Станислав Гусев
От порога за горизонт

От автора

Когда-то давно я смотрел по телевизору про Ангкор-Ват и читал про Сахару, мечтая оказаться в тех местах, но считал, что это нереально.

А потом я прикасался к резным стенам знаменитого храма своей ладонью, бродил по улицам Бангкока и, лежа среди дюн в Сахаре, смотрел в звездное небо над Африкой.

Когда-то я думал, что написать свою книгу нереально: это удается лишь личностям масштаба Пушкина, Толстого, Достоевского…

Но вот спустя несколько лет литературного ремесла моя первая книга перед вами. Да, возможно, не бестселлер, но моя, первая, написанная с душой.

В этой книге мой путь от порога дома до Парижа, Берлина, Сахары, из Куала-Лумпура на Бали и далее… В ней – юмор, жизнь, приключения, страны, люди, судьбы, мысли. В ней – смех, слезы, падения и победы, мои осознания, мурашки и любовь.

Все реально, стоит лишь сделать шаг. Вперед, к страницам, и далее – за горизонт…

Марокко

От порога

– Миша, давай ешь. Что значит «не хочу»? Надо. Делай что хочешь, но бутерброды надо съесть до этих стоек, а то придется выкинуть, ты ж знаешь, – твердила грузная женщина щуплому мужчине. – Я тебе дам выкинуть. Ты че, сдурел? Ешь давай.

Он грустно и покорно запихивал в себя бутерброды.

Электронный голос в громкоговорителях объявлял информацию о рейсах. Я шел по узкому коридору, вдоль длинных ограничительных лент к пункту досмотра и глядел по сторонам. У стоек регистрации молодая парочка, застыв в молчаливом объятии, превратилась в памятник вокзальной романтике. Мужчина с мощным супергеройским подбородком, как у актеров голливудских фильмов, пронесся мимо с кожаной папкой в руках. Симпатичные стюардессы синхронным изящным шагом, словно гимнастки на помосте, прошли вперед очереди, оставив за собой шлейф приятных духов. На стюардесс всегда приятно смотреть – они красивы, подтянуты, и кажется, что безупречны. Люди с объемными сумками двигались по направлениям к выходам вылетов. В их движениях виднелась уверенность. Они явно знали, куда полетят, а главное – зачем. Наверняка, посмотрев со стороны, обо мне можно было сложить такое же мнение – я умею маскировать эмоции, – но на деле все обстояло не совсем так. Фактически я знал, куда лечу. На двух моих билетах было написано: «Москва – Амстердам», «Амстердам – Касабланка». Но для чего я туда собирался лететь, я точно объяснить не мог. Было ли это бегство от рутины, от тоски, от кого-то? Или же имелась другая, неосознанная цель? Я не знал. Мне одновременно и хотелось новых свежих приключений, и нет. Присутствовало это странное состояние, когда все вроде хорошо, но что-то не так. Мой дедушка сказал бы по этому поводу: «Бери лопату и иди в огород, вскопаешь грядки – сразу все ответы найдешь».

Решение отправиться в Марокко оказалось резким и спонтанным, хотя я давно мечтал посетить эту страну и все никак не мог найти время. Я просто увидел в соцсетях у одной своей знакомой пейзажи Марокко. Она как раз только вернулась оттуда. Мы списались, я расспросил ее о впечатлениях и эмоциях от путешествия. Когда получил в ответ яркие восторженные слова, я пошел в интернет смотреть информацию о стране. Меня сразу же заинтересовали красочные картинки старинных городов, а когда я увидел пустыню Сахару, глаза мои округлились от восторга. Побывать в Сахаре – была моя детская и уже позабытая мечта. В детстве отправиться в пустыню мне казалось нереальным, отчего эта мечта померкла и покрылась толстым слоем пыли. Но сегодня ведь все по-другому: иное время, а главное – я другой. Пока решительный порыв не угас, я на кураже открыл сайт и купил билеты в Марокко. Любое приключение начинается с первого шага, главное – его сделать. И мой первый шаг был сделан. Я поставил отметку в своем календаре и продолжил жить своей жизнью. Уже на следующий день рутина вновь связала меня веревками рационализма. «Лететь на шестнадцать дней в неизвестную страну, как-то добираться до пустыни, когда столько дел здесь, дома… Зачем?» – рассуждал я. Если говорить честно и откровенно, лучшее время, чтобы начать жить счастливо – не понедельник, а сегодня, и именно сейчас. Позже та же знакомая скинула мне (ну так, на всякий случай) номер русскоговорящего парня из Марокко, с которым она познакомилась там. Его звали Амир. Я тут же списался с ним, договорившись встретиться в Марокко, правда, не совсем понимая, зачем мне это. Но мысль, что в чужой стране есть «свой человек», делает путешествие спокойнее и приятнее.

К стойкам пограничного контроля я подошел как студент, не знающий предмета и испытывающий по этому поводу глубокое смущение. Серьезный мужчина в форме уверенным движением сильной руки потребовал паспорт. Я просунул документ под стекло. Зашелестели страницы под мощными пальцами. Звезды на погонах переливались холодным блеском.

Я представил, как этот суровый человек, присмотревшись ко мне, вдруг скажет:

– Вижу, вы какой-то неуверенный. Нужно будет ответить на некоторые вопросы.

– Ну хорошо, раз надо.

– Куда летите?

– В Марокко.

– Один?

– Да.

– Что везете?

– Фотоаппарат, блокнот с ручкой, шорты, майку и зубную пасту с щеткой.

– И все?

– И все. Ах да, еще пару носков.

– Хм, будьте внимательнее.

– Извините.

– Еще что-то есть?

– Нет, это все.

– Ясно. Где остановитесь?

– Не знаю. Нет броней отелей и маршрутов.

– Там вас кто-нибудь ждет?

– Нет.

– А есть те, кто может подтвердить вашу личность?

– В Марокко я знаю лишь одного парня со странной мультяшной фотографией в соцсетях. Его зовут Амир. Но мы ни разу не виделись.

– М-да… Цель вашего визита?

– Посмотреть страну и провести ночь в пустыне… наверное.

– Без брони отелей, составленных маршрутов и знакомых, без машины, в одиночку, лишь с рюкзаком?

– Ну… да.

– Скажите, вы сумасшедший?

– Вроде нет, но сейчас смотрю на себя со стороны и уже затрудняюсь ответить.

– Понятно. Когда и откуда возвращаетесь назад?

– Через шестнадцать дней, вылетаю из Касабланки.

– Как в фильме[1]?

– Как в фильме!

– Ну, удачи!

В реальности он лишь внимательно посмотрел на меня, сравнив лицо с фото в паспорте. В стеклянной перегородке, разделяющей нас, я заметил свое отражение. Молодой мужчина славянской внешности, русые волосы, серо-голубые задумчивые глаза, небольшой шрам на лбу и большая родинка прямо посередине шеи. В паспорте на фотографии я выглядел гораздо моложе, но человек в форме удостоверился, что паспорт принадлежит мне, звонко поставил штамп о вылете и протянул документ. А затем молча указал рукой к выходу на посадку. Я последовал туда. В соседнем помещении растерянный мужичок с растрепанными волосами спрашивал у строгой женщины в форме: «А обувь тоже снимать? А если у меня носков нету?». Она кивнула в ответ, не дрогнув даже мускулом на лице.

Мой рюкзак уехал на ленте просвечивать содержимое и обнажать свой внутренний мир перед суровыми работниками службы аэропорта. Турникет молчал, когда я прошел через него, женщина в форме мне одобрительно кивнула.

Железная птица, рассекая густые тучи, поднималась вверх, неся меня навстречу приключениям… и Амиру. Этот момент в путешествиях мне особенно нравится. Когда от серости города, суеты аэропорта самолет несет тебя в синее небо. Я смотрел в иллюминатор и представлял, как пройдет мое путешествие. Я не знал, куда поеду и как туда доберусь, но отчего-то был уверен – что-то обязательно придумаю. Скачав карту страны в телефон, я отметил несколько городов, в которых хотел побывать. О них я вычитал в интернете. Но главная отметка стояла над надписью «пустыня Сахара». Каким-то способом я должен туда попасть.

Вскоре мы приземлились в Амстердаме, чтоб выпить кофе (как я себе говорил) и пересесть в другой самолет, уже до самого Марокко. Голландский кофе в компании элегантной французской бабушки был прекрасен. Обычно с бабушками я разговариваю в транспорте и в основном об СССР, Сталине и тарифах на ЖКХ, но с этой пришлось сменить тематику, обсудив Париж, Гюго и мигрантов. После я выдвинулся в сторону выхода на рейс в Касабланку, а она так и осталась доедать булочку с корицей.

У стеклянных дверей выхода на посадку толпились люди. Опытные пассажиры расположились неподалеку на металлических сиденьях, расслабленно ожидая её начала.

Я никогда не понимал тех тревожных людей, которые еще за час до вылета сторожат выход и стоя на ногах ждут, когда начнется посадка. Если ты прошел регистрацию и оказался в зоне вылета, то без тебя не улетят и, когда придет время, отыщут и посадят в самолет.

На сиденье напротив меня села молодая пара славянской наружности. Я пытался угадать, из какой они страны. В путешествиях мне всегда интересно узнавать национальность встретившихся на пути людей. Часто её можно определить по внешности. Правда, один раз полная темнокожая девушка африканской внешности разнесла мою схему вдребезги, объявив, что она норвежка.

Я смотрел на ребят и гадал, откуда они. И вскоре я получил ответ, когда заметил в руках парня знакомый бордовый паспорт с золотым орлом на обложке. В голове у меня торжественно заиграл гимн. Все-таки русские. Я подсел к ним, мы познакомились и разговорились. Звали их Степа и Катя. Они были из Самары и тоже летели в отпуск в Марокко. Пока они рассказывали о себе, я их рассматривал.

Степа был высокий, худощавый, но жилистый парень. Хотя визуально его рост немного уменьшался от сутуловатой осанки. Строгость четких тонких линий его лица и вдумчивый взгляд говорили о рассудительности. Он носил очки с прямоугольными стеклами, ближе к виску пробивался вихор коротких русых волос. Голос его звучал четко и уверенно, а фразы были лаконичными и содержали в себе лишь суть.

Степа походил на начальника, собранного и напряженного, не выпускающего из своих рук бразды контроля.

Катя же была его противоположностью. Невысокая худенькая девушка с длинными, слегка волнистыми светло-русыми волосами, бледной кожей и легким румянцем на щеках. Тонкий голосок и большие серо-голубые спокойные глаза дополняли ее женственный меланхоличный образ.

Так же, как и я, ребята не имели четкого маршрута, а лишь некоторые планы, которые содержали в себе лишь конечный пункт. Они хотели арендовать машину, поколесить по стране, заехать туда, куда им захочется, а потом приехать в Агадир[2] и заняться там серфингом. Путешествие на машине по такой стране как Марокко было отличным решением, о котором я также задумывался, но… Автомобильные права у меня имелись, а опыт вождения совершенно отсутствовал. Я не садился за руль долгие годы, поэтому не рисковал брать машину в аренду, тем более в чужой стране. Я поведал ребятам о своих размытых планах и желании посетить Сахару, украсив рассказ фотографиями пустынных пейзажей, скачанных из интернета. Восторг и интерес вмиг вспыхнули в их глазах. Они посовещались и предложили мне отправиться туда вместе с ними. Чтобы пиар-кампания увенчалась успехом, я добавил еще один свой яркий, но сомнительный козырь в виде знакомства с местным Амиром. «Тем более», – добавили они.

Мы сошлись на том, что вместе возьмем машину в аренду и отправимся в путь к Сахаре, попутно посещая интересные города, а позже каждый отправится своей дорогой. Это было интересно, удобно и выгодно (расходы делились пополам).

Так, еще не долетев до Марокко, я уже обрел попутчиков и нашел способ попасть в пустыню Сахару. Этот факт согревал душу. Я давно понял, что истинные мечты имеют огромную силу. Они рождаются внутри маленькими вселенными, управляемые энергией мысли и вплетаемые в узор вселенной большой и всеобъемлющей. Важно искренне чего-то захотеть и сделать шаги навстречу. Не обязательно знать, как ты придешь к мечте. Главное свято верить в возможность ее осуществления, а мир сам найдет способы решения и проложит тропы к их осуществлению. Мы летели над пушистыми облаками, а внутри царило умиротворение. Эта спокойная часть полета действует на меня как медитация. Все заботы и переживания остались там, внизу, с мирской жизнью. А здесь – лишь небо, солнце и полет.

Прозвучал сигнал «пристегнуть ремни» – вернув меня из медитации, самолет пошел на снижение. Вскоре в иллюминаторе показались широкие голые просторы песчаного цвета – сухая земля жаркой Африки. Мы прилетели в Касабланку. Шагнув на землю другого континента, я ощутил порыв сухого раскаленного воздуха – Африка дышала жаром. На границе меня держали дольше всех: мужчина в форме что-то долго смотрел в компьютере, устало стуча по клавишам, – видимо, зря я в разделе «профессия» указал «фотограф».

