Елена Кивилампи
Средство от бессмертия

Издание электронной книги:

Проект электронного книгоиздания «Атанор» (atanor-ebook.ru)

2023

© Кивилампи Е., 2023

© Верстка, дизайн обложки. ИП Бастракова Т. В., 2023

* * *

Боже, дай мне сил не верить в бога!

(Синклер Льюис. «Эрроусмит»)

Часть I. Анамнез Шестова

Глава 1

Моя голова – как старая шахта. В ней с каждым годом всё меньше золотых самородков и всё больше тёмных лабиринтов.

Нет, меня не похищали гости с другой планеты, я не катался пьяным на горных лыжах, и кирпич мне на голову не падал. (Или падал?) Но с каждым днём всё больше кусочков мозаики стали теряться бесследно, а когда стало ясно, что самому мне этот пазл уже не сложить, я решил обратиться к одному из главных специалистов по моему недугу; тем более, что далеко искать не пришлось: это был мой старый друг и бывший сосед по университетской общаге.

Надо сказать, что амнезию он изучал не только по книгам и на своих пациентах: его самого как-то раз неслабо накрыло (правда, не без помощи C₂H₅OH). Мы оба тогда учились в ЛГУ (он – на подготовительном отделении, а я – на первом курсе химфака), и было это в те далёкие времена, когда мой факультет ещё обитал на Васильевском острове.

Кого-то удивит, что здоровенный парень решился выпить впервые в жизни, когда ему стукнуло двадцать пять, но то был особый случай: Малик был родом из Эфиопии, из мусульманской семьи, и сорок поколений его правоверных предков не знали даже вкуса спиртного. Для него выпить даже один глоток означало такой же шаг отчаяния, как для нас с вами шагнуть под электричку.

Конечно, он пошёл на это не от хорошей жизни. У меня до сих пор не стёрся из памяти тот день, когда я увидел его в первый раз. Дело было то ли в конце осени, то ли в начале зимы, в вечерних сумерках; я шёл от метро к студенческому общежитию на углу Пятой линии и Среднего. Вокруг слякоть, серые стены, хмурые прохожие, какие-то лишайные коты возле ржавых водосточных труб… Не хватало только нищих с картонками, но всему своё время.

И впереди меня, как воплощение этого унылого антуража, – сутулая фигура негра в куцем чёрном пальто с торчащим из-под полы белым халатом. Он устало брёл посреди толпы, не видя ничего вокруг. У меня аж сердце ёкнуло, не вру! И я тогда ещё не знал, что в ближайшем месяце нам с ним предстоит разделить одну комнату на двоих.

Многим пришлось нелегко в студенческие годы, но мне ещё грех жаловаться. Малику было в сто раз не слаще: он был совсем один, как чёрная муха в белом молоке, – чужая страна, чужой язык, холодный климат, учёба с раннего утра до позднего вечера и вечно пустой карман. И, конечно, одиночество, тупое, ноющее и безысходное. Ещё бы: семья за тысячи вёрст, из друзей – я один, а о подругах он даже не мечтал.

Хотя, о чём это я? Конечно, мечтал! Страстно, неистово, почти до пунктика. И если бы дело было только в одной физиологии… Надо заметить, Малик оказался личностью весьма неординарной (потому и пошёл так далеко): ему не нужна была простая интрижка, а уж тем более девушка на одну ночь, и даже мой бурный роман с Лизкой, на его вкус, был пресным, как аква дестиллята.

О, нет! Малик хотел настоящей любви, и не какого-то там фейерверка, а страсти размером с вулкан! Или хотя бы с горящий танкер. Какой именно он представлял себе свою будущую пассию, я даже не возьмусь описать, потому что таких в реальной жизни просто не бывает. А он, как безнадёжный романтик, и слышать не хотел ни о каких уступках.

В сторону обычных девушек он даже не смотрел (впрочем, те и сами ему на шею не вешались, а половина жёлтого солнца Чимаманды Нгози Адичи тогда ещё не взошла на знойном небе Чёрного континента – в те годы будущая дива ума, красоты и таланта едва переступила порог начальной школы). Поэтому затмить тот образ, который он днём и ночью лелеял в своём воображении, смогла бы разве что красавица, ставшая музой и второй половиной солнца русской поэзии (чей пращур, к слову, был земляком нашего Малика).

Нетрудно догадаться: его неземной идеал так и оставался несбыточной мечтой, и вот настал момент, когда тоска по этой мечте Малика уже не просто мучила, а нещадно душила. Это даже не смешно: будущий светоч психиатрии сам едва не пал жертвой фрустрации на старте своей карьеры. И тогда именно мне пришлось вытаскивать Малика из петли депрессии.

Я ничего нового не изобрёл – за меня уже всё сделал Дмитрий Иванович Менделеев. «Лекарство», ясное дело, я достал у себя на практикуме, и тем же вечером оно стояло перед нами на столе, аккуратно разведённое кипячёной водой с точно выверенной концентрацией в сорок объёмных процентов. Не подумайте плохого: в те годы, как и потом, я не был заядлым выпивохой; просто из всех рассмотренных вариантов это был самый дешёвый и сердитый способ встряхнуть моего друга (выражаясь научно – поднять тонус симпатической нервной системы); остальные виды снятия одного стресса другим (по принципу «клин клином вышибают») оказались мне не по средствам либо были слишком рискованны, а то и вовсе запрещены законом.

* * *

На следующий день, хмурым утром, я как раз собирался что-то стряпать на электрической плитке в комнате студенческого общежития, где мы жили вдвоём. Глядя мутным взглядом в закипающую воду (ночка выдалась, прямо скажу, нелёгкая и богатая событиями), я краем глаза наблюдал за Маликом. Тот спал, раскинув руки, с блаженной улыбкой на помятом лице. Едва открыв глаза, он бросился благодарить меня, как своего лепшего благодетеля:

– Олег, спасибо! Я теперь твой должник – до смерти не забуду!

(Я отметил про себя, что Лиза не зря тратила время, помогая ему с русским.)

– Ну ты как сам? Справишься тут один? – спросил я его. – Мне до пар ещё нужно на филфак забежать, Лизавету успокоить. Она ночью совсем распсиховалась, несколько раз звонила на вахту, спрашивала: вернулись или нет из загула её «горькие пропойцы»? Наверняка вообразила, будто кто-то нам в кабацкой драке…

– …саданул под сердце финскый нож! – подхватил за мною Малик.

Да-да, я не ошибся! Именно так, театрально, с твёрдым «ка» произнёс он предпоследнее слово, переняв старомосковский выговор от своей наставницы. А само есенинское стихотворение Малик начал учить с полгода тому назад и каждый раз, повторяя его, безутешно плакал. На то у него были свои личные причины, но пока не будем о грустном. Тем утром мой друг был радостен и доволен, больше скажу – его просто распирало от счастья, словно сверхновую накануне взрыва:

– Это случилось! Я встретил ЕЁ! Я встретил девушку моей мечты! Я сейчас чувствую себя так, словно заново родился на свет другим человеком!

(«Скажи, пожалуйста! – усмехнулся я в мыслях, заметив такую разительную перемену в настроении. – Да ведь ты, приятель, со вчерашнего дня не стал ни умнее, ни милее. А румяней и белее уж точно не стал. Но вот поди ж ты, как вырос ты в собственных глазах!» И именно в то утро мне, двадцатилетнему балбесу, в голову пришла одна простая и светлая мысль, и в будущем эта мысль уберегла меня от многих ошибок, обид и разочарований жизни. Нет, я не про то, что «с лица воды не пить» – эту максиму я усвоил ещё в детстве, а прожив всего несколько месяцев в Ленинграде, лишний раз убедился в том, как часто за ампирной пышностью фасада скрывается убожество коммунальной кухни. Я совсем о другом – о том, насколько уязвимы мы бываем для чужого мнения. Стоит кому-нибудь одарить нас ласковым словом или взглядом – и наша душа уже пляшет канкан в парижском варьете, хотя всего минуту назад гремела кандалами на каторге Чёртова острова. Вот и умнейший Юкио Мисима ещё при жизни был обласкан славою, стал культовым писателем, трижды выдвигался на Нобелевскую премию по литературе – однако, уже будучи зрелым мужем, не вынес удара по самолюбию и покончил с собой, когда награда досталась не ему, а Михаилу Шолохову.)

– Да ну? – иронично спросил я Малика.

– Честно, я даже не помню, где и как мы с нею познакомились и где потом расстались. Но я знаю наверняка: мы нашли друг друга, она живёт в этом городе, и теперь я её никуда от себя не отпущу!

– Совет вам да любовь! Только скажи: тебе в ней странным ничего не показалось?

– В каком смысле? Что ты, она не кокотка! Да и что им с меня взять? Ты не представляешь, какая она красавица! Я таких раньше видел только на картинах. А главное: умная, добрая, понимает меня с полуслова…

– А что ты ещё о ней помнишь?

– Я помню, мы с нею не расставались до утра. Ты не подумай ничего такого – мы просто сидели в кафе, потом гуляли по набережной, потом целовались в парке…

– Вот даже как? Тебе и тогда в ней странным ничего не показалось?

– Да что ты заладил одно и то же! На самом деле, я одного никак не могу понять: что она во мне нашла? Только подумай: где она, а где я? Но, наверное, это судьба…

– Ну, по крайней мере, в этом городе ваше свидание надолго запомнят… А всё-таки, тебя в ней ничто не насторожило?

– Ты знаешь… Сейчас ведь холодно на улице, а мы с нею всю ночь гуляли. Я-то в пальто был, и то озяб, а на ней одно платье, и спина вся голая. Я всё удивлялся: как она не мёрзнет?

– Ещё бы! Это же был манекен.

Примечания:

1. «Боже, дай мне сил не верить в бога!» – эпиграф цитируется по книге: Синклер Льюис. «Эрроусмит». Роман. Перевод с англ. языка Надежды Вольпин. – М.: «Гослитиздат», 1956. – 519 с.

2. C₂H₅OH – рациональная формула этилового спирта.

3. Аква дестиллята (лат. aqua destillata) – дистиллированная вода.

4. Чимаманда Нгози Адичи (р. в 1977 г.) – нигерийская писательница, публицист и общественный деятель, лауреат многих литературных премий. На редкость красивая, обаятельная и стильная женщина. «Половина жёлтого солнца» (2006 г.) – роман Адичи, посвящённый гражданской войне в Нигерии в конце 1960-х годов и геноциду её народа игбо (эта трагедия перекликается с событиями 1970–1980-х годов на родине Малика).

5. «…будто кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож» – строки из стихотворения Сергея Александровича Есенина (1895–1925) «Письмо к матери» («Ты жива ещё, моя старушка?») (1924 г.).

6. «…гремела кандалами на каторге Чёртова острова»: Олег намекает на дело офицера французской армии Альфреда Дрейфуса (1859–1935). Несправедливо обвинённый в шпионаже, он несколько лет провёл в тюрьме на Чёртовом острове недалеко от г. Кайенны (Французская Гвиана), в то время как настоящий предатель Эстерхази жил на родине, не отказывая себе в светских удовольствиях.

7. Юкио Мисима (1925–1970) – писатель и драматург, классик японской литературы. Покончил с собой согласно самурайскому ритуалу сэппуку.

Глава 2

Потом жизнь нас раскидала: сперва Малик, открыв в себе новое призвание, поступил в мединститут, затем мой факультет перебрался в Петергоф, а после защиты диплома я и вовсе уехал работать по распределению далеко на восток страны. Там моей рабочей одеждой на долгие годы стал костюм химзащиты, а мой привычный маршрут пролегал мимо котлованов, наполненных зловонной жижей, двухсотлитровых бочек с ядовитыми топливными присадками и белёсых оголовков нагнетательных скважин, куда были закачаны десятки тонн гразонана и симазина.

В общем, то был настоящий уголок ада на нашей грешной земле, окружённый со всех сторон сумрачными лесами.

Называлось это место не привычным для русского уха словом «свалка», «помойка» или «могильник», а более благозвучно: «полигон для захоронения промышленных отходов I–IV классов опасности». Конечно, доставшемуся мне хозяйству было не сравниться со знаменитой «Долиной барабанов», однако потребовались долгие годы чтобы навести там хоть какой-то порядок.

Мой ангел Лиза, подобно жене декабриста, без колебаний поехала в эту глушь, благо для её греко-латинских изысканий не нужны были лаборатория, опытное поле или вычислительная техника – она обходилась стопкой книг, тетрадкой и ручкой.

Малик остался в Ленинграде и с головой ушёл в учёбу, окончил институт с красным дипломом, поступил в ординатуру, с блеском защитил кандидатскую, а потом и докторскую, став маститым специалистом по клинической психиатрии. (Не зря же африканские шаманы извека занимались не только заклинанием дождя, но и толкованием снов? И не зря же Акутагава называл подсознание «Африкой своего духа»?)

Окончательно натурализовавшись в стране, мой друг юности стал заметной фигурой на научном поприще и владельцем собственной психиатрической клиники, куда я и держал свой путь. Конечно, мы с ним созванивались, причём не только по праздникам, обменивались письмами, но видеться довелось всего пару раз: на нашей с Лизой «хрустальной» свадьбе и восемь лет назад – на её же похоронах.

Дела у Малика шли неплохо, судя по количеству машин представительского класса на парковке, по просторному саду, над которым не одну неделю колдовали ландшафтные дизайнеры, да и по самому зданию клиники, даже отдалённо не напоминавшему унылый лазарет советских времён. Запарковавшись на площадке для гостей (где моя шайтан-арба смотрелась в окружении премиальных иномарок, словно замарашка на балу), я отправился навстречу неведомой судьбе.

В приёмной, не считая вашего покорного слуги, своей очереди дожидались всего двое пациентов: холёный брюнет лет тридцати, с виду банкир или адвокат, и совсем юная женщина на немалом сроке беременности в сопровождении мужа.

«Адвокат» выглядел вполне вменяемым, хотя за его внешним спокойствием и равнодушием таились напряжение и тревога. Он сидел, закинув ногу на ногу, читал толстую книгу и изредка смотрел в свой телефон: тот беззвучно звонил каждую пару минут, но его владелец всякий раз нажимал на кнопку отказа. (Обложка тома в его руках показалась мне очень знакомой: похожая или такая же книга стояла на полке в моей домашней библиотеке.)

Женщина, напротив, была явно не в себе: блуждающий взгляд, мелкая дрожь по всему телу, поджатые губы и две дорожки от слёз на бледном лице. Муж успокаивал её, как мог, пытался приобнять, но она всякий раз шарахалась от него, словно от прокажённого.

С первой же минуты я был удивлён её внешним сходством с моей покойной Лизаветой: те же русые волосы до плеч, чуть раскосые глаза и тонкие губы. Её муж тоже меня поразил: при вполне заурядной внешности – среднего роста, шатен, не красавец и не урод, возрастом на несколько лет старше своей спутницы жизни – он удивительно напоминал меня в молодости. «Бывает же такое!» – подумал я тогда.

(Здесь я добавлю в скобках: бывает и не такое; и не такие причудливые химеры порой всплывают из глубин нашего бессознательного. Впрочем, тот фокус с alter ego оказался вполне заурядным и избитым приёмом, обычной уловкой совести – попыткой найти или придумать себе двойника чтобы переложить на него собственную вину.)

Было очевидно, кто первым пойдёт на приём. Медсестра пригласила беременную пациентку:

– Светлана Денисовна, доктор ждёт вас.

Я остался в приёмной наедине с брюнетом. Тот почти не смотрел в мою сторону, только один раз смерил меня удивлённым взглядом, приподняв левую бровь. Оно и понятно: не зная всей подоплёки, он вряд ли угадал бы, что может делать в подобном месте человек со средним достатком, внешне совсем не похожий на психа.

И тут моё наваждение вернулось: мне показалось, что я раньше уже знал этого человека. Причём это была не мимолётная встреча, а именно долгое и близкое знакомство то ли друзей, то ли врагов. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, он прямо спросил:

– Что-то не так?

– Простите, мы с вами раньше нигде не встречались?

– Нет, – уверенно ответил он. – Я бы запомнил. У меня там, – брюнет пальцем постучал по виску, – ещё не так всё запущено. Извините, если задел вас.

– Да какие могут быть обиды? Тем более, что мою забывчивость вполне можно списать на возраст. А вас-то как угораздило? Дорожная авария?

– Если бы всё было так просто… – ответил он со вздохом.

С первой пациенткой Малик закончил быстро: из разговора медсестры и моего двойника я понял, что Светлана ложится в клинику для стационарного лечения.

– Прошу вас, Евгений Андреевич, – обратилась медсестра к брюнету.

Тот резко поднялся с места, быстрым шагом пересёк приёмную и скрылся за дверью кабинета. Я остался один.

Странная штука – эта наша память. Я «отмотал плёнку» назад до моего самого первого детского воспоминания: вот я в ясельной группе садика, уже умею ходить, но ещё толком не разговариваю, перед глазами – гравий, трава и опавшие листья, причём я помню всё в мельчайших деталях, словно на фотоснимке. А самое главное: это не розово-конфетные детские воспоминания, а чёткая, резкая и холодная картинка, как в чёрно-белом документальном кино. Я иду, сосредоточившись на единственной сверхзадаче: не наделать в штаны. Причём я помню строгий наказ взрослых: если приспичит, бегом к воспитателю! Потом в голове словно гаснет лампочка – и опаньки! Я уже в комнате с белыми кафельными стенами, нянечка моет мне попу и отчитывает за провинность. Это очень похоже на то, что творится со мной сейчас, – разумеется, без подобных конфузов, но кто же знает, как оно дальше пойдёт?..

Распахнулась дверь кабинета, и оттуда быстро вышел брюнет, нервно застёгивая пуговицы пиджака. Даже не взглянув в мою сторону, он направился к выходу, и тут я заметил, что он забыл на журнальном столике свою книгу. Я окликнул его и услышал в ответ:

– Оставьте себе. Я её уже прочёл.

– Так и я её прочёл ещё лет двадцать тому назад…

Взяв книгу в руки, я пробежал взглядом по заглавию на обложке и понял, что не ошибся: это была «Река жизни» Куприна. Вместо закладки в неё на предпоследней странице была то ли случайно, то ли нарочно вложена визитная карточка: «Полозов Евгений Андреевич. Адвокат. Уголовные дела. Арбитражные споры…» – и далее по тексту.

Примечания:

1. Гразонан и симазин – крайне токсичные пестициды.

2. Долина барабанов (Valley of the Drums) – незаконная свалка токсичных отходов в 1960-х годах на территории США (недалеко от г. Луисвилль, штат Кентукки). Слово drum в английском языке обозначает не только барабан, но и бочку цилиндрической формы.

3. Рюноскэ Акутагава (1892–1927) – классик японской литературы.

4. «Хрустальная свадьба» – пятнадцатилетняя годовщина бракосочетания.

5. «Река жизни» – сборник малой прозы Александра Ивановича Куприна (1870–1938), напечатанный в 1986 году «Лениздатом» тиражом 700 000 экземпляров.

Глава 3

Уже стоя на пороге врачебного кабинета и держась за ручку двери, я спиною почувствовал чей-то пристальный взгляд. Надо сказать, что жизнь в глуши, когда за тобой с любого дерева может следить рысь или росомаха, весьма обостряет чутьё на подобные приключения. Но одно дело – тайга, и совсем другое – здание респектабельной клиники в ближнем пригороде Петербурга.

Я обернулся – и увидел забавного старичка-еврея с игрушечной лошадкой в руках, совсем дряхлого, можно сказать, уже одной ногой на пути к Создателю. Он не выглядел буйным сумасшедшим, как раз наоборот: было видно, что дедушка вернулся к истокам своей долгой и увлекательной биографии, – попросту выражаясь, впал в детство.

– Знатный скакун! – сказал я с улыбкой чтобы разрядить напряжение.

Старичок игриво протянул ко мне руку, но в последний момент отдёрнул её, и так несколько раз. Я в шутку пригрозил ему пальцем.

…Так совпало, что вместо свадебного путешествия нам с Лизой довелось побывать на родине предков этого сына Земли обетованной, и привела нас туда именно Память.

Не удивляйтесь: это случилось в те годы, когда билет по маршруту Москва – Вена – Тель-Авив обычно покупали в один конец. Но то был особый случай. Нас пригласила дирекция мемориала Яд ва-Шем для участия в церемонии чествования Праведника мира – так называют людей самых разных национальностей и занятий, от норвежских рыбаков до японских дипломатов, спасавших евреев в годы Холокоста.

Один из таких Праведников помог выжить деду Лизаветы Ефимовны, когда тот, ещё подростком, оказался в числе еврейских беженцев, державших путь из Европы в Латинскую Америку. Все они попали в ловушку: путь на запад был отрезан, оставалась только дорога на восток, но чтобы пересечь территорию СССР, нужна была транзитная виза.

До Латинской Америки их семья так и не добралась, осев в Союзе в дни военного лихолетья. Но именно тот клочок бумаги, полученный из рук иностранного дипломата, – действовавшего по зову сердца, даже вопреки формальному запрету своего правительства, – как оказалось, спас им жизнь. Все их родственники и соседи, кому не удалось бежать за границу, сгинули в фашистских лагерях смерти.

Лизиного деда ко времени нашей свадьбы уже не было в живых, как и многих очевидцев тех событий, – но их дети и внуки прилетели со всех концов света чтобы воздать честь своему заступнику.

Я бережно храню снимок, где мы с Лизой стоим на Аллее праведников, возле дерева, посаженного в память о том, кто рисковал не только карьерой, но и самой жизнью ради спасения сынов и дочерей чужого ему народа. Народа, который на глазах у всего мира был брошен на растерзание бесам Холокоста.

Я вырос в СССР и был воспитан от октябрёнка до комсомольца под лозунгом «Смерть фашистским гадам!» Но дело не в одних лозунгах. О страшном лике нацистского дьявола я знал не только из книг, фильмов и походов в музеи: мой родной дед сгинул в 42-м в карельских болотах. Однако, лишь очутившись там, на Святой земле, посреди Вечного города, где даже прах на камнях хранит следы библейских легенд, я впервые осознал весь ужас той Катастрофы и задумался над тем, насколько несправедливо устроен наш мир.

