Вера Чубченко
Вернуться

Глава 1

Антуан Делилль опрокинул второй стакан янтарного виски. В руке крутилось толстое холодное стекло. Пустое, как его жизнь. В сумрачный бар на рю Вандом он приходил почти каждый день с тех пор, как обосновался в Лионе. Посетителя приветствовали причудливая смесь запахов алкоголя и дерева, рокот разговоров и расточительный смех. Спиртное уже давно имело одинаково-горький вкус. Боль приходила и уходила, уходила и приходила. Под действием алкоголя она притуплялась и давала несколько часов забытья. Иногда не думать – это единственный способ выжить. Зачем для вечера в баре надевать дорогой костюм из прошлой жизни? Может, чтобы сохранить лицо перед собой или другими посетителями? Но он давно уже не чувствовал себя живым, а среди посетителей бара знакомые не встречались. После дозы алкоголя Антуан представлял себя пловцом на дне, придавленным толщей воды. Окружающие люди из этой глубины виделись, как рыбы в соседнем аквариуме, такие же хаотичные, бестолковые и далекие. Стихийность их жестов создавала нелепый мир вокруг них.

***

Город закутался в бело-розовую апрельскую пелерину цветущих деревьев. Воздух пропитался густым запахом нарциссов и гиацинтов. Платаны выгнули под ветром свежие листочки. Бланш Готье, плотно запахнув кашемировое пальто от шкодливого весеннего ветра, возвращалась из университета в прекрасном настроении. Сегодня удалось получить хорошую отметку по философии, и Тома – самый симпатичный парень из их группы откровенно флиртовал, когда она отвечала профессору Вернелю. Тома пристально смотрел на нее, поглаживая пальцем контур губ. О свидании с этим парнем мечтала добрая половина девчонок группы! Невысокий, но хорошо сложенный, с мускулистыми руками и глазами цвета молочного шоколада. А чего стоил этот дерзкий взгляд! Обычно подобные типы не привлекали внимания Бланш. Еще год назад она бы посмеялась над девицами, которые мечтали обратить на себя внимание заносчивого Тома. Но недавно Бланш заметила, как он на нее смотрит, и внутри что-то стало отзываться. А сегодня после занятий он предложил заглянуть в маленькое кафе рядом с университетом. Они пили cafe noisette¹, сидя у окна на красных диванчиках, и болтали об учебе и планах на выходные. Бланш снова и снова ловила на себе его смелый взгляд. И почему ей это нравилось? Потому что он был популярен? Потому что Бланш с вечно собранными в пучок волосами, несмотря на тонкие правильные черты лица, в комбинезонах или широких брюках производила впечатление скорее «своего парня», чем привлекательной девушки? Потому что ее считали странной из-за постоянного участия в волонтерских проектах, практически не приглашая в студенческие компании?

Радостные мысли, как стайка разноцветных бабочек, перелетали с одного предмета на другой. Даже походка сегодня соответствовала мыслям. Девушка приближалась к дому с рожком шоколадного мороженого в одной руке и весело покачивающейся сумкой в другой, бросая привычные взгляды по сторонам на соседние здания. Вот здесь живут старички Арно, а тут – мадам Лабиш с псом Барни, вон там – семья Фонтен с тремя сорванцами разного возраста. Взгляд пробежал по соседнему дому – и мороженое вылетело из руки и расползлось по асфальту неаппетитной лужицей. Около двустворчатой стеклянной двери с темно-синей окантовкой плашмя лежал мужчина. Вероятно, новый сосед. Его имя оставалось загадкой, что не мешало мадам Лабиш и мадам Казински судачить о том, что на улице появился жилец, который их страшно интересовал.

Первая мысль – он умер! Вторая – необходимо срочно вызвать помпье², если еще можно помочь несчастному. Бланш простучала невысокими каблуками по плитке перед соседским домом и склонилась над мужчиной. В нос бросился смешанный запах алкоголя и мужского парфюма. Господи! Он пьян! Бросить одного на улице? А вдруг ему станет плохо? И незачем об этом происшествии знать всей рю Абервиль! Люди быстро навешивают ярлыки, а отделаться от них очень сложно.

Плетеный диван и столик справа от двери. Комплект остался от предыдущих хозяев, семейства Фурье, которое переехало в Париж, когда кругленькому и добродушному мсье Фурье предложили более выгодную должность в банке. Неплохо перетащить соседа хотя бы на этот диван. Это лучше, чем оставить несчастного на холодной плитке.

Лицо мужчины скрывалось за прядями длинных темно-каштановых волос. Она коснулась его плеча, но реакции не было. Бланш толкнула сильнее. «Просыпайтесь! Да просыпайтесь же!» – голос метался между злостью и уговором.

С алкоголиками Бланш не приходилось сталкиваться. Отец перебрал один раз, на ее десятый день рождения. Когда разъехались гости, Жюльену Готье стало плохо. Бессвязная речь, спотыкания и шатания по дороге в ванную комнату. Светлая дверь, из-за которой доносились жуткие утробные звуки. Девочке казалось, что отец вот-вот умрет. Испуг настолько врезался в память, что и сейчас не получалось рассуждать здраво. Сосед невнятно бурчал себе под нос.

– Поднимайтесь! – Бланш отчаянно тянула его за руку, на которой поблескивал серебряный браслет.

Туман беспамятства прояснялся. Мужчина медленно приходил в себя. Его темный классический костюм был безнадежно запачкан пылью и измят.