Пока Степа арендовал машину, я созвонился с Амиром и, сказав, что прибыл не один, договорился приехать к нему в Рабат[3]. Нам казалось, что Амир сможет дать какие-то ценные советы, касающиеся путешествия по Марокко. Полные энтузиазма, мы сели в машину, вбили в навигатор адрес, который указал Амир, и отправились покорять просторы африканской страны. Путешествие началось.

Рабат

Дорога пролегала через луга с засохшей травой. Редкие деревья укрывали тенью своих крон глиняные дома с пологими крышами. Встречались люди в джеллабах[4], лениво двигающиеся по раскаленной сухой земле. Слева на горизонте выстроились вытянутые пальмы, накренив пушистые головы, а за ними, под самой кромкой, тянулась полоса глубокого синего цвета – притягательная синева Атлантического океана. От нее веяло свежестью и звенящей мощью. Степа вел машину, смотрел по сторонам и восклицал: – Как красиво! Как красиво!

Старенький Peugeot вез нас по просторам загадочной и удивительной Африки.

Мы прибыли в Рабат. Столица выглядела интересно. Вдоль широких дорог строем высились пальмы. По соседству с современными прямоугольными домами жили старинные мечети, их резные двери блестели золотом, а вытянутые минареты стрелами поднимались в небо. Пушистые деревья освежали улицы зеленью, пышно цвели и благоухали розовые и фиолетовые цветы бугенвиллии.

В назначенной точке я встретился с Амиром. Мы сразу узнали друг друга. Это был смуглый крепкий парень с пышной шевелюрой черных кудрявых волос и густой бородой. На щеке под его правым глазом виднелся шрам. Выглядел Амир мужественно, держался деловито и твердо, но весьма доброжелательно. Он крепко пожал мою руку, затем обнял меня и непринужденно поцеловал в щеку, словно мы видимся не первый раз, а давно дружим, и произнес на русском языке с грубым иностранным акцентом:

– Привэт, братъ.

Я сдержанно ответил:

– Привет.

Меня еще не целовали мужчины при встрече. Это был мужской братский поцелуй, так у нас в Краснодаре здороваются кавказцы, но все же для меня такая встреча было неожиданной. Амир заметил смятение в моих глазах и сказал:

– Извини, брат, видимо, у вас так не принято – целоваться мужчинам при встрече.

В голосе его звучала располагающая мягкость.

– Кое-где принято, – ответил я.

В машине я познакомил Степу и Катю с новым пассажиром, и мы отправились к нему домой. Амир был палестинцем с русскими корнями. Его мама родилась в Саратове, поэтому сам он хорошо разговаривал на русском и гордился этой частичной принадлежностью к нашей необъятной родине.

– Россия – мощь, Путин – красавчик, – говорил он и поднимал кулак вверх.

Оставив машину под пальмами, мы открыли черную скрипучую калитку и поднялись на третий этаж белесого квадратного дома.

– Не снимайте обувь, у нас ходят в ней, – предупредил Амир.

Пол квартиры был мраморным, как на первых этажах в школах моего детства; оконный свет отражался тусклыми бликами на его гладкой поверхности. Амир провел нас через несколько темных просторных помещений (холодный пол наполнял их прохладой) и привел в свою небольшую комнатку. Огромное окно пропускало солнечные лучи, которые, отражаясь от оранжевых стен, озаряли скромное убранство.

По периметру стояли четыре кровати, на стенах висели флаги Палестины, в углу находился вытянутый деревянный шкаф, рядом – узкий стеллаж с книгами. Теплый солнечный свет создавал уют и выгодно выделял комнату Амира из общего фона темной и серой квартиры.

Хозяин гостеприимно предложил нам располагаться на кроватях, а сам удалился. Мы рассматривали жилище и делились впечатлениями. Вскоре он появился с большим круглым блюдом, на котором был омлет с помидорами. Амир передвинул небольшой стол на центр комнаты и поставил на него блюдо, затем сходил на кухню и вернулся с булками ароматного свежего хлеба. Мы с аппетитом смотрели на еду, но не притрагивались к ней, ожидая вилки. Амир с беспокойством поинтересовался, почему не едим, – может, мы мусульмане (в эти дни шел Рамадан)? Я ответил, что мы ждем приборы. Тогда он улыбнулся и сказал:

– Приборов нет, мы едим руками.

Он отломил кусок хлеба и зачерпнул им омлет, показывая нам пример. Я почувствовал себя позером или особой голубых кровей, словно не ел никогда руками, не питался в путешествиях в дешевых захолустных забегаловках, а трапезничал лишь приборами из золота.

Вечером, когда спала беспощадная жара, мы вышли в город. Теплый ветерок гладил волосы, шелестели листья пальм, у массивных стен старой крепости сидели старики в белых нарядах и провожали нас пристальными взглядами.

– Здесь особо ничего интересного нет, надо ехать в другие города, там красиво. Я с вами не могу. Учеба, – говорил Амир, водя нас вдоль стены древнего города.

Было тепло, и аутентично. «Мы в Африке, надо же», – думал я.

Мягко опустилась темная ночь. Амир привел нас в сирийский ресторан. Там он поздоровался с официантом поцелуем в щеку и представил нас как друзей из России.

– О-о-о, Раша! – воскликнул человек арабской внешности и широко улыбнулся.

Амир что-то заказывал, приговаривая: «вам понравится». Вскоре официант принес мясо с рисом и овощами, поставил тарелки на стол, пожелал приятного аппетита и неожиданно сказал, что я похож на Путина.

Помнится, однажды на рынке в Турции продавец в порыве яростного желания продать мне ковер сказал, что я похож на Брэда Питта. Я задумался: «Путин после Брэда Питта – это падение или рост?».

После основного блюда нам подали фирменный марокканский чай. В прозрачном стакане с мутной янтарной жидкостью плавали листья мяты. Я настороженно сделал глоток, и стрела чайного амура пронзила мое сердце. Я влюбился в этот напиток мгновенно и бесповоротно. Маслянистый чай с насыщенным глубоким вкусом сладкой мяты, разливаясь по телу, согревал душевно, наполнял силами и одновременно успокаивал. С того самого момента ни дня в Марокко не проходило без этого магического напитка.

Мы возвращались домой по широкой улице с мерцающими витринами магазинов. Встречались люди в современной европейской одежде и тут же в национальных костюмах и мусульманском одеянии. Я опять подумал: «Неужели я действительно в Африке?». Стройные изогнутые пальмы покачивались на ветру, будто бы кивая мне в знак согласия.

Степа с Катей быстро уснули, а я еще немного пообщался на кухне с Амиром. Он улыбался и говорил, что утром начнется наше путешествие по Марокко и мы увидим много удивительного. А затем сказал уже другой, серьезной интонацией, как напутствие перед дорогой:

– Я научу тебя двум самым важным марокканским словам. Запомни, а лучше запиши: «ишхаль» и «бзэф». Первое переводится как «сколько», а второе – «много». Марокко – это один большой рынок, здесь нужно уметь торговаться, – пояснил Амир, – иначе в Марокко не выжить».

Я кивнул в знак благодарности и записал в заметки телефона ценные слова.

Ночью, лежа на узкой скрипучей кровати, я смотрел в темный потолок и думал: «Я дома у палестинца, которого увидел сегодня впервые; на соседних койках мои попутчики, с которыми мы знакомы всего несколько часов; но всех этих людей я уже считаю своими и они мне уже дороги. Удивительные вещи происходят в путешествиях». С этими мыслями я отдался в объятия ночи и провалился в пелену глубокого сна.

Ледяная костлявая рука схватила меня за плечо и начала трясти. Я в испуге открыл глаза. Передо мной стоял раздражающе бодрый Степа и улыбался.

– Пора ехать, дорога длинная, – произнес он серьезным тоном начальника.

Рассветные лучи пробивались через щель в шторах, рисуя золотые полосы на стенах. Я вынырнул из-под теплого одеяла, сел на кровать и коснулся голыми ступнями холодного пола. Бодрящее средство. Мы собрали вещи, простились с сонным Амиром, поблагодарив за гостеприимство. Он меня вновь обнял, но уже без поцелуя, и сказал:

– Давай, брат! На связи.

Утренние улицы, отдававшие ночной прохладой, пустовали. Лишь редкие дворники размахивали метлами в синих тенях зданий, стирая признаки шумной ночи. В воздухе пахло апельсинами и сыростью. Прямая широкая дорога вела нас из столицы страны к первой точке на карте – пленительному и романтичному городу небесно-голубого цвета Шефшауэну. Воображение рисовало красочные картинки, а в груди возникло чувство трепета перед встречей с чем-то удивительным. Старенький пыльный Peugeot вез нас на встречу с новым городом.

Луга сменялись лесистой местностью. Пальмы чередовались с плантациями апельсинов. Оранжевые плоды покачивались на ветках деревьев и валялись на земле под ними. Можно было остановиться и нарвать себе фруктов прямо с дерева. Но мы законопослушно купили их у продавца на обочине дороги. В Марокко апельсины гораздо более сладкие, чем те, которые продаются у нас в магазинах. Здесь они сочные, мясистые, и главное, висят прямо перед тобой – стоит лишь протянуть руку и просто сорвать.

Дорога начала вилять и подниматься вверх, на горизонте выросли холмы и горы. В пейзаже прибавилось растительности, а воздух стал свежее. Мы приближались к Шефшауэну. Степа все так же вел машину, смотрел по сторонам и восклицал:

– Как красиво! Как красиво!

Шефшауэн

В низине, между горных склонов, поросших кудрявой зеленью, появился волшебный город. Россыпь голубых прямоугольников расползалась в стороны и карабкалась из низины по горным склонам вверх. Чем ближе мы подъезжали, тем ярче проявлялись небесные оттенки Шефшауэна. Он казался нереальным, красочной декорацией для волшебной сказки.

Едва переступив черту города, я сразу проникся его очарованием: словно после жаркого изнурительного дня, разбежавшись, самозабвенно нырнул в морскую пучину.

Яркое солнце, касаясь голубых домов, дверей, ступеней, придавало насыщенности и легкого волшебного свечения пейзажу, укрывая город небесным флером. Столько синих оттенков в моей жизни не было никогда (даже когда я два дня красил дедушкин забор). Кое-где цвет имел просветы (краску там явно экономили), а где-то в сине-голубой были выкрашены даже полы. Улочки Шефшауэна погружали в атмосферу волшебной сказки.

Город был основам евреями, вынужденными бежать из Испании. По одной из версий, они начали красить свои дома в синие и голубые оттенки, как цвет неба, который напоминал им о Боге. По другой, этот цвет символиризовал мир и терпимость, после того как этот город принял многочисленные волны беженцев.

Особый трепет в моем сердце вызвали двери. Я давно заметил, что они имеют для меня какой-то магический смысл: привлекают и манят, словно символ новых дорог и больших открытий. А марокканские двери – это произведение искусства.

Когда первые впечатления улеглись в сознании, начала проявляться и другая – реалистичная сторона туристического городка. Местные в Шефшауэне жили по своим законам.

Я разделил их на четыре условных типа:

1) жаждущие денег за то, что попали к тебе на фотографию (порой даже случайно), показали дорогу (порой даже насильно) и даже просто так (не проявив фантазии, чтобы их заработать);

2) пытающиеся насильно продать тебе апельсиновый фреш, магнитик или ковер;

3) говорящие про чемпионат мира, узнав, что я из России (путешествие было в 2018 году, перед чемпионатом мира по футболу, куда исторически пробилась марокканская сборная), и дружественно предлагающие покурить гашиш;

4) занимающиеся своим делом и демонстративно делающие вид, что меня не существует.

Продавцы в порыве привлечь внимание, а впоследствии что-то продать, активно жестикулировали и обращались ко мне «май френд». Порой от них приходилось убегать и даже отбиваться.

Вдоволь насладившись открыточными видами города, мы задались вопросом пропитания. Как выяснилось еще перед путешествием, но уже после покупки билетов, в Марокко в этот период шел священный Рамадан для всего мусульманского мира. Рамадан – великий пост, когда верующие не едят и не пьют от рассвета до заката. Поэтому все кафе в это время были закрыты, чтоб туристы тоже страдали погружались в местную культуру. «Гуляй, смотри, просвещайся, но с пустым желудком. Помни, художник должен быть голодным». На самом деле для меня это не стало большой проблемой, ведь надо уважать чужую культуру. В сложившейся ситуации я находил как плюсы, так и минусы. Из положительных моментов можно было выделить отсутствие толп туристов, а из отрицательных – отсутствие доступной еды.