Встречая на улицах Иерусалима иудеев-хасидов и иудеев-ортодоксов, православных монахов, паломников-мусульман, армянских священников, чей народ тоже столкнулся с ужасом геноцида, я впервые задался вопросом: как Бог – если Он на самом деле есть – мог допустить такое? Чем все эти люди – а среди них были и немощные старики, и невинные младенцы, и женщины на сносях – могли прогневить Его? За что Он обрёк их на смерть в газовых камерах, рабский труд, марши смерти, изгнание из родных жилищ, унижения в гетто, нищету и годы скитаний по чужим краям?

Конечно, это не было лейтмотивом нашей с Лизой поездки. Мы были молоды, здоровы и беззаботны. В те дни ещё никто не верил в скорый распад Союза, и мы смотрели в будущее ясным взором, строя планы на долгую и счастливую жизнь…

Не стану врать: гуляя по улицам Старого города, мы не упивались величием и торжественностью момента, не впадали в трепет перед святынями трёх религий, не искали на каждом камне следы посоха Давида и ни о чём не просили Создателя у Стены плача. Мы просто шли лёгким шагом по каменным плитам, касались ладонями шершавых стен, разглядывали людей в диковинных нарядах и даже не подозревали о том, что этот город, который на древних картах не зря изображали центром мира, в каком-то смысле изменит и нашу судьбу.

А дело было в той единственной ложке тёмной, липкой и пахучей жидкости, что омрачала наш с Лизой медовый месяц.

Наша поездка пришлась на перестроечные годы, когда махина железного занавеса уже начала свой скрипучий путь вверх, когда понемногу налаживались дипломатические связи между СССР и Израилем, а на бледном и насупленном лике отношений двух стран уже зардел здоровый румянец.

Но несмотря на некоторые послабления (ещё за пару лет до того наша поездка оказалась бы просто невозможной), по-прежнему действовал заведённый порядок: все граждане СССР – за исключением разве что партийных аппаратчиков и разведчиков-нелегалов – считались политически незрелыми «плохишами», готовыми в любой момент поддаться провокации или, того хуже, продать за мятную жвачку какую-нибудь государственную тайну.

Этой ложкой дёгтя и третьим лишним на нашем празднике жизни оказался так называемый «руководитель группы». Он ходил за нами везде, не жалея подмёток, и пугал случайных прохожих своим цепким взглядом профессионала на каменном лице, перед каким смущённо терялись даже Иудейские горы.

Хотя «пристяжному» в нашей тройке было уже лет под сорок, мне сдаётся, что эта поездка в капстрану и для него была в новинку. Для настоящих зубров разведки наверняка нашлись куда более ответственные задания: в конце концов, мы с Лизкой были не бог весть какими важными персонами – вчерашние студенты с незапятнанной биографией, отличники учёбы, не пропускавшие без уважительной причины ни комсомольских собраний, ни коммунистических субботников.

Но они недооценили Лизку. В какой-то момент её стало тяготить «ненавязчивое» внимание этого ходячего идола, и она решила над ним подшутить. Конечно, она играла с огнём, но тут, как говорится, охота пуще неволи.

Заприметив на улице какого-то худого долговязого парня, одетого в форму младшего офицера израильской армии, моя молодая жена распахнула объятия и поспешила к нему, словно к хорошему знакомому, одарив «служивого» лучезарной улыбкой:

– Ба, кого я вижу! Да ведь это сам Яша Казаков! Шалом, Яшенька, щербет моей души! Позволь мне на тебя наглядеться, дорогой мой человек! – зачастила Лизавета и бросилась пожимать руки изумлённого воина Армии обороны Израиля, благодаря его за помощь, якобы оказанную целой когорте её родственников-репатриантов.

Надо было видеть, как отреагировал на эту выходку «товарищ тот, который с нами ездил». Я до сих пор удивляюсь, как его не хватил удар там же на месте, под жарким солнцем Иудеи. Сам я стоял в стороне и изображал зубную боль. На самом деле я изо всех сил сдерживался чтобы не согнуться пополам от хохота: застигнутый врасплох, наш куратор даже не сообразил, что в те годы Яков Иосифович Казаков уже носил другую фамилию, давно уволился с воинской службы, да и лет ему в 1991-м году было в два раза больше, чем невольному партнёру Лизы в её импровизации. И уж, конечно, повстречайся нам настоящий Кедми, а не просто похожий на него парень и наш ровесник, моя жена не обратилась бы к нему так запанибратски.

Парень между тем не стоял соляным столбом, а энергично отнекивался на иврите и английском, пытался втолковать симпатичной «гойке», что она обозналась, напрасно приняв его за важную шишку израильской спецслужбы (которая, справедливости ради, немало поспособствовала нашему приезду в Иерусалим).

Лиза в тот день от души полакомилась холодным блюдом мести за скорбь и унижения всех советских евреев, кому бюрократическая машина Совдепии отказала в разрешении на выезд. Всё было разыграно ею, как по нотам (вот с кем я пошёл бы в разведку!): приставленному к нам соглядатаю только и оставалось, что скрипеть зубами в бессильной злобе. Выбери она себе в сообщники любое гражданское лицо, наш спутник ещё смог бы что-то предпринять, как-то вмешаться в их разговор, хотя бы и рискуя нарваться на скандал. Но у него хватило ума сообразить, к чему может привести любой выпад против военнослужащего армии чужой страны, да ещё с боевым оружием за плечом.

Наконец Лизка решила свернуть свой спектакль, весьма натурально смутилась и рассыпалась в извинениях. Её голос звучал так убедительно, каждый жест был настолько выверен и отточен, что даже я был готов ей поверить – не то что оторопевший комитетчик. Не знаю, как сложилась потом его собственная судьба, но нам с Лизой её шутка напророчила вместо аспирантуры долгую дорогу в Сибирь.

* * *

Было у этой истории и другое горькое послевкусие. Потом, годы спустя, я прочёл немало серьёзных книг и узнал, что кроме Яд ва-Шема в истории Иерусалима был и Дир Ясин – бедная арабская деревня (прочем, есть ли в Палестине хоть одна богатая арабская деревня?), где от рук радикальных сионистов погибло больше сотни мирных крестьян. Среди убитых были и старики, и женщины, и дети – возможно, прямые потомки всадников Саладина, ещё одного заступника еврейского народа, когда-то спасшего иудеев и израильтян от кровавого пресса крестоносцев.

Да и сам «город мира» вполне мог бы носить имя «города раздора», где адепты трёх авраамических религий веками жестоко притесняли друг друга, изгоняли из домов и храмов, а нередко просто истребляли иноверцев с именем единого милосердного Бога на устах. Именно здесь схлестнулись когда-то фарисеи и саддукеи, раввинисты и караимы, хасиды и миснагеды; именно здесь в 1995 году Исхак Раввин принял смерть от руки своего соотечественника-еврея. Здесь, прямо в стенах древних культовых построек, не так давно сходились врукопашную слуги Господа византийской и латинской ветвей христианства. И здесь же, на Храмовой горе, вспыхнула вторая интифада, обернувшаяся очередным витком пресловутой «эскалации насилия» в арабо-палестинской войне. (Только не подумайте, будто я считаю всех палестинцев безответными жертвами «израильской военщины»: за полвека конфликта арабские боевики и сами пролили не одну реку крови невинных. Но где бы ни проходила граница между жертвой и агрессором, я всегда считал нужным держаться на единственно правой стороне – на стороне слабого.)

Конечно, за этими распрями стояли и чисто земные, меркантильные интересы; однако разве не религия с незапамятных времён вбивала самый толстый клин вражды между племенами, народами и царствами? Разве не от рук фанатиков-обскурантистов погибла Гипатия Александрийская – едва ли не единственная женщина-учёный античного мира? Разве не эти же руки палили костры инквизиции, крушили бесценные статуи Гиндукуша и резали глотки вчерашним добрым соседям в Варфоломеевскую ночь? Разве не толпою очумелых кликуш был растерзан митрополит Амвросий в просвещённом 1771 году? И чем же так провинился православный архиерей перед народом-христолюбцем? Лишь тем, что в разгар чумной эпидемии запретил прикладываться к «чудотворной» иконе (читай: разносить через слюну и мокроту бациллы моровой язвы).

Так стоит ли удивляться тому, что я – на деле всегда ратовавший за веротерпимость и свободу совести – в глубине души считал любую религию абсолютным злом? Впрочем, воинствующий атеизм мне претит не меньше, чем религиозные войны. Если принять, что человек – мера всех вещей, всё сразу встаёт на места: то, что вредит человеку, есть зло, а то, что служит ему во благо, есть благо.

* * *

…Мои воспоминания прервала больничная сиделка:

– Самуил Моисеевич, вот вы где! Пойдёмте, стол к завтраку уже накрыт.

Примечания:

1. Яков Кедми (Яков Иосифович Казаков, р. в 1947 г.) – израильский государственный деятель, руководитель «русского отдела» спецслужбы «Натив», а затем и всей службы, сыгравшей ключевую роль в репатриации евреев из СССР и Восточной Европы.

2. «…товарищ тот, который с нами ездил»: цитата из куплетов Виктора Ивановича Темнова (1934–2014) про ансамбль «Берёзка».

Глава 4

Малик был обязан мне не только той памятной совместной «перезагрузкой». Какое-то время, незадолго до нашего отъезда и сразу после него, он жил у нас, в Лизиной квартире на Карповке. Порой мне казалось, что за неимением собственных детей мы с женой усыновили огромного чёрного пупса, даром что осиротевший «малыш» был не только выше ростом, но и возрастом старше любого из своих «приёмных родителей». Но реальная жизнь оказалась куда суровее детских игр с пластмассовыми куклами.

На родине Малика с середины семидесятых продолжалась гражданская война, неся боль, нищету и разруху, – возвращаться ему было попросту некуда, да и, скорее всего, уже не к кому: до сих пор ничего неизвестно о судьбе его семьи. Через много лет я понял: одно дело – узнать правду, пусть самую горькую, ранящую и надрывную, и совсем другое – мучиться неизвестностью, рисуя в воображении ещё более страшный исход. Возможно, его родные пали жертвой стычек между регулярными войсками и повстанцами, или погибли во время насильственной депортации, или попросту умерли с голоду, как и несколько миллионов его соплеменников. Причём геноцид против них был развязан не внешними врагами-оккупантами, пришедшими из чужих земель, а их собственным диктатором-самодуром, что благими с виду намерениями вымостил стране дорогу в ад.

Четверть века назад мир содрогнулся, когда на страницах таблоидов появилась фотография истощённого нагого негритёнка. Скрючившись в позе эмбриона на голой, опалённой зноем земле, – словно желая вернуться в лоно матери, зачем-то родившей его в наш жестокий мир, – ребёнок покорно встречал смерть, а та маячила чуть поодаль в образе сипа-стервятника, ждущего скорой поживы. В тот день мальчику повезло: его спасли и выходили сотрудники гуманитарной миссии, но сам автор снимка, белый корреспондент-фрилансер, так и не смог оправиться от душевной травмы, впал в меланхолию и год спустя покончил с собой.

Тот страшный кадр был снят не в Эфиопии, а в соседнем Судане, однако голод, как известно, не признает границ, языков и религий. И хотя в студенческие годы Малик сильно не голодал (просто, как и многие из нашей общажной братии, не каждый день ел досыта), ныне покойная бабушка Лизаветы, в молодости сама пережившая голод в блокадном Ленинграде, всё поняла без слов, приняла под крыло «несчастного ребёнка» и за столом старалась подсунуть ему лучший кусок.

(Кроме костлявой руки голода, у молодого эфиопа и старой еврейки Софьи Марковны был ещё один общий враг, поскольку именно Абиссиния (не Австрия с Чехословакией, а за нею Польша, Франция и так далее!) стала первой страной, принявшей на себя удар военной машины фашизма. И кто знает, в какую сторону повернул бы ход мировой истории, если бы беззубые политиканы из Лиги наций смогли остановить бандита Муссолини в 1935-м году? Возможно, не было бы тогда ни аншлюса Австрии, ни оккупации Судетской области, ни вторжения в Польшу, ни разгрома Франции, ни нападения на СССР в 1941-м?)

* * *

Парадоксальный факт: Малик оказался в Союзе именно благодаря Менгисту и его политической линии «на построение социализма», снискавшей поддержку со стороны СССР. И из-за него же – «эфиопского Сталина», а попросту выражаясь – революционного фанатика, развязавшего «красный террор» против собственного народа, – Малик был вынужден остаться на чужбине.

В то время – когда после нескольких лет бесплодных поисков, междугородних звонков и запросов на пяти языках умерла последняя надежда – мы с Лизой уже в буквальном смысле слова сидели на чемоданах, собираясь к месту моего распределения на полигон. Из пожитков мы брали только самое нужное – ещё оставалась надежда на скорое возвращение домой. В этой суете Малик старался лишний раз не докучать нам своими бедами – да и чем мы ему помогли бы? Всё, что можно было сказать, уже было сказано; что можно было сделать, уже было сделано. Помочь ему тогда смогла бы разве что высшая сила, к какой он и взывал тайком, словно стесняясь своего обращения к религии, как к последней тонкой нити, что связывала его с домом предков (хотя в те годы это не приветствовалось официальной идеологией, а Малик и без того пребывал в стране «на птичьих правах»).

Я не был слеп и заметил, какую именно книгу Малик прятал под обложкой справочника по медицине. Но, как бывает в таких случаях, расписавшись в собственном бессилье, я говорил себе: «В конце концов, я же не Господь Бог, что я могу поделать?..» (Нет, правда, а как я должен был тогда поступить? Бросить всё, запастись сухарями и в трюме попутного сухогруза нелегалом уплыть в Восточную Африку – притом, что хуже для белого человека только Западная Африка, – чтобы найти там горстку людей, растворившихся в огромной, разорённой войной и голодом стране?)

Малик всё сделал сам, пробив себе дорогу в жизни собственным трудом и упорством, подобно легендарному Джону Генри, – только, в отличие от последнего, не надорвался в поединке с судьбой, а сумел выйти из него живым и здоровым победителем. (Была у нас такая категория студентов – мы между собой называли их «железными задницами»: не блистая особыми талантами, они добивались успеха усидчивостью и часами упорной зубрёжки; так вот, у Малика было и то, и другое: и талант, и надёжная пятая точка опоры.)

А ещё он оказался верным другом. Много лет спустя, когда скоропостижно скончалась Лиза, он оставил все дела и двое с лишним суток добирался на перекладных в мой медвежий угол, чтобы вместе постоять у могилы, уже заметённой метровым слоем снега, и не дать мне повеситься с горя в первую ночь после похорон.

Он тогда порывался забрать меня назад, теперь уже в Санкт-Петербург, но я не мог уехать до того, как пришлют кого-нибудь мне на замену; да и потом потребовалось бы время чтобы передать дела новому начальнику; а под конец и вовсе затянула рутина, так что мой отъезд растянулся на долгие годы.

В общем, если бы не проблемы с памятью, я бы так и не решился намотать на колёса этот бесконечно долгий обратный путь. Порой мне, грешным делом, казалось, что лучше бы всё забыть, но я опасался: смешав белое с чёрным – то есть светлые и горестные воспоминания, – я на выходе получу серую, как свинцовая вата, хандру.

И я тоже решил не сдаваться.

* * *

И вот наконец состоялась та историческая встреча «Стэнли с Ливингстоном» – встреча путешественника с добрым доктором, только состоялась она не в дебрях Африки, возле неоткрытых истоков Нила, а на давно обжитых берегах дельты Невы.

– Заходи, дорогой! – приветствовал меня Малик. – Не бойся, я тебя не укушу. Если только сам не попросишь.

Я вошёл в кабинет врача и огляделся. В углу – шкаф с несколькими рядами книг. Над столом – грамоты и дипломы в рамках, на отдельной стене – портреты великих психиатров русской школы: Петра Петровича Кащенко, Владимира Михайловича Бехтерева и – на почётном месте – Сергея Сергеевича Корсакова (я оценил иронию: именем Корсакова был назван синдром, что указал когда-то моему другу путь в науку). В самом уютном углу возле стены – мягкая кушетка со свежим до хруста бельём, только что перестеленная заботливой рукой сестры-хозяйки. А за столом – Малик в застёгнутом на все пуговицы халате поверх строгого костюма, в стильных очках, при галстуке, в белоснежной рубашке и с такой же белоснежной улыбкой:

– Ты извини, что заставил тебя ждать.

– Ничего, я ещё не настолько плох чтобы ломиться к доктору без очереди.

– А знаешь, я совсем недавно о тебе думал. Ведь если бы ты тогда меня не поддержал, если бы Лизка не занималась со мной русским и латынью, не правила мои курсовые и диплом, я бы сейчас, наверное, полы мыл в этой клинике, а не пациентов пользовал. Поэтому давай сразу условимся – никаких денежных расчётов между нами не будет и быть не может.

– Но…

– Никаких «но»! А чтобы тебя совесть не ела, знай, что не ты один лечишься у меня бесплатно. Позволь напомнить, что ислам – это не только хиджаб, джихад и фетва Салману Рушди. Это прежде всего закят.

– Но ведь я не мусульманин…

– Можно подумать, Самуил Моисеевич по пять раз на дню молится на Мекку! Если на то пошло, у него из общего с исламом только четыре законных брака, да и то по очереди, а не со всеми жёнами сразу. Короче, я никого не собираюсь обращать в свою веру. Просто прими, как должное.

«Ну вот, что и требовалось доказать, – не без удовольствия отметил я про себя. – Что бы там ни гласил Закон Божий, а каждый выбирает в религии то, что сам считает нужным: кто-то удаляется в пустыню чтобы бить земные поклоны и питаться акридами, кто-то открывает приют для бедных вдов и сирот, а кто-то начиняет пояс пластитом и идёт взрывать неверных. Иными словами, всякий поступает так, как диктуют ему собственные ум, честь и совесть… или отсутствие таковых. А раз так, то нужен ли он вообще, этот Божий Закон?..»

Между тем пауза затянулась непозволительно долго, и Малик щёлкнул пальцами чтобы привлечь моё внимание:

– Эй, безмолвный пациент! Ты ещё здесь?

– Прости меня, старина! Просто задумался о своём… А тебе огромное спасибо за то, что поддержал друга в трудную минуту!

– Не за что. Услуга за услугу.

– Только и ты не прибедняйся – я же помню, какими трудами всё это тебе досталось. Ты действительно вкалывал… как негр.

Малик расхохотался от души, хлопая себя ладонями по коленям.

– А что, сегодня сложные пациенты попались? – продолжил я. – Ладно, девчонка – я слышал, у беременных такое бывает. Гормоны и всё прочее… А с адвокатом-то что не так?

Малик повернул возле губ воображаемый ключик.

– Понял, извини! Врачебная тайна – дело святое. Хотя с моими дырками в памяти я не то что никому ничего не разболтаю – я мало что вспомню назавтра.

– Ты расскажи, что с тобой стряслось.

– Да я и не понял толком. Сначала думал: со всяким бывает. То забуду про встречу, хотя сам же её назначил. То вещь какую-нибудь ищу две недели. То выйду на улицу и сам не помню, за чем шёл и куда… Просто не хочется закончить жизнь в полном маразме. Помнишь, у нас старичок был один, профессор… – (Я без ошибки назвал фамилию, имя и отчество.) – Он же в последние годы просто ехал ото всех в отдельном вагоне – даже родных не узнавал.

– Да, был такой. Кстати, тоже мой пациент. Но зато он помнил всех своих аспирантов: кто у него учился, когда и над чем работал. А что-нибудь ещё беспокоит? Спишь нормально?

– Да какое там! Сны дурацкие снятся каждую ночь. Даже не сны, а кошмары: как будто ко мне в спальню ломятся через окна какие-то птицы или летучие мыши, не разберёшь…

– А наяву бывают какие-нибудь необычные ощущения? Например, чуешь запах гари, когда вокруг ничего не горит? Или кажется, будто по коже ползают муравьи или другие насекомые? Зрительные или слуховые образы возникают ниоткуда? Допустим, ты один в комнате, а тебе кажется, что рядом кто-то есть?

– Ты хочешь узнать, не бывает ли у меня галлюцинаций? Нет, точно нет. Такое я бы запомнил или записал.

– Хорошо. Как насчёт необычных сексуальных фантазий? Тревожных, навязчивых мыслей? Приступов беспричинного страха, эмоциональных качелей – когда эйфория сменяется депрессией, и наоборот? Апокалиптических ожиданий, суицидальных импульсов? Не бывает такого чувства, будто тебя в чём-то незаслуженно обидели, обделили?

– Да у нас в стране у каждого второго такие чувства после приватизации и чубайсовских реформ!.. Нет, не было и нет у меня никаких маний, панических атак или навязчивых идей. А что до сексуальных фантазий – как видишь, и седых волос у меня нет, так что бес в ребро пока не стучится. («А если что и было, – добавил я про себя, – так я тебе всё и рассказал! Да я скорее полью одежду бензином и заживо сгорю со стыда, чем пущусь в такие откровения! Ишь ты, портрет какой, Ирвин Ялом местного розлива!») …Нет, ничего такого не было. Только вот память вдруг стала рассыпа́ться.

– Строго говоря, память у тебя не рассыпается. Ты ведь помнишь то, что было десять, двадцать лет назад? Старичка-профессора вот помнишь, как будто всё было совсем недавно. У тебя проблемы только с доставкой информации из рабочей памяти в долговременную и обратно. Просто затерялась где-то в гиппокампе бандеролька, но это поправимо. Ты, должно быть, знаешь старую поговорку, будто нервные клетки не восстанавливаются, – так вот, это неправда. Согласно новейшим исследованиям, ещё как восстанавливаются, причём в любом возрасте! …А ты можешь сам себя пощекотать?

– Попробовать могу… только мне от этого не щекотно.

– Это как раз нормально. Судорожных припадков, обмороков, расстройства речи тоже не было? Право и лево не путаешь? А как у тебя с этим делом? – Малик щёлкнул себя характерным жестом по шее чуть ниже подбородка.

– В смысле, прямо сейчас за встречу? Да шучу я, не злоупотребляю.

– Уже благо. Но всё равно придётся сдать анализы, пройти обследование – если найдётся опухоль, инсульт или инфекция, то с этим уже не ко мне.

– А если это Альцгеймер?

– Я так не думаю. Для встречи с герром Альцгеймером тебе ещё нужно состариться лет на десять, а лучше на все тридцать.

