оставили восточный берег Миссисипи, мы успеем их догнать, потому что они все еще медленно и устало преодолевают великие прерии.

Картина каравана эмигрантов давно всем знакома, однако невозможно смотреть на нее без интереса. Она вызывает приятные чувства, напоминая самый ранний и, вероятно, самый романтичный период нашей истории. Огромные фургоны с холщовыми пологами, выцветшими до снежной белизны под множеством дождей, вполне справедливо именуются «кораблями прерий». Они заполнены разнообразными инструментами и принадлежностями, домашней мебелью и другими пенатами, позволяющими не забывать об оставленном доме; еще больше о нем напоминают дорогие лица под пологом этих фургонов; загорелые сильные всадники с ружьями в руках едут перед фургонами или рядом с ними; все это создает картину, которую, раз увидев, невозможно не запомнить.

Именно такую картину представляла собой группа плантаторов, переезжающих в Калифорнию. Караван маленький, всего шесть фургонов, с эскортом из восьми или десяти белых мужчин. Путешествие опасное, и те, кто его предпринимает, знают об этом. Но характер не позволяет им увеличивать размеры каравана, а для многих в нем опасности, оставленные позади, страшней того, что может их ждать впереди.

Они идут по одному старому торговому пути, который сейчас используется эмигрантами, особенно с юго-западных штатов. Этот маршрут ведет до верховий Арканзаса к Бентс Форту, а оттуда на север вдоль подножия Скалистых гор по пути, известному как проход Бриджера.

В это время сам проход и тропы по обе стороны от него считались «безопасными». Конечно, безопасными сравнительно. Индейцев испугало невиданное зрелище – проход через их территорию больших частей американской армии: экспедиция Донифана в Нью-Мексико, походы отрядов Кука и Кирни в Калифорнию. На кое-то время это заставило индейцев прекратить нападения на караваны торговцев, даже отказаться от убийства одиноких трапперов.

Участники группы Блекэддера не были ни храбры, ни безрассудны, поэтому продвигались они очень осторожно, посылая днем вперед разведчиков, а по ночам охраняя лагерь.

Поэтому, соблюдая осторожность и проявляя бдительность, они благополучно дошли до Бентс Форта. Здесь индеец чокто, немного говоривший по-английски, который оказался в форте, взялся провести их далее к северу по проходу; и по его указаниям они дошли до Бижу Крика, притока реки Платт и одного из самых красивых ручьев в прериях.

Они остановились на ночь так, как это делают в прериях, с фургонами, привязанным друг к другу, так что образовалось окруженное пространство – корраль[4], так вслед за торговцами из Нью-Мекиско называют такой лагерь.

Путники оживленней, чем обычно. Они видят огромную цепь Скалистых гор, с Лонгз Пиком, поднимающим свою заснеженную вершину, как огромный приветственный маяк, показывающий им дорогу в землю обетованную.

На следующий день к вечеру они надеются добраться до Сент-Рейнз Форта, где в безопасности от нападения индейцев, не карауля лагерь, они смогут отдохнуть.

Но в час расслабления, когда они смотрят на Лонгз Пик и его заснеженная вершина еще позолочена лучами заходящего солнца, с того же направления надвигается тень, грозящая поглотить их.

Они ее не боятся. Не видят и даже не знают о ее существовании; собираясь вокруг вечернего костра, чтобы поужинать, они веселы, как только возможно в таких обстоятельствах.

Для многих из них это последняя в жизни еда, как и последний в жизни вечер. Прежде чем солнце снова осветит Лонгз Пик, половина из них будет спать сном смерти – корраль превратится в их кладбище!

Глава IV. Раскрашенный отряд

Примерно в пяти милях от лагеря эмигрантов и почти в тот же час другая группа разбивает лагерь на равнине.

Между двумя группами путников нет никакого сходства ни во внешности, ни в языке, на котором они говорят, ни в лагерном оборудовании.

В этой группе все всадники, фургонов у них нет, да и палаток нет. Спешившись, они привязывают лошадей к колышкам и пускают пастись, а сами расстилают шкуры буйволов, которые служат им убежищем и кроватью.

Их около сорока человек, и все мужчины. Среди них ни одной женщины или ребенка. Это все молодые люди, хотя есть и несколько исключений.