Мы гуляли, созерцали, наслаждались, попутно пытаясь найти что-то съедобное. Сначала все было чудесно, но в какой-то момент веселая прогулка по красочному городу превратилась в поиски еды под палящим африканским солнцем. В каждом кафе официанты разводили руками и предлагали воду или фреш. Потому мой марокканский рацион в часы от завтрака в риаде[5] и примерно до 19:30, когда садилось солнце, был ограничен апельсинами, водой и хлебом. А хлеб в Марокко настолько вкусный, что даже тот факт, что он может продаваться с земли и перед продажей его потрогают грязными руками несколько марокканских человек, нисколько меня не смущал. К счастью, я не брезгливый. Солнце медленно клонилось к горизонту. Мы заранее решили, что оставаться в Шефшауэне не будем, а поедем ночевать в знаменитый Фес. Пора было говорить городу до свидания и отправляться в путь. Пока ребята укладывали вещи в машину, я стоял рядом и еще раз разглядывал голубую пучину Шефшауэна. В этот момент ко мне подошел мужчина, укутанный грязно-белыми изношенными тряпками. Он пробежался по мне оценивающим взглядом, подошел ближе, поздоровался и, придвинувшись почти вплотную, тихо произнес:

– Мариванна?

Я отказался. Тогда, немного отойдя и вновь рассмотрев меня с ног до головы, он спросил:

– Where are you from?

– From Russia, – ответил я.

– A-a-a, I know, you want vodka! – воскликнул он.

Я не нашел, что ему ответить, а просто развел руками, улыбнулся и сел в машину.

Мы вновь отправились в путь. Дорога, горы, пальмы, ослы, запряженные грузами, уставшие люди, провожающие взглядом машины. Рассудительный Степа вел машину и говорил нам:

– Пока едем, ищите информацию о Фесе в интернете.

Мы же с Катей, будучи творческими авантюристами, не переживали о планировании будущего, смотрели по сторонам и фотографировали пейзаж.

Степа производил впечатление человека, которому нужен четкий план, и он не разделял наш с Катей взгляд на импровизационный формат путешествий. Такие люди важны в команде – внося расчетливый рационализм в творческую среду, они балансируют всю конструкцию.

Вдруг на дороге возник человек в белой форме с полосатым жезлом в руках. Он появился резко и неожиданно, словно выпрыгнув из засады, и, интенсивно тряся жезл, приказывал остановиться. Подойдя, он чуть приподнял свои зеркальные очки, представился и попросил документы. А после заглянул в салон, заострив внимание на мне, сидящем на заднем сиденье. Затем он долго говорил Степе что-то про непристегнутый ремень и штраф. Мы же пытались сделать вид, что ничего не понимаем. Отпускать нас просто так никто не собирался, тогда я позвонил Амиру и попросил поговорить в надежде на то, что он решит проблему.

– Да, брат, конечно! Давай, сейчас договорюсь, – согласился Амир.

– Амир сказал, что сейчас договорится! – сообщил я ребятам.

– Класс, хорошо, когда есть связи, – ответила Катя.

Полицейский взял трубку, послышалась незнакомая речь. Затем он улыбнулся и протянул мне телефон.

– Ну что, договорился? – спросил я Амира.

– Да, брат, вам нужно заплатить штраф! – ответил он.

Я лишь тяжело вздохнул. Пришлось заплатить. Это был мой первый в жизни штраф.

В юности, вдохновленный американскими боевиками, я представлял, что если у меня и будут штрафы, то непременно выписанные за бунтарство. Я буду гнать на своей спортивной машине, превышая все допустимые пороги скорости, отрываясь от погони полицейских машин. После неистовой и продолжительной автомобильной дуэли им все же удастся преградить мне путь, задействовав десяток патрульных машин. Меня скрутят, уложив на капот. А после доставят в участок. Я буду сидеть с серьезным видом в компании проституток и татуированных качков. Меня вытащит красивая длинноногая блондинка, уплатив залог. Утром я выйду на свободу, надену очки и сяду в свою спортивную тачку. Я вдавлю педаль газа в пол и мы умчимся с этой самой красивой блондинкой в закат, оставив за собой клубы пыли.

Однако в реальности все обстояло совсем не так. Мой штраф – две тысячи рублей за непристегнутый ремень… на заднем сиденье. «Смотри, мама, я бунтарь».

Фес

Застарелые желтоватые строения с пологими крышами, занесенные песочной пылью пустыни, начали появляться по бокам дороги. Возникали торговые лавки с кожаными изделиями и цветастыми платками, по обочинам сновали люди с повозками и грузами на плечах, бегали резвые чумазые детишки. Пейзаж постепенно приобретал облик большого города. Фес приветствовал нас суетой, шумом и богатством бесчисленных товаров, которые продавались буквально везде.

Многие города Марокко имеют характерный цвет в – зависимости от породы камня строений или красок, которыми покрыты здания и улицы. Фес же не выделялся красотой внешнего облика: он был желтовато-бежевого цвета, которому время придало грязные оттенки. Фес не имел парадной наружности, он брал другим – самобытным очарованием и особой энергетикой, какую имеют города с большой историей.

Медина – исторический город – теснилась за высокими и мощными крепостными стенами, в которых зияли небольшие дыры, оставшиеся со времен создания этих самых стен. Рабочие всовывали массивные брусья в каркас стен и, используя их как строительные леса, возводили верхние ярусы. Отверстия, оставленные по сей день, – напоминание об истории.

Желтоватые и бежевые строения города уходили ввысь на несколько этажей и располагались так тесно друг с другом, что порой между ними не могли разойтись даже два человека. Лабиринты медины были похожи один на другой, на первый взгляд, не имея заметных знаков отличия, за исключением широких улиц с торговыми лавками. Столь плотная застройка и массивная толщина стен не пропускали сигнал интернета, и телефонные карты и навигаторы там не работали. Любой турист с легкостью мог заблудиться в бесчисленных закоулках города. Местные работяги и дети быстро смекнули и начали зарабатывать на услугах пешего такси.

Мы оставили машину на стоянке перед стенами Медины и пошли извилистой тропой вслед за юрким мальчуганом. Вскоре его чумазая рука указала на большую железную дверь грязного кирпичного цвета, над которой криво висела еле заметная выцветшая вывеска с названием хостела.

«Таксист» получил вознаграждение и скрылся в лабиринтах. Степа отворил дверь. Мы вошли и попали в сказку.

Марокканские риады имеют характерную черту – всю красоту они хранят внутри. Внешне обшарпанное и непривлекательное здание может таить внутри богатое убранство: стены с узорами ручной работы, пеструю замысловатую мозаику, бассейны, укрытые пальмовыми листьями, и даже фонтаны.

Они подобны мусульманским женщинам – под покровом строгого одеяния таят настоящую красоту, прикоснуться к которой дано лишь особенным людям.

Центральные помещения зданий, служащие холлом, часто не имеют потолка: днем можно упиваться синевой африканского неба, а ночью любоваться звездами.

Только птицы и Аллах могут наблюдать за укромной жизнью жилища.

Наш риад при всей своей внешней отталкивающей посредственности внутри напоминал музей, в котором хочется ходить неспешно, говорить тихо, бесконечно рассматривать интерьер.

Степа и Катя заселились в отдельный номер класса люкс. Я же занял нижнюю полку двухъярусной кровати общего номера. Зато комната имела прямой выход на террасу. Моими соседями оказались молчаливый китаец и улыбчивая аргентинка по имени Паула.

– Холод, водка, матрешка, Москва, – перечислила она известные российские тезисы.

– Буэнос-Айрес, водопады, Месси, – парировал я.

Мы вышли на террасу и расположились на длинном старом диване.

В нежном розово-оранжевом небе послышались голоса, отражавшиеся над плоскими крышами с белыми кругами спутниковых антенн. Мечети затянули призыв к молитве. Опустилась мягкая ночь.

К нам присоединялись все новые люди, и вскоре на террасе риада собралась большая компания. Появились австралиец и немец, обсуждая что-то между собой. Марокканец что-то оживленно рассказывал на английском, Степа вел с ним полемику. Катя смотрела на происходящее и улыбалась. Паула сидела на спинке дивана и наблюдала, попивая пиво из стеклянной бутылки. Периодически она что-то говорила то на английском, то на испанском. Мы наслаждались ночной прохладой и обсуждали путешествия, Марокко, мир. Я задумался: «Здесь люди с разных континентов и уголков нашей планеты. Мы такие разные и такие одинаковые, думаем о своем и мечтаем об одном, говорим на разных языках, но понимаем друг друга».

Утро. Прохладный воздух, вплывая в риад сквозь отверстие в потолке зала, служившего столовой, опускался вниз и покусывал мое сонное тело. Степа и Катя находились в приятном возбуждении, я же пытался пробудить в себе полноценного человека. Утро – это не мое. Администратор вынес подносы с едой, опустив их на круглый мраморный стол.

Стандартные марокканские завтраки состоят из хлеба с маслом, нескольких видов фруктового джема, кофе, фирменного чая с мятой и нескольких мучных изделий. Администратор преподносил их как что-то необыкновенное и выдающееся, называя на мотив мифических сказок – «лепешки – тысяча дырочек». По факту же это были обычные блины, только более толстые, которые у нас умеет готовить практически каждый. Любят марокканцы возвышать ценность копеечного товара до уровня священного грааля.

Администратору таки удалось продать нам услуги экскурсовода, который должен был познакомить непутевых туристов с городом, и главное – не дать сгинуть в бесчисленных лабиринтах Феса и вывести оттуда живыми.

В назначенное время в риаде появился интеллигентный мужчина арабской внешности с блестящими смолянисто-черными глазами и седеющей бородой и широкой белоснежной улыбкой. На нем была угольно-черная рубашка, расшитая на груди серебряными узорами.

Я заранее подготовился к экскурсии, прочитав историю города в интернете, поэтому примерно знал, о чем идет речь, льющаяся мягким баритоном на английском языке из уст экскурсовода.

– Фес делится на несколько районов в зависимости от ремесел, процветающих там, – сказал он, ведя нас по переулку. Я кивнул в знак согласия.

В районе жестянщиков стоял звон металла, золотистые изделия сверкали на солнце. Там можно было купить любой жестяной товар. Активные продавцы протягивали нам «лампы джинна», потирая их прокопченными ладонями. Мне приглянулся один выразительный мужчина с густой вьющейся бородой в джеллабе, ведущий запряженного осла. Уж очень он был колоритный, а я не могу пройти мимо таких людей без фотографии. Через нашего гида я спросил мужчину, могу ли я сделать с ним фото. Мужчина согласился при одном условии:

– Только если ты еще сфотографируешь моего осла.

Вскоре в воздухе повеяло тухлым запахом, усиливающимся с каждым нашим шагом.

Мы подходили к кожевенному району. Там еще с давних времен и по сей день создавали кожаные изделия. Процесс перерабатывания шкур животных происходил прямо под палящим солнцем, и это чувствовалось еще за несколько кварталов до.

У входа в застарелое здание с грязными разводами на стенах нам вручили по веточке мяты.

– Это лучше взять, – посоветовал гид.

Позже я понял, что небольшая веточка является спасительным средством – запах тухлятины в жаркую безветренную погоду действовал убийственно.

Высокие ступени крутых темных лестниц вывели нас на балкон. Яркое солнце ослепило глаза, едкий запах разлагающихся туш резко ударил в нос. Лишь только маленькая веточка мяты помогала нам держаться. Перед глазами открылся потрясающий вид на кожевенные красильни.

Внизу лежали округлые и прямоугольные ванны коричневых и белых цветов с разноцветными оттенками внутри – будто это палитра художника. В них смуглые мужчины таскали и переворачивали тяжелые шкуры: в Фесе сохранились древние традиции окрашивания кожи натуральным способом.

В белых чанах шкуры готовят к покраске, жижа там состоит из смеси коровьей мочи, голубиного помета, негашеной извести, соли и воды. А уже в цветных чанах кожу красят. Желтый цвет получают из смеси шафрана и граната, красный – из паприки и мака, синий – из индиго, оранжевый – из хны, а коричневый – из дерева кедра.

Работники обрабатывают шкуры вручную, прилагая нечеловеческие усилия.

Увиденное действо одновременно и ужасало, и приводило в восторг.

Но долго там находиться было сложно – не каждый организм способен выдержать такое, даже с веточкой мяты под носом. И мы отправились в следующий – текстильный район.

Пройдя несколько кварталов, мы оказались в другом мире. Ткани всевозможных цветов и оттенков свисали со стен и прилавков, раскрашивая пейзаж яркими мазками восточной сказки. Стопки цветастых платков тянулись от земли к небу.

– Вот здесь я куплю себе джеллабу, – сказал я.

В путешествиях я люблю приобретать национальную одежду и, нося ее, сливаться с окружающим колоритом. Часто это очень удобно (ведь одежда создана специально для местных погодных условий), к тому же коренные жители радуются подобному жесту, видя в нем уважение своих традиций. Да и в такой одежде я привлекаю меньше внимания, что и требуется. Гид сказал, что отведет меня в специальное место, и мы выдвинулись туда. Перед входом в нужную торговую лавку проницательный экскурсовод провел мне инструктаж действий в магазине:

– В Марокко нужно торговаться и сбрасывать цену, часто продавцы ее серьезно завышают. Не спеши с покупкой.

Он проговаривал эти слова медленно и с расстановкой, так, как что-то серьезное объясняют детям, не подозревая, что я опытный воин в рыночных отношениях. Умудренный торговыми центрами Китая, рынками Стамбула и московскими «Лужниками», я имел четкий план действий.