– А всё-таки? Бывают же и ранние случаи?

– Бывают. Ты, главное, не волнуйся, проверим тебя и на Альцгеймера, а заодно и на Крейтцфельдта с Паркинсоном проверим. Кстати, возможно, причина в той отраве, которой ты мог надышаться на твоей, как ты её называешь, помойке.

– Обижаешь, дорогой! Если бы и случилось какое-нибудь ЧП, я бы первым поднял тревогу! Я же не ребёнок чтобы играть с разбитым градусником. Конечно, были у нас и ртуть, и кадмий, и свинец, и ПХБ, но я же головой отвечал и за технологию, и за технику безопасности! …Хотя, если задуматься, к голове моей теперь доверия мало…

– Олег, только не становись ипохондриком! И не переживай раньше времени, не дадим поникнуть твоей светлой голове! А в самом тяжёлом случае – если только не найду у тебя какой-нибудь смертельной болезни куру (это была шутка) – получишь у меня наилучшее паллиативное лечение в обществе отборных ухоженных старичков. …Ну, на сегодня, пожалуй, всё. Я сейчас выпишу тебе несколько направлений, потом подойдёшь на пост к сестре, и завтра начнём, благословясь.

– Как это всё? А как насчёт того, чтобы посидеть у меня сегодня?

– Да это даже не обсуждается! Хоть к тебе, хоть ко мне! А хочешь, в ресторан махнём? Я угощаю. Ты только Лизу предупреди, что мы за ней заедем.

Тут у меня в буквальном смысле упала челюсть, прихватив с собой способность к членораздельной речи. Я потряс головой, решив, что просто ослышался. Потом перебрал в уме все возможные варианты расклада: я сплю, брежу, валяюсь пьяный, угорел от печки?..

Малик увидел, как я изменился в лице, и не на шутку встревожился:

– Что с тобой? Вы что, поссорились? Вот уж никак не ожидал от вас!

– Вот ты о чём сейчас вообще?!

– Неужели всё так плохо? Или я чего-то не знаю?

– Ты издеваешься?! Мы же с тобой в последний раз виделись на её похоронах! И было это восемь лет назад.

– Та-ак…

Примечания:

1. Хайле Мариам Менгисту (р. в 1937 г.) – один из лидеров революции 1974 года в Эфиопии, когда был свергнут последний эфиопский император Хайле Селассие I (1892–1974). В 1977–1991 гг. в руках Менгисту была сосредоточена вся гражданская и военная власть. Во время его правления были убиты или умерли от голода до 2 миллионов человек. После свержения диктатуры он получил политическое убежище в Зимбабве, где живёт по сей день. Заочно приговорен к смертной казни Верховным судом Эфиопии.

2. «…хуже для белого человека только Западная Африка» – страны Западной Африки называют «могилой белого человека».

3. Джон Генри – мифический народный герой США, чернокожий рабочий-путеец. Согласно легенде, зародившейся в XIX веке, он соревновался с паровым молотом при пробивке туннеля в горе. Используя только собственные силы и ручной инструмент, Джон победил машину, но умер от нечеловеческого напряжения сил (отсюда используемое в психологии понятие «джонгенриизм» для обозначения саморазрушительных героических усилий).

4. Закят – обязательная благотворительность в Исламе, пожертвование одной сороковой части годового дохода в пользу неимущих. Одна из первых и важнейших заповедей учения пророка Мухаммеда.

5. «А ты можешь сам себя пощекотать?» – в норме человек не чувствует щекотки от собственных прикосновений, но при некоторых неврологических и психических расстройствах такое возможно.

6. ПХБ, полихлорированные бифенилы – опасные органические соединения; так же, как ртуть, кадмий и свинец, вызывают поражение нервной системы и могут стать причиной расстройства памяти.

7. «…а заодно и на Крейтцфельдта с Паркинсоном проверим» – возбудителями болезни Крейтцфельдта – Якоба (коровьего бешенства) являются прионы, белки с аномальной структурой, вызывающие цепную реакцию в тканях мозга. Они же являются причиной ряда нейродегенеративных заболеваний, включая болезни Альцгеймера и Паркинсона, а также болезни куру.

8. Ирвин Дэвид Ялом (р. в 1931 г.) – знаменитый американский психиатр и психотерапевт, талантливый писатель, автор ряда научных, научно-популярных и художественных книг, где немалое место уделяется сексуальным переживаниям героев.

Глава 5

Врач откинулся назад в кресле, снял очки и почесал переносицу. Какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза, словно два ковбоя на дуэли. Я сдался первым, отвёл взгляд и вытер холодный пот со лба, чувствуя себя, как в дурном сне: успев смириться с потерей, я как-то прожил эти восемь лет, и вдруг такой поворот… Сначала мне в сердце постучалась робкая, словно девочка-нищенка, надежда, а потом душа рухнула в зияющий ужас неизвестности.

– Малик, а это точно не розыгрыш?

– Я похож на морального урода, чтобы такими вещами шутить?!

– Так это значит… Если Лиза не умерла тогда, то куда же она исчезла?! Вот будет хохма, если она просто вышла в булочную на пять минут, а я…

– Так, погоди, давай разберёмся! Говоришь, восемь лет назад? Вы же как раз в то время прилетали с Лизой ко мне на свадьбу.

– Так ты женат? Вот это новость…

– Для кого как. У меня не только жена-красавица – у нас с нею уже двое ребят подрастают.

Малик развернул стоявшую на бюро рамку с фотокарточкой, на которой он обнимал весьма миловидную женщину и двоих близняшек-дошкольников. Хотя внешностью супруга Малика была далека от неземного идеала его молодости, было видно, что с нею он обрёл своё заслуженное семейное счастье.

– Это что, твои?

– Нет, что ты! В приюте одолжил, нарочно чтобы над тобой подшутить.

Я закрыл ладонью глаза чтобы собраться с мыслями.

– И что всё это значит? Я что, эти восемь лет в коме пролежал? Как такое возможно? Как я мог взять и стереть из памяти столько лет жизни, а поверх сочинить другую историю, как какой-нибудь воришка Мартин?

– Не самое удачное сравнение. У воришки Мартина совесть была сильно нечиста – вот он и выдумал себе свой личный ад за минуту до смерти. Но ты ведь не такой, ты никого не искалечил, не изнасиловал, не ограбил? Никому не наставил рога?

– Ты ещё спрашиваешь?! Нет, конечно! Я тебе кровью готов расписаться, что всё было именно так, как я сейчас помню! Ну хочешь, проверь меня на детекторе лжи!

– Да я вижу, что ты не врёшь. Это ведь мой хлеб – ты скорее детектор обманешь, уж поверь. А значит это одно: ты действительно приехал по адресу.

– И где же меня носило все эти годы? Может, я по стране колесил, и как тот маньяк…

– Да успокойся ты! Нигде тебя не носило, отвечаю. Я-то здоров, хочешь сам себе справку выпишу? Ты как сюда приехал? На поезде?

– Нет, не на поезде. И с верхней полки на ходу не падал. Я на своей машине.

– В аварии не был?

– Нет. Ладно бы мне память отшибло – но машина-то цела, сам выгляни в окно.

– Вижу. Всё равно, ты где-то должен был засветиться по дороге – на постах, на заправках, в забегаловках…

– Может, Лизка там осталась? Да нет, с чего бы вдруг?.. А что делать-то теперь? Где её искать?

– Что тебе делать, я скажу: завтра же… нет сегодня ложись ко мне в клинику. А жену твою будут искать другие специалисты. Подожди, я сейчас позвоню кое-кому… А потом поедем к тебе, заодно на месте всё проверим и вещи твои соберём. Я сам тебя отвезу, а то вдруг дорогу забудешь. Я сейчас не шучу.

Я достал из кармана ключи от машины и квартиры и безропотно передал их Малику.

* * *

И вот почти треть века спустя всё вернулось на круги своя – мы опять в том же месте, где долгими зимними вечерами Малик читал вслух сочинения русских и советских классиков. Поначалу он так дико путался в ударениях и коверкал слова, что я однажды чуть не поперхнулся насмерть:

– Висока ф гори фполз ужь и льок тамь в сиром ушэле, свьернувшис ф узель и гльядья ф морье…

И всякий раз, когда я пытался прыснуть со смеху, тут же получал от Лизки – хорошо, если перепечатанным на машинке сборником гумилёвских стихов, а не академическим изданием словаря русского языка. (Малик порой задавал такие вопросы по тексту, что нам с Лизой самим приходилось рыться в справочниках.)

А потом мы с нею, как заворожённые, словно дети на сказочном утреннике, слушали рассказы Малика о его далёкой родине: о её удивительных ландшафтах, где горы сменяются зелёными долинами, а зелёные долины – соляными пустынями; о заморских животных, каких мы могли видеть вживую только в зоопарке, да и то не в каждом; о причудливых поворотах истории с великими переселениями народов, войнами, мятежами и сменой династий императоров, чей род восходил к самому царю Соломону и царице Савской; о том, как на этой древней земле Африканского Рога бок о бок жили, сражались, торговали и боролись за место под солнцем язычники и чернокожие иудеи, крещённые в христианство вожди местных племён и первые адепты ислама, бежавшие в Эфиопию от притеснений курейшитами.

И здесь же мы с Лизой стали свидетелями чуда. Нет, это не было похоже на минутное превращение невзрачной куколки в красавицу-бабочку. Я скорее сравнил бы Малика с тем великим оратором древнего мира, что много лет подряд оттачивал своё мастерство, катая во рту голыши на берегу Эгейского моря. Конечно, африканскому студенту, учившему русский как иностранный, пришлось куда труднее, чем Демосфену, говорившему на родном древнегреческом языке; прошли долгие месяцы, если не годы, пока наш друг не начал выплёвывать свои камешки один за другим. Я не могу точно назвать тот день, когда из его уст широким и чистым потоком наконец полилась литературная великорусская речь. Но такой день настал, и случилось это в стенах всё той же квартиры на берегу речки Карповки:

Между берегом буйного Красного Моря
И Суданским таинственным лесом видна,
Разметавшись среди четырёх плоскогорий,
С отдыхающей львицею схожа, страна.
…
И повсюду, вверху и внизу, караваны
Дышат солнцем и пьют неоглядный простор,
Уходя в до сих пор неоткрытые страны
За слоновою костью и золотом гор.
…
И я вижу, как знойное солнце пылает,
Леопард, изогнувшись, ползёт на врага…

И именно здесь Малик сидел и часами смотрел в угол пустым взглядом африканского изваяния, когда уже на излёте правления Де́рга он потерял связь со своей семьёй. И отсюда он провожал нас с Лизой в вояж, на другом конце которого (как я думал) оборвалась её жизнь.

– А у вас тут мало что изменилось – разве что книг прибавилось.

– Да я их с собой привёз. По большому счету, мы другого добра и не нажили… Ты осмотрись свежим взглядом: по-твоему, это квартира вдовца? Или женатого человека?

Мы вдвоём изучили каждый закуток, каждый пыльный угол: вот моя постель с одинокой подушкой, где я порой засыпал только под утро, даже не раздевшись. На столе – чашка с недопитым кофе, в ванной – мыло, бритва и зубная щётка, но никаких следов обычных женских мелочей. Только стоптанные тапочки в прихожей и засохшая коробочка с тушью на полке под зеркалом.

В спальне Малик взял с прикроватной тумбочки фотографию в рамке. Лиза сидела в позе печальной царевны, подперев рукой подбородок, и смотрела на нас бездонным взглядом, каким обычно смотрят снимки усопших с надгробий.

Словно прочитав мои мысли, Малик не дал мне раскрыть рта:

– Олег, давай не будем терять голову! Это всего лишь фотокарточка. Не свидетельство о смерти, не справка о захоронении, а просто снимок в рамке. Чем выводы делать, ты бы лучше позвонить ей попробовал.

Я хлопнул себя по лбу:

– Вот я дурак! С этого и надо было начинать! …Нет, мобильный не отвечает. Но у нас там бывают провалы со связью.

– А может, просто разрядился? Позвони на городской.

Я позвонил и несколько минут слушал длинные гудки в трубке. Они улетали один за другим в пустоту, словно послание другим мирам, какое искатели внеземного разума шлют наугад через сотни световых лет без надежды получить ответ при жизни своего поколения.

– Ты не забудь про разницу во времени, – не сдавался Малик.

– Да при чём тут это? Там сейчас девять утра, а не глухая ночь. Что происходит, друг?

– Ты меня спрашиваешь? Я знаю только, что ещё несколько месяцев назад вы с нею были вместе. А потом, как я думаю, стряслось нечто, о чём ты очень сильно захотел забыть. Твой мозг включил цензуру памяти чтобы не дать тебе умереть от инфаркта или сойти с ума.

– А как жить-то дальше?

– Не паникуй раньше времени. Бывает и хуже, поверь моему опыту. Сейчас мы едем обратно в клинику, а завтра с утра я собираю консилиум – потому что я заведую не всем, что творится в твоей черепной коробке. А дальше решим, как быть.

– Малик, хочешь расскажу тебе про наше с Лизкой знакомство?

– Вы с нею где-то на остановке повстречались, верно?

– Ага. Но история случилась очень странная, почти мистическая. Мы с Лизой не любили об этом вспоминать – думали, вокруг решат, будто мы умом тронулись. А теперь мне терять нечего, поэтому слушай.

Мы с Маликом присели на мою кровать.

– Знаешь троллейбусную остановку на «Ваське» – на набережной, наискосок от филфака? Я как-то застрял там под вечер, и не я один: народу вокруг собралось, как в бане. Только холодно, как в морге. И Лизка там стояла, вся продрогшая – я ещё подумал, вот бы подойти, познакомиться… Холод был просто собачий – тем более рядом Нева, а троллейбуса, как назло, всё нет и нет. Наконец, подъезжает, долгожданный, – и, конечно, в нём уже народу битком! Я пропустил Лизку вперёд, она кое-как втиснулась на подножку через заднюю дверь, а мне уже некуда и ногу поставить. И вдруг на меня словно помутнение какое находит, и я в последний момент выдёргиваю её назад. Дверь закрывается, троллейбус отъезжает от остановки… Я стою, как истукан, хлопаю глазами, пытаюсь извиняться. Лизка что-то кричит мне в лицо; наверное, и пощёчину влепила бы, если бы я её за плечи не держал… И тут мы оба видим, что на повороте в троллейбус кто-то врезается на полном ходу, причём в ту самую заднюю дверь. У Лизки истерика, я сам в каком-то тумане… Только и нашёл, что сказать тогда: «Наверное, это судьба…» Потом пошёл провожать её пешком до дома, а дальше ты знаешь, как у нас всё завертелось.

– Вот так история! И ты столько лет темнил!

– Самое главное, я и сам теперь не уверен: так ли всё было на самом деле или мне это только пригрезилось. И спросить ведь не у кого…

Тут у Малика зазвонил мобильный телефон. Он выслушал собеседника и как-то сразу переменился в лице. Я никогда не видел его таким раньше: он то отводил глаза в сторону, то, наоборот, смотрел на меня, как на диковинный фрукт. Несколько раз порывался что-то сказать, а потом качал головой, осёкшись на полуслове. Я чувствовал себя, словно собака, когда хозяин решил её то ли продать, то ли пристрелить…

– Ты не томи, говори уже! Это же просто пытка какая-то!

Наконец Малик принял решение:

– Пойдём, Олег! Надо заехать в одно место, тут недалеко, на Большой Монетной. На Скороходова, чтобы тебе было понятней.

Примечания:

1. «Воришка Мартин» – роман Уильяма Голдинга (1911–1993), опубликованный в 1956 г.

2. Дерг (амх. ደርግ – «совет, комитет») – Высший коллегиальный орган государственный власти в Эфиопии (1974–1987 гг.).

3. «Между берегом буйного Красного Моря…»: строфы из стихотворения «Абиссиния» (1918 г.) Николая Степановича Гумилёва (1886–1921).

Глава 6

Если была в завязке этой истории своя кульминация, она наступила в конце нашей с Маликом короткой поездки по Петроградской стороне. Затем события развивались стремительно и неумолимо, словно спущенный под горку вагон со сломанным стоп-краном.

«Следственный комитет Российской Федерации… Следственный отдел по Петроградскому району…» – прочёл я на синей вывеске надменно-казённого здания из красного кирпича постройки начала прошлого века. Втиснутое между двух цивильного вида жилых домов, оно напомнило мне солдата, одетого в мундир из бордового сукна и застывшего в шеренге перед расстрельным взводом, плечом к плечу между двумя штатскими. У меня похолодело внутри от нехорошего предчувствия.

Судя по тому, как быстро нам удалось добиться аудиенции в этом государевом заведении, меня там ждали уже давно и с нетерпением. Малик остался за дверью кабинета, а меня пригласил к себе дознаватель в звании лейтенанта юстиции.

– Шестов Олег Николаевич? Можно ваш паспорт?

– Держите.

Я сидел напротив дознавателя и смотрел на него, боясь моргнуть. Клянусь, обладай я хоть какими-то пирокинетическими способностями, я бы в тот момент не то что прожёг взглядом дыру в его форменном кителе – я спалил бы весь служебный кабинет вместе с обстановкой и железным сейфом.

– Вы, как я вижу, с вещами? – спросил лейтенант, кивнув на мою дорожную сумку.

– Я как раз собирался сдаваться, да только не вам… Вы мне скажите, зачем меня сюда пригласили? Есть новости о моей жене?

– Вы и в самом деле ничего не помните или притворяетесь? Может быть, сразу напишете явку с повинной?

– Какую явку? В чём я должен повиниться?

– Олег Николаевич, давайте не будем зря тратить моё и ваше время! Вы подозреваетесь в совершении преступления, предусмотренного статьёй сто пятой, частью первой Уголовного кодекса Российской Федерации. Более конкретно: в умышленном убийстве вашей супруги – Елизаветы Ефимовны Богомазовой.

* * *

Я до сих пор не могу подобрать слова и описать тот апокалипсис, что творился у меня на душе в часы пребывания под стражей в ИВС. Одно скажу: я не пожелал бы такого даже заклятому врагу. Отчаянье, бессилье и чувство жгучей несправедливости накрыли меня с головой. Мне казалось, что я не просто тону в них, – я уже упёрся в самое дно безо всякой надежды вернуться назад, к воздуху и свету.

Утром меня разбудил голос конвойного:

– Шестов Олег Николаевич! На выход. У вас свидание с адвокатом.

– Шо, опять? – пошутил мой сокамерник голосом героя мультфильма.

Сказать по правде, в ту ночь всем было не до смеха. Соседи по камере возненавидели меня сильнее, чем пассажиры поезда дальнего следования ненавидят попутчика, храпящего всю дорогу на соседней полке.

До самого утра я ходил взад и вперёд, пытаясь осмыслить случившееся накануне. Потом наконец прилёг в изнеможении на койку и, по словам сокамерников, во сне «орал, как потерпевший», «как будто у тебя почку вырезали без наркоза», – и это были ещё самые мягкие из использованных ими метафор.

Той ночью меня снова мучили кошмары: мне снилось, что в камеру через зарешёченные окна пытают ворваться уже знакомые мне крылатые твари. Состав этого летучего зверинца был на редкость разнообразен: по краям оконного проёма сидели белые голуби с человеческими ликами и жалобно смотрели на меня, словно прося хлебных крошек, а между ними шныряли жуткого вида нетопыри-кровососы и отчаянно бились в стёкла, оставляя на них кровавые потёки.

…Конвойный вернул меня к реальности:

– То был дежурный адвокат. А это ваш адвокат по соглашению.

Я, конечно, догадывался, кто мог заступиться за меня перед Фемидой: кто, если не Малик, нанял для меня защитника? Но я никак не ожидал, что тем адвокатом по соглашению окажется мой вчерашний знакомый Полозов.

Он сидел за столом в комнате для свиданий с задержанными и листал мои бумаги. Я заметил в нём разительную перемену: если вчера он весь звенел от напряжения, словно натянутая струна, то сегодня был абсолютно спокоен и собран. Его холодная невозмутимость с налётом какого-то высокомерия словно отрезвили меня. Я сделал всё чтобы взять себя в руки.

– Здравствуйте, Олег Николаевич! – приветствовал меня Полозов.

– И вам не хворать, Евгений Андреевич! Казните меня, не помню, когда я успел с вами связаться? Я вряд ли сделал это в здравом уме: ваши услуги явно недешёвы.

– Об этом можете не волноваться. Если вы не возражаете, я буду представлять и защищать ваши интересы.

– А почему я должен возражать?

– Хотя бы потому, что мы с вами познакомились на приёме у психиатра. Конечно, для вас как подозреваемого это огромный плюс. Но я вполне пойму, если вы откажетесь от услуг адвоката, страдающего провалами в памяти.

Тут я внимательнее взглянул Полозову в лицо, а может, как-то иначе упал свет, но ко мне вернулось уже знакомое чувство дежавю: меня снова посетило ощущение, будто мы с ним и раньше знали друг друга. Это казалось невероятным – настолько мы были разными людьми и по возрасту, и по роду занятий, и по образу жизни.

Я заметил тёмные круги у него под глазами и поинтересовался:

– Плохо спали?

Адвокат молча кивнул в ответ.

– Я тоже. Вас, часом, кошмары по ночам не мучают?

Полозов удивлённо вскинул брови:

– Как вы узнали? Я этим даже с врачом не делился.

– Да просто наугад сказал, – ответил я и в общих чертах поведал фабулу своих сновидений.

– Нет, по сюжету никаких совпадений, – ответил Полозов. – Хотя, согласен, симптомы у нас странно похожи: провалы в памяти, ночные кошмары…

– Евгений Андреевич, если уж мне придётся в ближайшее время быть с вами полностью откровенным, не могли бы вы ответить мне тем же? Могу я узнать, о чём именно вы забыли?

Немного поколебавшись, Полозов провёл пальцем у себя за ухом и отлепил кусочек пластыря телесного цвета. Потом повернулся ко мне боком и отвёл в сторону мочку уха, так чтобы я смог видеть обратную сторону его ушной раковины. На ней была татуировка из нескольких букв и цифр. Я был озадачен:

– И как это понимать?