Шатаясь, он поднялся на нетвердых ногах. С видимым усилием немного продвинулся по направлению к дому, придерживаемый Бланш. Из связки ключей не без труда был выбран необходимый, но трясущаяся рука постоянно промахивалась мимо скважины. Бланш водрузила его на диван и попросила ключ.

Дверь открылась с легкостью, безоговорочно покорившись напору нежданной гостьи. Вместе они ввалились в сумрак просторной гостиной, добрую треть которой занимал белый рояль у окна.

Бланш опрокинула спутника на огромный диван. Сосед уткнулся вздернутым носом в синюю подушку, что-то нечленораздельно просопел и провалился в тяжелый сон.

Она пошла обратно к двери и нащупала выключатель на шершавой стене. По гостиной разлился приглушенный свет.

И что с ним делать? Вызвать «скорую помощь»? Оставить так спать в доме с открытой дверью? А вдруг ему ночью станет плохо, и он не сможет себе помочь? Или в дом вломятся грабители? Попросить папу побыть здесь? Но он, скорее всего, подумает, что это очередной «проект» слишком добродушной дочки, и не отнесется к делу серьезно.

Бланш в среде родных и друзей была известна своим стремлением помогать ближнему, что далеко не всеми воспринималось с воодушевлением. «Проекты» случались самые неожиданные и в совершенно не подходящее для этого время.

После недолгого раздумья Бланш позвонила Марион. К счастью, подруга оказалась дома.

– Ты должна меня выручить! Я сейчас наберу маме и папе и скажу, что осталась у тебя ночевать. Если они решат проверить, соври, что я лежу в твоей ванной с аромамаслами, и сообщи мне. Но они не позвонят. Я уже несколько лет как совершеннолетняя и могу делать, что хочу.

– Это ты себя так успокаиваешь? – усмехнулась Марион.

Она знала, что родители Бланш иногда могли проверить достоверность сообщенных дочерью сведений.

– Ты ночуешь у парня? – подруга все же не смогла сдержать любопытства. Перед глазами Бланш явственно возникло лицо Марион: чуть приоткрытый рот и приподнятая правая бровь. Она рассмеялась.

– Можно сказать и так. Но это не то, о чем ты можешь подумать, – бодро отрапортовала Бланш.

– А когда будет то, о чем я могу подумать?

– Обязательно поставлю тебя в известность, – парировала Бланш.

– Ага, понятно. Очередной «проект»?

– Возможно.

После звонка родителям Бланш направилась вглубь дома в поисках кухни, по ходу натыкаясь на большие коробки. Открыла одну дверь – ванная комната. Выдержанная в бежевых тонах, она привлекала внимание длинными портьерами в пол и ванной, расположенной по центру комнаты параллельно окну. Но продолжать поиск нужно в другом направлении.

Дойдя до следующей двери, Бланш переступила порог и клацнула выключателем. Из темноты проступил необитаемый остров кухни. Голод, усиливающийся в минуты волнений, заставил поочередно заглянуть в шкафчики гарнитура цвета маренго и в холодильник соседа в попытках обнаружить что-нибудь съестное. На верхней полке нашлось две пачки крекеров с сыром и несколько шоколадок разного размера. Шоколадом пахло не только на кухне, но и в гостиной. Значит, и там запрятано немало хозяйских сокровищ. В холодильнике, одиноко прижимаясь друг к другу, тосковали несколько яиц и кусочек бекона. Джезва зашипела, изрыгая лаву кофе. Кофе… Спасательный круг в океане ночи.

Неуютное ощущение насильственного вторжения в чужую жизнь не проходило, хотя, когда кухню заполнили аппетитные запахи нехитрой пищи, степень тревожности снизилась.

Бланш вечно куда-то спешила, поэтому часто ела второпях. Яичница с аппетитным розовым беконом вскоре заняла положенное место в желудке. Из начатой упаковки с хрустом исчезла пара крекеров. Активно работая челюстями, Бланш прислушивалась, не доносятся ли из гостиной подозрительные звуки. Но тишина не выдавала своих тайн. Недопитый кофе в серой кружке отправился в гостиную.

Старушки-соседки, мадам Лабиш и мадам Казински, утверждали, что сосед живет один. Они знали о жителях улицы больше, чем Bing³ и Google вместе взятые. Бланш имела основания доверять полученной от них информации. Но на каминной полке выстроились фотографии, свидетельствующие об обратном. На одних снимках сосед обнимал улыбающуюся темноволосую женщину с короткой стрижкой, на других они держали за руки мальчика лет пяти-шести. Было в этих изображениях нечто интимное и укромное. Бланш поймала себя на мысли, что увлеченно рассматривая снимки из чужой жизни, словно подглядывает за счастливой семьей в замочную скважину. Это открытие заставило отвернуться и опуститься в кресло напротив дивана, на котором спал пьяный сосед.

В жизни этого мужчины произошло нечто, что его сломало. Иначе он не жил бы несколько месяцев один в этом огромном доме и не пил бы до такого безобразного состояния.

Дом располагался в хорошем районе, что убедительно свидетельствовало об отсутствии серьезных финансовых затруднений. Вероятно, печаль соседа была связана с женщиной и ребенком. Она ушла от него и забрала сына? Какое мне, собственно, до этого дело, размышляла Бланш. Он проснется, я буду знать, что ему ничего не угрожает, тогда отправлюсь домой. На этом история закончится.