Чтобы определить цвет их кожи, их следовало бы вымыть: вся кожа, не покрытая набедренной повязкой и кожаными леггинсами, раскрашена, так что не остается ни кусочка естественного цвета.

Вряд ли нужно после этого говорить, что они индейцы, или добавлять, что их раскрашенные и обнаженные по пояс тела говорят, что они «на тропе войны».

Другое доказательство этого – их вооружение. У большинства из них ружья. В охотничьей экспедиции у них были бы луки и стрелы: на охоте племена прерий предпочитают это оружие.[5] Есть у них и копья, укрепленные у седла, а на поясе томагавки. Все вооружены лассо.

Один из них сразу распознается как вождь. Об этом говорят его одежда и украшения, а его поведение и обращение с другими развеивает все сомнения. Его как будто не только боятся, но и уважают, словно не только полученный по наследству пост вождя дает право ими командовать.

И он командует ими – не деспотически, но решительно; тон голоса и осанка говорят, что он не потерпит неповиновения. Когда он спешивается на месте, избранном для лагеря, его лошадь сразу уводит другой человек, а сам вождь, сбросив великолепный плащ их шкуры белого волка, расстилает его на траве и ложится на него. Достав из расшитой сумки трубку и закурив, он задумывается, словно ему не нужно заниматься лагерем; все остальные не мешают ему.

Только один из индейцев, после того как был готов ужин, приносит ему еду и помогает устроиться на ночь.

Вождь ни слова не говорит ему, а остальным дает лишь несколько указаний. Нужно расставить часовых, и они должны ждать появления ночью разведчика.

После этого вождь ложится, набивает трубку свежим табаком из кисета и какое-то время курит и смотрит на луну. Ее свет, великолепный в чистой атмосфере нагорных прерий, освещает отличную фигуру, сильную и крепкую.

Что касается лица, то о нем даже в ярком лунном свете ничего сказать нельзя. В зеленых полосках на фоне охры, с необычными рисунками на лбу и щеках, оно больше похоже на раскрашенный герб, чем на лицо человека. Но округлые черты этого лица говорят, что оно принадлежит молодому человеку; если бы не эта искажающая окраска, лицо могло бы даже показаться привлекательным.

Тем не менее в глазах, блестящих в лунном свете, есть что-то, говорящее о расположении ко злу. Никакое количество воды не смоет с этого лица выражение, одновременно зловещее и печальное.

Кажется странным, что такой молодой человек – ему как будто не больше двадцати пяти лет – смог приобрети такой контроль над воинами. Они все молоды, но только он выделяется среди них. Он либо сын знаменитого и уважаемого вождя, либо воин, совершивший необыкновенные подвиги.

Отряд, которым он командует, может принадлежать только к одному из больших племен прерий; это группа молодых безрассудных воинов, каких часто можно встретить на равнинах; они гроза трапперов и торговцев.

В этом молодом вожде, в его поведении и выражении лица есть что-то выделяющее его из товарищей, что-то такое, что заставляет их ему подчиняться.

Пока они пируют у костра, он спокойно курит; после того как все ложатся спать, он по-прежнему лежит на шкуре и курит!

Они разбили лагерь в замечательном, романтически прекрасном месте. Небольшое ущелье или расселина с плоским дном примерно в шесть акров, поросшим травой из рода грама.[6] С трех сторон эта площадка окружена крутыми утесами, вырастающими прямо из равнины, и рассечена крошечным ручейком, вода которого падает сверху с высоты в двадцать футов. С открытой стороны открывается вид на восток на прерии, которые тянутся до самого ручья Бижу Крик. Луна освещает мягкую траву; лошади индейцев стоят группами и пасутся на этой траве; сами индейцы спят на своих плащах, ручеек блестит, как змея, и неслышно вьется мимо них; вверху сверкает водопад; вокруг возвышаются мрачные утесы – такова картина жизни в Скалистых горах, возможно, необычная для вас, но привычная для тех, кто бывал в этой романтической местности.