Вообще, дома я никогда не торгуюсь, а сразу и безоговорочно принимаю предложенную цену, но в путешествиях этот ритуал приносит особенное удовольствие – как азартная игра. Я давно заметил интересный факт: пребывая в какой-нибудь стране хотя бы несколько дней, ты погружаешься в ее традиции и начинаешь жить по местным законам и тарифам.

Позже в Фесе я как лев сражался с продавцом апельсинового сока за 1 дирхам, на который меня хотели надуть. Я спорил с ним минут десять, ругаясь и размахивая руками. А когда гордо ушел с отвоеванным дирхамом и немного успокоился, понял, что речь шла всего о семи рублях. Хотя дело было, конечно же, не в деньгах.

Еще перед входом в торговую лавку с тканями я оставил в кошельке небольшую сумму денег, остальные убрал в паспорт и спрятал его в рюкзаке. Пару купюр отдал на хранение Степе и «выдвинулся на дело».

Внутри помещения было прохладно, что уже приносило положительные эмоции. Посередине стоял ткацкий станок, скорее для антуража. Полки на стенах пестрели тканями всевозможных цветов и оттенков. Здесь пахло текстилем и лавандой, и после кожаных красилен это место представлялось мне раем. Полный льстивый продавец накидывал на меня одну джеллабу за другой, осыпая комплиментами. Вскоре вместе с джеллабой на мне появились еще шапка и шарф.

– Как тебе идет. Настоящих шах, – говорил он, будто немного пританцовывая.

Прежде всего нужно было определиться с джеллабой, а уж потом переходить к спору о цене, дабы показать, что мне нужно не любое одеяние, а то, в которое я влюбился с первого взгляда. Из синих оттенков, которые мне хотелось, подходящего размера нашлась лишь голубая джеллаба с серебряными узорами на груди. Надев ее и оценив по достоинству, я наконец перешел к вопросу цены. Игра началась.

Сумма, озвученная продавцом, оказалась сильно завышенной. «Ну естественно». Я, наигранно смутившись, демонстративно снял шапку и шарф, показывая, что снижаю ставки. Продавец засуетился, начал сбрасывать цену, как лишний балласт с воздушного шара, теряющего высоту. Шапку и шарф долой, речь шла уже только о джеллабе. Несмотря на новую, более низкую цену, я говорил, что это все равно дорого, ведь я не имею больших денег, хотя джеллаба мне понравилась. Он проговорил с улыбкой: «Вижу, ты человек хороший». И скинул еще.

В глубокой задумчивости я подошел к зеркалу, покрутился, тяжело вздохнул и медленно начал снимать джеллабу. Проницательный продавец в один миг, резким прыжком пантеры оказался рядом и вновь начал натягивать на меня джеллабу, приговаривая, как она мне идет, какой я хороший гость, и что у него для меня имеется специальная цена. Я притворно вздохнул, с дрожащей грустью в голосе сказал, что джеллаба прекрасная, но я не имею лишних денег. Тут мы перешли к новом этапу. Продавец вымолвил:

– Хорошо, хорошо. Ты очень хороший человек. Сколько ты готов отдать за нее?

Я назвал цену в пять раз ниже той, которую называл он. Я прекрасно осознавал, что это очень мало, и намеренно произнес именно такую стоимость, чтобы позже чуть-чуть прибавить и выйти на нужные цифры.

Продавец был в профессии явно не первый день. Он театрально вскинул руки, схватился за сердце и простонал, что это очень мало, ведь у него бизнес, семья, дети, «собака на иждивении»… Тогда я в ответ резко снял одеяние, положил на прилавок и начал было уходить. Мужчина, мгновенно вернувшись из трагического образа, подхватив товар, очередным прыжком оказался передо мной, насильно всучил джеллабу мне в руки и после «ок, ок», прибавил еще сто процентов к той сумме, которую назвал я. «Вот оно». Оптимальная цена находилась где-то между этими двумя отметками. Степа шептал мне на ухо: «Бери-бери, хорошая цена». Но было еще рано. Начинался финальный акт представления.

Твердым, но медленным шагом я вышел из торговой лавки, наблюдая, будет ли продавец меня останавливать. Действий никаких не последовало, а значит, мы определили нижний порог. Можно было приступать к заключительному действу. Выждав пару минут и дав информации в голове продавца немного уложиться, я вернулся в помещение и, сложив брови домиком, сообщил, что назвал ту прежнюю цену, потому что больше денег не имею. Я, демонстративно достав кошелек, вынул все содержимое и пересчитал у продавца на глазах. Торговец развел руками, сказав, что этого мало. Я опять тяжело вздохнул, подошел к лежащей на прилавке джеллабе, тоскливо провел по ней ладонью. Затем, будто бы превозмогая себя, обратился к Степе и Кате так громко, чтоб продавец это заметил. Практически крича на все помещение, находясь будто на театральном помосте, я попросил у них взаймы деньги (свои же деньги, которые им отдал перед входом в магазин). Затем сгреб все из кошелька, зачерпнув даже мелочь, добавил к тем, которые дал Степа, и с щенячьими глазами протянул их продавцу на трясущейся ладони. Тот на мгновение задумался, обвел взглядом Степу, Катю, меня и, кивая, произнес:

– Окей, окей, май френд.

Из торговой лавки я вышел уже в новой джеллабе. Дело было сделано.

Гид с нескрываемым удивлением одобрительно закивал и вроде даже немного расстроился (видимо, он получит меньшие проценты).

– Ничего личного, просто бизнес! – сказал я ему по-русски. Ребята засмеялись.

После того как я облачился в джеллабу, местные начали делать мне комплименты. То и дело, прогуливаясь по улицам или заходя в кафе, я слышал бодрые выкрики: «Гуд джеллаба, май френд!». А продавцы, желающие мне что-то продать, для привлечения внимания обращались ко мне «эй, джеллаба».

Поздним вечером мы сидели на втором этаже двухэтажного ресторана, куда официанты усаживали лишь иностранцев. Там было чище и прохладнее, а на столах имелись скатерти. Мы ели тажин[6], пили мятный чай и обсуждали, как поедем в Сахару. Туристические агентства выкатывали какие-то умопомрачительные суммы за тур в пустыню, и мы решили действовать самостоятельно, ориентируясь по карте. Над Фесом стелилась теплая ночь. Марокканский чай мятной сладостью расслаблял тело и голову. Внутри возникло сладостное чувство радости и удовлетворенности. Сбывалась моя мечта. Она вела меня вперед, освещая путь волшебным свечением. Утром мы отправлялись в таинственную Сахару.

Сахара

Неожиданно и резко раздался мощный взрыв и протяжные крики: «Алла-а-а-ах ва-акбар!». Китаец резко и ловко спрыгнул с кровати, схватил камеру и выбежал из комнаты, аргентинка Паула спокойно спала на втором ярусе, даже не шелохнувшись. Я в панике вскочил на ноги, и, стоя в одних трусах посреди комнаты, пытался осознать происходящее и сообразить, что делать. Часы показывали четыре утра. В следующую секунду раздался еще один взрыв. И вместе с ним все мечети в городе в один миг затянули мотивы. «Алла-а-а-а-ах вакбар…»

Только тогда я понял. Это был призыв к утренней молитве. Шел Рамадан.

– Так и поседеть можно, – пробурчал я себе под нос и вновь прилег, пытаясь еще немного поспать перед дорогой.

Но ничего не выходило. Я встал, натянул джеллабу, плеснул водой в лицо, почистил зубы и отправился на крышу.

Солнце начинало вставать над городом, отбрасывая первые лучи на желто-коричневые крыши с кругами спутниковых антенн. Белые свежие простыни покачивались на сушильных веревках. Передо мной открывался тесный и колоритный Фес. Такой аутентичный, пленительный и манящий. Я сделал легкую зарядку и, прежде чем вернуться в комнату, немного постоял на краю крыши, пытаясь напоследок надышаться этим городом, насладиться его очарованием, зафиксировать в памяти. Ведь неизвестно, попаду ли я сюда еще когда-нибудь.

За завтраком мы встретились с Катей и Степой, они выглядели отдохнувшими. Спустилась Паула, блаженно позевывая. Я подумал: «Крепкий сон – признак душевного спокойствия и хороших нервов. Вот бы мне так». Поев и простившись с Фесом, мы взяли курс на Сахару.

Дорога в новые места всегда пробуждает внутри меня радостный трепет, словно предвкушение перед встречей с прекрасным. Пейзажи сменялись один за другим: мелькали зеленые луга с коровами и овцами, каменистые горы, леса с обезьянами. Проезжая небольшие поселения, мы периодически останавливались в них перекусить. Там нас с интересом рассматривали. Моя джеллаба пользовалась популярностью. Мне жали руки, одобрительно кивали, улыбались и кричали изо всех углов и окон: «Эй, good джеллаба, my friend!».

На обочинах дорог продавались апельсины: они лежали в мешках, как у нас картошка или лук. Трудно не удивляться подобной картине. Вскоре растительность вовсе пропала, изредка встречались лишь сухие колючие кусты и блеклые кактусы. Окрестности стали напоминать пейзажи марсианских фотографий. Безжизненные каменистые просторы с пыльно-красноватыми оттенками расстилались вокруг.

Стало понятно, что мы въехали на территорию Сахары. Вообще, песчаные образования являются лишь частью огромной пустыни. В большей массе она состоит из каменистых пыльных полей с редкой растительностью.

Дальняя дорога здорово вымотала нас, а безжизненный пейзаж и невыносимая жара угнетали. Мы ехали молча. Тонкие дворники со скрипом смахивали пыльный налет со стекла. Вдруг на горизонте появились песчаные дюны. Они светились золотом в ярких лучах африканского солнца. Глаза мои округлились, сердце начало стучать быстрее, восторг и предвкушение чуда овладели мной. Наши взгляды устремились к горизонту, Степа жал на педаль газа и приговаривал:

– Как красиво! Как красиво!

Наша изрядно запылившаяся машина приехала в небольшую деревушку под названием Мерзуга, расположенную рядом с дюнами эрга Шебби[7]. Стоило заехать в поселение, как машину атаковали берберы в ярких национальных костюмах с предложениями ночлега и экскурсии. В Мерзуге имеются гостиницы с комфортабельными номерами, от которых можно самостоятельно пешком добраться до дюн за 15–20 минут, но в моей детской мечте не было никаких гостиниц и отелей: мне хотелось провести ночь в палаточном лагере среди песков величественной пустыни.

Степа и Катя договорились за 350 дирхамов (с человека) купить спальное место в лагере, добравшись туда на джипе, и сразу уехали. Я же решил еще поторговаться, так как знал, что можно отвоевать у берберов еще хотя бы 50 дирхамов. Я это понял по интонации и легкости, с какой они снизили тариф для моих попутчиков. Деньги у меня имелись, но внутри вновь пробудился азарт. Мне удалось сторговаться до 300 дирхамов. И средство передвижения я выбрал иное.

На небольшой земляной площадке лежали верблюды, лениво жуя сухую траву. Толстый энергичный бербер что-то рассказывал мне с той характерной интонацией, с какой произносятся плоские шутки и пошлые анекдоты. После каждой истории он смеялся во весь голос со своих же слов и постоянно называл меня Аладдином.

Когда все приготовления были сделаны, меня посадили на ленивого верблюда по имени Джимми Хендрикс и вручили проводнику-марокканцу, которого звали Ванна. На голове его был истасканный тагельмуст[8] сине-голубого цвета, пропитанный потом и грязью. Кусок засаленной ткани скрывал от песчаного ветра почти все лицо. Лишь проницательные янтарные глаза, над которыми нависали черные массивные брови, видны были в узкой открытой полоске смуглой кожи. На лбу, вокруг глаз и между бровей ползли глубокие морщины. Будто всю свою жизнь этот человек странствовал по пустыне, щуря глаза от песчаных ветров, которые выветрили с его лица, как из сухой потрескавшейся земли, влагу. Ванна был неразговорчив и задумчив, он совсем не понимал английского, поэтому мы ехали в непринужденном молчании.

Теплый ветер приятно ласкал волосы и плечи, джеллаба то облипала тело, то развевалась, как флаг. Наш маленький караван, состоявший из трех верблюдов, которые везли меня одного, медленно полз среди безмолвных песков. Я сидел на спине верблюда, между пушистых горбов, смотрел на золотистые дюны, кажущиеся бескрайними, и наслаждался тишиной, ощущая в душе спокойствие и умиротворение. Но вскоре мое творческое нутро взяло верх. Я слез и начал фотографировать пустыню, следы на песке, моего проводника и сам караван.

Ванна все удивлялся, пытаясь меня усадить на законное место, почему это я заплатил деньги, чтобы ехать на верблюде, а вместо этого бегаю вокруг него и фотографирую. Лишь отсняв желаемые кадры, я поддался уговорам проводника и вновь уселся на Джимми Хендрикса.