В голове отчетливо прозвучали слова матери:

– Бланш, ты нарушаешь личные границы. Люди – это не кошечки с собачками. Если человек нуждается в твоей помощи, он за ней обратится. А если нет, живи своей жизнью и никого не тревожь попусту.

– Да, обратится, как мсье Фрило, который четыре дня умирал от инсульта, потому что никто «не нарушал его личные границы». Да! Я знаю об этом, услышала, как дедушка и бабушка обсуждали на кухне! Мсье Фрило был моим другом! Сейчас очень удобно быть равнодушным, прикрываясь тактичностью и благовоспитанностью!

Около двух или трех часов ночи сон смежил отяжелевшие веки, как она ни старалась бодрствовать.

Движение в комнате выдернуло ее из объятий Морфея. Бланш всегда спала чутко. Это наследственное свойство передалось ей от отца, а тому – от его отца, дедушки Робера.

Мужчина сидел на краешке синего дивана, сжимая голову руками. Факт ее пробуждения не остался незамеченным. Через несколько секунд два мутных глаза уставились на нее, пытаясь сфокусироваться.

– Кто вы? – голос соседа звучал хрипло, на лице замерло досадливое удивление.

– Меня зовут Бланш Готье. Живу в доме справа. Я возвращалась из университета, когда увидела вас на земле. Не знаю, что можно сделать в подобной ситуации, своего отца видела пьяным только раз, но это было страшное зрелище. Поэтому я решила посидеть с вами, пока вы не придете в себя. А где ваша семья? – она кивнула на каминную полку.

Воцарилось долгое тягостное молчание. Мужчина опустил голову, но через несколько секунд медленно поднял на нее большие больные глаза.

– Их нет.

– Я поняла, что вы живете один. Но где они?

Антуан находился в таком состоянии, что его не удивили бесцеремонные расспросы Бланш о прошлом. А, может, дело было в том, что уже давно никто не интересовался его жизнью?

– Их нет не только здесь. Их нет нигде… Они погибли на пожаре в прошлом году, в мае.

– Простите… Вы поэтому?.. – она не произнесла «пьете», но это слово прочиталось в интонации.

Он провел рукой по волосам, откидывая их назад, но ничего не ответил. Ответ и не требовался. Мужчина, который мог позволить себе купить дом в этом районе города, не мог быть рядовым алкоголиком. Стремление ослабить боль и забыться в подобной ситуации выглядело оправданием.

Следующие фразы Бланш прозвучали резко, как удары хлыста.

– Вы думаете, что ваш сын гордился бы отцом-алкоголиком? Я до сих пор не могу забыть страха за пьяного отца. Но в моей жизни такая ситуация была лишь однажды.

Его глаза вспыхнули злым огнем.

– Что вы знаете о моей жизни? Убирайтесь.

– Да, я ничего о ней не знаю! Только провела целую ночь в чужом доме и охраняла ваш сон, чтобы рвотные позывы не стоили вам жизни.

– Я вас об этом не просил.

– Вы правы. Я глупая дурочка. Нужно заниматься своими делами, а не вмешиваться в жизнь чужого человека.

Бланш вскочила с кресла, резко схватила телефон, но объемная кожаная сумка соскользнула с руки, и содержимое с глухим стуком рассыпалось по паркету.

Судорожно собирая ключи, телефон, салфетки и губную помаду, она закипала от негодования.

Мужчина не двигался с места. Когда ей наконец удалось закинуть все содержимое назад в сумку и уже почти добраться до двери, глухой голос за спиной вымолвил:

– Спасибо.

– Не стоит благодарности.

Бланш уже нажала на ручку двери, но повернулась и неохотно сделала несколько шагов назад.

– Я побуду у вас еще пару часов? Вчера сказала родителям, что осталась ночевать у подруги. Не могу же я из гостей вернуться в шесть утра?

– Да, располагайтесь. А я приму душ и попробую немного привести себя в порядок.

Состояние мужчины уже не внушало опасений. После душа, в джинсах и футболке, с зачесанными назад влажными волосами, он выглядел значительно лучше, скрываясь из вида в проеме кухни. До Бланш доносились пыхтение чайника, хлопок дверцы холодильника. Судя по всему, сосед собирался завтракать. Но ей не предложил даже чашки чая или кофе. Казалось, что он совсем забыл о ее существовании.

***

Каждое движение глазами причиняло невыносимую боль, мысли путались. После контрастного душа наступило облегчение. В довершение восстановительной терапии Антуан запил обезболивающее минеральной водой и налил в стакан кофе. Он допивал обжигающий горьковатый напиток, когда услышал щелчок двери. Соседка ушла. Соседка… Кажется, она говорила, как ее зовут, но он не запомнил.

***

Бланш вставила ключ в замок и тихонько отворила дверь своего дома. Лучи солнца ползли по кухне из светлого дерева, падали на шторы песочного цвета. Стакан воды после тяжелой ночи оказался как нельзя кстати. Она прокралась на второй этаж в угловую спальню, стараясь не создавать шума, чтобы не разбудить родителей.

И только упав без сил на широкую кровать, прикрытую стеганым бежевым покрывалом, Бланш подумала, что она даже не узнала имя соседа, у которого провела ночь.

Глава 2

– Папа, я спрячусь, а ты ищи меня, – губы Матье растянулись в озорной улыбке, светлые волосы метнулись за ним к темному прямоугольнику двери.

Антуан скатился с кровати, пошлепал босыми ногами по холодному полу, заглядывая в каждую комнату, в каждый угол и шкаф и крича «Матье!».