– Сам в шоке. А самое главное: я ума не приложу, откуда взялась эта наколка. Но это ещё не всё: точно такая же у меня на внутренней стороне бедра. Что это за шифр, как он там появился, я не имею понятия. Я «пробил» его по всем базам: армии, ФСИН, добрался даже архивов немецких концлагерей. Но нигде не нашёл ничего похожего.

– Да, дела!..

– Как видите, я с вами вполне откровенен. В конце концов, это для меня вопрос профессиональной чести и этики. Могу я узнать ваше решение?

– Хорошо, действуйте. Я вам доверяю.

– Тогда вернёмся к делу. Я в ближайшее время добьюсь вашего освобождения под подписку о невыезде до суда. Но и на суде у вас хорошие шансы избежать реального наказания, с учётом вашей биографии и состояния здоровья.

– Откровенно говоря, собственная судьба меня сейчас мало волнует. Я комфортом не избалован, меня северными лагерями не испугать. Тут дело в другом. Я действительно хочу разобраться в том, что случилось. Моя жена исчезла – это факт. При этом я твёрдо помню, что похоронил её восемь лет назад. И вот меня обвиняют…

– Подозревают. Извините, что перебил.

– Подозревают в том, что я даже вслух произнести не решусь.

– Олег Николаевич, если вы здесь, то для этого имеются веские основания. Найдено тело, известен способ убийства и мотив. Тут отпираться бессмысленно, можно лишь настаивать на снисхождении, учитывая все смягчающие обстоятельства.

Тут я не смог сдержаться:

– Обстоятельства? Мотив? Да какой, чёрт возьми, у меня мог быть мотив?! Я же дышать на неё не смел! Мы с нею прожили столько лет душа в душу, повода для ревности друг другу не давали! И она меня любила – поехала за мной в дремучую глушь, наплевав на свою карьеру. Как-то раз Лиза заболела, так я сам едва не погиб, когда шёл за помощью. Детей мы не нажили – но так уж сложилась судьба. Но мне и в страшном сне не приснилось бы лишить её жизни собственной рукой!

– Успокойтесь, пожалуйста! Я вам всё объясню, но только в присутствии вашего лечащего врача. Ничего не могу поделать – таковы условия соглашения. Вас отпустят под его ответственность: уже есть предварительная договорённость, просто осталось уладить кое-какие формальности и дождаться ответа на ходатайство об изменении территориальной подсудности дела. Если, конечно, вы не станете возражать. Простите, что начал действовать через вашу голову, не испросив согласия, но я стараюсь в ваших же интересах – чтобы хоть как-то упростить и облегчить вам жизнь.

– Да какую жизнь?! Жизнь моя всё равно кончена. Что вы теперь сможете в ней упростить или облегчить?

– Поверьте, вы заблуждаетесь! На самом деле, я вам очень сочувствую, больше скажу – симпатизирую. К тому же, я обещал вашему другу, что не дам вам пропасть. Он чувствует свою вину перед вами: ведь именно он, в каком-то смысле, определил вас сюда. Поэтому просто доверьтесь мне и не мешайте.

Глава 7

Без пяти минут умственный калека, я продолжал держаться за мои принципы, подобно тому, как старый самурай держится за свой фамильный меч, – до последнего вздоха, до последней секунды боя.

Я с детства не верил ни Бога, ни в чёрта, ни в Кришну. Только в те нелёгкие дни я ненадолго поддался слабости и в глубине души позавидовал тем, кто имеет хоть какую-то веру: сам я не мог не то что попросить Бога о помощи или утешении, а даже обратиться к нему с упрёком: «За что Ты так обошёлся со мной, Авва, Отче?..» Но я не желал тешиться самообманом; таков был мой выбор атеиста.

* * *

Полозов сдержал своё обещание и лично доставил меня из изолятора в клинику. Он нашёл нужную лазейку в УПК, и поданное им ходатайство о передаче дела в петербургский суд было рассмотрено и удовлетворено чуть ли не в тот же день: в конце концов, речь шла не о том, кто, как и зачем совершил преступление, а лишь о том, был ли преступник вменяем, отдавал ли он себе отчёт в своих поступках. Немногих свидетелей защиты согласились допросить по видеоконференцсвязи, а главным и единственным свидетелем обвинения оказался в итоге я сам.

Малик не ошибся в выборе: Евгений Андреевич не зря пользовался репутацией деятельного и толкового юриста. Он безупречно выполнил свою работу, отбросив все личные проблемы. Но дальше случилось неожиданное: завершив последние неотложные хлопоты, адвокат вдруг сам попросился в стационар, и его оформили в соседнюю с моей палату. «Прямо поветрие какое-то, – подумал я тогда. – Надо бы у сестры маску на лицо попросить, чтобы не разносить заразу».

Главврач заглянул ко мне на утреннем обходе:

– Привет арестантам! Как твоё самочувствие?

– Как в угаре. Сам посуди: ещё недавно я был простым обывателем, вчерашний день провёл за решёткой, а теперь вот лежу в дурдоме. А завтра я кто – юродивый на паперти?

– Ну, насчёт завтра можешь быть спокоен – пока придётся побыть здесь. Учти, я за тебя поручился, так что не подведи.

– Что ты, и в мыслях не было! Ты мне главное скажи: что с Лизой? Я вот подумал: раз в её смерти обвиняют меня – сам посуди, насколько это дико и нелепо, – значит, за всем стоит какая-то ошибка, какое-то невероятное стечение обстоятельств. А может, и смерти никакой не было?

– Ты лучше обсуди это со своим адвокатом.

– Да вы что, сговорились?! Что вы по очереди киваете друг на друга? Я вам не шарик для пинг-понга, чтобы пинать меня туда-сюда!

– Олег, не горячись! Во-первых, Полозов ждёт официального заключения судмедэкспертов, а это вопрос нескольких дней. Сам понимаешь, в таком деле возможна любая ошибка. А во-вторых, я хотел бы в эти дни за тобой приглядеть – чтобы хоть как-то предсказать твою реакцию. Ты же сам рассказывал, будто бы я тебя чуть ли из не петли вынул после тех воображаемых похорон.

– Ладно, согласен… А что с адвокатом – его-то какая муха укусила? Неужели это всё из-за того казуса с наколкой?

– Дело не в мухе и не в наколке. Там другие проблемы прибавились.

– Он мне о них говорил. Малик, тебе не кажется, что совпадений слишком много – и провалы в памяти, и кошмары по ночам? Может быть, это заразно?

– Вряд ли, но я и этого пока не могу исключить. Дело в том, что ему стали сниться кошмары как раз после вашей с ним встречи.

– Час от часу не легче! А я-то здесь каким боком?

– А вот сам у него и спроси. Он сейчас внизу.

* * *

Я спустился в холл, где и нашёл Полозова. В этот раз он был одет уже не в деловой, а в спортивный костюм и выглядел каким-то помятым, отрешённым и измученным. На его лице, обычно чисто выбритом, пробивалась щетина, а круги под глазами стали ещё заметнее. Он сидел напротив открытого пианино, подперев щёку ладонью, и монотонно нажимал на две соседние клавиши. Я поморщился от наполнявшего воздух диссонанса.

(Наверное, именно тогда я уловил в натуре Полозова ту самую «волчью ноту». Для тех, кто не знаком с тонкостями скрипичного искусства, поясню: «волчьей нотой» называют акустический дефект – резкий, неприятный звук, который появляется на определенной частоте даже у лучших инструментов, изготовленных первоклассными мастерами – Страдивари, Амати, Гварнери. Вы, возможно, спросите: откуда я мог знать такие подробности, если сам я не играл ни на каком музыкальном инструменте, не был знаком ни с одним скрипачом, а имя Иегуди Менухина впервые услышал только в прошлом году, когда мир отмечал его столетний юбилей? Вот и я тогда задал себе такой же вопрос: а откуда я могу это знать?)

– Какими судьбами, Евгений Андреевич?

– Неисповедимыми, Олег Николаевич.

– До меня дошли слухи, будто это я вас, того… как бы сглазил.

– Похоже, так оно и есть. Я и в эту ночь не мог уснуть – опять снились кошмары.

– Да не стоило, наверное, принимать всё так близко к сердцу?

– Тут дело в другом. Мне снилось, что я падаю с какой-то невероятной высоты. Лечу вниз, но не успеваю разбиться – просыпаюсь от ужаса у самой земли. И так раз двадцать за ночь.

– А я-то здесь при чём?

– Так я самого главного не сказал. Это вы меня сталкивали вниз каждый раз.

– Сдаётся мне, вы просто утомились на работе. А доктор что говорит?

– Да примерно то же самое. Пойдёмте, прогуляемся, что ли… Вон утро какое хорошее.

При клинике был разбит просторный и ухоженный парк для прогулок, с кленовыми аллеями, зелёной беседкой и небольшим прудом. Сад был обнесён высоким забором – местами глухим, местами решётчатым, поэтому не возникало чувства закрытости от внешнего мира. Единственное, что напоминало о режимном характере заведения, – это пост охраны у ворот и камеры наблюдения по периметру.

Мы с Полозовым медленно шли по дорожке между деревьями, щурясь от утреннего солнца и сбивая росу с травы у кромки бордюра. Уже отцвели сирень и боярышник, скоро должны были зацвести каштан и липа, хотя в повседневном сумбуре внимание на такие события обратит разве что аллергик. Вокруг нас копошилась, сновала и суетилась разнообразная жизнь, какую только законченный циник решился бы назвать «биомассой». С ветки на ветку перескакивали мелкие птахи. Удивительно, что каждой из них назначено прожить всего год или два, – а вернись мы сюда через двадцать лет, ничто не изменится: тот же щебет, те же повадки, те же нехитрые заботы.

Над прудом то зависали, то резко срывались в полёте стрекозы – и даже не ведали своим мозгом меньше просяного зёрнышка о том, что где-то в этот момент в институтах и конструкторских бюро лучшие создатели летательных аппаратов ломают головы, пытаясь повторить их природное совершенство.

Издалека доносился едва слышный колокольный звон. Тишина, покой и безветрие этого летнего утра напомнили мне строки из Лизиного стихотворения; она писала про загробные луга, куда одинокий странник выпустил своего коня:

…Там тёплый пруд в глухой траве затерян
И сосны от корней одеты мхом.
А я тот путь, что мне судьбой отмерен,
Один и не скорбя пройду пешком.

– Да, воистину райское место, – сказал Полозов. – Давно я так не отдыхал душой.

– А я и подавно. Тем более, что в аду я уже побывал – я не про тюрьму, я про свою бывшую службу.

– Я в курсе. Я вашу жизнь изучил, можно сказать, под лупой.

– Вот так рвение к работе!

– Да тут дело не в работе. Не обольщайтесь, я не столько ради вас старался, сколько ради себя любимого. Помните, вы спрашивали меня, не встречались ли мы раньше?

– Да, было такое.

– Так вот, меня после нашей первой встречи тоже стало преследовать дежавю. Даже сейчас мне кажется, будто мы с вами уже когда-то гуляли по саду или парку где-то далеко, в другом месте, может быть, в какой-то прошлой жизни, и точно так же шли неспеша по дорожке и говорили о чём-то важном и интересном. Вот как такое возможно?

Мы дошли до конца аллеи и собирались поворачивать назад, как вдруг на скамейке под деревьями я заметил Свету – ту самую беременную пациентку, что напомнила мне мою покойную жену.

В этот раз она была не с мужем, а с сиделкой. Света по-прежнему вела себя, как запертый в клетке дикий зверёк: затравленно озираясь по сторонам, она одной рукой прикрывала живот, а другой теребила висевший на шее золотой крестик. На секунду мы встретились с нею глазами, и я почувствовал укол в сердце. Она что-то беззвучно шептала, и я прочёл по губам: «Господи, спаси!»

– Бедная девочка, – сказал Полозов, кивнув в сторону Светы. – Совсем не в себе, никого не узнаёт, даже мужа. И объяснить толком ничего не может. Малик так и не сумел её разговорить.

– У меня тоже на душе кошки скребутся. Тут и захочешь помочь – а не знаешь, чем и как. Да и на самого такое свалилось: загадка за загадкой, причём одна темней другой. Давайте хоть одну попробуем разгадать!

– Давайте! Если честно, я ради этого сюда и перебрался, чтобы вместе решить этот ребус. Только без обид: мы с вами совершенно разные люди, Олег Николаевич. И по возрасту, и по месту рождения, и по характеру занятий, и по кругу общения. И я, в отличие от вас, собственную жизнь могу восстановить чуть ли не по датам. Единственный провал в памяти связан только с татуировкой, – я вам её вчера показал.

– Тогда как увязать всё вместе, Евгений Андреевич? Я чувствую, тут есть какая-то подспудная связь, но мне фантазии не хватает чтобы её построить. И это взаимное дежавю… Да ещё якобы я пытаюсь вас убить во сне… Ей-богу, я сам себя начинаю бояться.

– Если бы наша с вами встреча закончилась именно так, как мне снится, мы вряд ли прогуливались бы здесь на пару. Но можно предположить, что наши судьбы уже где-то пересекались, и закончилось наше знакомство таким потрясением, что мы оба предпочли о нём забыть.

– Это никак не может быть связано со смертью моей жены?

– Нет, исключено. Я вам скоро всё объясню – как только получу официальный ответ от эксперта и разрешение вашего врача. Вы сами поймёте, что я прав, а пока просто примите на веру.

– Простите… А можно ещё раз взглянуть на вашу татуировку?

Было заметно, что Полозову неприятна моя просьба.

– Евгений Андреевич, я не из праздного любопытства интересуюсь. Просто в порядке бреда могу предложить вам ещё одно направление для поисков: так обычно клеймят породистых собак в питомниках, причём именно подобным сочетанием букв и цифр и в тех же самых местах, что у вас: ухо и пах. Вот и подумайте, кто мог сыграть с вами такую злую шутку.

У Полозова на секунду промелькнуло какое-то озарение в глазах.

– Одно радует, – сказал он с горькой насмешкой, – я хотя бы не дворняжка.

Глава 8

Наше с Лизой неверие в потусторонние силы имело вполне житейское объяснение: мы оба были «сделаны в СССР», где атеизм был такой же частью окружающей атмосферы, как азот и кислород. Но не зря говорят, что в окопах атеистов нет, и за долгие годы нашего брака я дважды слышал, как моя жена молилась, – в первый раз о спасении, второй раз – об избавлении.

Когда-то давно Лиза носила ребёнка, но ему не было суждено родиться на свет. Я и сам едва не погиб, когда восемь часов шёл в ноябре месяце через замёрзшее болото чтобы вызвать санитарный вертолёт. До сих пор удивляюсь, как я сумел дойти: под ногами гуляла трясина, из-за снега я даже не видел, куда ступаю, а из леса доносился вой волчьей стаи. Я в любой момент мог сгинуть так, что и следов не нашли бы, или просто упасть от усталости и замёрзнуть. Но я дошёл, и Лизу тогда удалось спасти. А тот, за кого она молилась, не выжил.

Когда случилось второе несчастье, я уже не смог бы ничего изменить – разве что и вправду лечь костьми, отправившись пешком за помощью. До ближайшей больницы или аптеки лежали сотни километров бездорожья, весь транспорт стоял из-за сильных морозов, и спасти мою жену могло только чудо, но его некому было сотворить. И в тот раз она обратилась к Всевышнему, наверное, с самой страшной из всех молитв, какую только мог придумать человек. Когда перестали действовать ударные дозы анестетиков (да и их запас уже кончался во всём посёлке), Лиза молила Бога о том, чтобы Он послал ей скорую смерть и избавил от страданий. А меня избавил от страшной муки смотреть на её страдания и проклинать себя за бессильное малодушие.

Но Тот, к кому она взывала, опять оказался глух или просто отвернулся от нас. Собственно, я и не ждал другого исхода. Я привык считать вслед за Гольбахом, что вера людей в высшие силы – не более чем самовнушение, акт отчаяния, плацебо, придуманное чтобы приглушить извечный страх перед смертью и перед хаосом бытия. Да и на кой мне сдался такой Бог, – рассуждал я, – если он позволил хорошему, чистому, умному человеку умереть в самом расцвете лет?

Наконец Полозов получил нужные бумаги, и они с Маликом рассказали мне всю правду о кончине моей жены. Я принял эту новость на удивление спокойно; по крайней мере, их версия вполне вписалась в мои представления о добре и зле. Я жалел только об одном: чтобы донести до меня эту правду, пришлось потревожить прах Лизаветы.

Вот что я узнал из официальной сводки, зачитанной мне адвокатом:

– Олег Николаевич, ваша супруга действительно тяжело болела перед смертью. Но скончалась она от другой причины: её усыпили диэтиловым эфиром, очевидно, чтобы избавить от физических страданий. А потом похоронили тайно, но со всеми ритуальными почестями – потому подозрение и пало на вас. Конечно, с юридической точки зрения то, что вы – предположительно! – совершили, считается преступлением. Эвтаназия в нашей стране запрещена законом и карается по той же статье, что и любое другое убийство. Однако по-человечески я вас понимаю. Я сам потерял близкого родственника после неизлечимой болезни, и на его месте я предпочёл бы быструю и лёгкую смерть медленной и мучительной. И тот факт, что вы не помните случившегося, говорит о том, что вы действовали в состоянии аффекта. На том и будем стоять.

* * *

События последних дней ударили мне по нервам так, что я с трудом держался на одной силе воли, а ещё на тех таблетках и уколах, что прописал мне Малик. И каждый раз, встречая на прогулке его несчастную пациентку, я чувствовал себя так, словно мне в тело вогнали клинок.

Дело было не в её сходстве с моей покойной Лизаветой. Там не было портретного совпадения в буквальном смысле (как между мною в молодости и мужем Светланы – Иваном). Просто отдельные черты, разрез глаз, наклон головы – но и этого было достаточно, чтобы заставить меня вздрагивать, словно от разряда тока, всякий раз, когда мы встречались взглядом.

И если бы я только мог хоть что-нибудь для неё сделать – так ведь нет! Если уж Свете не могли помочь доктора, вооружённые опытом и знаниями, современной техникой, новейшими препаратами и всеми достижениями мировой медицинской науки, то я тем более был бессилен.

Мой адвокат по-прежнему лежал в клинике, и мы с ним проводили вместе всё свободное время, пытаясь распутать секрет взаимного дежавю. Но как мы ни бились, пока ничто не срасталось: до встречи в приёмной врача у нас не было ни общих знакомых, ни общих интересов, ни общих слабостей.

Если обратиться к исторической аналогии, мы с Полозовым оказались чистыми антиподами, подобно любимым Лизиным героям из древнеримской истории – Гаю Марию и Луцию Корнелию Сулле. Первый был богатым, но простоватым провинциалом, закалённым в боях старым служакой, не преуспевшим ни в каких науках, кроме военной, – он сам называл себя «италийской деревенщиной, по-гречески не разумевшим». Второй был молодым столичным красавцем, потомком древнего патрицианского рода, но с детства бедным, как храмовая мышь, – хотя нужда не помешала ему выучиться изящной эллинской словесности. Правда, Полозов, в отличие от Суллы, в свои младые годы не был нищ, но по-гречески совсем не разумел, а из латыни твёрдо усвоил только термины римского права, зато, как выяснилось потом, в своём честолюбии он мог запросто помериться и с Гаем Марием, и с Луцием Корнелием, и даже с самим Луцием Тарквинием Гордым.

* * *

Лечение давало свои плоды, и ко мне понемногу возвращалась память, замутнённая недавно пережитым душевным потрясением. Чувство было такое, словно врач скальпелем вскрыл давно зарубцевавшуюся рану и в ней снова бьётся алая живая кровь. Время лечит всё (это правда); боль любой утраты рано или поздно притупится, отступит в закулисье памяти, всё реже и реже напоминая о себе выбросами флешбэка тоски. Мне же было суждено снова пережить первые, самые горькие дни разлуки, когда кажется, будто тень усопшего ещё витает где-то рядом: отголоски её слов, взгляда, жестов, запаха волос, звука шагов – то, что за долгие годы словно въелось в твою память, вросло в твою плоть так, что его можно оторвать только вместе с живой кожей. А ум говорит, что всё это уже мираж, иллюзия, фата-моргана, демон прошлого, что гложет тебя только чтобы лишний раз напомнить раздирающее сердце «никогда». Но ты готов променять всю оставшуюся жизнь на один-единственный день, любой из дней, когда вы были вместе.

Разве не эта мука от вечной, бесповоротной разлуки заставляет нас хранить старую фотографию, потёртую перчатку, срезанную прядь волос? Разве не она понуждает самого убеждённого атеиста поверить в загробную жизнь и вести разговор с мёртвыми, словно с живыми? Разве не она заставляет верующего отвратиться от Бога и проклинать жестокую природу, это чудовище с оскаленными клыками, что пожирает лучших своих детей?

Не буду распространяться дальше. Кто терял близких, тот меня поймёт.

Однако раз ты ещё жив, приходится как-то жить или хотя бы делать вид, что живёшь. Возможно, я совершил ошибку, когда не дал выход горю, когда загнал его глубоко внутрь, но таков уж был мой нордический темперамент. На Востоке скорбящие родственники рвут на себе одежды, раздирают ногтями лицо, толкают вдов в погребальные костры мужей, а кочевники-бедуины, хороня знатного родича, бросали в могилу живого верблюда с перерезанными сухожилиями и оставляли его медленно издыхать от голода и жажды, как будто мучения бессловесной скотины могли скрасить их траур по дорогому покойнику. В моих родных краях ещё не так давно на похороны приглашали народных плакальщиц, и старухи своими воплями и причитаниями как бы снимали часть груза с души тех, кто скорбел по-настоящему, а не напоказ. Мои же глаза оставались сухими; я не пролил ни слезинки не то что на людях, а даже наедине с самим с собой. (И если бы знать заранее, чем мне аукнется эта внешняя твердокожесть!)

* * *

Мы с Полозовым были заняты тем, что день за днём восстанавливали в обратном порядке события прошедших месяцев.

– Так, что у нас, Олег Николаевич… Двадцать третье марта, четверг. Я в тот день был в мировом суде Приморского района, по делу о разводе, – перевернул Полозов очередной лист своего ежедневника.

– А я где-то в эти дни принимал для утилизации партию бочек с крезолом. Бочки были совсем худые, решил проследить лично.

– Двадцать второе марта, среда… Встречался с клиентом – арбитражный спор двух хозяйствующих субъектов.