Из-за дюны выполз многочисленный караван, растянувшийся на несколько десятков метров, – это были китайцы. Я это понял еще издалека, по тому, с какой частотой они фотографировали все вокруг. Поравнявшись, азиаты тут же направили в мою сторону объективы камер, снимая кортеж, состоящий всего из одного человека, на котором красовалась джеллаба. Я сделал серьезное надменное лицо, чтоб лучше сжиться с надуманным образом влиятельной особы. Так мы и прибыли в лагерь.

Там уже находились Степа и Катя, две немки и берберы в национальных костюмах. Синие и желтые ткани их нарядов в пустыне выглядели еще красочнее. Лагерь состоял из двух больших шатров – административного и другого, служащего столовой, и маленьких – туалета и душа (да, там был душ, что вызвало особенный восторг) и нескольких шатров-комнат, где мы и расположились. Внутри них имелись матрасы и даже розетка. Пока мы размещались, местные угощали нас арахисом и моим любимым чаем с мятой – казалось, здесь он был еще вкуснее.

Пришло магическое время заката, и мы отправились на соседнюю дюну. Голые стопы проваливались в теплый мелкий песок, ветер волшебным шепотом поднимал его песчинки и уносил вдаль. Раскаленный огненный шар медленно уплывал за растушеванную линию горизонта, окрашивая пески терракотовым цветом. Чувство усталости переплеталось с восторгом. Постепенно, прямо на наших глазах, мягкая ночь укрывала Сахару своим одеялом. Заканчивался день. Для нас – еще один день из числа множества, а для некоторых существ – целая жизнь. Приходила тьма, заканчивался цикл. Я думал: «Что может быть прекраснее заката в пустыне?» – и не находил быстрого ответа.

На ужин подали огромный тажин с овощами и курицей, марокканские лепешки, мятный чай и арбуз. А сразу после трапезы всех пригласили к костру, разведенному у лагеря. Мы сидели на коврах, смотрели на огонь и слушали африканские песни под стук барабанов. Костер романтично потрескивал, мелодично стучали барабаны, искры от пламени стремительно поднимались к небу и растворялись в ночной мгле.

В продолжение программы один из местных пригласил пойти смотреть на звезды. Мы лежали на одеяле посреди песков Сахары, устремив взгляды в звездное небо. Слева от меня улеглись Степа с Катей, две немецкие девушки и африканец, справа на песке расположились верблюжьи какашки. Я указал на них берберу:

– А это вообще нормально, так и должно быть? Это часть программы? – спросил я в надежде на то, что мы сменим место нашего отдыха.

– O, not problem, it’s camel chocolate, – ответил он и добавил: – Relax.

– Вот это я понимаю, романтика, – сказал я по-русски, но меня поняли только наши, поэтому я расшифровал: – Romantic.

Все рассмеялись.

Я подумал: «В какой бы среде ты ни находился, эта субстанция имеется везде».

Рассматривая звезды, мы разговаривали на английском.

Наша привычная картина звездного неба в Африке имеет иную композицию. Созвездия здесь смещены и расположены иначе. Мои глаза, видевшие долгие годы одинаковую звездную карту, испытывали странное ощущение.

Я отыскал созвездие Большой Медведицы и сообщил иностранцам, что в России это созвездие называется Big… и тут я понял, что не знаю, как на английском звучит «медведица». Я знал, что «медведь» – это bear, ну а как перевести его в женский род? М-да, когда в школе шли уроки английского, я был на тренировках. Я снова и снова начинал фразу Биг Б… в надежде на то, что нужное слово найдется в моей памяти в самый последний момент. Иностранцы развернулись ко мне и застыли в ожидании. Я спросил у соотечественников совета, но они тоже не знали. Чтоб не мучить себя, я решил просто признаться в незнании, но потом понял, что фразу «не знаю, как склоняется слово „медведь“» на английском будет сказать еще тяжелее. Поэтому просто выдал: «Ин Раша итс зе Биг Берша». Мой лингвистический тюнинг удивил всех. Немка немного задумалась и спросила: Realy? Обратного пути уже не было, поэтому я просто ответил: Е-е-е. Она перевела взгляд к звездам и произнесла с грубым немецким акцентом: Big Bearsha. А потом добавила: Cool. Русские вновь рассмеялись.

Легкий ветер обдувал ноги, желтоватая луна вступила в свое правление. В небе мерцала прекрасная Биг Берша. Я улыбался.

Когда уютный вечер подошел к концу, все начали расходиться по палаткам, и берберы потушили костер, я отправился на ночную прогулку.

Уже не первый год я путешествую один, и за это время кое-что понял. Когда любуешься прекрасным, впитываешь волшебство момента, постигаешь его, нужно быть одному. Такие мгновения любят безмолвие. Когда ты один, лучше видишь, тоньше чувствуешь, глубже погружаешься в момент.

Воздух стал прохладным, но еще теплый песок, рассыпаясь под ногами, приятно согревал стопы. Недалеко от лагеря я наткнулся на верблюдов, которые просто лежали на песке, чем-то чавкая. Их не привязывали, как лошадей, а согнутый в колене сустав переднего копыта перевязывали веревкой – так животные не могли уйти из лагеря и вынуждены были оставаться на месте.

Взобравшись на дюну, расположенную в некотором отдалении, я лег на песок и устремил взгляд в звездное небо. В ушах стояла звенящая тишина, какую не услышишь в городе. Лишь легкий ветерок разбрасывал мелкие песчинки, словно бисер, издающий волшебный шелест. Я смотрел в небо и пытался осознать, что нахожусь в пустыне Сахаре. С детства, когда смотрел мультик «Аладдин» и читал «Маленького принца», я мечтал о ней. Но тогда эти мечты были метафизическими. А сейчас…

Сейчас я лежал на дюне и ладонями гладил теплый песок в пустыне, за тысячи километров от дома, на краю африканского континента, внутри совсем другого мира. И главное, это было реально: я находился в самой безжизненной пустыне мира. В таких местах осознание бесконечности более осязаемо. Насколько вообще можно ощущать подобные вещи.

Хотелось просто лежать, наслаждаться моментом и слушать тишину.

Когда я пришел в палатку и уложил голову на подушку, часы показывали 1:45. Я моментально уснул. Яркие эмоции энергозатратны. Марокканские сюжеты возникали перед глазами: дороги, верблюды, люди… А затем яркая световая вспышка залила все ярким белым светом. Затем звездная бесконечность пронеслась перед глазами. Пространство стремительно двигалось к одной точке, оставляя длинные полосы, и, сужаясь, ускорялось к центру… И в один миг схлопнулось в маленькой точке. Ноль. Тишина. Пустота.

Пищание будильника вернуло меня в реальность. Телефон показывал четыре утра. В соседней комнате кто-то из ребят со вздохом перевернулся, и снова послышалось тихое сопение. Ранние подъемы занимают законное место в лидирующей группе моего «списка ненависти», но это утро было особенным – не каждый раз просыпаешься в Сахаре. Так что я с воодушевлением поднялся с кровати, надел джеллабу, взял фотоаппарат и снова отправился на вершину дюны.

Утро в пустыне было прохладным. Песок, успевший остыть за ночь, теперь освежал и холодил стопы.

Я уселся на вершине, пытаясь разбудить сонное тело, и направил взгляд к востоку. Через несколько минут началась магия. Прямо из-за дюн медленно поднималось солнце, озаряя все вокруг волшебным светом. Песок в его утренних лучах становился красно-оранжевым – пустыня в эти минуты горела рассветным огнем. Солнце заряжало энергией все вокруг. Я нашел ответ на свой недавний вопрос: «Лучше заката в пустыне может быть рассвет в пустыне».

Рассвет в пустыне – это что-то невероятное, магическое, будоражащее сознание. Он показывает, что тепло и свет способны пробудить жизнь даже в мертвом, на первый взгляд, мире.

Когда стало светло, на далеких дюнах я заметил еще несколько людей, встречающих рассвет вместе со мной. А затем ощутил легкое прикосновение к моей руке. По ней ползла букашка. На песке я заметил еще несколько букашек, спешивших по своим делам; они оставляли еле заметные полосы мелких следов на песке. Пустыня проснулась. Наступал новый день, новая маленькая жизнь.

Вскоре проснулся и наш лагерь. Из шатра вышла Катя с зубной щеткой и пастой, помахала мне рукой и отправилась к душу. Я вернулся, умылся и зашел в столовый шатер на завтрак. Нас угощали йогуртом, яйцами вкрутую, знаменитыми блинами «тысяча дырочек» с джемом и маслом, кофе и мятным чаем. Внутри меня роились странные чувства. С одной стороны, хотелось скорее отправиться к новым городам и новым эмоциях, с другой – еще хоть немного задержаться в Сахаре и напитаться ее энергией.

Но все же мы сели в джип и поехали назад в Мерзугу, к нашей машине. За рулем сидел усатый бербер в джинсах и рубашке. Национальное представление закончилось, и началась обычная жизнь. Я смотрел в окно и удивлялся, как сильно изменился цвет песка в утреннем свете. Теперь он был бледно-золотистого оттенка, немного приближаясь к зеленому. Прошло всего пару часов, а песок уже другой. Невероятно.

Мы загрузились в нашу машину и отправились в путь.

Серая трасса вела нас к знаменитому Марракешу[9], уходя прямой линией к горизонту, а в зеркале заднего вида сияли пески пленительной Сахары. Мы уезжали все дальше и дальше, оставляя пустыню позади. Но я знал уже наверняка: Сахара будет со мной, она навсегда поселилась в моем сердце.

Марракеш

Терракотовый город, еще недавно вдалеке сияющий в алом закатном свете, медленно и планомерно двигался навстречу. Будто это не мы ехали к нему, а он, расползаясь, поглощал нас. На маленькой черной машине, словно на лодке, мы плавно вплывали в его лоно.

Степа с Катей высадили меня рядом с большой мечетью, неподалеку от которой я снял место в риаде, а сами уехали в отель. Мы решили разделиться, пожить какое-то время каждый своей жизнью путешественника, чтобы встретиться через несколько дней и отправиться к последней совместной точке на нашей карте.

Марракеш напоминал большой рынок. Повсюду торговые лавки, шум и рыночная суета. Он поражал меня разнообразием товаров и услуг, переплетением запахов и красок. Здесь на дорогах встречались чумазые пешеходы, рабочие с повозками, дорогие иномарки и лошадиные колесницы, обрамленные золотой лепниной. Рядом с большими красивыми домами жили старые разрушающиеся лачуги, тут же располагались торговые лавки.

Марракеш пестрил красками, он был ярким и разноцветным. Фасады домов, оттенки растений, цветов, интерьеров и одежды местных жителей будто вобрали в себя всю палитру. Меня удивляло, как, казалось бы, несочетаемые цвета в этой стране жили в удивительной гармонии, которая приводила в восторг. Какой-нибудь торговец в голубой джеллабе и желтом тюрбане мог сидеть на синем стуле на фоне зеленой стены, продавая красные сувениры – и выглядела эта красочная картина сбалансированной и восхитительной. Цвета зданий, одежды и красочных товаров ярко сияли под жарким африканским солнцем.

Однако многочисленные туристы сделали город чересчур коммерческим, с нарочито искусственной самобытностью, лишив его того неосязаемого колорита, за которым я ехал сюда. Тяжело пытаться погрузиться в местную культуру, когда на исторической площади Джамаа-эль-Фна, внесенной в список всемирного наследия «ЮНЕСКО», африканец в костюме adidas пытается продать тебе сим-карту, телефон, поддельные духи или часы. Цены здесь были выше, чем в других городах, а товар имел отшлифованный вид, словно его купили в супермаркете. Наверное, если бы я начал свое путешествие с Марракеша, у меня о нем сложилось бы иное, более радужное впечатление.

Я поселился в риаде с огромной пальмой в холле, росшей прямо из земли, словно риад построили вокруг нее. Ржавеющие двухэтажные койки, желтоватые матрасы, выцветшие одеяла и запах сырости. Это все освещал слабый свет лампы, висящей на черном проводе, – свет уныния и тоски.

На полке у стены я нашел потрепанную книгу Достоевского «Подросток» на русском языке. Ну где еще, как не в такой атмосфере, читать Достоевского? Подумать только, Федор Михайлович – и в Африке. Русская классика не имеет границ.

Риад нагонял скуку и угнетал, поэтому лучшим решением было приходить в него лишь спать.

Когда опустилась ночь и воздух стал прохладным, я вышел в город. Ночной Марракеш отличался от дневного.

В то время как страна готовилась ко сну, площадь Джамаа-эль-Фна даже и не собиралась ложиться, а только пробуждалась. Она сияла в свете фонарей, огней и прожекторов развлекательных мероприятий и палаток с едой. Удивительно, что еще несколько часов назад площадь представляла из себя пустое просторное пространство с несколькими тележками продавцов сока, а теперь она кишит людьми и пестрит ярмарочным разнообразием.