Ненадежный пол качался под его шагами. Рука судорожно вцепилась в перила. Тело плохо его слушалось. Когда удалось шаг за шагом преодолеть лестницу, на негнущихся ногах спуститься на первый этаж, он понял, что это совсем другой дом. Дом, в котором никогда не было и не будет Матье.

Антуан рухнул на диван в гостиной и закрыл лицо руками. Сознание сыграло с ним дурную шутку.

Прошел почти год, а все продолжало быть слишком осязаемым для бесплотности. Иногда ему казалось, что он снова чувствует «Черный опиум» Ива Сен-Лорана – запах Селин, немного кофейный, немного ванильный с восточными нотками.

Соседка права. Под воздействием алкоголя он теряет свою личность. Бесконечное число дней, потраченных на лежание перед телевизором. Глаза смотрели в одну точку, а на экране менялись картинки. Позже невозможно было вспомнить ни одного из просмотренных фильмов.

Через стену разума просочились воспоминания о том дне, когда он в последний раз видел свою семью.

Гулкие шаги эхом отзывались в старой церкви. Тихий голос священника бубнил молитвы. Антуан, оглушенный двойной утратой, недвижно стоял у изножья гробов.

На похороны приехала большая семья Селин: мать, сестры с мужьями и детьми, дальние родственники. Молодые женщины поддерживали мать, вокруг суетился давний поклонник мадам Баррэ. Почему из страшного часто запоминаются совершенно непостижимые детали? Антуан, забыв почти все, кроме невыразимого горя, запомнил этого суетливого мужчину в больших очках, страдающего косоглазием. Антуан поддерживал дружелюбные отношения с семьей Селин, но общее горе не сплотило их. Семейство Баррэ держалось вместе, как стая. Они поочередно выразили соболезнования, обняли Антуана, но после этого отошли на прежнее расстояние, словно их горе не было его горем. Словно они обвиняли его в том, что Селин и Матье погибли, а он нет. В том, что он записывал саундтрек к новому фильму своего приятеля в Париже в тот злополучный день. Тело взрезала нестерпимая боль. Оно качнулось в сторону, и только усилием воли ему удалось устоять.

Его родителей не было. После известия о гибели невестки и внука у отца случился гипертонический криз, опасались инсульта. Мать осталась ухаживать за отцом. Никто не винил ее за это. Помогать нужно живым.

После службы Антуан не перекинулся и словом со священником. Сказать было нечего, да и желания общаться он не испытывал.

После гибели Селин и Матье на пожаре в их доме под Ниццей Антуан переехал к родителям в Марсель. Неприятно было чувствовать себя предметом пересудов и жалости окружающих людей.

Старики тяжело переживали смерть единственного внука и невестки, но старались не показывать вида. В разговорах тщательно избегали тем, связанных с покойными. Часто говорили о детстве Антуана, о его работе, об их проблемах со здоровьем, врачах, эффективности тех или иных лекарств. Временами на их глаза наворачивались слезы, но они продолжали улыбаться. Антуан выдержал у них только неделю. Сейчас он особенно нуждался в душевном тепле, объятиях дорогих людей, но родители сохраняли привычную внешнюю сдержанность. Трапезы проходили размеренно и чинно.

Громкий уличный шум врывался в окно, захлестывал лежащего на кровати Антуана. Мир не подозревал о его существовании и продолжал жить дальше – сверкающий на солнце утренней росой, радостный и взволнованный. В этом было что-то жестокое и бесчеловечное. Антуана накрывало ощущение собственной чужеродности. Несколько дней подряд он смотрел, как на лице неба постепенно меркнут краски, превращая день в ночь.

В доме по соседству обитало счастливое семейство с двумя ребятишками: мальчиком – ровесником его Матье и маленькой темноволосой девочкой возрастом чуть больше года. Мальчишка катался на синем велосипеде и громко звал отца или мать посмотреть на его успехи, отчего Антуан всякий раз вздрагивал. Звонкий голосок малыша, требовательный и настойчивый, напоминал сына. В саду или возле раскрытых окон спрятаться от их счастья было невозможно.

Мать уговаривала девчушку:

– Ну же, милая, скушай еще ложечку! Одну за маму, одну за папу, одну за Фернана.

Или умилялась:

– Ну, кто это у нас испачкал яблочным пюре такую сладкую щечку?

Их беспечное счастье казалось невыносимым.

Через восемь дней после приезда Антуан засобирался от родителей. Но куда? Другого жилья, кроме дома в Ницце, пострадавшего во время пожара, и коттеджа родителей у него не имелось. И Антуан не знал, где и как он начнет жить дальше. «Дальше» – это непонятное слово. Разве может быть что-то «после» Селин? Что может быть «дальше» его Матье?

Томительное ощущение бессилия. Бессилия перед жизнью. Три последующих месяца Антуан колесил по Франции, останавливался в отелях на несколько дней и следовал дальше, нигде не находя себе приюта и успокоения. Его мучили приступы головных болей, болей в суставах, что врачи называли психосоматикой. «Воспоминания – это безысходность, которую мы постоянно переживаем» – пел по радио мужской голос. Путешествие разрушало сценографию жизни. Невозможность лукавить, укрываясь за рутинностью будней, высвечивала муки одиночества. Вдали от всяких опор, будь то привычные люди, места или предметы на поверхность поднималось все самое сокровенное и скрытое не только от посторонних глаз, но зачастую и от самого себя.