Но эта прекрасная местность не производит никакого впечатления на лежащего на волчьей шкуре молодого вождя. Очевидно, думая о чем-то другом, он не обращает внимания на окружающую красоту, время от времени приподнимается на локте и смотрит на ту часть, что наименее живописна, – на однообразную уходящую на восток поверхность прерии. То, что его интересует не сама прерия, а то, что должно на ней появиться, ясно из его мыслей. Выраженные по-английски, они таковы:

«Вагоба уже должен быть здесь. Что могло его задержать? Он должен был увидеть наш сигнал и знать, где нас найти. Может, луна помешала ему украсть лошадь в их лагере. Он их проводник, и они должны ему доверять. Что ж, придет он или нет, я все равно нападу на них – сегодня же ночью. О, сладость мщения! Она будет слаще, если я захвачу их живыми. Вот тогда я поистине отомщу!

Что может задерживать этого чокто? Я бы не стал ему доверять, но он говорит на языке белых людей. Любого другого они бы заподозрили. Но он глуп и может нарушить мои планы. Мне нужны они – и нужны живыми!

А что если он окажется предателем и предупредит их? Отведет их в форт? Нет, нет, он этого не сделает. Он ненавидит белых людей, как я, и почти по таким же веским причинам. К тому же он не посмеет. Если только…»

Обращенная к себе речь молодого вождя прерывается, и мысли его устремляются в другом направлении: он слышит звук, доносящийся с далекой прерии. Это стук лошадиных копыт, но такой слабый, что услышит только опытное ухо и поймет, чем вызван этот звук.

Вождь немедленно меняет позу и прижимается ухом к земле. Спустя несколько мгновений он говорит себе:

«Лошадь. Одна лошадь. Должно быть, чокто!»

Он встает на колени и смотрит на равнину. Низкий хребет, идущий наклонно, закрывает вход в расселину, в которой находятся индейцы. На вершине хребта растут кусты, и над ними вождь видит небольшой темный диск, которого раньше здесь не было.

Пока он смотрит на этот диск, как будто из-за кустов доносятся три резких тявканья, а за ними долгий мрачный вой. Но он знает, что это не звериный вой, потому что он тут же повторяется, но с другой интонацией.

Одновременно со вторым воем слышится такой же ответный. Это ответ караульного, который находится возле лошадей. И этот звук также иной по интонации. Очевидно, тот, кто подает сигнал из прерии, замечает это и понимает, что может безопасно подойти; мгновение спустя темное пятно над кустами начинает двигаться за ними, и вскоре появляется всадник.

Он в одежде белого охотника, но луна, падающая ему на лицо, освещает медную кожу индейца.

Он подъезжает к лагерю, обменивается несколькими словами с караульным, который ответил на его сигнал, потом подъезжает к вождю, который встал ему навстречу. Приветствие всадника говорит ему, что это тот, кого он ждал.

– Вагоба задержался, – укоризненно говорит вождь. – Сейчас уже позже полуночи. Он знает, что мы должны напасть до утра.

– Пусть Желтого Вождя не тревожит время. Место, где спят белые путники, близко. До него не больше часа езды. Вагоба задержался не по своей воле.

– А по чьей?

– Бледнолицые стали подозрительны и следили за ним. После заката пришли трапперы из Сент-Рейн Форта и оставались с белыми до полудня. Должно быть, они что-то сказали о проводнике. После этого Вагоба видел, что белые все время следят за ним.

– Значит, они не остановились там, где я хотел?

– Остановились. Желтый Вождь может быть уверен в этом. Они не настолько подозрительны и позволили проводнику показать им это место. Оно на изгибе ручья, куда Вагобе и было приказано их привести.

– Отлично! Сколько их?

– Всего девять белых – вместе с женщинами и детьми. Черных примерно в пять раз больше – мужчин, скво и детей.

– Это неважно: они не будут сопротивляться. Опиши белых.

– Вождь каравана, человек средних лет, плантатор. Вагоба хорошо таких знает. Он помнит их с того времени, как мальчиком жил за Большой рекой – на земле, которую отобрали белые.

– Плантатор. С ним семья?

– Сын, который видел примерно двадцать четыре лета; во всем, кроме возраста, таков же, как отец. Дочь, взрослая женщина, не похожая на них. Она прекрасна, как цветок в прериях.

– Это она – это они! – про себя говорит вождь, и в его блестящих при луне глазах выражение торжествующее и дьявольское. – О, как сладка будет месть!

– Что касается других белых, – продолжает чокто, – то один из них рослый мужчина, который там управляет хозяйством. Он действует по приказам плантатора. У него с собой большой хлыст, и он часто хлещет им черных по плечам.