«Эй, джеллаба, хочешь поесть?», «Может, фреш?», «Модные часы специально для тебя, джеллаба!», «Погладишь моего осла?», «Посмотри на кобру!», «Давай набьем тебе тату!», «Дай денег (просто так)», – слышалось со всех сторон. Я отбивался как мог. Особо проницательные продавцы действовали более тонко. Признавая во мне русского, они завязывали разговор, произнося пары русских фраз, специально выученных для таких случаев. Меня обижал тот факт, что торговцы принимали меня за наивного туриста, которого можно развести и способного клюнуть на дешевый прием. Ведь я же не такой, у меня за спиной опыт путешествий и общения с разными людьми. Правда, на этот трюк у меня имелся свой прием, который я придумал и отшлифовал еще на рынках Стамбула.

Как только ко мне приближался самонадеянный торговец и произносил несколько русских фраз, я никак не реагировал, делая вид, что не понимаю его. А затем, когда все же наши взгляды встречались, я произносил несвязные вещи на придуманном мной языке, что-то вроде: «Каштумар, габ ду ни, сипе? Куштам ир». Ошарашенный продавец задавал мне вопрос: Where are you from? Я отвечал: From Hungary. Ему оставалось лишь растерянно улыбаться. Если же продавец продолжал меня доставать уже на английском, я говорил, что не понимаю его, и снова переходил на выдуманный венгерский язык. Это была идеальная, четко выверенная схема. Мне казалось, что венгры не имеют ярко выраженной внешности, а язык их вряд ли широко известен во всем мире. Вот я и пользовался этим. Необходимо было лишь держаться уверенно и быстро придумывать новые звуки (слова). Хотя однажды в Турции я попался. Один из продавцов насторожился, услышав мою выдуманную речь. На английском он рассказал, что когда-то жил в Венгрии, и то, что я произношу, не является венгерским языком. Пришлось сознаться. Мы посмеялись, и он, оценив глубину схемы, предложил хорошую скидку на свой товар.

Сад Мажорель

Дом знаменитого дизайнера Ив Сен-Лорана и сад Мажорель были, пожалуй, главными моими целями в Марракеше.

Я много читал и смотрел передач об этом чудесном саде. И поэтому, когда я оказался в Марракеше, не упустил возможность его посетить.

Длинная очередь, медленно ползущая под палящим солнцем от касс ко входу сада, сжирала весь энтузиазм. Но я держался. Честно отстояв ее и наконец оказавшись в саду, я понял, что это стоило времени в очереди, и даже стоило того, чтобы специально ехать в Марракеш.

От входных ворот к центру сада вела изогнутая тропинка, укрытая прохладной тенью деревьев. Слева росла стена бамбука, перенося посетителей в экзотический мир тропиков. Ветер мелодично шумел в листьях, садоводы из шлангов поливали растения, привезенные сюда со всего мира. Когда-то этот сад принадлежал художнику Жаку Мажорелю и служил ему студией и реабилитационным центром в борьбе с туберкулезом. Мажорель коллекционировал различные растения, способные выжить в здешнем климате.

После его смерти известный модельер Ив Сен-Лоран с партнером, Пьером Берже, выкупил сад и продолжил дело художника. Сегодня кто-то называет это удивительное место садом Мажореля, а кто-то – домом Ив Сен-Лорана.

Свежесть ощущалась в воздухе. Удобные лавочки, укрытые зеленью экзотических деревьев и растений, давали возможность отдохнуть посетителям под упоительное пение птиц. Небольшой пруд, окруженный пальмами и кактусами различных видов, форм и размеров, освежал пространство. Извилистые тропинки вели посетителей к изящному дому ярко-синего цвета с желтыми прожилками. Он сиял океанской синевой в зеленом растительном мире. Место было пропитано творческой энергией, идейной свежестью и созидательной страстью. И в то же время здесь ощущались спокойствие и умиротворение. Сад Мажорель стал для меня глотком свежего воздуха в пыльном и душном Марракеше.

Я вышел из него наполненным и вдохновленным, с ярым желанием творить и купить себе домой что-то ярко-синее.

– Нет, ну не так же сразу, – говорил я продавцам синих сувенирных статуэток и платков по немыслимой цене возле выхода.

Вечером я зашел в аутентичный ресторан на площади Джамаа-эль-Фна и уселся в укромном углу первого этажа. Но учтивый официант предложил мне перейти в более респектабельное место.

– Такому дорогому гостю нужен совсем другой столик, – сказал он и привел меня на второй этаж ресторана, усадив за большой стол на террасе, откуда открывался прекрасный вид на площадь.

Сюда, как и во многих ресторанах Марокко, приводили туристов, пока местные скромно трапезничали внизу. Когда я сел, он одобрительно кивнул и улыбнулся, словно бы говоря: «Вот так-то лучше, такие гости должны ужинать в достойных местах». Посмотрев в меню, я попросил его посоветовать какой-нибудь вкусный ужин.

– О, только королевский тажин, для вас, – с достоинством произнес официант.

Тажин был действительно королевским. Кускус с мясом, овощами и изюмом просто таял во рту. До сих пор вспоминаю. Позже, попивая мятный чай, я умиротворенно наблюдал за бурлящей жизнью на площади и чувствовал себя немного королем. Королем своего мгновения. Этим вечером официант получил от меня хорошие чаевые.

У выхода стояла золотая карета, запряженная красивыми гнедыми лошадьми. «За мной, что ли», – шутливо подумал я.

Кучер, будто бы услышав мои мысли, призывно махнул рукой.

– В другой раз, казна пустеет, – сказал я ему по-русски, улыбнулся и пошел в свой хостел пешком. Все деньги, выделенные на этот день, я оставил в ресторане.

Через несколько дней пребывания в городе я себе признался: Марракеш меня утомил. Никогда не подумал бы, что напишу подобное, но это было так. Видимо, я устал от шумных рынков, толп экспрессивных людей и обороны своего кошелька. Здесь я мало фотографировал и почти не делал заметок. Несколько дней, проведенных, пожалуй, в самом известном городе Марокко, были интересными, но немногословными.

Наконец пришло время двигаться дальше. Жаркой майской ночью, под сопение соседей по койкам, я засыпал со сладостным чувством, что завтра будет новая глава Марокко в моей жизни. Храп усилился. «Ну дайте же наконец нормально поспать», – подумал я. Скрипнула кровать. Кто-то снизу перевернулся, и наступила тишина. «Спасибо! Мечты все же сбываются!»

Легзира

Утром я собрал рюкзак под вибрирующий храп соседей по койкам, простился с риадом и побрел к мечети, у которой мы договорились встретиться со Степой и Катей, чтобы отправиться на запад. Сидевшие в кондиционированном автомобиле ребята выглядели свежими и отдохнувшими. Я, немного помятый, в уже истрепавшейся джеллабе, пыльных кроссовках и с рюкзаком за спиной был похож на бездомного кочевника. Моя ночь не была столь безмятежной, но я не жалуюсь, я люблю приключения с колоритом.

– Ну что, снова в путь? – произнес Степа капитанским голосом.

Я сел на свое заднее сиденье. Хлопнула дверь машины. Заревел мотор, и мы отправились к океану.

Дорога змеилась меж горных массивов, сменивших луга с овцами и поля с апельсиновыми деревьями. Зеленый лес укрывал горы и, плавно покачиваясь на легком ветру, приветствовал нас.

– Как красиво! Как красиво! – по-прежнему твердил Степа.

Я понял, что скучал по этой фразе, по ребятам, по ощущениям, которые появляются во время поездки. Здесь, в Марокко, это были самые родные и близкие мне люди, ну и еще Амир.

Приближение большой воды ощущалось – воздух стал свежим и романтично солоноватым. Сердце забилось сильнее, как перед встречей с чем-то желанным.

Помнится, в детстве мы каждое лето с семьей ездили на море. Мы вставали чуть свет, брали с собой бутерброды, приготовленные с вечера, термос с шиповником, душистый арбуз, набирали бутылку ледяной воды… Затем загружались в дедушкин «Москвич 412» бежевого цвета и отправлялись к морю. Для нас с сестрой, маленьких детей, дорога казалось бесконечно долгой, хотя на самом деле длилась всего два часа с небольшим. Советский «Москвич» без кондиционера, палящее солнце и серпантин здорово выматывали. Но все менялось, когда мы подъезжали к морю. Дедушка, моряк со стажем, капитанским голосом произносил: «Внимание, сейчас справа появится море». И мы с трепетом прилипали к пыльному стеклу, чтобы увидеть его. Когда на горизонте появлялся кусочек синевы моря, восторгу нашему не было предела. Сердце стучало бешено, а глаза были прикованы к морской глади.

Эти воспоминания всплыли в моей памяти, когда мы обогнули гору и в разрезе холмистых склонов появился могучий темно-синий Атлантический океан.

Зрачки вмиг расширились, а дыхание сбилось. По телу побежали мурашки. Хотелось быстрее доехать, бросить машину и вещи, оставить все-все мысли и скорее бежать, рассекая потоки ветра, навстречу бескрайнему океану. Детский восторг пробудился в нас, мы приближались к большой воде.

У подножия багровых гор растянулся пляж Легзира, знаменитый своими марсианскими пейзажами и космическими арками (к моменту моего путешествия уцелела лишь одна из них, именно она и являлась нашей целью).

Мы спустились по крутой дороге, теснимой миниатюрными домиками оранжевых и синих оттенков. Открывшаяся картина восхищала: мелкий золотистый песок лежал у подножия резных красно-бордовых скал, глубокая синева океана поблескивала серебром в солнечных лучах. А вдалеке виднелась космическая арка, которая притягивала к себе словно магнитом.

Мы повиновались ее зову и последовали на встречу с ней. За нами увязалась бродячая собака. Она ничего не выпрашивала, а спокойно сопровождала нас к главной достопримечательности, будто показывая направление пути. За что впоследствии все же получила заслуженную порцию еды.

Величественная массивная красная арка нависала над берегом и поражала воображение. Природное произведение искусства вызывало неподдельный восторг всех, кто оказывался рядом с ней. В лучах яркого солнца ее цвет менял оттенки, и она буквально горела огнем. С высоты арка напоминала людям, кажущимся у ее подножия маленькими фигурками, о величии силы природы. Казалось, на нее можно смотреть вечно.

Тяжелые волны неспешно и шумно выбрасывались на берег, мелодично волоча черные камешки при отливе. Ветер развевал мою джеллабу, разбрасывал длинные русые волосы Кати, ворошил челку Степы. Рыбаки, сидевшие на камнях, маневрировали длинными удочками, вдалеке у кромки берега стоял задумчивый человек, смотря на океан. Я сбросил рюкзак, кроссовки, связанные шнурками, и пошел к океану. Ступни проваливались в мокрый песок, в ушах стоял приятный гул. Холодная вода Атлантики обжигала ноги. Дрожь. Дыхание океана ощущалось в порывах ветра и неспешной частоте волн. Я стоял на краю материка и смотрел вдаль. В подобных местах царит особая энергетика. Край земли показывает человеку, насколько величественна природа и как человек мал по сравнению с ней. Но в то же время, при всей своей физической ничтожности, человек способен не только осознать мощь океана, но в какой-то степени даже покорить его. По телу бежали мурашки. Наверное, от холода.

Открытые кафе с подобным видом, каким бы сервисом они ни обладали, всегда являются крайне привлекательными. Белые шторы развевались на фоне синего неба, в котором кружили чайки.

К нам подошел худощавый смуглый официант с застенчивым выражением лица и косящим левым глазом. Достал блокнот с ручкой и произнес что-то невнятное. Мы хотели рыбу и картошку фри (подобное блюдо на наших глазах только что с аппетитом съели итальянцы за соседним столиком). С рыбой проблем не возникло, а вот с картошкой все обстояло не так просто. Сначала мы пытались объяснить официанту, что хотим, на английском, потом на французском, но он в ответ лишь непонимающе улыбался и хлопал глазами. Затем мы тыкали пальцами на итальянцев, в надежде на то, что он разгадает наш ребус, но все тщетно. И только когда попросили пароль Wi-Fi, подключились к интернету и показали ему на телефоне картинку фри, он воскликнул: «А-а-а, карьтещка!». Оказалось, официант когда-то учился в России и немного знал русский. Порой все гораздо проще, чем кажется. Вскоре на столе появились картошка и жареная рыба с золотистой корочкой и лаймом. Это было прекрасно.

А после мы просто сидели и молча смотрели на океан. На широком песчаном берегу босые марокканцы играли в футбол, с запоздалым эхом доносились гулкие звуки ударов по мячу и радостные крики. Шумные итальянцы перекрикивали чаек, что-то эмоционально обсуждая. Мощные волны с белыми гребешками по-прежнему медленно катились к берегу, а солнце ласково гладило кожу. Это был один из тех моментов, которые хочется сохранить в памяти на всю жизнь.

– Надо ехать, – сказал Степа.

Мы хотели прибыть в Агадир, где нам предстояло расстаться и пойти своими дорогами, еще до наступления темноты.