Ницца, Марсель, Сет – города на побережье, которые он так сильно любил прежде, теперь не вызывали теплых чувств.

Он слышал шуршание велосипеда Матье по Английской набережной Ниццы. Пальмы приветливо махали им листьями-веерами. По всему белому городу разноцветными пятнами алели и розовели олеандры, свешивались малиновые кисти цветов бугенвиллии, покачивались голубые соцветия неизвестного ему кустарника. Над головой висели чайки, на несколько мгновений замирали в воздухе, как воздушные змеи, а потом продолжали свой полет. Втроем они гуляли по галечному пляжу от аэропорта до отеля Негреско⁴, наблюдая, как вода постепенно окрашивается из белого цвета по кромке прибоя в лазурный. Антуан учил Матье плавать, а неподалеку Селин в черном купальнике балансировала на группе огромных камней. Она всегда любила опасность, его Селин. А у него перехватывало дух от мысли, что она не сможет удержать равновесие. Антуан разрывался от необходимости приглядывать за сыном и желания быть рядом с Селин, подстраховать от возможного падения внизу, со стороны моря, где волны приветливо обнимали желтоватые громады камней. Вечерами, когда полуденный зной чуть спадал, они сидели на принесенном покрывале, жевали шоколад и сухое печенье и временами обнаруживали на черной воде блики огней вылетающих самолетов. Матье подскакивал и бежал вдоль берега, пытаясь догнать ускользающее пятно света.

В дне сегодняшнем взгляд цепляло иное. На пляжах под ногами там и тут попадались бурые комья полусгнивших водорослей, такие же неприятные и бесформенные, как его полусгнившая жизнь. Его несчастье подсвечивалось солнечными лучами. Даже в хороший день, когда горе чуть ослабляло свой поводок, и Антуан разглядывал морскую пену, омывающую береговую гальку, внезапно налетала грусть. Рокот моря напоминал плач. Средиземное море проливало слезы. Десятки, сотни мигрантов из Африки умирали при крушениях утлых рыболовецких суденышек, потому что пытались пересечь границу. Границу старой и новой жизни. Малахитовые волны скрывали печальную реальность. Смерти, всюду смерти…Антуан тоже чувствовал себя мигрантом. Только в отличие от них он не надеялся на лучшую жизнь.

Антуан родился и вырос в Марселе, вдыхая запахи свежей рыбы, горячего хлеба и лавандового мыла, поэтому с полным на то основанием считал себя южанином.

Когда его доходы композитора позволили, он приобрел для своей семьи двухэтажный дом под Ниццей. Дом, который по весне утопал в сиреневых гроздьях глицинии. Дом, где они были счастливы. Дом, ставший могилой для Селин и Матье. Сейчас его предстояло продать с большими убытками. Кто захочет в нем жить после пожара и гибели людей?

В конце августа он приземлился в Лионе. В одном из множества почти одинаковых городов его бесцельного путешествия. Печальное солнце клонилось к линии горизонта. Выходя из терминала аэропорта Лион-Сент-Экзюпери, Антуан подумал, что это знак. Его нельзя было назвать религиозным человеком, хотя в существование Бога, святых и высших сил он верил, так же как верил и в приметы, и в сны. Подобное противоречие нисколько его не смущало. Антуан всегда задавал себе экзистенциальные вопросы, на которые почти не существует ответов. Жизнь показывала знаки, нужно было их увидеть или услышать. В этот раз Сент-Экзюпери, в честь которого назвали Антуана, подмигнул ему с далеких небес. «Ту-тух-тух» – подпрыгивало сердце, Делилль сказал вслух: «Да-да, я услышал». Девушка, размахивающая зеленой сумочкой на пару шагов впереди Антуана, с улыбкой повернулась. Ей показалось, что симпатичный незнакомец обратился к ней. И тогда Антуан осознал, что произнес слова вслух.

Решение обосноваться в Лионе далось легко. Город покорил его своим разнообразием. Разноцветная мозаика несовместимых частей делала его похожим на общество, похожим на музыку, в которой прослеживалась смесь ритмов Северной Европы и Латинской Америки.

Расположенный в центре города отель «Шарлемань» приютил бездомного путника на неопределенное время. Следующей задачей было подыскать дом. Неожиданно возникла проблема, которая через пару недель начала казаться нерешаемой. Антуану ничего не нравилось. Дома на фотографиях и воочию выглядели чужими. Возникшее отвращение от картинки не исчезало при просмотре на месте. Острое ощущение чужеродности бесконечных построек угнетало. Антуан не припоминал, чтобы когда-то чувствовал подобное. Агенты по недвижимости злились, негодовали, спрашивали, закатывая глаза, что ему еще нужно. Он не мог назвать ничего определенного, потому что сам не знал, чего ищет. Не могло быть и речи о возвращении в тот уютный дом, который они создавали с Селин своими руками на протяжении нескольких лет. Но в Лионе обязательно должен найтись дом, который ему понравится! Через месяц бесплодных поисков такой дом появился на сайте объявлений. Антуан нашел то, что искал. Невысокий светлый дом с синими рамами окон и синей окантовкой двустворчатой стеклянной двери, с такими же синими диваном, креслами и столом во дворе перед домом. Фотографии обещали мансардный второй этаж с тремя спальнями, просторную гостиную на первом этаже, кухню с темно-серым гарнитуром и четырьмя стульями вокруг белого стола.