– Он тоже будет наказан. Но не за это. Они этого вполне заслуживают.

– Остальные шестеро белых…

– Неважно. Скажи только, как они вооружены. Будут ли они сопротивляться?

Вагоба не думает, что будут – ну, не очень. Он считает, что они позволят захватить их живыми.

– Хватит! – говорит вождь шайеннов – потому что именно к этому племени принадлежит отряд. – Время пришло. Разбуди наших воинов и будь готов вести нас.

Повернувшись, он поднимает свое оружие, лежащее на плаще, на котором лежал он сам.

Его слуга, уже проснувшийся, помогает ему; воины просыпаются один за другим, вскакивают и идут к лошадям.

Самый тщательно обученный эскадрон легкой кавалерии не сможет быстрей оказаться в седлах, чем эти раскрашенные шайенны.

Меньше чем через десять минут они уже за пределами своего лагеря, готовые к встрече с любым противником.

Глава V. Проводник предатель

Как уже известно, эмигранты разбили лагерь на берегу Бижу Крика.

Выбранное ими место – точнее, то место, которое показал им проводник, – находилось в изгибе ручья, огибающего лагерь, образуя подкову. Внутри изгиба находится травянистый участок площадью в четыре или пять акров, он напоминает свежевыкошенный луг.

Кажется, в смысле безопасности нельзя найти лучшее место. Вяло текущий в изгибе ручей достаточно глубок, чтобы не допустить попыток перехода вброд; а узкий, похожий на перешеек выход с этого участка легко защитить. Это был выбор не путников, а их проводника индейца, который, как уже говорилось, явился к ним в Бентс Форте и был нанят, чтобы провести их по переходу Бриджера. Он немного говорил по-английски, назвался чокто, и они не сомневались в его честности до того самого дня, когда встретили в пути группу трапперов; те кое-что знали об этом индейце и предупредили, что его нужно опасаться. Они прислушались к предупреждению, насколько это в силах для людей, не знакомых с прериями. Да и как они могли заподозрить проводника, который выбрал для ночлега место, как казалось, словно предназначенное для безопасной ночевки? Как могли они подумать, что ручей, огибающий лагерь, может быть использован не только для обороны? Они и подумать не могли, что он может стать ловушкой. Как они могли так подумать?

Если у них и могли появиться такие подозрения, то только после слов трапперов. Некоторые задумались о том, каков все же их проводник. И решили, что это просто неприязнь белых к индейцу, тоже, как и они, охотнику. Другие подумали, что трапперы пошутили, хотели их запугать.

Было что-то странное в том рвении, которое проявил индеец, ведя их к этому месту для лагеря. Оно удалено от торгового пути, а там они видели немало подходящих для лагеря мест. Почему он так старался привести их именно к этому изгибу ручья?

Так размышлял надсмотрщик Снайвли. Ему не понравился этот краснокожий, хотя он чокто и немного говорит по-английски. То, что он с другого берега Миссисипи, совсем не доказательство его честности: мистер Снайвли вообще не верил в честность людей, какого бы цвета: красного, белого или черного – ни была его кожа.

Он рассказал о своих подозрениях другим путникам, и они к ним прислушались – но не самый главный. Сквайр Блекэддер не поверил в предательство проводника, его сын тоже.

Зачем чокто предавать их? Он не из индейцев прерий и не принадлежит к одному из разбойничьих племен. Он просто отбился от своего племени, которое живет в отведенной ему резервации на западе штата Арканзас; эти индейцы безобидные и полуцивилизованные люди. Блекэддер не видел никаких причин, по которым они могли сбиться с верного пути, скорее наоборот. Ведь индеец не получит платы за свою работу, пока они не перейдут через горы. А ему обещана круглая сумма. Неужели он от нее откажется? Так рассуждали Сквайр Блекэддер и несколько его попутчиков.

Снайвли и другие не были удовлетворены и решили следить за индейцем.

Но как ни следили, не увидели, как он в полночь ускользнул из лагеря и взял одну из лучших лошадей в караване.

Он, должно быть, ушел, ведя лошадь по берегу ручья и скрываясь в его тени. На открытой безлесной равнине под ярко светящей луной он бы не избежал бдительных караульных, одним из которых был сам Снайвли.