– А я в тот день решил срезать по целине – и потерял в снегу унт. Потом вернулся с лопатой, перекидал три КамАЗа снега, ничего не нашёл.

– Двадцать первое марта, вторник… Отгонял машину в сервис.

– Я в тот день из дома не выходил: метель была такая, что в метре ничего не было видно.

– Олег Николаевич, а вам не кажется, что мы какой-то ересью занимаемся? Эдак мы с вами до сотворения мира дойдём и будем вспоминать, кто из нас что делал в первую седмицу…

И так мы бились не один день, пытаясь найти хоть какие-то совпадения, извели кипу бумаги на вычерчивание сложных схем, а сторонний наблюдатель наших с Полозовым изысканий, перемежавшихся то выразительными жестами, то долгими паузами озадаченного молчания, по праву вручил бы нам приз как образцовым постояльцам этого дома призрения для умалишённых. Зная о моей гипертрофированной любви к порядку, Малик вписал в мою медицинскую карту диагноз «обсессивно-компульсивный невроз», пока что со знаком вопроса (а какой диагноз он вписал в карту Полозова, до сих пор скрыто врачебной тайной).

Иногда наши беседы продолжались и по ночам, когда мы оба просыпались от своих кошмаров. Потому что стоило Полозову сомкнуть глаза ночью или прикорнуть днём, как я тут же являлся ему во сне и с маниакальным упорством отправлял адвоката в последний головокружительный полёт.

– Что у вас в этот раз, Олег Николаевич? – спросил меня Полозов как-то утром. – От кого сегодня отмахивались?

– Не поверите, Евгений Андреевич! В этот раз явился конь с крыльями. Точь-в-точь как у того старичка-маразматика с игрушечной лошадкой, только в масштабе двенадцать к одному. Кстати, что-то его самого сегодня не видно… А у вас как проходит полёт?

– А я, Олег Николаевич, наконец-то сподобился долететь до земли. Но странное дело: я не убился насмерть, а словно внутри меня сломался какой-то стержень. А что дальше творилось, и рассказывать не хочется.

Сказать по правде, у нас не было шанса разгадать эту тайну, продолжай мы поиски в том же направлении. Я даже попросил врача взять у Полозова образец чернил с татуировки и собственноручно выполнил анализ в лаборатории при клинике – но и эта болезненная и технически сложная процедура не продвинула нас ни на шаг. Чтобы было понятней: представьте себе, как двое дикарей впервые в жизни держат в руках бумагу с написанным на ней текстом. Что бы они ни делали, как бы ни бились – мяли её в руках, пробовали на зуб, сжигали на костре – всё равно они не смогут понять смысла даже одной буквы или цифры. И как им дойти своим умом до того, что сперва нужно выучить азбуку?

* * *

Нам удалось продвинуться только в одном: татуировки, непонятно откуда возникшие на теле адвоката, действительно оказались собачьим клеймом. Как только Полозов согласился рассмотреть мою «бредовую» версию, наше расследование развивалось в духе чеховской классики: среди интимных знакомых Евгения Андреевича отыскалась некая дама с породистой собачкой, а у собачки на ухе и в паху было набито клеймо кинологического клуба, с точностью до знака совпавшее с искомой комбинацией.

– Как, вы сказали, называется эта порода? – спросил я, желая проверить одно предположение.

– Ши-тцу. Вот её снимок… Это очень древняя порода – священный талисман китайских императоров. Согласно преданию, такая собачка сопровождала Будду в его странствиях, а когда принцу угрожала опасность, мгновенно превращалась в огромного льва. Но кроме умозрительного сходства между функцией телохранителя и моей профессией защитника, я не вижу никакой связи между мною и этим четвероногим пожирателем «Педигри».

– И я не вижу. И у меня ничего не сходится.

Нам оставалось вооружиться телефонным справочником и обзвонить все тату-салоны города, потому что Полозов вряд ли смог бы без посторонней помощи нанести себе татуировки в таких, мягко выражаясь, неудобных местах. Но салонов оказалось слишком много, и через каждый ежедневно проходили десятки, если не сотни клиентов с не менее экстравагантными запросами, так что на этом этапе мы снова зашли в тупик. Сам же Евгений Андреевич категорически не допускал, будто мог обратиться в салон по собственной инициативе, поелику (см. выше) не видел для этого никаких разумных оснований. Разве что его заманили туда обманом в бесчувственном состоянии – под гипнозом, наркозом или воздействием сильного алкогольного опьянения.

– Не думаю, что это как-то связано с вашей адвокатской деятельностью, – поделился я своими соображениями. – Почерк совсем другой: слишком заметное желание унизить, поглумиться, уязвить ваше достоинство. Думаю, тут что-то личное: нужно искать ещё одну женщину.

– Была у меня невеста – Марина Сократова, кстати, бывшая моя клиентка. Но там и дело было простое: обычный земельный спор. И расстались мы с нею полюбовно, без скандала и взаимных упрёков. Так и не скажешь, кто кого бросил, – просто не сложились отношения.

– Может быть, другие клиенты или клиентки?

– Я думал об этом. Олег Николаевич, я не так давно веду практику. Конечно, всякое бывало: и проигранные дела, и обманутые ожидания. Возможно, я где-то слукавил или схалтурил… Но чтобы нарочно кого-то подставить, обмануть или обобрать, – такого точно не было. Чтобы так мстить, надо быть просто сумасшедшей. А из подобных знакомых у меня разве что наша блаженная Светлана. Но вы же видите, как она меня встречает: для неё я пустое место. Не то что вы.

– Неужели так заметно даже со стороны?

– Да тут слепым нужно быть чтобы не заметить. Я такие глаза видел только у своих клиентов, кому грозило лет двадцать строгого режима. Да и те смотрели не на меня, а на судью.

– Может, я ей тоже во сне являюсь, как и вам? И ведь не спросишь – от неё даже Малик слова не добился.

– Олег Николаевич, давайте не будем прыгать в ширину! Об этой девочке есть кому позаботиться. А у нас с вами своих забот хватает.

– Я бы и рад её забыть, но не получается. Скорей бы уже суд, а то по ночам эти пернатые и рукокрылые караулят у окон прямо вон на тех деревьях. И днём тоже покоя нет: куда ни подашься, эта барышня сидит и смотрит на меня, как на боженьку.

– Ой, не травите душу, Олег Николаевич! Я и так уже не знаю, в какую сторону кидаться – хоть к гадалке иди. У вас, часом, нет никого на примете? А то мне до сих пор не приходилось иметь дело с подобной клиентурой.

– Да была у меня одна знакомая. Только давно это было и далёко отсюда. Даже не знаю, жива ли она сейчас.

– Да ладно, я же не всерьёз! А вы меня с каждым разом всё больше удивляете, Олег Николаевич! Такие обширные знания, такие связи разнообразные!

– Просто давно живу на свете, Евгений Андреевич.

Примечания:

1. Поль Анри Гольбах (1723–1789) – французский философ эпохи Просвещения, один из «отцов» атеистического материализма.

2. Гай Марий (158/157 – 86 до н. э.) – выдающийся древнеримский полководец и государственный деятель; Луций Корнелий Сулла (138–78 до н. э.) – государственный деятель и полководец, диктатор Древнего Рима; Луций Тарквиний Гордый – седьмой и последний царь Древнего Рима (годы правления: 534–509 до н. э.).

Глава 9

Так уж сложилось, что все шутки вокруг химической науки окрашены в мрачные цвета и касаются в основном ядовитых, горючих и взрывчатых веществ, хотя нормальным людям обычно не до смеха, когда дело доходит до практического применения столь опасных субстанций. Разумеется, дипломированный врач Малик хорошо разбирался в тех разделах химии, где описано влияние на организм лекарственных средств и токсинов. Я же, выйдя из стен ЛГУ специалистом широкого профиля, хорошо знал, и чем отравить лошадь, и как изготовить взрывчатку из того, что найдётся в кухне любого дома.

В тот день в психиатрическом стационаре проходило очень важное мероприятие – все отрабатывали действия на случай срочной эвакуации при пожаре или другом чрезвычайном происшествии. Важность подобного учения трудно переоценить: многие пациенты клиники и без того плохо ориентировались в пространстве, а малейшая паника или промедление могли обернуться трагедией.

Пожар глазами химика – вообще отдельная песня, и совсем не случайно на том «концерте» я оказался главным запевалой. Малик решил обратиться к моим знаниям и опыту, причём не только для пользы дела, но и в терапевтических целях, пролив на мою душу целительный бальзам.

Учение началось с краткого инструктажа для медицинского персонала и охранников клиники в присутствии представителя органов пожарного надзора – он и стал единственным зрителем на этой репетиции (а чего именно, мы все узнали чуть позже). Затем Малик обратился ко мне и к Полозову:

– Евгений Андреевич, будьте любезны, покажите инспектору, как у нас оборудовано место для курения! А для тебя, Олег, у меня будет особое задание.

Полозов охотно согласился, тем более что он посещал «курилку» по семь раз на дню и безо всяких просьб и поручений, а тут появился уважительный повод ещё раз туда наведаться. После того как «Мальбрук» отправился в поход вместе со своим провожатым, Малик повернулся ко мне:

– Ты сам понимаешь, какой контингент у меня лечится, – никогда заранее не угадаешь, что у кого на уме. Опять-таки, у нас тут не только Матильда Кшесинская лежит, но и Софья Перовская, а Геннадий Ильич до сих пор ищет способ выйти на связь с Красной Армией Японии… Поэтому просьба к тебе такая: пройти по больнице и глянуть свежим взглядом, где что не так лежит или плохо приколочено. Короче, найти любые слабые места, где можно устроить диверсию. Я охрану уже предупредил, поэтому тебя везде пропустят.

– Понял тебя! Только ведь я не Геннадий Ильич – я и вправду могу смастерить шутиху из пакетика марганцовки и колёсного диска, дай только напильник. А если найду понижающий трансформатор и выпрямитель переменного тока, я из поваренной соли и сахара запросто второй Перл-Харбор организую. А хочешь…

– Не хочу, – оборвал меня Малик. – Ты, главное, никому из больных и нашему инспектору об этом не проболтайся. Кстати, заодно глянь, где они с Полозовым запропастились. Ты прости, что я тебя гоняю, просто у меня сегодня безумный день.

Быстро вернувшись назад, я спросил у главврача:

– Как у тебя с английским?

– Нормально у меня с английским. С докладами выступаю, литературу читаю, с коллегами общаюсь. А тебе зачем?

– Да просто там наш герцог Мальборо с Джеймсом Бондом до сих пор смолят свои цигарки и байки травят, а русский язык отказываются понимать. А тут ещё к ним леди Черчилль подгребла с пачкой «Уинстона». Так что иди, разбирайся сам.

Вернувшись на площадку для курения, мы с Маликом застали там всех названных мною лиц и ещё несколько новых исторических персонажей.

– Пётр Алексеевич! – обратился Малик к своему коллеге, в то время как тот открывал новую пачку сигарет. – Вы бы хоть постыдились – всё-таки врач! А вы, Геннадий Ильич, что тут забыли?

– Да я сигаретку стрельнуть…

– Ещё чего не хватало – тут вам не фронт освобождения Палестины! На сегодня все перестрелки отменяются, поэтому идите к себе в палату и ждите условного сигнала. Будет нескучно, вам понравится. А вам, Пётр Алексеевич, я поручаю прочесть остальным самоубийцам лекцию о вреде табакокурения. Наглядные пособия найдёте прямо на пачках сигарет… А вы, Иван Васильевич, кого тут потеряли, да ещё с беременной супругой? Хотите разделить дурную славу другого самодержца? Пётр Алексеевич, не смешно!

Иван и вправду никого не потерял в этой смрадной компании, а вот его жена искала там меня. Не выдержав пронзительный взгляд Светланы, я поспешил удалиться и приступить к выполнению моего задания. Вернувшись через полчаса на площадку для курения (а она, хоть и была расположена на открытом воздухе, по уровню задымлённости напоминала Перл-Харбор в декабре сорок первого), я снова увидел там «председателя клуба самоубийц», собравшего вокруг себя целый отряд камикадзе. Курильщики увлечённо разглядывали «страшилки» на пачках сигарет и обменивались мрачным шутками:

– А у вас что? Два инфаркта, гангрена и пародонтоз? А у вас, Пётр Алексеевич, импотенция?! И это в сорок три года?

– Ну нет, – отозвался врач, выбрасывая в урну начатую пачку сигарет и доставая из кармана новую. – Уж лучше «мучительная смерть»!

Публика была уже в таком настроении, что встретила дружным гоготом моё заявление, обращённое к главному врачу и владельцу клиники:

– Можешь меня поздравить! Я сейчас в твою лабораторию наведался. Ядерный апокалипсис не обещаю, но «грязную бомбу» за несколько часов собрать смогу.

– Иди уже отсюда! – поспешил спровадить меня Малик, косясь на пожарного инспектора, хотя тому давно не было до нас дела.

Было видно, что Малик устал от бесплодных попыток образумить и пристыдить развесёлую компанию, которую собрали вокруг себя Полозов с пожарным инспектором, – а там уже были не только врачи и медсёстры, но и многие, даже некурящие больные и их родственники. Конечно, владелец клиники вполне мог своей властью наказать злостных нарушителей трудовой дисциплины, а кого-то и вовсе уволить без выходного пособия, но Малик предпочёл терпеливо ждать, когда закончится внеплановый перекур и развеется поднятый им «дым коромыслом».

А я отправился дальше совершать обход здания клиники и хозяйственных построек на территории парка. Заглянув в дворницкую, где хранились садовый инвентарь и различные средства для ухода за растениями, я вернулся с очередной «доброй вестью»:

– Вот тебе ещё один сюрприз: нашёл у садовника такой запас нитрата аммония, что, если взяться с умом, можно всё здание разнести на кирпичики. Мне в голове трудно прикинуть – тут надо много разных факторов учесть, но воронка будет в глубину метров на шесть, а в ширину…

– Да понял я всё! – ответил мне Малик, уже жалея, что обратился ко мне и к Полозову со своими просьбами. – Хорошо ещё, что ты у нас один такой уникум. Другим ума не хватит до всего додуматься, а тебе, надеюсь, в голову не придёт устраивать тут взрыв.

– Ты что, совсем за дурака меня держишь?! – искренне обиделся я на друга.

Между тем время шло, а события безумного дня в психиатрической больнице разворачивались далеко не по запланированному графику. И пока я наблюдал со стороны эту стихийную акцию гражданского неповиновения, меня по очереди накрыли три волны разнообразных эмоций.

Сперва на меня накатил гнев. В своё время я был не ахти каким большим начальником, но из-за удалённости объекта от других людских поселений пользовался такой же полнотой власти, какую имеет над своим экипажем капитан судна, ушедшего в автономное плавание. Иными словами, для своих подчинённых я был почти что наместником Господа Бога на земле, и если бы кому-то из них взбрело в голову так фордыбачить и саботировать работу, я не стал бы церемониться, а устроил бы им форменный разнос со всеми законными и незаконными мерами расправы, включая и такую, как «дать по шее».

Однако следом за первой волной злости меня накрыла растерянность. Потому что среди нарушителей режима было немало душевнобольных пациентов – и волею судьбы я оказался одним из них. Я не успел накоротко сойтись почти ни с кем из моих соседей, однако зеркальные нейроны моего мозга негласно сделали свою работу, и я успел живо проникнуться историями этих людей. Кому-то болезнь досталась вместе с родительскими генами; кто-то лишился рассудка по собственной вине, злоупотребив алкоголем или другими психотропными ядами; кто-то заболел из-за инфекции, родовой травмы или нарушений в щитовидной железе; другие же не вынесли ужасов войны на землях Карабаха, Приднестровья, Чечни, Осетии и Донбасса, пережив такое, от чего нормальный человек просто не может не сойти с ума.

Далеко не все пациенты клиники были образцовыми гражданами и гражданками, и далеко не все согласились лечиться добровольно, но у каждого в анамнезе был свой собственный груз скорби, стыда и страха. И подобно тому, как сытый не разумеет голодного, так и здоровому человеку трудно понять, каково это – нести на себе стигму психического расстройства.

Как поётся в шутливой молодёжной песенке, «от сессии до сессии живут студенты весело», – а больные с психиатрическим диагнозом живут от психоза до психоза (причём приходит такая «сессия» не два раза в год в середине зимы и начале лета, а чаще всего весной и осенью по своему непредсказуемому графику). Живут нескучно, как и студенты, но далеко не так беззаботно и весело: в растерянности, страхе, а порой и в злости на весь мир. Пробираются по лезвию бритвы между одержимостью и депрессией. Боятся себя. Боятся врачей. Боятся других людей. Боятся остаться одни. Каким-то неведомым чутьём узнают себе подобных среди дюжины незнакомцев. Обрывают телефоны, звоня в жилконтору, прокуратуру и приёмную президента. Шлют письма директору «Эрмитажа», Папе Римскому и госсекретарю США. Вопят по ночам на всю округу, свесившись голышом из окна. Стыдливо скрывают свой диагноз от коллег и соседей. Одного за другим теряют друзей молодости. Режут себе вены, прыгают с балкона и глотают битое стекло. Размышляют над смыслом жизни, вычисляют квадратуру круга и собирают вечный двигатель. Отбиваются от чертей, ниндзя и попаданцев. Раскрывают мировые заговоры дарвинистов, империалистов и франкмасонов. Выживают на нищенскую пенсию. Пишут фантастические книги и сюрреалистические картины, сочиняют неземную музыку. Неделями ищут в себе силы чтобы сменить носки, вымыть посуду и принять душ. Ловят мучительные побочные эффекты от лекарств-нейролептиков. Верят в свою избранность, считают себя гениями и пророками. Называют себя париями, генетическим сором, ошибкой природы, неполноценными пародиями на её царя…

И тут в мою душу прокрался испуг. Конечно, давно позади остались времена карательной психиатрии, а последователей сэра Фрэнсиса Гальтона, отца евгеники, ещё раньше предали анафеме и заклеймили позором вместе с другими лжеучёными и врачами-садистами. Не стоит забывать и о том, что частная клиника, где я лечился, отличалась от рядового «бюджетного учреждения здравоохранения», как шикарный отель от бедной ночлежки, а её владельцем был мой закадычный друг, немало обязанный мне своей карьерой, и я пользовался там всеми привилегиями непотизма. И уж тем более мне не стоило бояться обливания холодной водой, электрошока, лоботомии и прочих изуверских методов, какими в прошлом пытались усмирять психические болезни.

Но всё же я невольно содрогнулся, когда представил себе, как далеко простирается власть врачей его специальности над другими людьми. Один росчерк пера, один устный приказ – и любого из его пациентов могли скрутить, связать, запереть в палате с решётками на окнах, оглушить уколом наркотика, а заодно отобрать телефон, книги и диски, вынуть шнурки из обуви, лишить радио и телевизора, запретить свидания с родными и любые контакты с внешним миром. И мало у кого хватило бы пороха оспорить или отменить такое решение – потому что признанный недееспособным человек не только неподсуден, но и во многих отношениях бесправен.

Однако, вопреки моим страхам, Малик не стал прибегать ни к каким репрессиям. Он просто неподвижно стоял в стороне и с кротким немым укором смотрел на своих субалтернов, дожидаясь, когда в них наконец заговорит голос совести. Наверное, таким же взглядом Махатма Ганди смотрел на британских палачей, когда те расстреляли из пушек мирную демонстрацию индусов. И эта тактика непротивления злу насилием снова принесла плоды: хулиганское веселье понемногу пошло на убыль, а потом и вовсе затухло; больные разошлись по палатам, а медицинский персонал вернулся к исполнению своих прямых обязанностей. Учение в тот день всё-таки состоялось, и как показала жизнь, эта тренировка оказалась далеко не пустой мерой предосторожности.

– Я прямо поражаюсь твоему терпению! – сказал я Малику в конце его «безумного дня Фигаро». – На твоём месте я давно разогнал бы это сборище брандспойтами, а саму курилку обнёс бы оградой и ключи выдавал строго по расписанию.

– Ну извини, что так низко пал в твоих глазах! – ответил мне мой врач. – Ты пойми: людям ведь тоже нужна разрядка, хотя бы такая. Если все будут ходить строем и выполнять инструкцию, словно промышленные роботы, мы тут все скоро сойдём с ума. А Пётр ещё сегодня прибежит ко мне извиняться, вот увидишь.

– А ты, пожалуй, прав, – согласился с Маликом, который и в самом деле был на своём месте, как и я – на своём. – Кстати, на меня одна твоя пациентка смотрела таким взглядом, что я не знал, куда от неё сбежать. Что мне с этим делать?

– Если проблема реальная, значит, будем её решать. А если мнимая, прими диазепам и успокойся.

Глава 10

Если бы кто-нибудь задал мне вопрос: «Чем занимается врач?» – то я (как, наверное, и большинство из нас) ответил бы без долгих раздумий: «Лечит болезни тела и души». А поскольку в реальность души я не верю, то уточнил бы, что головной мозг, откуда происходят все «душевные» болезни, – всего лишь один из органов тела, хотя и настолько сложно устроенный, что учёные-нейробиологии, несмотря на поразительные успехи их науки, до сих пор не могут разобраться во всех этих хитросплетениях дендритов, синапсов и ганглиев. Поэтому мой окончательный ответ звучал бы так: «Лечит болезни тела».

И это был бы не совсем правильный ответ. Конечно, врач может вправить вывих, прижечь язву, запустить замершее сердце или вживить имплант вместо разрушенного зуба, однако в норме живое тело лечит себя само, а врач только способствует его выздоровлению, направляя процесс в правильное русло.

Однако всё сказанное мною относится только к хорошим врачам. А сейчас, даже рискуя впасть в банальность, позволю себе напомнить, в чём разница между просто хорошим и очень хорошим врачом: хороший врач лечит болезнь, а очень хороший лечит человека. Малик был очень хорошим врачом и очень хорошим человеком (притом что его самого жизнь не раз била наотмашь). Но и он, как ни старался, так и не смог мне помочь до тех пор, пока не вскрылся нарыв, уже много лет зревший на моей совести.

* * *

– Не бойся, детка, я тебя не обижу и другим в обиду не дам…

…Всё случилось в тот день, когда я дошёл до края, когда пытка гипнозом при каждой встрече со Светланой стала вконец невыносимой и я решил обо всём рассказать Малику. Тот сперва отмахнулся:

– Не бери в голову! Это тяжёлый случай, едва ли не безнадёжный. Сам удивлюсь, если получится её реабилитировать.