Не раздумывая более ни секунды, он набрал номер агента и уже через пару дней внес задаток. Семейство Фурье перебиралось в Париж. Большая часть мебели оставалась в распоряжении Антуана, что оказалось очень кстати. Мебель излучала свежесть, хозяева сетовали, что только в декабре завершили в доме капитальный ремонт и совершенно не планировали переезжать. А в прошлом месяце, к неописуемой радости всего семейства, мсье Фурье повысили, и теперь он будет большим и важным человеком в головном офисе банка в Париже, поэтому мадам Фурье и их крошки отбывают вместе с ним.

Антуан переехал в новое жилище с одним чемоданом. Через пару недель пришлось наведаться к родителям и забрать книги и картины, которые сохранились. Они предложили выбрать несколько предметов интерьера из их дома на его вкус. «Так тебе будет легче освоиться на новом месте», – убеждала мать. Антуан замечал эту странность: бывая в других городах, ценишь телефон, плеер, те вещи, которые находятся с тобой или лежат в чемодане. То, что связывает с обычной жизнью. У Антуана их осталось не очень много. Однако в родительском доме сохранилась часть фотографий, книг, жесткие диски с его музыкой и файлами с компьютера. Так, уцелели исходники практически всех фотографий, статьи Селин и еще много памятной и важной информации. У родителей он взял немного: пару ламп из витражного стекла, диванные подушки с наволочками ручной работы, отцовские часы.

Требовалось освоиться в новой жизни, но Антуан не чувствовал сил на это. Он закончил пить транквилизаторы и перешел на спиртное в попытках присмирить боль, которая стучала в его теле изнутри, как заключенный по стенам своей тюрьмы.

Зачем он будет жить дальше, чем займется – Антуан не знал. Он не делал попытки втиснуться во внешний мир: не знакомился с соседями, булочниками и парикмахерами. И даже сейчас, спустя полгода, вряд ли бы вспомнил лица кого-то из них. Разве что двух пожилых женщин, которые неспешно прогуливались по улице, непременно здоровались с ним и встречались по пути чаще других. У одной из них, кажется, была собака. Да, точно. Рыжий песик, похожий на спаниеля.

Попытки написать музыку заканчивались свежей порцией головной боли. В голове царила беззвучная пустота, в теле жила боль, которая не находила выхода.

Музыка не приходила. Музыка оставила его. Такого долгого перерыва у Антуана не было с пятнадцати лет. Новые произведения создавались не каждый день, но обычно промежутки между сочинениями не продолжались более двух месяцев. До этого срока и даже месяц после, учитывая обстоятельства, Антуан не волновался. Но после трех месяцев простоя его охватила паника.

Дождь, нескончаемый дождь разбивался о крышу, дребезжал по окнам, стучался в двери. Осень продолжалась вечно. Однозвучные дни полынного цвета и горечи сменялись тяжелыми ночами, бессонными или наполненными кошмарами. Зима обернулась ветрами, которые холодили шею, пронизывали до костей. Антуан спасался алкоголем. Виски и абсент, текила и ром – все было на один вкус. И вино «Шас-Сплин» не прогоняло тоску⁵.

Волосы отросли и падали на лицо. Антуан с трудом находил силы бриться по утрам. Но щетина в зеркале на усталом и отекшем лице вызывала чувство презрительной гадливости по отношению к себе. Небритость для Антуана определялась как низшая точка падения, из которой не последует возврата. Надеялся ли он на возвращение к нормальной жизни? В самом сокровенном уголке души теплилась вера в то, что боль имеет конечную точку. И она не совпадет с конечной точкой его жизни. Но чаще к нему приходили тревожные мысли о будущем, которое представлялось исключительно в черных красках. Ему почти сорок лет. А кажется, что все сто.

Никогда до того он не жил один так долго. Из дома родителей переселился в студенческое общежитие, где делил комнату с Пьером, веселым и благодушным парнем из Нормандии. После университета они еще какое-то время вместе снимали квартиру, пока Антуан не сделал предложение Селин.

Теперь же никто не таскал продукты из холодильника, не стремился получить лучший кусочек. Как следствие, у него почти пропал аппетит. Приготовление пищи вызывало отвращение, тело поддерживалось только консервами или полуфабрикатами. И возвращения домой не радовали, потому что вечером никто не зажигал свет. Никто его не ждал.

Особенно часто он вспоминал ночник в виде собаки в комнате сына. Когда дочитывалась очередная сказка и гасла лампа, а Матье уже спал, заложив ручку под голову, ночник источал мягкий приглушенный свет. И Антуан мог еще час сидеть так, любуясь спящим ребенком. А иногда и сам засыпал в кресле.

Одиночество никогда не настигало Антуана, не разъедало его, как сейчас. Парадоксально, что в это время из его жизни исчезли почти все люди. Друзья звонили в первые пару недель после трагедии, выражая соболезнования, говоря дежурные слова утешения. Несколько человек приехали на похороны, но он смутно помнил тот день, все слилось в одно бесконечное черное пятно, и два гроба рядом. Спустя месяц ему позвонили два друга из тех, кого он считал наиболее близкими, узнать, как он себя чувствует. И однажды звонил его агент, спрашивая, когда он планирует вернуться к работе. Он ответил, что нуждается в отдыхе. Через пару месяцев звонить перестали.

***

Бланш с тяжелым бумажным пакетом из «Карфура⁶» уже подняла руку, чтобы постучаться в синюю дверь Антуана, но заметила крошечную щелку. Под нажимом дверь отворилась.