Путь в Агадир был задумчивым и молчаливым. Ветер шумел в приоткрытых окнах, мелкие камешки стучали по железному дну машины. В момент перед расставанием обычно вспоминается все то яркое и теплое, что происходило до него, а неприятное почти всегда забывается. Степа уже не говорил «Как красиво! Как красиво!», но я слышал его голос в своей голове. Мы ехали, вспоминали дни, проведенные вместе, и немного грустили. По крайней мере я.

Агадир мне напомнил Анапу. Похожие прибрежные кафе, песчаный пляж, разноцветные зонтики, покосившиеся от ветра, правда, люди там иной наружности. В Агадире мне безумно захотелось жареных чебуреков и вареной кукурузы. Видимо, сработал ассоциативный ряд. Рефлексы – мощная штука. Мы перекусили в местном «Макдональдсе», вспоминая совместное путешествие, еще раз над чем-то посмеялись. Я подумал: «Как хорошо, что мы встретились в аэропорту Амстердама».

А затем помолчали, и каждый думал о чем-то своем.

О, как много я хотел сказать своим попутчикам и уже теперь друзьям, но в момент прощания, как это часто бывает, вымолвил лишь несколько стандартных фраз благодарности. Хотя мои глаза говорили гораздо больше. Надеюсь, Степа и Катя смогли в них разглядеть все нужное и важное.

Затем Степа отвез меня на автобусную станцию. Махнул рукой в знак прощания и уехал. Ребята остались кататься на серфинге в Агадире, а я отправлялся дальше путешествовать по Марокко, но уже один.

Эссуэйра

Старый скрипучий автобус ехал в непроглядной тьме. Лишь изредка на горизонте появлялись мерцающие огни. Какая-то полка громыхала на кочках. Колени упирались во впередистоящее кресло. Уснуть не удавалось: могучий храп пассажиров заполнял салон и проникал внутрь моей головы, раздражающей вибрацией отражаясь в барабанных перепонках.

Я прибыл в Эссуэйру поздней ночью. Автобус остановился у бетонной платформы, освещенной тусклым желтым светом изогнутого фонаря. У обшарпанной стены спали арабы, уложив головы на затасканные сумки и мешки. Присутствовало чувство сонливой тягости. Атмосфера создавала мрачное впечатление: запах сырости и нищеты, тоска, густеющая тьма, нарастающий холод ночи.

Я вбил в навигатор маршрут к риаду и отправился в путь по дороге, ведущей к воротам старого города. Вокруг валялся мусор – остатки бурного трудового дня. Безлюдные лабиринты медины были темны и мрачны, фонарей там совсем не имелось. Каменные стены зданий в ночной мгле навевали тоску. Изредка из темноты зеленоватый свет луны выхватывал силуэты мужских фигур. Промелькнув перед глазами, они, словно призраки, испарялись за очередным поворотом. Я подумал: «Хорошо, что я в джеллабе и издалека похож на местного. Так спокойнее». На середине маршрута мой телефон издал прощальный писк севшей батареи и выключился, оставив меня одного.

Я большую часть своего времени, и в жизни, и в путешествиях, проводил сам с собой. Со временем уже мог выделить для себя некоторые степени одиночества.

На самом деле, остаться в одиночестве не так-то и просто, как может показаться на первый взгляд. Ведь даже когда идешь один, но где-то на обочинах твоей дороги находятся люди – пусть даже случайные прохожие, занятые своим делом, или любопытные зеваки, они автоматически становятся зрителями, попутчиками, друзьями. Или же, когда в наушниках поет чей-то голос, ты ощущаешь присутствие человека и уже путешествуешь с ним вместе. Даже стук рабочего молотка, доносящийся до ушей, уже добавляет жизни в твой путь. Бродячая собака, надменная кошка или парящая над головой птица может скрасить путь и подарить молчаливый диалог. Но когда нет ни того, ни другого, возникает иная стадия. Ты концентрируешься на себе и как бы погружаешься внутрь своего мира, ища поддержку там. Но даже в этом случае ты не одинок, ведь внутри есть твой внутренний я. Но если ты не в контакте с самим собой, если не хочешь слышать свой внутренний голос, вот тогда ты по-настоящему одинок.

В тот момент я остался совсем один, точнее, не совсем. Я шел и разговаривал со своим внутренним я, который подбадривал меня и придавал мне сил.

Безжизненные темные переулки окутывали холодом, проникающим куда-то внутрь. Густая темнота, контуры домов, неспешные шаги, внутренние философские диалоги… Я просто брел, не зная куда, в надежде на то, что выбрал правильный путь.

Выйдя из-за очередного поворота, я заметил блеклый огонек, слабо мерцающий вдалеке, и направился к нему. Очертания жизни проявлялись в нем с каждым приближающимся шагом, и вскоре я разглядел небольшую торговую лавку. Желтый свет лампы лился на уставшего работягу, пытающегося затолкать пустой громоздкий прилавок в тесную подсобку. Увидев меня, он удивился и застопорился, медленно ощупывая меня взглядом. Блеск лампы отражался в его глазах, чумазые ладони потирали друг друга. Он не знал английского, а я французского, поэтому общение происходило на языке жестов и улыбок. Предложив помощь и не дожидаясь ответа, я начал толкать прилавок в подсобку. Он молча присоединился, будто мы уже давно работали в команде. Вместе это удалось сделать довольно быстро. После чего я на пальцах объяснил ему суть своей проблемы. Мужчина добродушно предложил зарядить мой телефон, причем бесплатно. «Закон добрых дел действует в любой точке мира». А потом я попросил булочку, не проданную им за рабочий день. Ее все же пришлось оплатить. Безвозмездное добро имеет границы, дальше начинается бизнес.

С навигатором риад нашелся быстро. Приблизившись к нужной отметке на карте, я облегченно выдохнул. Мой риад был передо мной, однако его дверь была заперта. Звонки, крики и стуки не привели к желаемому результату. «Твою мать». Оказывается, в Марокко после 23:00 все работники риадов идут спать, а вы живите как хотите. Стиснув зубы, я пошел дальше блуждать по городу. Буквально на ощупь я находил другие риады. Однако двери их были также заперты, а сами они не подавали признаков жизни. Телефон показал начало третьего ночи и снова выключился. «Твою мать! Обожаю Эссуэйру!» Злость, отчаяние, принятие. Холод Атлантического океана сковывал тело, в ночном небе кружили чайки, освещенные лунным светом. (Я думал, ночью они спят. Или они мне кажутся?) Вдалеке слышался шум волн, разбивающихся о мощные стены крепости.

Я остановился, выдохнул и спокойно оценил ситуацию. Единственный выход, который я видел, – отправиться спать на пляж (ничего больше не оставалось). Мне не было страшно остаться без ночлега в неизвестном городе. Былые самостоятельные путешествия закалили мой характер, научили терпеть лишения и доверять миру, сохраняя при этом голову. «Подумаешь, поспать несколько часов на пляже (где только мне ни приходилось ночевать) – ведь потом рассветет, а в светлое время суток все приобретает новые, не столь мрачные краски», – говорил я себе.

Было просто холодно и… одиноко. Жутко хотелось есть и спать. Уставшими шаркающими шагами я побрел на шум океана, ведомый шепотом его волн. По пути встретился еще один риад, и я решил в очередной раз попытать удачу. С безнадежностью стукнул кулаком по толстой двери и собрался было уходить, но она, издав протяжный скрип, приоткрылась. Я зашел внутрь, окликнул кого-нибудь. Признаков жизни не наблюдалось. Над стойкой регистрации горел приглушенный свет, ресепшен пустовал. Что мне оставалось? Не возвращаться же на улицу. Я аккуратно сел на кушетку, поставил телефон на зарядку и подключил к интернету (пароль от Wi-Fi был на листке), ответил на сообщения и уснул. Вскоре меня разбудил тот же протяжный скрип открывающейся двери. Подскочив на ноги, я осмотрелся. Входная дверь была приоткрыта, а в проходе стоял уличный пес с голодной тоской в глазах. «Извини, друг, но сегодня здесь занято». Увидев меня, он в испуге выскочил. Я прикрыл дверь, вернулся на кушетку и снова уснул.

Утреннее африканское солнце взошло над городом. Небо в прямоугольнике потолка стало ярко-голубым – кусочек небесного океана. Белые чайки описывали в нем плавные круги. Я встал, огляделся. Риад по-прежнему пустовал. Телефон к этому времени полностью зарядился – теперь он снова со мной. Часы показывали восемь утра. Еще раз осмотревшись и не дождавшись людей, я повесил рюкзак на плечо и отправился в город, сказав спасибо стенам, приютившим меня.

С приходом солнца город приобрел яркий и красочный облик. Белые дома с синими акцентами дверей, крыш и окон придавали ему особенный шарм. На улочках появились работяги, готовившиеся к рабочему дню, и местные кошки, ожидающие рыбаков с уловом. Завидев человека, они тут же взяли меня в пушистый плен и, выпрашивая еду, ласково терлись о ноги. Все, что я мог, – это погладить их в ответ. Кафе с французским названием и синим угловым навесом пленило ароматом свежей выпечки. Я сел за столик, сделал заказ. Солнечный луч делил круглый стол косой линией на две части: свет и тень, день и ночь, добро и зло – гармония.

– Нет, слишком много философии, надо бы проснуться и выпить кофе, – пробурчал я.

Через мгновение на столе оказались чашка свежеприготовленного кофе и горячий круассан с карамелью. Два смешавшихся аромата дурманили сознание. Я сделал глоток кофе и вдохнул свежий океанский воздух. Хотелось просто сидеть неподвижно, молчать, слушать шум океана и чувствовать жизнь.

После кофе действительность обрела четкость и ясность. Я проснулся, со мной проснулся и город. Пришло время направиться осматривать его жизнь.

Эссуэйра не была похожа на другие города Марокко, в которых я побывал. Жизнь здесь протекала размеренно и спокойно: в каждом уголке слышался магический шепот океана, над головой кружили чайки, а в воздухе пахло рыбой. Безжизненные переулки с приходом солнечного света скинули мрачный образ и заполнились людьми и сувенирной продукцией. В порту отдыхали лодки фирменного синего цвета, рыбаки спали на сетях, а прилавки были устелены океанской рыбой. На массивной крепости, когда-то защищавшей город с моря, поблескивали старые пушки. Художники, сидевшие в тени, писали волны с натуры.

Жители здесь преимущественно носили европейскую одежду и разговаривали на французском (когда-то Эссуэйра была французской колонией, влияние чего было заметно невооруженным взглядом). Я снял джеллабу и уложил в рюкзак, оставшись в шортах и майке. Ко мне тут же стали обращаться «мсье». Надо было перекусить и думать, что делать дальше.

Открытый ресторан с миниатюрными столиками, укрытыми ярко-желтыми скатертями, прятался в прохладной тени и буквально манил меня. Усатый официант после каждой произнесенной фразы добавлял «мсье». Чуть позже он принес узкое вытянутое блюдо с тушеной рыбой с овощами и зеленью, рядом поставил корзинку горячего хлеба и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Я ощутил легкое приятное головокружение от запаха и цвета. Эндорфины выбрасывались в кровь. Официант вновь появился со столовыми приборами, с которых стекала вода. Без доли смущения, а даже с достоинством, он встряхнул их, протерев грязными засмоленными руками, и гордо протянул мне, добавив «мсье». «Это Марокко», – сказал я себе.

После обеда, как это часто бывает, жизнь наладилась. Нужно было все-таки найти жилье, пока светло. Пройдя по знакомому пути, я прибыл в тот самый риад, который приютил меня ночью. Днем здесь бурлила жизнь. Администраторы разговаривали на английском, играла музыка регги, на лавках сидели иностранцы, курили самокрутки и разговаривали. Даже не верится, что это то же место, где я проснулся.

Молодой энергичный марокканец, проведя экскурсию по риаду, привел меня в комнату и хлопнул ладонью по белой простыне верхней полки двухъярусной кровати. Из угла комнаты тепло улыбалась красивая девушка.

– Сдачи сейчас нет, подойди за ней позже, – сказал администратор. Это значило, что про нее можно было забыть, так часто делают в хостелах.

За ужином в гостиной собралась разнообразная компания. За столом сидели немцы, португалец, австриец, бельгийцы, марокканцы, бразильянка и русский – я. Иностранцы между собой уже были знакомы и приняли меня тепло, будто я чей-то дальний родственник.

Португалец отстраненно курил, немцы расспрашивали меня о путешествии, бельгийка – та самая симпатичная девушка из угла комнаты – смотрела на меня с нескрываемым теплом (позже я понял, что это ее обычный взгляд, которым она смотрит абсолютно на всех). Я подсел к ней поближе, и мы разговорились. Весь разговор блаженная улыбка не сходила с ее лица. Я рассказал о России, показал фотографии Санкт-Петербурга в телефоне. Она эмоционально восхищалась и говорила, что хочет туда. В своих путешествиях я всех иностранцев приглашаю посетить Питер, чем делаю ему дополнительную рекламу, добавляя фразу: «вам понравится».