– Да я всё понимаю, только отчего-то чувствую себя без вины виноватым. Я уже нарочно избегать её начал – так она сама словно ищет встреч. И ведь ни к кому больше так не тянется, только ко мне. Может, дело в том, что мы с её мужем так похожи на лицо?

– Не преувеличивай. Конечно, годы берут своё, но я вижу кое-какое сходство потому, что знаю тебя со студенческих лет. Однако поразительным я это сходство не назвал бы – ты просто зря себя накручиваешь.

– Ты хочешь сказать, что я всё это выдумал? Только зачем?

– Интересный вопрос. Есть такой редкий синдром – «синдром собственных двойников», но он проявляется совсем не так, как у тебя. При бредовой разновидности больной убеждён, что рядом с ним действует его невидимый двойник, а при галлюцинаторной он «собственными глазами» видит своего двойника-фантома. Есть ещё синдром Капгра, когда больной считает двойниками-самозванцами своих близких и знакомых. А при синдроме Фреголи ему в каждом человеке мерещится одно и то же лицо, как правило, его преследователь. Но за всем этим стоит органическое поражение мозга, и это очень редкие расстройства, за ними докторанты специально охотятся. Если бы я нашёл у тебя Капгра, Фреголи или Котара (это ещё один интересный синдром, когда больной считает себя собственным трупом), ты бы давно уже сидел в кресле перед амфитеатром врачей, а я выступал бы перед ними с докладом. И, поверь, это был бы очень интересный случай на фоне твоих конфабуляций и «слепого пятна» в памяти. Но увы! Ты всего лишь преувеличиваешь реальный факт. Этим многие люди грешат, причём без какой-либо патологии.

– Да, умеешь ты успокоить…

– Конечно, умею! В восьми случаях из девяти неплохо получается. А не то давно бы уже прогорел.

– Ладно, со своими фантомами я как-нибудь разберусь. А со Светой как быть? Помоги хотя бы советом – как мне с нею себя вести?

– Самому бы кто помог с девятым случаем…

– Может, мне попробовать поговорить с нею?

– Давай рискнём, но только в моём присутствии.

Сказано – сделано, и через пять минут я уже стоял перед Светой. Одетая в больничный халат, она сидела на кровати, скрестив на груди руки. Рядом присела медсестра чтобы покормить больную с ложечки. Я старался разговаривать как можно мягче, пытаясь донести до её слуха каждое моё слово, словно обёрнутый бархатной тканью сосуд из хрупкого стекла:

– Не бойся, детка, я тебя не обижу и другим в обиду не дам. Меня зовут Олег Николаевич Шестов. Я не врач, а такой же пациент, как и ты. Со мною тоже случилась беда, но я уже иду на поправку. Ты хотя бы расскажи, что тебя тревожит, и доктор постарается тебе помочь…

По большому счету, не имело значения, что именно я говорил. Даже если бы я обратился к Свете на суахили, результат был бы не хуже и не лучше. Она смотрела на меня исподлобья, слегка раскачиваясь взад и вперёд, – и было ясно, что я вряд ли сумею достучаться словами до её больного рассудка.

А потом меня самого накрыло какое-то странное, ранее неизведанное чувство: как будто у меня на корне языка – там, куда в детстве доктор нажимала своим деревянным шпателем, – зарождается нечто одновременно бесконечное малое и бесконечно великое. Это нечто словно сжалось в одну безразмерную точку, готовую в одно мгновение распуститься и разрастить до размеров Вселенной. Потом это стало расползаться по всему моему телу, словно грибница, опутывая его своими тонкими ветвящимися нитями, проникая в каждый сосуд, в каждый подкожный нерв…

Под конец у меня перед глазами пронеслись какие-то образы, и я провалился в темноту.

* * *

Придя в себя, я так и не понял, что со мной случилось: то ли я опять потерял память, то ли упал в обморок, то ли впал в транс, и вправду став жертвой какого-то гипноза. Я лежал в своей палате, уставившись неподвижным взглядом в потолок, – ни дать ни взять оживший мертвец. А надо мной шаманил Малик: то светил мне в глаза своим фонариком, то проверял другие рефлексы, то поправлял капельницу. Рядом стоял монитор сердечного ритма и бесстрастно отсчитывал импульсы, напоминая о том, что я всё ещё нахожусь по эту сторону вечности.

– Очнулся? – спросил меня врач. – Ну, слава Всевышнему! А то для меня два покойника за неделю – это уже перебор. Замучаешься потом объяснять и отписываться, что за мор такой случился в нашей богадельне.

Малик изо всех сил пытался шутить, но у него это плохо получалось: его шутки звучали как-то неловко, неискренне и натужно. Было видно, что он сам едва не слёг на койку от страха за меня.

– Что со Светой? – спросил я первым делом. – Откуда второй покойник?

– Да что ей будет? Нет, это другой пациент представился, просто от старости. А мне урок: как говорится, век живи – век учись. Опасался за неё, а в итоге чуть тебя не потерял. И ведь что обидно: я же не знахарь какой-нибудь, как я мог такое проглядеть? В общем, готовься опять пройти все обследования и учти: я теперь от тебя живого не отстану. А помрёшь – хоронить не дам, пока не выпотрошу до последнего хрящика и не узнаю, с чего ты вдруг решил хлопнуться в обморок, словно гимназистка.

– Спасибо тебе, добрый человек!

– Ты в другой раз хотя бы предупреди, если почувствуешь слабость, испарину, тошноту.

– Да не было ничего такого…

Выслушав подробное описание моих ощущений за несколько секунд до абсанса, Малик озабоченно нахмурился:

– Ты знаешь, не хочу тебя заранее пугать… но, судя по симптомам, это очень похоже на ауру перед эпилептическим приступом.

– Ты хочешь сказать, что у меня, вдобавок ко всему, «священная болезнь»? Как у Достоевского, Альфреда Нобеля и пророка Мухаммеда?

– Ты ещё забыл Николо Паганини, Петра Ильича Чайковского и сэра Элтона Джона.

– Как, и Паганини тоже?!

– И Паганини тоже. …Нет, он не в том смысле «тоже»! А вот Пророка в этом смысле попрошу не касаться – а не то поссоримся.

– Да Бог с ним, с Пророком! А со мной-то что? Я ведь от этого умереть мог?

– Мог, но не умер. А что с тобой случилось, может сказать только невролог – но ему для точного вывода нужно снять ЭЭГ твоего мозга прямо во время приступа. (Да-да, это когда на голову надевают шапочку из фольги с торчащими из неё проводами!) Но и это ещё не повод ставить диагноз, даже если бы ты бился в классическом припадке с конвульсиями, пеной у рта и прикушенным языком. Тут, как в любом эксперименте, важна повторяемость результата. Иными словами, один раз не считается. Так что план остаётся прежним – пройдёшь полное обследование. А я пока назначу тебе кое-какие противосудорожные препараты.

Должен признаться, в тот раз я рассказал врачу далеко не всё. Я не стал рассказывать Малику про то, что именно увидел своим внутренним взором перед тем, как потерял сознание. Да и к чему? Он всё равно не поверил бы моим словам, а просто запер бы меня в палате с мягкими стенами. (Если честно, именно тогда мне в голову в первый раз постучалось слово «шизофрения».) Понять меня мог только один человек – я имею в виду Полозова. Не зря же у нас с ним была одна folie à deux, один диагноз на двоих. Наверное, поэтому нас и тянуло друг к другу с самой первой встречи, словно обратные полюса магнита.

* * *

Когда больница уснула, я осторожно оделся в то, что нашёл под рукой, и постучал в дверь соседней палаты. Полозов открыл мне почти сразу; в тот вечер он выглядел ещё более усталым и измотанным, чем прежде.

– Не разбудил?

– Да какое там! Я уже третьи сутки не сплю – хожу, словно зомби, держусь на автопилоте из последних сил.

– Может, вам лекарство какое-нибудь принять?

Полозов устало махнул рукой в сторону прикроватной тумбочки, где уже не было свободного места из-за склянок с микстурами и блистеров с таблетками:

– Да я уже всё перепробовал из назначенного. Осталось только в ко́му лечь, так ведь и там, говорят, сны снятся… А тут ещё вы всю больницу переполошили. Это не в упрёк – я понимаю, сколько всего на вас свалилось в последний месяц. Тут любая мелочь может подкосить.

– Евгений Андреевич, это совсем не мелочь, поверьте! Простите за назойливость, но я хочу задать вам несколько неожиданный, но очень важный для меня вопрос.

– Слушаю вас.

– Что вы думаете о религии, о вере в потусторонние силы и – в самом широком смысле – о любом мистическом опыте?

– Уффф… – Полозов помассировал виски указательными пальцами. – Боюсь, я не готов сейчас ответить на ваш вопрос. Физически не готов. В голове шумит, мысли путаются – я и о менее сложных материях не могу рассуждать, так что извините.

– А вы всё-таки попробуйте, сделайте над собой усилие! – не отставал я. – Ну хорошо, давайте зайдём с другой стороны. Вы помните, каким подвигом прославил себя Святой Патрик?

Полозов несколько секунд помолчал, наморщив лоб, а потом спросил неуверенно:

– Отдал половину плаща нищему? …Хотя нет, это был Святой Мартин. …Попросил Бога приделать ему пёсью голову взамен человеческой? …А нет, это Святой Христофор попросил… Что-то вы совсем меня сбили с панталыку! Я о Патрике знаю только, что это самый почитаемый святой в Ирландии. Именно он когда-то обратил страну в католичество. А чем он ещё там себя прославил, убей бог, не скажу.

– Тогда позвольте, я вам напомню. Святой Патрик избавил весь остров от змей. Обратился к ним с христианской молитвой – и все гады бросились в море и уплыли чтобы никогда не возвращаться. Почти все – потому что остался один самый старый и упрямый змей, на которого не подействовало заклятие. Но Патрик сумел обманом заманить его в бочку, запер в ней и хотел сбросить в море, да не смог. Бочка оказалась такой тяжёлой, что ему не хватило сил её поднять. И тогда он столкнул её в озеро, где змей уже много веков сидит в своей наглухо задранной тюрьме, но иногда подаёт голос со дна, напоминает о том, что всё ещё жив. Вам понятен смысл этой аллюзии?

– Да чего уж тут непонятного, – немного оживился Полозов. – Всё ясно, как божий день. Это намёк на пережитки древних верований кельтов – Святой Патрик с ними боролся, но так и не сумел искоренить.

– Всё верно. Но история, как известно, имеет свойство повторяться. И теперь в роли новых экзорцистов выступают атеисты-богоборцы с их попытками закатать религиозное сознание в бочку позитивизма. Я, разумеется, целиком на их стороне, только можно ли одним махом отбросить все суеверия и мифы, какими люди грузили себя тысячи лет подряд? Вот и выходит, что сколько ни крути перед носом фонарём разума, а вагон религии всё равно катится по инерции своим путём.

– Если честно, – ответил Полозов, понемногу «включаясь в игру», – я над этим вопросом никогда глубоко на задумывался. Скажу только, что по своим убеждениям я скорее агностик, чем атеист. Короче, в Бога я не верю. А моё отношение к тем, кто верит, могу выразить одной фразой: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос? А с чем он, собственно, был связан?

– Видите ли… Я и сам в каком-то смысле пережил сегодня мистический опыт… Вам никогда не доводилось прищемить себе палец в двери или ударить по нему молотком? А видеть, как это сделал кто-то другой? Неприятные ощущения, верно? Порой это даже хуже, чем пораниться самому. …Да погодите вы вздрагивать и морщиться – я не собираюсь никого калечить, просто так образно выражаюсь. Дело в том, что мне непонятным образом удалось прочесть Светины мысли – словно я подключился к ней при помощи какой-то невидимой связи… Нет, не так. Я сказал «прочесть мысли» – а на самом деле имел в виду другое. Это не были буквально её мысли, облечённые в какие-то слова, фразы… Это скорее были образы, увиденные как бы её глазами, – как будто передо мной прокрутили плёнку с записью того утра, когда она попала в больницу… Я в жизни ничего подобного не чувствовал: бессилие, паника, обречённый ужас – представьте себе сидящую на гнезде птичку-невеличку, когда её вместе с птенцами накрыла тень кобры или коршуна… У меня от этого аж мурашки вздыбились по всему телу… Я не просто посочувствовал её душевной боли – я почувствовал её как свою собственную, словно поменялся с нею телами, хотя и понимаю, что это невозможно по законам природы… Я где-то читал, что похожие трансцендентные ощущения случаются у больных височной эпилепсией, но одно дело – читать, и совсем другое – пережить такое самому… Уж слишком всё было реально, как будто у меня и вправду открылось какое-то новое зрение, как будто я сумел на минуту заглянуть в другой, потусторонний мир… Тут впору приказать самому себе: «Не верь глазам своим!» Но одно дело приказать, и совсем другое – выполнить приказ… Вы уж простите меня за сумбур, но я уже сам не знаю, что думать и во что верить. А что, если он и в самом деле есть, этот другой мир? То самое пятое или одиннадцатое измерение – не зря же физики-теоретики уже вывели его на бумаге в своих формулах? Какие-нибудь тонкие струны, особые вибрации материи, которые пока ускользают от наших обычных органов чувств?..

Говоря всё это, я и не рассчитывал на то, что Полозов мне поверит, – потому что сам не верил себе до конца, испытав самый настоящий когнитивный диссонанс. Больше того, я ждал какой-нибудь насмешки в духе: «Олег Николаевич, мне кажется, я сейчас теряю клиента!» – но ничего подобного не последовало. Адвокат пристально посмотрел мне в глаза без тени иронии, словно пытаясь просветить самые тёмные закоулки моего разума, а потом произнёс медленно и тихо:

– Олег Николаевич, а ведь вы и вправду боитесь. Но боитесь не смерти, не болезни и даже не позора капитуляции перед правдой. Не такой вы человек, чтобы спасовать перед нею и спрятать голову в песок. Вы боитесь чего-то другого.

– Как вы угадали?

– Это не догадка. Я просто чую ваш страх нутром, каждой клеткой, каждым волоском в носу. И что же вас так напугало?

– Я всё объясню, Евгений Андреевич, если вы согласны меня выслушать. Я ведь затем и пришёл. Только пусть это останется между нами.

– Само собой. Я ваш адвокат и связан обязательством конфиденциальности.

– И вот ещё… Давайте выйдем куда-нибудь. Что-то мне здесь не по себе – как будто стены давят. Пойдёмте в кафетерий? …Хотя нет, он уже закрыт. Тогда, может, в парк?

– Тогда уж давайте скатаем в город, посидим где-нибудь, опрокинем вместе по рюмашке. Как вам такая идея?

– Вы шутите? Да кто же вам разрешит?

– А мне и не нужно спрашивать разрешения. Мне даже не придётся отрывать от пола умывальник чтобы выбить решётку на окне. Видите ли, я заранее оговорил, отдельным пунктом договора об оказании медицинских услуг, что имею право отлучиться в любое время дня и ночи, если меня срочно вызовут к клиенту. Достаточно отметиться у дежурной сестры и на КПП. Наш доктор – человек весьма практичный. Он понимает, что адвоката, как и волка, ноги кормят, и чтобы платить за лечение, мне нужно работать. Правда, с работой у меня сейчас негусто, и я этой своей привилегией ни разу не воспользовался, но вот представился такой случай. Вызову такси, отвлеку охранника, а вы тем временем незаметно сядете в машину.

– Да вы хоть понимаете, как это будет выглядеть? Я с утра чуть не умер, полдня пролежал в отключке, а под вечер ушёл в загул…

– Да ладно, что вы, ей-богу! Я же не предлагаю вам напиться до положения риз. Мы быстро – туда и обратно, никто и не заметит.

Примечания:

1. ЭЭГ – электроэнцефалография.

2. Folie à deux (фр.) – «безумие вдвоём», или «индуцированное бредовое расстройство» (заразное сумасшествие).

3. «Мне даже не придётся отрывать умывальник чтобы выбить решётку на окне»: Полозов намекает на эпизод из фильма «Пролетая над гнездом кукушки» (1975 г.) режиссёра Милоша Формана (1932–2018) по одноименному роману американского писателя Кена Кизи (1935–2001) (в романе фигурирует не умывальник, а тяжёлый сантехнический пульт).

Глава 11

Стыдно признаться, но мы – двое взрослых людей с высшим образованием – начисто забыли, что назначенные в клинике препараты категорически нельзя запивать алкоголем. Конечно, Малик предупреждал о чём-то подобном – да разве мы его слушали? Как бывает в таких случаях, мы оба кивнули в ответ и пропустили наставления мимо ушей.

Меня ещё судьба уберегла – в тот день я не принимал никаких лекарств, кроме тех, что были намешаны в капельнице. А Полозов уже несколько суток глотал пилюли горстями, лишь бы забыться и избежать мучивших его сновидений. Только наутро мы узнали от врача, чем рисковал Евгений Андреевич: он рисковал остаться на всю жизнь «овощем» в инвалидном кресле или, того хуже, украсить своим портретом некролог на стене собственной адвокатской конторы.

Первой остановкой на нашем «пути бесчестья» оказался бар под названием «Жёлтый флаг» в каком-то спальном районе города. Отпустив такси и прочитав на вывеске название заведения, мы с Полозовым понимающе переглянулись – нам обоим был известен смысл этого цветового символа. Мне – потому что я числился офицером запаса войск радиационной, химической и биологической защиты, а моему адвокату – потому, что он в недавнем прошлом был не последним специалистом по морскому праву, пока что-то не разладилось в его юридической карьере. (Нет, жёлтый флаг поднимают не на крыше «жёлтого дома», как может подумать неискушённый читатель. Его поднимают на мачте карантинного судна со вспышкой заразной болезни на борту.)

– Три тысячи чертей! – воскликнул Полозов перед тем, как опрокинул первую рюмку спиртного. – Хорошо-то как! – (При этом он даже не оглянулся вокруг, поскольку имел в виду не интерьер подвальчика, а своё собственное мироощущение.) – А теперь самое время поднять первый тост. Итак, рано или поздно настанет день, когда все мы умрём, а затем умрут все, кто нас знают. Память о нас развеется в веках, а прах ляжет к праху. И всё, что у нас есть, и за что стоит держаться, – это радость каждого краткого мига бытия. Скажите, ну разве не сглупил индийский принц Гаутама, когда отказался от личного счастья только потому, что всякое счастье преходяще: не успеешь оглянуться, как молодость сменится старостью, здоровье – болезнью, а жизнь – смертью? И пускай Будда и другие мудрецы учат, будто сладость земной жизни – всего лишь призрачный сон, а настоящая жизнь лежит по другую сторону! А я заявляю, что этот «сон» и есть единственно подлинная жизнь, и изнанка её – только чёрный тлен небытия. Поэтому, Олег Николаевич, давайте поднимем наши горькие чаши за то, чтобы радоваться hic et nunc, прямо здесь и сейчас! Будем радоваться тому, что имеем вокруг, ибо ничего другого нам не дано, и конец жизни всё равно един что для философа, что для его собачки.

– И давно ли, Евгений Андреевич, вы заразились таким экзистенциальным отчаяньем?

– Давно – ещё в мои четырнадцать лет. И в конце короткое примечание мелким шрифтом. Наш так называемый лучший из миров на самом деле – довольно дрянное и гиблое место. Но в нашей воле изменить его лучшему. Ну а если мы не в силах чего-то изменить, нужно просто изменить наше отношение к этому чему-то. Подумайте над этим. Жизнь всё время что-нибудь отнимает – то друга, то здоровье, то золотую запонку. Однако один живёт себе и в ус не дует, а другой делает из этого вселенскую трагедию… А теперь ваша очередь. Давайте, рассказываете, чего вы так испугались. Неужели боитесь поверить, что на свете есть потусторонние силы? Или боитесь узнать, что у вас психическое расстройство? Причём, если быть до конца объективным, одно не исключает другого.

– Последнее резко, но справедливо. Нет, я не боюсь, что мне, убеждённому атеисту, придётся, как вы выразились, «позорно капитулировать перед правдой». Правду я приму, какой бы горькой она ни оказалась на вкус. Тут дело в другом… Как бы получше начать… Раз уж вы немного учили латынь, может быть, вспомните, как переводится выражение cursus honorum?

Полозов пригубил вторую «рюмашку», подпёр щеку ладонью и спросил с насмешливым удивлением:

– Олег Николаевич, вы что, решили устроить мне экзамен по всем непрофильным гуманитарным предметам? А можно как-нибудь ближе к делу, без захода в средневековье и античность?

– Наберитесь терпения, вы сейчас поймёте, куда я клоню. Cursus honorum буквально переводится как «путь чести». Так в Древнем Риме, во времена республики, называли политическую карьеру государственного мужа от низших к высшим выборным должностям, вплоть до консула. Большей властью наделялся только диктатор, но его избирали, когда отечество было в опасности, когда ему грозил внешний или внутренний враг. Последним римским диктатором был Гай Юлий Цезарь, а до него – Луций Корнелий Сулла, весьма сильная и неоднозначная фигура. С одной стороны, он за несколько месяцев вытянул страну из кризиса, наполнил пустую казну, пресёк все гражданские распри. Но оборотной стороной его медали стали жестокие репрессии, подавление инакомыслия и расправа над политическими противниками.

– Одним словом, этакий древнеримский Пиночет во главе полицейского государства.

– Верно, в самую точку. А теперь осталось только напомнить вам, кто именно вверг страну в смуту, кто заставил сенат ввести бессрочную диктатуру. Это сделал другой великий человек – Гай Марий, прославленный полководец и настоящий народный герой, любимец солдат и плебса. Его даже объявили «третьим основателем Рима», когда он спас латинян и италиков от нашествия германских племён. Сулла был младше на двадцать лет и начинал службу под началом Мария. Сперва они неплохо ладили, но под конец рассорились насмерть и сделались злейшими врагами. И виноват в их ссоре был не злодей Сулла, а честный и добрый служака Гай Марий. А почему так получилось?

– Действительно, почему?