Она проскользнула в гостиную. Почти идеальный порядок нарушался только открытой деревянной шкатулкой на журнальном столике, из которой выглядывали чуть пожелтевшие листы сложенной вчетверо бумаги.

– Антуан! – громче крикнула Бланш.

За ее спиной послышались быстрые шаги. Бланш неловко повернулась, пакет дернулся и вылетел из ее рук, с глухим стуком ударившись о стол и шкатулку. Стеклянная бутылка с яблочным соком разбилась, и сквозь обрывки пакета на содержимое шкатулки потек золотистый сок.

В один прыжок Антуан преодолел расстояние, отделявшее его от стола, и вцепился в шкатулку.

Он схватил верхние наиболее поврежденные бумажки и стал вытирать их о свою футболку.

– Дерьмо! Чертова девчонка! – слова, вырывающиеся из его горла, более походили на гортанный рык.

Антуан раскинул на бумаге несколько поврежденных листов, на которых просвечивали чернила, и обернулся к Бланш. Он двинулся в ее сторону, широко расставив ноги и угрожающе выставив руку. Под кожей соседа надулись мышцы и жилы.

В одно движение он схватил журнальный столик и швырнул его в сторону. С тяжелым стуком стол ударился о паркет. На полу неопрятными кусками валялись смятые продукты.

Бланш задрожала. Сейчас он ее убьет!

Но вспышка ярости подходила к концу.

Хозяин рявкнул: «Убирайтесь и не показывайтесь мне больше на глаза!». Бланш сочла за благо поспешно ретироваться. До самой двери спина холодела, ожидая того, что он и в нее запустит чем-нибудь тяжелым. Но обошлось.

Антуан вернулся к желтоватым прямоугольникам, брошенным на диване и к остальным, которые остались в шкатулке, любовно их разглаживая. Американские марки и штемпели, немного вытянутый вверх, но такой милый почерк. «Боже, я чуть не потерял все это навсегда! Как меня достала эта девчонка!»

«Он больной! Совершенно больной! Чуть меня не убил из-за каких-то бумажек! Если бы я испортила его телефон – другое дело, за телефон многие способны убить. Но бумажки? Что в них такого?» – Бланш трясло. Она думала, что больше никогда и на километр не приблизится к этому психу.

Глава 3

Месяц спустя

Пребывая в романтических мыслях о Тома и грядущем лете, Бланш подходила к дому. Активно жестикулируя, отец беседовал с каким-то мужчиной. Со спины она его не узнавала. Широкие плечи, упакованные в дорогой костюм, переходили в коротко стриженный затылок, который к макушке превращался в каштановую гриву.

– А вот и моя дочь, Бланш, – отец ласково улыбался приближающейся девушке.

Незнакомец обернулся. Это был сосед справа, о котором Бланш почти успела забыть. Сегодня сосед выглядел свежее, чем во время их последней встречи. Более короткая стрижка ему шла, хотя добавляла возраста.

– Антуан Делилль, – представился тот, приветливо склонив голову.

– Очень приятно, Бланш Готье, – напряженно выговорила Бланш, скрестив руки на груди.

Ни один из них ни словом, ни жестом не выдал того, что они уже были знакомы.

Из дома послышалась мелодия звонка, отец поспешил к телефону.

– Я должен извиниться за свое грубое поведение в ваш последний визит. Бумаги, которые пострадали, это письма моей жены… Понимаю, что это меня не оправдывает… То, что произошло, это трагическая случайность. Никакого умысла с вашей стороны не было. И с моей стороны очень глупо вас винить в произошедшем.

– И вы меня извините… Мое желание помочь иногда переходит границы…

Бланш намазывала тосты конфитюром и маслом, но внутри нее пузырилось любопытство.

– И о чем вы с ним говорили?

– Представляешь, ребенок, этот Антуан – композитор. Пишет музыку для фильмов и известных исполнителей.

Это объясняет фортепиано в гостиной. Значит, композитор…

– А еще что-то он тебе рассказывал?

– Да, сказал, что раньше жил в Ницце, а сюда переехал после гибели жены и сына на пожаре.

– Что он хотел от тебя?

– Сказал, что вел себя недружелюбно после переезда, потому что был разбит горем, но сейчас хочет познакомиться с соседями.

– Наверное, так и есть, – задумчиво проговорила Бланш.

– Ты спрашиваешь, потому что он показался интересным или подозрительным?

– Ни то, ни другое, – рассмеялась Бланш. – Я видела его несколько раз, и он мне всегда казался недружелюбным и погруженным в себя.

Она немного погрешила против истины, но не рассказывать же в самом деле отцу о том, что она провела ночь в компании незнакомого пьяного мужчины, еще и у него дома. А во вторую встречу сосед швырялся предметами и чуть ее не убил. Тогда отец решил бы, что она не в своем уме.

***

Когда в субботу Бланш спустилась к завтраку, напевая на ходу веселый мотив, то по поникшим лицам родителей поняла, что что-то случилось. Вопрос повис в воздухе.

– Сегодня ночью умерла мадам Лабиш…Ее сын уже приехал и сейчас распоряжается насчет похорон.

– Он заберет Барни себе? – в голосе Бланш явственно звучала тревога.

– Ребенок, ты всегда в первую очередь думаешь о собаках, – насупленное лицо отца выражало неодобрение.

– Папа, мадам Лабиш уже нельзя помочь. А Барни надо спасать!