Пришло время ужина. В комнате появился администратор с огромным тажином. Все присутствующие подтянулись к столу. Откуда-то появились вилки, салфетки и хлеб. Когда прелюдии были завершены, марокканец поднял крышку с главного блюда. Запах тушеного мяса и овощей заполнил пространство. Какое-то время все молча и с аппетитом поедали ужин. Лишь после того как он был съеден и девушки собрали посуду, освободив стол, вновь началась оживленная беседа.

Когда окружающие узнали, что я из России, поднялась тема предстоящего чемпионата мира по футболу. Делались прогнозы на победителя: Германия, Португалия, Бразилия… Я робко приплюсовал Россию, добавив: maybe. Все засмеялись. Через время португалец лаконично напомнил: «7:1». С таким счетом сборная России проиграла сборной Португалии. Я сказал: «Зато у нас хоккей сильный».

В воздухе появился свежий сладкий запах арбуза. Человек с блюдом еще не успел появиться в помещении, а мы все его уже ждали с нескрываемым восторгом. Я подумал: «Преодолеть несколько тысяч километров, чтоб поесть арбуз, которые и у нас растут».

После трапезы, будто по команде, соорудились три самокрутки, и все начали курить гашиш, передавая косяки по кругу. Лишь я, отказываясь, тщетно пытаясь скрыть смущение, пробовал продолжать беседу, будто ничего не происходит. Память о моем опыте путешествия по Голландии еще была свежа.

Дни в Эссуэйре тянулись спокойно и безмятежно.

Я гулял по городу, рассматривал причудливые двери, гладил кошек, покупал какие-то сувениры, произнося «ишхаль» и «бзеф». Много общался с бельгийкой, греясь теплотой ее улыбки, а вечерами встречал закаты на крепости.

Настало время возвращаться в Касабланку, лететь домой.

Я простился с местом, которое подарило мне приют. Прикоснулся ладонью к стенам и произнес благодарность. Я верю, что подобные вещи, вроде моей ночлежки в ту первую ночь, неслучайны. Дух риада пришел мне на выручку в тот момент, когда мне нужна была помощь, и я был ему бесконечно благодарен. В знак моей признательности я оставил там свою джеллабу. Затем попрощался со всеми жителями, обнял бельгийку, продержав ее в своих объятьях чуть дольше, чем других, и отправился на автобусную станцию.

В жаркий час, протекающий между поздним утром и ранним обедом, на улице не было ни души. Город будто вымер. Изредка по дорогам проезжали машины и пробегали кошки.

Такси в Эссуэйре не отличались разнообразием. Они все были фирменного голубого цвета и брали неизменную фиксированную цену в любую точку города.

Лишь водители своей харизмой добавляли различия. Смуглый взрослый мужчина с седой бородой крутил руль и сопровождал поездку комментариями на местном языке. Я не понимал, что он говорит, но в моей голове возник голос переводчика и фразы вроде: «Вот раньше было… А сейчас что? Цены растут, продукты становятся хуже. Производства нет, качество привозных товаров низкое. Эх, такую страну развалили. В такси я, вообще-то, только подрабатываю. Так-то у меня свой бизнес…»

К станции мы прибыли быстро. Город маленький, расстояния небольшие.

На перроне не было ни души. Пейзаж нагонял тоску. Не хватало перекати-поле и мелодии из старого вестерна. Я купил билет и сел на металлическую лавку, ожидая автобус. Когда приблизилось время отъезда, на станции начали появляться люди, причем резко и сразу в большом количестве. Голубые такси привозили все новых пассажиров. Люди с чемоданами и сумками вытесняли пустоту с перрона. Вскоре прибыл и сам автобус.

Уже внутри него я познакомился с еще одной милой парой, которые были похожи на скандинавов или голландцев, однако были русскими. Мы как-то приметили друг в друге русских еще до того, как заговорили. Что-то имеется в нашей русской внешности, повадках или энергетике, помогающее определять принадлежность к нации. Наш взгляд способен выделить своих даже в другой стране среди многочисленной толпы людей.

Ребята были из Санкт-Петербурга, и звали их Кирилл и Яна. Они прилетели в Марокко кататься на серфинге, и сейчас, так же как и я, возвращались в Россию. Оказалось, что домой мы полетим один рейсом.

Касабланка

Высотные офисные здания уходили в небо, мощные дорожные артерии, пропускающие потоки машин, расчерчивали город. С шумом проезжали красные трамвайчики. На горизонте виднелись краны порта. Мощь и деловитость Касабланки была заметна с первого взгляда.

Автобус прибыл на конечную станцию. Люди вышли так же стремительно, как и появились в Эссуэйре, и тут же испарились.

– Надо же, я в Касабланке, – произнес я.

В голове у меня пропел голос Джессики Джей: I fell in love with you watching Casablanca…

Мы с Кириллом и Яной направились к административному зданию близ вокзала, чтобы посетить туалет. У стеклянных дверей, ожидая Яну, мы разговорились с Кириллом, бурно и оживленно обсуждая тему путешествий. Вдруг перед нами резко, словно спецназовец, возник строгий мужчина в военной форме с автоматом в руках. Твердым командным голосом на хорошем английском он отчеканил:

– Что вы здесь делаете?

Когда-то я занимался английским с репетитором, имел немалый опыт общения с иностранцами и в целом хорошо знал общие фразы, необходимые в путешествиях. Но подобный контекст и резкая форма вывели моего внутреннего англичанина из строя. Я в спешке произнес:

– We are friends a toilets (что переводится как «мы друзья туалеты»).

Лицо его выразило замешательство, затем он переварил всю информацию, посмотрел на нас, на вывеску «туалет», еле заметно кивнул и удалился. Такие как мы опасности не представляют.

У вокзала я собирался было распрощаться с ребятами, но вдруг мы выяснили, что и я и они забронировали жилье в медине, поэтому вместе отправились туда. Комфортабельное такси с кондиционером действовало живительно. Вообще Касабланка после колоритных городов Марокко постепенно возвращала нас к высокой цивилизации. Здесь был другой масштаб и другой ритм, этот город больше остальных походил на современный мегаполис. Даже медина Касабланки была просторной и чистой, насколько вообще может быть чистой медина Марокко. Стены переулков были выкрашены в гармоничные бело-коричневые и бежевые оттенки.

Уже внутри, в очередной раз собравшись попрощаться, мы спросили друг у друга названия гостевых домов, где каждый из нас собирался остановиться. Оказалось, что мы забронировали места в одном и том же риаде. Забавное совпадение объединило усилия в его поисках. Однако найти жилье никак не удавалось. На точке, отмеченной в карте, был захламленный переулок с тупиком, в котором играли чумазые дети.

Мы бесконечно описывали круги вокруг квартала, тщетно пытаясь отыскать риад. И в какой-то момент один из местных мужчин, видимо, уставший наблюдать за нашими беспомощными хождениями, взялся отвести нас в нужное место, причем бесплатно. Риад, естественно, располагался за несколько кварталов от отмеченной точки на карте. По-другому и быть не могло. Серое здание ничем не выделялась из числа прочих, лишь над массивной металлической дверью его висела маленькая, еле заметная черно-белая вывеска с названием. Первый этаж занимала большая марокканская семья, а на втором расположился гостевой дом. Полная улыбчивая женщина в цветастом платке встретила нас на пороге, с недоумением выслушала рассказ, взглянула на бронь и взволнованно сообщила, что произошла какая-то ошибка и наши места уже заняты. Я не удивился, сразу было понятно, что ничего здесь не пройдет гладко. Она попросила не переживать и сказала, что может предложить нам спальные места в другой комнате, по более низкой цене. Информацию о цене она произнесла с особенной возвышенной интонацией, преподнеся ее как выгодное предложение.

Мы решили взглянуть. Хозяйка завела нас в подсобное помещение, которое служило кладовкой. В углах находилась различная утварь, на сушилках висела одежда. У стены лежали матрацы, сваленные друг на друга; пахло стиральным порошком. С кривой наигранной улыбкой она указала рукой на матрацы. Я мысленно договорил за нее: You are welcome.

– Я здесь спать не буду, – уверенно заявила Яна.

– Да, наверное, надо найти что-то другое, – не столь уверенно сказал Кирилл.

– Я остаюсь, – сказал я.

Дорога меня сильно вымотала, следующим утром пора было улетать домой, и мне хотелось потратить сегодняшний вечер на прогулку по Касабланке, а не на поиски нового жилья. Повезло, что я не брезгливый. Ради интересного и нового я готов терпеть лишения. Мне неважно, где спать, главное, чтобы тепло и было чем укрыться. Я привык – в моих путешествиях бывало всякое.

Ребята ушли, а я начал обживать комнату.

Зарядил батареи фотоаппарата и телефон, облокотил рюкзак к стене. Постель была застелена быстрым поездным способом. Многочисленные поездки спортивной юности закалили меня в этом деле.

Вскоре в подсобке гостиничного номера вновь появились Яна с Кириллом. Они решили последовать моему примеру.

– Мы тоже остаемся, – сказал Кирилл.

Яна молчала, но было заметно, как она подавляла внутри себя гнев.

– Веселее, мы же в Касабланке. Завтра уже домой, давайте проведем этот вечер в хорошем настроении. Подумаешь, поспать ночь на полу в подсобке, – поддержал я ребят и добавил: – Будет что внукам рассказать.

Эту фразу я часто произношу в ситуациях, когда надо помочь себе или другому решиться на поступок или принять неприятную ситуацию. Ох, сколько же всего сумасшедшего, интересного и запоминающегося происходило в моей жизни именно после фразы «Будет что внукам рассказать».

На просторных улицах Касабланки встречались люди в европейской одежде. Лишь на подходе к знаменитой мечети Хасана II европейские наряды прохожих сменились мусульманскими одеяниями. Голоса из громкоговорителей протяжным призывом оповещали о вечерней молитве. Мусульмане длинной вереницей потянулись внутрь, нас же вежливо попросили освободить площадь.

Побывать внутри нам не удалось, но снаружи мечеть вызывала мощное впечатление и поражала воображение. Величественной бело-зеленой стрелой, обрамленной узорами, она взмывала ввысь к иным небесным мирам. С океана дул теплый ветер, в его порывах развевались ткани идущих к молитве людей. В голове у меня снова звучала песня Casablanca. Вечер сменялся ночью. Горячее солнце плавно растаяло в холодных водах океана, как мед в чае… в марроканском мятном чае. Словно по команде, включились многочисленные огни города. Косыми световыми линиями прожекторы освещали главную мечеть.

Мы зашли в неприметную забегаловку в квартале медины, в которой были лишь местные, причем исключительно мужчины. Они пили чай из небольших прозрачных стаканчиков, курили и смотрели телевизор, что-то шумно обсуждая. Сначала, завидев нас, мужчины притихли, рассматривая чужаков с интересом, видимо, нечасто сюда забредали туристы, но вскоре, привыкнув, вновь вернулись к делам. Я заказал мой любимый мятный марокканский чай. Что еще можно было пить в последний день в Марокко, как не этот великолепный напиток?!

В последний вечер в Марокко мы сидели под покровом теплой ночи за липким столиком атмосферного кафе и разговаривали. Яна с Кириллом рассказывали о путешествии, о серфинге, об океане. Я делился своими впечатлениями, что-то говорил, попивая чай, и вдруг заметил, что пью его с какой-то неосознанной жадностью. Завтра нужно было возвращаться домой, а этим чаем я будто хотел насытиться, впитать вместе с его сладостью еще хотя бы немного Марокко. В этот вечер я выпил его три стакана.

Ночью, возвращаясь в риад, мы оценили еще один плюс медины Касабланки. Переулки ее освещались мощным светом фонарей и даже ночью выглядели дружелюбно. Цивилизация. Однако мы вновь никак не могли отыскать дорогу. Переулки были похожи один на другой.

– Это где-то здесь. Вон дверь с узорами и куча мусора, а вон мужик в джеллабе, мимо которого мы проходили, – говорила Яна.

– Здесь везде двери с узорами, кучи мусора и мужики в джеллабах, – отвечал Кирилл. И в его словах была правда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Касабланка» – голливудская романтическая кинодрама 1942 года, поставленная режиссером Майклом Кертисом, с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях.

Вернуться

2

Агадир – город на юго-западе Марокко, исторический центр региона Сус.

Вернуться

3

Рабат – столица Марокко, ее культурный и индустриальный центр.

Вернуться

4

Джеллаба – традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный, с остроконечным капюшоном свободный халат с пышными рукавами.

Вернуться

5

Риад – это традиционная частная гостиница в марокканском стиле. Проще говоря, обычный отель, только аутентичный.

Вернуться

6

Тажин – блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба, а также специальная посуда для приготовления этого блюда.

Вернуться

7

Эрг Шебби – эрг (территория, покрытая песчаными дюнами) на юго-востоке Марокко, один из двух значительных эргов в Сахаре на территории страны.

Вернуться

8

Тагельмуст – крашеный в цвет индиго головной убор из хлопка, который сочетает качества вуали и тюрбана. Полоса ткани может достигать в длину 10 метров.

Вернуться

9

Марракеш – одна из древних столиц Марокко.

Вернуться