– А потому, что Гай Марий на старости лет сошёл с ума после пары апоплексических ударов. Физически он от них оправился, а вот умственно и морально – нет. Рвался возглавить армию в войне с понтийским царём Митридатом (да-да, тем самым, что приучал себя к разным ядам, боясь покушения на свою персону!) – хотя последнему рабу было понятно, что бывший герой слишком стар и немощен для такой службы. Не говоря уже о том, что он мог умереть в самый разгар военной кампании. Но упрямство Мария было под стать его честолюбию. И когда сенат поставил во главе войска не его, а Суллу, Марий довёл страну до гражданской войны, триумфально вошёл в Рим во главе мятежников, – и устроил там кровавую баню, перебил всех врагов, а заодно и друзей, что попали под горячую руку. Едва не загубил карьеру молодого Цезаря, приревновав его к славе, – а ведь тот был ещё подростком, и ко времени его апофеоза Марий давно должен был умереть своей смертью. К счастью для всех, умер он вовремя – его добил третий удар, как вирус бешенства добивает старого пса, что много лет верой и правдой служил своему хозяину-народу. Но перед смертью этот пёс успел натворить немало бед.

– Теперь мне понятно, чего вы боитесь, Олег Николаевич. Необратимых изменений личности, способных сделать из вас злодея? Так ведь вы не консул и не диктатор. Вы при всём желании не сможете устроить террор в масштабе страны. Не зря бодливой корове бог рогов не дал.

– Да разве дело в масштабе? В арифметическом количестве жертв? Творить зло, не ведая, что творишь, – вот что самое страшное. Сулла был безжалостным, беспринципным дьяволом, но он до конца жизни сохранил здравый рассудок. Поэтому имел возможность остановиться по своей воле. Кстати, он-таки остановился: сказал «хватит», satis! – и добровольно сложил с себя полномочия диктатора. И Аугусто Пиночет Угарте в своё время поступил так же. А вот Гай Марий так и не сумел затормозить – бедняга даже не понимал, что катится по наклонной вниз…

– Олег Николаевич, да вы просто перестраховщик! Бьёте в набат, хотя ещё даже жареным не запахло.

– Возможно, Евгений Андреевич, возможно. Только если вдруг полыхнёт, тогда уже поздно будет…

* * *

Пожалуй, я не стану подробно описывать многие банальные, бесславные, а порой и просто безобразные эпизоды нашего ночного круиза, стартовавшего под жёлтым флагом. (Воистину, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт!) Следующим нашим причалом оказалась какая-то задрипанная пивная, а после её закрытия – лавочка у стола для домино во дворе многоэтажного дома, откуда нас вскоре турнули возмущённые жильцы. К тому времени мы с Полозовым уже успели выпить на брудершафт и перешли на «ты», но ещё много не добрали до той кондиции, когда собутыльники обычно поднимают вопрос о взаимном уважении. Вместо этого мы принялись обсуждать, как относится к нам обоим одна отсутствующая дама в интересном положении:

– Ты не обижайся, Олег Николаевич, – начал Полозов, подняв новый тост и выпив за Светино здоровье. – Но ведь я не глупей тебя. Внешне я привлекательней и физически крепче – хотя бы потому, что моложе. И возможности мои как защитника гораздо шире. Видит она меня почти так же часто, как тебя, – мы почти всё свободное время проводим вместе. Тогда почему она именно в тебе ищет заступника? Выходит, она доверяет тебе, считает, что на тебя можно положиться? А мне не доверяет, от меня ничего хорошего не ждёт?

– И ты не обижайся, Евгений Андреевич, – отвечал я ему. – Я по возрасту гожусь тебе в отцы, поэтому скажу без обиняков: ты рассуждаешь, как пацан. Если кто-то – например, папа, – тебя похвалил, то ты хороший мальчик. А если кто-то другой, – тот же учитель в школе, – тебя отругал, то ты плохой. Только ты не учёл, что родитель может быть пристрастным, а педагог просто встал не с той ноги. А ты всегда такой, какой ты есть.

– Допустим, в твоих словах есть резон. Но так тоже нельзя. Нельзя же всё время жить с закрытыми глазами, наплевав на чужое мнение? Эдак можно совсем загордиться, потерять чувство реальности.

– А ты его не теряй. Ты, наоборот, раскрой глаза пошире и задай себе вопрос: а судьи кто? А судьи у нас – больная девочка с сознанием испуганной птички. Что тебе до её мнения? И вот уж не думал, что в моём нынешнем положении смогу стать предметом чьей-то зависти или ревности.

– Поправь меня, если я где-то ошибусь, но в былые времена, когда ещё не изобрели разные датчики и анализаторы, рудокопы брали с собой в шахту клетку с канарейкой. И именно маленькая глупая птичка без ошибки чуяла то, что не мог почуять ни один человек с его могучим умом. Поэтому вопрос всё тот же: что со мной не так? Какую червоточину она во мне разглядела?

– Да, верно, была такая практика с канарейками. От неё отказались совсем недавно, в конце прошлого века. Вот только птичка чаще всего погибала, отравившись рудничным газом. А на Свету твои эманации не действуют вообще никак. Она тебя не боится и не избегает. И сейчас напротив тебя сидит человек, который вполне тебя уважает и доверяет тебе как защитнику. Поэтому следующий тост за тебя! Если бы не ты, я бы сейчас коротал дни очень далеко отсюда и наверняка не в такой приятной компании.

(Ну вот, мы всё-таки коснулись темы уважения! И да, я не стал тогда ничего говорить Полозову про услышанную мною «волчью ноту» чтобы ещё больше не подорвать его веру в собственную добродетель.)

– Меня больше волнует другое, – продолжил я, – от чего именно она просит защиты, что её так напугало?

– Я тоже думал над этим, – ответил мне адвокат. – И считаю, что наша Светлана Денисовна стала жертвой домашнего насилия. Сразу предупрежу – никакими фактами я не располагаю. Просто интуиция.

– Да как такое возможно?! Это же чёрт знает что! Ты хочешь сказать, что это Иван довёл её до ручки? А с виду не скажешь – такой тихий, вежливый, внимательный… Совсем не похож на психопата.

– Олег Николаевич, да ты сейчас сам рассуждаешь, как полный инфантил! А как, ты думаешь, выглядит типичный социопат? Как этакий неистовый, громогласный мистер Броуди с суковатой палкой в руке? Будь оно так, их давно бы уже всех вычислили и переловили. Я хоть и моложе тебя, но опыта у меня в таких делах, поверь, побольше твоего.

– А что делать-то тогда? Нельзя же просто так всё оставить, прикинуться, что ничего не происходит? Почему Малик и другие врачи не забили тревогу – это что, профессиональная близорукость или просто выгорание?

– Не всё так просто, Олег Николаевич, не всё так просто. Не считай, что другие дурнее нас с тобою. Чтобы забить, нужно сперва доказать. А как ты тут что-то докажешь? Он ей руки не выкручивал, голодом её не морил, не пичкал никакими психотропными препаратами – это стало бы видно на первом же медицинском освидетельствовании. А оно ничего не показало.

– Да разве можно довести человека до такого состояния одними издевательствами и угрозами?!

– Можно, Олег Николаевич, ещё как можно! Поверь моему личному опыту. Можно довести и до сумасшествия, и до суицида. Вспомни Стэнфордский эксперимент – там здоровые, крепкие парни ломались на вторые-третьи сутки морального давления. А они были добровольцами и знали, на что идут. Им даже деньги за это платили – но всё равно никто не выдержал и недели. И те парни могли хоть как-то за себя постоять. А наша великомученица Светлана – это тебе не девушка с татуировкой дракона, у неё на лице написаны выученная беспомощность и комплекс жертвы. Такие, как она, даже жаловаться не побегут. Тем более, что ни бегать, ни жаловаться она не сейчас не может. Вот были бы у нас свидетельские показания, фотографии, а ещё лучше – видеозапись… Потому что Иван сам никогда ни в чём не сознается.

– Но зачем ему это?! Зачем ему так изгаляться над своей женой, будущей матерью их ребёнка? Да она сама ещё почти ребёнок! В конце концов, если она ему так опостылила, почему просто не развестись, не уйти из дома? …Нет, не могу я в это поверить! Ни ум, ни душа такого не принимают.

– Ну, не верь, твоя воля, – пожал плечами Полозов.

* * *

И вот наконец мы добрались до конечной точки нашего похода.

В четыре часа утра мы с моим адвокатом, одетые в больничное неглиже и уже изрядно захмелевшие после сидения в очередном баре, ввалились в здание международного терминала «Пулково» чтобы купить алкоголь в магазине дьюти-фри. (Полозову вдруг вспомнилось, что на эти торговые точки не распространяется запрет продавать крепкий алкоголь после вечернего «комендантского часа».) От нашей больницы до аэропорта путь лежал неблизкий, но я не зря помянул в разговоре бешеную собаку, – а для неё, как известно, и семь вёрст – не крюк.

Пассажиры, ожидавшие посадки на рейсы, косились на нас кто с иронией, а кто с подозрением, и слава богу, что я не понимал большей части из того, что про нас говорили: как водится, в аэропорту было много иностранцев. Однако не было нужды становиться полиглотом чтобы уловить общий смысл их комментариев.

Наконец вдалеке замаячила заветная цель – залитая светом витрина магазина, где можно было в любое время суток отовариться спиртным в стеклянной таре. На тот момент мы ещё не прошли точку невозврата и вполне могли вернуться назад, я – под свою капельницу, а мой собутыльник – под соседнюю. Однако в Евгении Андреевиче уже проснулась непреодолимая тяга к приключениям.

Но возникло неожиданное препятствие: для покупки товаров в магазине беспошлинной торговли требовались посадочные талоны на самолёт, а их у нас, разумеется, не было. Сотрудник аэропорта развернул нас на входе в пассажирскую зону терминала, но по какой-то причине – видимо, не оценив до конца серьёзность наших намерений, – не стал вызывать подкрепление.

– А иди оно всё к чёрту! – Полозов с досады едва не швырнул в стекло свой телефон, но я вовремя перехватил его руку. – Нужны билеты – будут вам билеты!

Когда мы стояли возле билетных касс, Полозову в голову пришла новая шальная идея:

– Слушай, Олег Николаевич, а давай и вправду махнём куда-нибудь? Да хотя бы на Ямайку?

Уж не знаю, что именно сподвигло Евгения Андреевича на выбор такого экзотического маршрута путешествия – была ли это любовь к ямайскому рому или ностальгия по детским играм в пиратов, – но его уже было не остановить: он наметил новую цель и двигался к ней неумолимо, словно наведённая программой боеголовка.

Полозова ничуть не смутило отсутствие рейсов на ближайшие сутки: ему было всё равно куда лететь, хоть на Ямайку, хоть на Занзибар. Но у нас не было при себе ни денег на билеты, ни заграничных паспортов, не говоря уже о том, что я находился под подпиской о невыезде. Сам я ещё как-то держал себя в руках, а Полозов просто пошёл в разнос: стучал кулаком по стойке регистрации, размахивал удостоверением адвоката и требовал организовать для нас чартер.

Всё закончилось тем, что меня и моего защитника перед законом задержала служба безопасности аэропорта и передала в руки наряда ППС. И вместо тропического острова нашим пунктом назначения стала психиатрическая клиника, а нашим транспортным средством – полицейский «козлик». Наш «бортовой экипаж» долго не мог угомонить Евгения Андреевича. Думаю, его не побили только потому, что он был довольно известной фигурой в своих кругах.

Слегка протрезвев, Полозов начал осознавать последствия нашей эскапады:

– Все, хана карьере! Теперь все узнают, где я лечусь. Я же там лежал иг… инкогнито.

Полное понимание случившегося пришло к Полозову только наутро вместе с похмельем, причём огласка лечения у психиатра оказалась мелочью, по сравнению с пьяным дебошем, устроенным в общественном месте, и попыткой сбежать за границу с доверителем, который его же стараниями был отпущен под подписку о невыезде. Однако время вспять не повернуть, и Полозову только и оставалось, что горько каяться и проклинать себя за нелепую выходку, грозившую поставить крест на его карьере.

Мне-то что: с больного какой спрос? Просто выставили полицейский пост у палаты – мне он до поры до времени не мешал. Полозову же грозило исключение из коллегии адвокатов – и это при самом благоприятном исходе дела.

Малику тоже досталось из-за нас.

– Ну вы даёте, парни! – отчитывал он нас, словно нашкодивших детей. – Уж от кого, а от вас двоих я такого не ожидал! И что мне теперь с вами делать, Олег Николаевич, – к кровати привязывать?

– Виноват… Больше такого не повторится…

– Очень надеюсь на это! Ладно, идите пока к себе в палату! А вас, Евгений Андреевич, я попрошу задержаться. К вам у меня будет отдельный разговор.

Примечания:

1. Satis (лат.) – достаточно, довольно.

2. Стэнфордский тюремный эксперимент – научный эксперимент, поставленный в 1971 году американским социальным психологом Филиппом Зимбардо (р. в 1933 г.). Целью исследования было установить, в какой мере на поведение человека влияют внешние (системные и ситуационные) и внутренние (личностные) факторы. Участниками эксперимента стали молодые люди, изображавшие надзирателей и заключённых в условной тюрьме. Однако обе группы настолько «заигрались», что возникла угроза для психического здоровья подопытных, и эксперимент пришлось прервать раньше срока.

3. Девушка с татуировкой дракона – героиня одноименного романа Стига Ларссона (1954–2004), опубликованного в 2009 году (оригинальное название переводится со шведского как «Мужчины, которые ненавидят женщин»), а также нескольких киноэкранизаций. Лисбет, девушка-аутист с ограниченной дееспособностью, стала жертвой сексуального насилия со стороны законного опекуна, но сумела отомстить ему, не обращаясь ни к кому за помощью и защитой.

4. «…неистовый, громогласный мистер Броуди с суковатой палкой в руке» – герой романа «Замок Броуди» (1931 г.) Арчибальда Джозефа Кронина (1896–1981) – хам, сноб и домашний тиран, жестоко издевавшийся над матерью, женой и детьми.

Глава 12

Конечно, всё могло закончиться гораздо хуже, но не зря за моей спиной стояло такое сильное лобби. Малик задействовал все свои связи и нажал на все рычаги телефонного права, а мой адвокат (по чьей вине я, собственно, и попал в этот переплёт) превзошёл красноречием Цицерона, Кони и Плевако, убеждая следователя не изменять меру пресечения за десяток дней до суда. Поэтому единственным моим неудобством стало общество троих сотрудников полиции, по очереди охранявших меня в больнице. Они наблюдали за мной, а я наблюдал за ними. Я надеялся с их помощью проверить догадку Полозова о тайных пороках Светиного мужа: возможно, кто-то из них своим профессиональным оком сумел бы разглядеть в Иване домашнего насильника и скрытого садиста.

Иван приезжал в клинику почти каждый день и трогательно ухаживал за женой. Я часто видел их в парке на прогулке, и всякий раз Света встречала и провожала меня своим гипнотическим взглядом, отчего моя душа была готова вывернуться наизнанку. Но как ни старался я сам, как ни пробовал невзначай обратить на эту пару внимание троих детективов, Иван не выдал себя ни единым жестом, словом или поступком – так что я в конце концов начал сомневаться: а был ли мальчик?

Тем временем состояние Полозова отличалось от прострации Светланы разве что сохранившейся способностью к речевой деятельности. Нам так и не удалось разгадать тайну его татуировок; каждую ночь возвращались ночные кошмары, где я являлся страдальцу чтобы сбросить его с высоты, а последней каплей, переполнившей эту горькую чашу неудач, стала загубленная адвокатская карьера. Полозов не принимал никаких посетителей; он отказывался видеть даже родную мать и целыми днями сидел, закрывшись в палате, – иными словами, впал в один из семи смертных грехов: в грех уныния, всё ниже сплавляясь по Угрюм-реке в сторону моря Отчаянья.

В тот день я заглянул к нему просто чтобы проведать и хоть как-то поддержать товарища по несчастью. Полозов лежал на кровати, отвернувшись лицом к стене, не подавая признаков жизни.

– Эх, Евгений Андреевич! Вот и сбылось то, что ты наворожил себе в своих снах. Вот только мне перед тобой не в чем повиниться. Я тебя никуда не сталкивал, наоборот, пытался удержать, как мог. У меня в этом деле свой личный интерес – скоро суд, а адвокатов, как коней, на переправе не меняют.

– Твоя правда, Олег Николаевич! – отозвался Полозов. – Насчёт суда не волнуйся – найдём мне замену. Чтобы твоё дело проиграть, надо нарочно постараться. Ты лучше скажи: мне-то как дальше жить? А главное, на что?

– Ты знаешь, я и сам недавно задавался таким же вопросом. Мне бы твои печали, да ещё бы твои годы!.. Правда, мне не нужно думать о том, на что жить, когда закончатся сбережения. Наоборот, как бы мне до конца дней не пришлось кормиться за казённый счёт.

– Предлагаешь махнуть, не глядя?

– Типун тебе на язык!

– Да уж, сказал, не подумав… Хотя… Я бы махнул, если к этому добавить твои сверхспособности – я про умение читать чужие мысли. Я бы тогда не только поднялся – я бы так развернулся!

– Да ладно?! Ты в придачу к моим бедам хочешь ещё и мою шизофрению?

– Я уже сам не знаю, чего хочу, – хоть душу дьяволу закладывай… Помнится, Олег Николаевич, ты как-то говорил, будто у тебя гадалка знакомая есть?

– Ты же сам меня на смех поднял! И про дитя, которое чем бы ни тешилось, лишь бы не вешалось, – это тоже твои слова.

– А вот теперь мне не до смеха. Так прижало, что уже самому впору вешаться. Так что там с твоей гадалкой?

– Да я уже тебе ответил, Евгений Андреевич, давно было наше знакомство, да и далёко отсюда. Она и тогда была в годах, а сейчас её, может, и в живых уже нет. А если и жива – кто знает, в каких полях её искать?

Полозов почесал бровь:

– Ладно, забудем.

– Хотя… Она мне говорила, что у неё кто-то из родственников жил здесь неподалёку, под Питером. А у них и седьмая вода на киселе – тоже своя кровь. Так, может быть, там кого-нибудь посоветуют?

И тогда, просто чтобы убить время и отвлечь Полозова от мрачных мыслей, я рассказал историю моего знакомства с Тамарой.

* * *

Началось всё через месяц или меньше после нашего переезда из Питера в таёжную глухомань. Как-то раз мне пришлось выбраться в районный центр – сейчас уже не вспомню, за какой надобностью, да и не в этом суть. Дело было летом или ранней осенью, ещё исправно ходил по маршруту рейсовый автобус – старенький ржавый ПАЗик возрастом чуть моложе легендарного «Фердинанда». Старик гремел всем своим железным нутром, покрывая за рейс несколько сотен километров по разбитым грунтовым дорогам, но как-то умудрялся доехать до конечной точки и даже иногда попадал в расписание.

А дороги в тех местах были такие, что порой казалось: их враги перед отступлением перепахали танками, потом разбомбили фугасами, да так и оставили в устрашение грядущим поколениям. У меня не было ни малейшего желания гробить подвеску личного авто на этих ухабах и ямах, да и расход топлива на первой и второй передаче получался такой, что его хватило бы для вывода на орбиту ракеты-носителя тяжёлого класса.

Сам уездный городок и городом-то можно было назвать с большой натяжкой: в иной современной многоэтажке народу живёт больше, чем проживало в том «городском поселении», даже с учётом всех «мёртвых душ» – тех, кто давно уехал на заработки в более хлебные места. Но всё в этом мире относительно: в сравнении с нашим захолустьем, то был истинный центр провинциальной цивилизации и светской жизни во всех её проявлениях.

Чтобы закончить почти все намеченные дела, мне хватило и пары часов, и вот уже пришло время собираться назад (обратный автобус ходил всего раз в сутки), но оставалось ещё купить билет на поезд для предстоящей поездки. А железнодорожный вокзал с кассами находился как раз на другом конце городка. Прикинув, что времени хватит, как раз чтобы сходить ногами туда и обратно, я решил рискнуть – и едва не прогадал. В незнакомом месте я умудрился заблудиться, да ещё, как на грех, рядом не оказалось никого, кто подсказал бы дорогу.

Единственной живой душой, к кому я мог обратиться с вопросом, была пожилая цыганка. Невысокого роста, сухонькая, с длинным носом, похожим на птичий клюв, она куда-то спешила по своим делам в нескольких шагах от меня. Немного странно было встретить эту дочь кочевого народа в такой дали от их исторической родины на берегах Индийского океана, однако меня смутило не это. Кто хоть раз пересекался с цыганками на улице, тот меня поймёт: с ними не то что первым заговорить, а просто, проходя мимо, лишний раз глаза поднять нет желания – себе дороже выйдет. Потом ведь не отвяжешься, а ещё, чего доброго, очнёшься наутро без бумажника и фамильного серебра… Но деваться было некуда, и пришлось рискнуть:

– День добрый! Не подскажете, как пройти на вокзал?

На моё удивление, в ответ не последовало ни предложения погадать на счастье, ни слёзной просьбы пожертвовать сбережения на золотые зубы лошадям. Цыганка просто ответила:

– Так пойдём, провожу – мне всё равно по пути.

И мы пошли.

– Сам-то не местный? – спросила меня «аборигенка».

– Да, приезжий я, из Ленинграда.

– Из Ленинграда?! А у меня там сын служил. В Агалатово, знаешь такое?

– Конечно, ещё бы не знать! Я же сам там однажды «партизанил».

(Конечно, я имел в виду не подрывную деятельность в тылу врага, а обычные военные сборы – но цыганка меня поняла.)

– А потом там же работать остался, – продолжила она. – Скоро в гости собирается – вот жду, не дождусь…

Вот так, слово за слово, я и познакомился с Тамарой. А потом каждый заспешил по своим делам – до нашей следующей встречи.

Вторая встреча состоялась через несколько месяцев всё в том же райцентре. В тот раз я был на своих колёсах и заметил Тамару у края тротуара напротив местной лечебницы.