– Послушай, ты еще не знаешь, нуждается ли он в твоей или чьей-нибудь помощи. Может, Анри Лабиш его заберет.

– Он и к матери приезжал раз в несколько месяцев. Старушка всегда говорила, как много дел у ее мальчика, что он даже минутки свободной не может найти. Похож он на того человека, который захочет забрать пса?

– Ты можешь у него спросить об этом.

– Я так и сделаю, Бланш решительно вскочила со стула и уже через полминуты хлопнула входной дверью.

– Анри, – тихонько позвала Бланш, приоткрывая дверь соседского дома.

– Кто там?

– Меня зовут Бланш, я из дома номер двадцать восемь.

– Что вам нужно?

Непримечательный мужчина в черной одежде с бегающими глазами вызывал неприязнь. Пожалеть его никак не получалось.

– Я хотела выразить вам соболезнования по поводу смерти вашей мамы. Она добрый… была добрым человеком.

– И?

– И я хотела спросить, вы заберете Барни к себе?

– Я только что потерял мать, а ты задаешь мне вопросы о какой-то псине?!

– Барни – не «какая-то псина», а любимая собака мадам Лабиш. После вас она больше всех любила Барни. Поэтому я и подумала, что вы захотите его забрать, как память о маме.

– Девушка, как тебя там, ну, ты точно не в своем уме!

– Где он?

– Откуда мне знать, где эта чертова псина? У меня что, проблем других нет?

– Барни! – закричала Бланш, – Барни! Иди сюда, малыш.

Сначала никакой реакции не было, Анри Лабиш наступал на нее, всем видом показывая, как хочет ее побыстрее выпроводить. И тут очень медленно с кухни мадам Лабиш появился спаниель Барни. Пес шел, словно нехотя, опустив рыжую голову. Бланш кинулась к нему.

– Я его заберу.

– Сделай одолжение.

Бланш схватила Барни в охапку и почти выбежала из осиротевшего дома, который еще вчера принадлежал милейшей старушке мадам Лабиш.

***

– Не хочешь же ты сказать, что этот пес теперь будет жить у нас?

– Папа, я постараюсь найти Барни хороший дом где-нибудь неподалеку. Но если не получится, то да, я хочу, чтобы он остался у нас. Он и так пережил большой стресс.

– И кого ты хочешь осчастливить своим новым проектом?

– Посмотрим.

Несмотря на уклончивый ответ отцу, у Бланш уже возникла в голове мысль, которая вызвала прилив сил. «Значит, я на правильном пути», – одобрила себя Бланш.

Она в такой поспешности уходила от Анри Лабиша, что не подумала попросить еду Барни, хотя очевидно, что у мадам Лабиш в достаточном количестве имелся запас провианта для ее любимца.

Вечером того же дня Бланш решительно постучала в дверь Антуана Делилля. Да-да, она помнила о своем решении не приближаться к нему ближе, чем на километр. Но его искреннее раскаяние в последнюю встречу и острая необходимость пристроить Барни повлияли на ее убежденность.

Открыл он не сразу. У девушки успела промелькнуть мысль о том, что, может, сосед взялся за старое? Хотя в последнюю встречу он выглядел совершенно трезвым.

Спустя пару минут дверь распахнулась. Джинсы и синяя футболка. Сегодня Делилль не выглядел угрожающе.

– Можно я войду? Мне нужно с вами поговорить.

Своей решительностью она заставила хозяина отступить вглубь дома. Он кивнул в сторону, приглашая внутрь.

– Чем обязан?

– Ночью умерла мадам Лабиш, соседка из дома номер семнадцать.

– Понятно.

– У мадам Лабиш остался пес, трехлетний спаниель Барни. Ее сын, Анри, не хочет заботиться о нем. Барни нужен дом. Я работаю волонтером в собачьем приюте, но мне бы не хотелось его туда забирать. Хорошо, если Барни сможет остаться где-то поблизости от своего прежнего дома, в знакомых местах. Я подумала, что вы могли бы взять его к себе. Он вполне здоров и при хорошем уходе проживет лет десять, а то и больше. У вас никого не осталось, и у него тоже. Вы могли бы помочь друг другу.

– Бланш, вы на ходу это все придумываете?

– Послушайте, Антуан, Барни уже сегодня негде жить!

– Почему бы вам не оставить его себе?

– Если я не смогу найти ему дом, я так и сделаю. Но мне кажется…

– Вот именно, вам кажется…

– Вы всегда такой несносный?

– А вы всегда знаете, что будет лучше для меня, для Барни и для всех вокруг?

– Нет… – Бланш понуро опустила голову, но в следующую секунду вновь ее подняла. – Но, может, вы все же взглянете на Барни? Вдруг вы друг другу придетесь по душе? Не отказывайтесь сейчас. Что вы теряете?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Cafe noisette – кофе орехового цвета с небольшим количеством сливок (название переводится как «фундук»)

Вернуться

2

Помпье – пожарные, служба спасения, скорая помощь, которых вызывают в подобных случаях.

Вернуться

3

Bing – популярная поисковая система во Франции.

Вернуться

4

Негреско – знаменитый отель  в стиле неоклассицизма на Английской набережной в Ницце, символ Лазурного Берега.

Вернуться

5

Вино « Шато Шас-Сплин» – по легенде название родилось благодаря лорду Байрону, который на отдыхе заметил, что местные вина способны «изгонять хандру» («chasser le spleen»)

Вернуться

6

Карфур – сеть французских супермарекетов.

Вернуться