Отсутствие его было обнаружено перед рассветом чисто случайно. Лошадь, которую он забрал, оказалась кобылой, несколько недель назад родившей жеребенка. Нельзя было оставлять его в прерии, и поэтому его забрали вместе с матерью.

Жеребенок, не найдя мать, бегал с ржанием, пока обитатели лагеря не проснулись от его криков. Поиски убедили в том, что проводник их предал или по крайней мере сбежал, прихватив лошадь.

Эмигранты больше не спали. Белые бегали вокруг фургонов, предупреждали друг друга или бранились, черные: мужчины, женщины и дети – жались друг к другу и криками выражали свой страх.

А среди этого смятения по прерии, на которой лучи луны уже смешивались с первыми признаками серого рассвета, двигалась темная масса.

Вначале она передвигалась медленно и неслышно, как будто подкрадывалась к лагерю. Потом, когда скрываться уже было не нужно, тень разбилась на части, состоящие из всадников.

Их топот и дикие крики из нескольких десятков глоток вызвали ужас с сердцахэмигрантов. Ошибиться было невозможно. Это воинский крик шайеннов.

У путников не было времени гадать – это крик нападения; и прежде чем они успели выработать хоть какой-то план обороны, всадники оказались рядом, обрушившись на них, как торнадо!

Не все эмигранты были трусливы. Среди них было несколько храбрых мужчин, в том числе надсмотрщик Снайвли. Но скорее машинально, чем надеясь защититься, они разрядили свои ружья в приближающихся всадников.

Это не остановило натиск. На их выстрелы ответил залп нападающих, а затем удары копьями, и меньше чем за десять минут корраль был захвачен.

Когда начался день, он осветил сцену, увы! до сих пор нередкую в прериях. Пологи с фургонов сорваны, вещи рассыпаны по земле; мулы, тащившие фургоны, стоят поблизости и гадают, что их ждет: одни хозяева захвачены и связаны по рукам и ногам, другие мертвыми лежат на земле.

Вокруг отряд раскрашенных дикарей; одни караулят пленников, другие погрузились в необузданный разгул; одни из них лежат до смерти пьяные, другие, опьянев, шатаются, держа в руках чашку с огненной жидкостью, найденной в фургонах!

Такой была картина утром на берегу Бижу Крика, когда отряд эмигрантов был захвачен отрядом шайеннов под командованием Желтого Вождя.

Глава VI. Два траппера

Ущелье, в котором молодой вождь шайеннов разбил лагерь, о лишь одно из множества таких же, усеивающих край сиерры[7] там, где она выходит на открытую равнину. Это не главная цепь Скалистых гор, а лишь отрог, выступающий на равнину.

Примерно в миле отсюда и ближе к ручью Бижу Крик есть еще одно ущелье, такое же по размеру, но иное по характеру. Оно не открывается на равнину, а со всех сторон закрыто утесами, поднимающимися на сто футов и больше.

Но выход из него все же есть: из утесов вырывается маленький ручеек и, проделав путь по каньону, выходит на открытую равнину; этот путь он прорезал за бесчисленные века.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так негры называют дом хозяина.

Вернуться

2

Эта территория известна как «Покупка у чокто».

Вернуться

3

Искаженное overseer – надсмотрщик. – Прим. пер.

Вернуться

4

Испанское обозначение замкнутого пространства, усвоенное в ранний период торговцами в прериях и теперь ставшее частью нашего языка.

Вернуться

5

У такого предпочтения несколько причин. Стрела убивает неслышно, не встревожив дичь; к тому же порох и свинец стоят дороже, а стрелы можно себе вернуть.

Вернуться

6

Грама – так в Нью-Мексико называют траву, составляющую лучшие в мире пастбища; знаменитая бизонья трава не является исключением.

Вернуться

7

Sierra. Это испанское слово означает «пила». Это слово также имеет значение «горная цепь или хребет»; происхождение этого значения, несомненно, связано в тем, что на фоне неба такая цепь напоминает зубья пилы. То, что мы называем Скалистыми горами, мексиканцы называют Sierra Madre (материнская цепь). Отдельные ответвления и хребты имеют свои названия: Sierra Mogollon, Sierre Guadelupe и так далее. Это слово вошло и в наш язык и вскоре будет полностью освоено, как «каньон», «ранчо» и другие. Cerro – это другое слово и означает отдельную гору или изолированный горный хребет, как Cerro Gordo.

Вернуться