– Добрый день, Тамара! Как ваши дела? Что-то на вас сегодня лица нет…

И это было ещё мягко сказано: лицо на моей знакомой, конечно же, было, но какое-то осунувшееся, землисто-бледного цвета с тёмными кругами вокруг глаз. Видно было, что цыганка едва держится на ногах, не решаясь даже двинуться с места, чтобы не рухнуть там же на землю. Узнав меня, она поспешила посетовать на жизнь:

– Ты знаешь, а я ведь тут в аварию попала на машине, месяц с лишним лечилась в больнице. Сегодня ходила кровь сдавать на анализ и чуть в обморок не упала, когда мне иголку воткнули в вену…

– Сочувствую вам! Так давайте, я хотя бы подвезу вас до дома или куда скажете? А то мало ли что…

Тем и закончилась наша вторая встреча. Третья, но не последняя встреча состоялась ещё через пару месяцев – уже на местном рынке. Теперь Тамара была не одна, а с молодой спутницей – может дочкой, а может невесткой, кто их разберёт? Выглядела моя знакомая вполне благополучно: цветущий вид, бодрая походка, блеск в глазах, румянец на щеках, а в каждой руке – по увесистой сумке с различной снедью.

Мы встретились с нею уже как добрые знакомые – разве что на шею друг другу не бросились. День был погожий, дела никуда не торопили, и мы с Тамарой, как принято говорить, «зацепились языками». Как долго тянулся наш разговор, не берусь сказать, – может полчаса, а может, и час. Юная цыганская дева скромно стояла в стороне, потупив очи долу, и ни разу не возроптала и не попыталась встрять в нашу беседу. Субординация, однако!

И вот мы уже обсудили всё, что можно и уместно было обсудить, – и состояние национальной системы здравоохранения, и судьбу всех близких и дальних родственников от младенцев до дряхлых стариков, и погоду на два сезона вперёд, и урожай грибов, и цены в местных лабазах, – а разговор всё не заканчивался. Оставалось что-то недосказанное, что явно не давало Тамаре покоя.

Кроме исчерпания всех возможных тем для беседы, имелось и ещё одно, вполне житейское обстоятельство: продукты в двух сумках, что стояли в ногах у Тамары (и ещё две таких же стояли при её молодой родственнице), явно не становились свежее, а наоборот, грозили расцвести какой-нибудь не полезной для организма кишечной палочкой.

И вот уже нам пора бы разойтись по всем правилам дипломатического и бытового этикета, да и просто по всем законам здравого смысла, но что-то держит цыганку, какой-то вопрос, или просьба, или невысказанное соображение… Мне пришлось первым раскрыть карты:

– Тамара, вы хотели меня о чём-то спросить? Так спрашивайте, не стесняйтесь!

Легко сказать – не стесняйтесь. Тамара очень стеснялась, колебалась до последней секунды, переминалась с ноги на ногу, пару раз оглянулась на свою спутницу и наконец решилась:

– Слушай! – сказала она вкрадчиво, взяв меня за рукав. – Ты, как я вижу, человек хороший… Ты уж дай мне, пожалуйста, какую-нибудь копеечку – просто детям на хлебушек…

Вот как они это делают?

* * *

Пока я вёл свой рассказ, мне казалось, что Полозов совсем меня не слушает, и напрасно казалось: как-никак, он был профессионалом своего дела и цепко запомнил все подробности, имена и явки.

– Агалатово, я правило услышал? Так ведь это недалеко отсюда. Может, попробуем её разыскать – всё-таки фигура приметная, а в жизни чего не бывает? Да и тебе, Олег Николаевич, приятно будет: хоть одна живая душа зайдёт тебя проведать.

Невероятно, но Полозову всего за пару часов удалось через свои связи разыскать мою старинную знакомую. Тамара ещё лет пятнадцать тому назад переехала к сыну: тот осел под Ленинградом после службы в армии и обзавёлся собственной семьёй.

Дело было за малым – получить разрешение главврача на посещение клиники гадалкой и её свитой. Когда я изложил свою экстравагантную просьбу, Малик сначала посмотрел на меня поверх очков, а потом долго молчал, словно напрочь забыл русский язык, который так прилежно изучал последние три десятка лет.

– Ты уж будь добр, ответь что-нибудь, да или нет, – не выдержал я. – Дело-то простое, над чем тут думать?

– Да я вот сейчас прикидываю, – ответил наконец Малик, – отменить тебе антипсихотики или, наоборот, увеличить дозу?

– Кончай глумиться над больным человеком!

– Ты знаешь, я после двух десятков лет практики думал, что уже вряд ли чему-нибудь удивлюсь. А с тобой что ни день – то новое открытие.

– Так я не за себя хлопочу, а за Полозова. Не отбирай последнюю надежду у пациента!

– Ты сам-то себя сейчас слышишь? Я даже не говорю, что затея бредовая. А если они что-нибудь сопрут здесь?

– Фу, Малик! Уж от кого, а от тебя я не ждал подобных предрассудков!

– Хорошо, пусть приходят! Вы только с ними не пейте. И без них тоже.

– Да мы и не собирались. Ладно, спасибо тебе! Пойду, не буду отвлекать от работы.

Я уже шёл по коридору, когда Малик крикнул мне вслед:

– И только чтоб медведя с собой не приводили!

Примечание:

1. Марк Туллий Цицерон (106 до н. э. – 43 н. э.), Фёдор Никифорович Плевако (1842–1909), Анатолий Фёдорович Кони (1844–1927) – знаменитые адвокаты, прославившиеся своим красноречием.

Глава 13

Правду говорят: порой не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Как смог бы я три десятка лет назад угадать наперёд, что пожертвованная цыганке копеечка обернётся подобным фестивалем? Конечно, я понимал, что Тамара уже в годах и, скорее всего, приедет не одна, а с кем-то из молодых родственников. Но когда с утра у ворот клиники собрался настоящий цыганский табор – человек сорок, не меньше, я только рот раскрыл от изумления. Что уж говорить об остальных пациентах, медиках и иже с ними, кто не был в курсе наших с Полозовым планов на ворожбу?

Конечно, всё обошлось без «изодранных шатров», плясок у костра и учёных медведей на цепи, однако зрелище получилось весьма впечатляющим, и почти вся «безумная больница» собралась поглазеть на моих гостей, а Полозов воочию убедился в том, что к нему приехала не какая-нибудь профурсетка из погорелого театра, а многоуважаемая и сведущая в своём деле сивилла, можно сказать, высокого ранга специалист. (И всё-таки, как много в любом, даже таком странном деле могут значить антураж и умение пустить пыль в глаза!)

Несмотря на наше мимолётное знакомство, Тамара меня не забыла. И дело было не в той «копеечке на хлебушек детям»: с годами я понял, что принял участие в каком-то необычном обряде, особом ритуале общения её народа, – это всё равно что потереться носами у маори или показать друг другу язык у тибетцев.

Тамара с тех пор мало изменилась – только её черные с проседью волосы стали совсем седыми, и прибавилось морщин на лице. Я не мог похвастаться тем же: как правильно заметил Малик, годы берут своё. Однако цыганка сразу же узнала меня среди пациентов клиники. С минуту она всматривалась в толпу через решётку ограды, приложив к лицу сложенную козырьком ладонь, а потом радостно помахала мне рукой.

Встретив старую цыганку, я испытал щемящее чувство тоски по молодости, по прежней жизни, полной нелёгких забот, но всё же такой простой и счастливой. Тамара что-то говорила мне о семье – о детях, внуках и правнуках. Правда, пока мы поднимались по лестнице и шли по коридору, ей не хватило времени чтобы просто перечислить по именам своё потомство по прямой линии. А мне нечем было похвалиться, и в ответ на вопрос, как случилось, что я оказался в больнице, да ещё под присмотром полиции, я сперва отшутился: дескать, настоящая гадалка и так всё прочтёт по картам, – и про дальнюю дорогу, и про казённый дом.

Но потом мне всё-таки пришлось остановиться чтобы поведать о скорбных событиях последнего года жизни. Тамара была потрясена: цыганка застыла напротив с таким видом, как если бы она, идя знакомой с детства дорогой в российской глубинке, неожиданно упёрлась в подножие Китайской стены. Она как-то видела меня вместе с Лизой и чуть не до слёз умилилась нашим идиллическим отношениям. И теперь старая гадалка растерянно смотрела то на меня, то сквозь меня, словно ища какую-то точку опоры в окружавшем нас воздушном пространстве.

– Ладно, Тамара, – наконец сказал я ей, – что сделано, того уже не изменить. Лиза умирала у меня на руках, сильно мучалась. Что мне ещё оставалось – просто обнять её и плакать? Или бежать куда глаза глядят? Она сама меня об этом молила – не словами молила, а взглядом. Попросить она не смогла бы – не потому, что боялась смерти, а потому, что знала, как тяжко мне будет принять на себя такой грех. И поверьте, мне это решение нелегко далось – я потом буквально умом тронулся от горя, потерял память – потому и лежу здесь. Но я сделал то, что должен был сделать. Больше скажу: если бы мне довелось это пережить ещё раз, я сделал бы то же самое.

Тамара потрясла головой, подняла руки к вискам, потом прошла несколько шагов по коридору.

– Не знаю, что и сказать тебе… Старая я стала совсем, в глазах всё плывёт и двоится… Выходит, ты свою жену дважды похоронил?

– Да, и в прямом, и в переносном смысле слова, – ответил я, имея в виду эксгумацию тела. – И давайте больше не будем об этом. Тяжело мне такое вспоминать, рана в душе вряд ли когда-нибудь заживёт.

– Ну, пойдём тогда к твоему другу. Он меня ждёт, а за тебя твою судьбу теперь другие люди решают.

Полозов отнёсся к гаданию весьма серьёзно и не поскупился на аванс.

– На чём гадать будем? На картах, на ножах, на монетах? – спросил он Тамару. – Мне всё равно, лишь бы знать наверняка: будет мне счастье в жизни или нет?

Тамара взяла его за руку, и они оба вздрогнули, когда между ними проскочила искра. Полозов на мгновение оторопел, но быстро вспомнил школьные уроки физики: на плечах у цыганки была накинута цветастая шерстяная шаль, на шее висели янтарные бусы, а сам он был одет в спортивный костюм из смесовой ткани, – идеальный приёмник для электростатического разряда. Мой адвокат отвернулся в сторону, едва сдержав улыбку: долгожданная мистерия за долю секунды обернулась фарсом.

При виде этой сцены я вдруг расхохотался почти до слёз. Полозов и Тамара повернулись ко мне с недоумением на лицах, не понимая причин моей истерики, – а я всего лишь представил себе, как на его месте, готовясь к сеансу ворожбы, надеваю резиновые боты и встаю ногами на диэлектрический коврик.

Но не зря в жилах гадалки текла кровь фараонова племени: делать хорошую мину при плохой игре было едва ли не самым скромным из её умений. Она улыбнулась Полозову в ответ – причём улыбнулась одними глазами – и спросила своим хрипловатым голосом:

– А ты какого счастья для себя хочешь?

Полозов ответил Тамаре таким тоном, словно читал перед классом сочинение на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту»:

– Хочу достойной работы, известности, положения в обществе, денег, здоровья… Да просто выспаться хочу нормально хоть одну ночь! – последнюю фразу Полозов произнёс уже без прежнего пафоса, зато искренне, что называется, от души.

Тамара с пониманием кивнула.

– Всё у тебя будет, бриллиантовый ты мой, стоит только самому захотеть: и здоровье, и богатство, и власть, и слава на весь мир… А вот счастья не будет.

Полозов в ответ только усмехнулся. Улыбка сбежала с его лица, когда цыганка продолжила гадание:

– Вижу я на тебе какую-то печать, какие-то знаки, которых ты сам пока не понимаешь. И всё у тебя будет, чего только не пожелаешь. Но сперва тебе придётся человека убить.

Полозов невольно потянулся рукой за ухо, потом посмотрел на меня с немым вопросом, сделав большие глаза, – а я в ответ только развёл руками, давая понять, что ничего не говорил Тамаре о его татуировках.

– Подождите, вы сказали, что я должен буду человека убить?! Кого именно, какого человека?

– Хорошего человека. Потому что сам ты человек нехороший, дурной. Вижу я, что есть в тебе большая боль, большая беда тебя ждёт.

– Да с чего вы так решили?!

Но цыганка остановила его жестом:

– Тебе я всё сказала.

Потом Тамара развернулась ко мне, а Полозов украдкой вытер об одежду руку, за которую его брала гадалка.

– А теперь, Олег, если хочешь, я тебе погадаю, – предложила Тамара.

– Да я особо не горю желанием… Но если хочется…

Я надеялся хоть как-то сгладить впечатление от её шокирующего предсказания и протянул Тамаре правую руку, но цыганка, видимо, не рискнула повторить недавний опыт с электричеством, а просто посмотрела мне в глаза так, словно хотела навеки запечатлеть в памяти узор, вытканный на их радужной оболочке. А потом широко улыбнулась:

– А тебе будет счастье, дорогой! Много счастья ждёт тебя в жизни! И жизнь твоя будет долгой и весёлой. Потому что человек ты добрый и хороший!

– Потрясающе! Невероятно! Умопомрачительно! – не сдержался Полозов. – Хорошо ещё, Олег Николаевич, что вы не есть тот самый добрый и весёлый человек, кого я должен буду принести в жертву моей карьере. …А вы уже успели поведать своей уважаемой знакомой о том, почему вас здесь содержат?

Я ответил утвердительным кивком.

– И что на это скажете? – спросил Полозов Тамару.

– А что сказать? Он ведь её из жалости убил, а не по злобе и не из корысти. Да и какая у него могла быть корысть?

– Да хотя бы та же квартира…

Я резко повернулся к Полозову и едва сдержался чтобы его не ударить. Заметив это, он поспешил извиниться:

– Прости, Олег Николаевич, прости Христа ради! Издержки профессии.

* * *

Когда гадалка вернулась к своему табору и кортеж автомобилей пустился в обратный путь, мы с Полозовым долго не могли прийти в себя после услышанного.

– Похоже, зря мы во всё это ввязались, Евгений Андреевич, – сказал я Полозову на вечерней прогулке. – По правде сказать, мне и твоих денег жалко, и твоих нервов.

– Согласен, полный абсурд, – ответил Полозов. – А может, старушка просто из ума выжила?

– Скорее всего, так оно и есть – по-другому её слова не объяснить. Я не вижу в них даже намёка на самую хромую и убогую логику.

– Вот-вот! А мы с тобой из-за этого едва не подрались. Ну куда это годится?

– Ладно, пойдём-ка лучше по палатам, а то что-то погода портится.

Глава 14

В ту ночь мне опять снились птицы. Но это не были обычные воро́ны или сизари, живущие стаями на городских чердаках и голубятнях, и даже не лесные вяхири, луговые перепела или болотные совы, каких я видел не раз в зоне отчуждения вокруг вверенного мне полигона. Мне снились огромные морские птицы с размахом крыльев шире моих распростёртых рук – предвестники беды, если верить старинным легендам.

Прошло две или три недели с тех пор, как я поручил Малику лечить мои душевные хвори. Всё, за что я боролся и держался, осталось в прошлом, о котором я не жалел, но которое ранило меня так, что я помимо воли попытался стереть его из памяти. Однако на тот момент амнезия и ночные кошмары не были единственными симптомами моего душевного расстройства. Я уже начал наяву видеть странные вещи, даже не всегда разбирая, что из них правда, а что – наваждение.

Могу похвалиться: причудливая архитектура моей одержимости крылатыми позвоночными – а среди них были не только птицы и летучие мыши, но и совершенно фантастические существа – заинтересовала и озадачила Малика и других его собратьев по цеху. Дошло до того, что клинический случай больного Ш. сподвигнул моего друга на написание пары научных статей и одного доклада. В других обстоятельствах я, возможно, был бы даже польщён таким вниманием, но я пользовался популярностью не только в кругу врачей – ко мне, не сговариваясь, упрямо тянулись другие душевнобольные, вроде впавшего в маразм старичка и тихо вегетировавшей в своём мирке Светланы.

Иными словами, в те дни я не знал покоя, ни когда спал, ни когда бодрствовал.

В том сне я стоял на маленьком островке – скорее даже на жалком клочке суши, окружённом с четырёх сторон безбрежным океаном, а птицы кружили над моей головой, иногда подлетая так близко, что я чувствовал потоки воздуха из-под крыльев, а пару раз даже смог разглядеть своё отражение в иссиня-чёрных птичьих зрачках – неподвижных, лишённых всякого выражения, где застыла то ли полная пустота сознания, то ли, наоборот, безграничная и непостижимая мудрость.

Все знают древнее поверье, будто в морских птиц вселяются души погибших моряков. Я сказал себе: наверняка вон та пара ослепительно белых олушей – это неприкаянные души голландских матросов. Одетые в белые робы из парусины, они бороздили волны две или три сотни лет тому назад на утлых, провонявших смолой и ворванью судах, пока однажды один не упал за борт во время ночной вахты, а другой не умер от тропической болезни в каком-то портовом притоне. А вон тот тёмно-серый фрегат с ярко-красным мешком под клювом – не иначе как воплощение неотпетой души французского флибустьера, и после смерти обречённого носить свою алую метку, словно напоминание о пролитой невинной крови.

Пока я следил за полётом других птиц – не из простого интереса, а скорей из опаски – рядом опустился на песок белый альбатрос и неуклюже – точь-в-точь как в бодлеровском стихотворении – приковылял к моим ногам. А потом срыгнул добытую в море пищу, которую он нёс голодным птенцам куда-то за много миль, на далёкий заморский берег. Я почувствовал приступ тошноты и отвернулся, закрыв глаза и задержав дыхание. На моё счастье, альбатрос вскоре улетел, так и не дождавшись благодарности, а накатившая на остров волна смыла его зловонное подношение.

Поднимался ветер, волны накатывали на островок всё чаще и чаще, каждый раз унося всё новые частицы песка и гальки. Совсем скоро – может быть, всего через пару часов – они грозили полностью размыть клочок суши у меня под ногами.

Мне вспомнилась одна грустная притча – когда-то давно нам с Лизой рассказал её один хороший и умный человек. Речь в ней шла о взрослевшем ребёнке. Пока он был мал, мир казался ему одним огромным материком, населённым счастливыми и добрыми людьми. Но вот ребёнок подрос и узнал, что люди делятся на счастливых и несчастных – и материк раскололся на его глазах на две половины. Время шло, и ребёнок с каждым днём узнавал что-то новое: что люди бывают злыми и добрыми, богатыми и бедными, честными и лживыми, – и всякий раз, когда он это узнавал, каждый остров раскалывался пополам, и так до тех пор, пока все люди не оказались в полном одиночестве, каждый на своём островке, отрезанном от других глубокой водой.

Но, как выяснилось потом, и это ещё не было самым страшным – в чём я сумел убедиться на собственном горьком опыте. Самое страшное наступает тогда, когда твой маленький островок начитает крошиться и рушиться прямо у тебя под ногами.

Глава 15

– Ну что, мальчик с Васильевского острова, – спросил Малик после утреннего обхода клиники, пригласив меня к себе в кабинет, – не приходила сегодня твоя чёрная курица?

– Нет, курица не приходила. Я сегодня ночью на таких островах побывал, куда и не каждая дикая птица долетит. …А почему ты об этом спрашиваешь? Неужели сумел разгадать загадку моих снов?

– Да если бы… Зато, надеюсь, я в другом немного преуспел. Ты помнишь книгу, которую оставил мне после первого сеанса?

– «Реку жизни» Куприна? Конечно, помню. Мне её Полозов отдал, когда дочитал до конца. А у меня уже есть такая же в домашней библиотеке. Зачем мне вторая?

– А ты её читал?

– Конечно, давным-давно.

– И с тех пор не перечитывал?

– Нет. А нужно было?

– А я вот только сегодня до неё добрался. Ночь была беспокойная, долго не мог уснуть, вот и зачитался почти до утра.

– Ты хочешь сказать, что только сегодня утром прочёл Куприна?! – с изумлением спросил я Малика, не веря своим ушам.

– Слушай, книгочей, – ответил он мне с лёгким раздражением, – а ты Нагиба Махфуза всего прочёл? А Чинуа Ачебе? А Воле Шойинка? И вообще, ты сколько африканских писателей сможешь назвать навскидку, не считая Адичи, конечно?

– Всё, всё, хватит! – поднял я руки. – Извини. Ты меня пристыдил. Постараюсь исправиться. Но мне всё равно за тобой не угнаться – я вряд ли когда-нибудь смогу свободно читать на амхарском, как ты на русском, даже если прямо сейчас примусь его учить. Всё-таки у тебя против меня фора в тридцать лет.

– Лучше поздно, чем никогда. А книги вообще читать полезно. И только не надо усмехаться!

– А я и не усмехаюсь.

– Ладно, раз у нас предстоит долгий и обстоятельный разговор, расскажу я тебе для затравки один случай из медицинской практики.

Малик поудобнее устроился в рабочем кресле, подавил зевок и нажал указательными пальцами себе на веки (мне показалось, что он охотно сменил бы своё кресло на мою кушетку пациента, если бы не врачебный долг).

– О чём бишь я? Ах да, о художественной литературе. А это, между прочим, не только приятное времяпровождение, но и ценный источник знаний даже для профессионалов. На этом закончу прелюдию, перейду к делу. В конце 1980-х на Русском Севере – нет, не в тех краях, откуда ты родом, а на границе Мурманской и Архангельской областей – случилось жуткое ЧП. Деревенская жительница – вполне добропорядочная дама, до того не замеченная ни в каком девиантном поведении, – напала с холодным оружием на группу своих односельчан. К сожалению, не обошлось без жертв. Дело на всякий случай засекретили: на кону стоял престиж страны – ударница труда и кандидат в члены партии вдруг превратилась в свирепого зомби-убийцу. Для расследования инцидента собрали целую комиссию, подключили и прокуратуру, и военных, и учёных. Отрабатывали самые невероятные версии – от местных галлюциногенных грибов до космических лучей и психотропного оружия вражеских стран. Естественно, пригласили и психиатра – правда, не звезду столичного масштаба, а кого-то из рядовых районных медиков. Он пациентку тщательно обследовал, но никаких психических отклонений у неё не нашёл – да их, скорее всего, и не было. А дебоширка к тому времени успела опомниться и смотрела на доктора глазами размером с круглую башню – сама не понимала, что вдруг на неё нашло, отчего она пошла войной на соседей, ничего плохого ей не сделавших. Конечно, врача в первую очередь интересовало, что послужило спусковым механизмом, что именно вызвало такую агрессию. И он бы ещё долго ломал голову, если бы один неленивый и любопытный студент (он учился у профессора, к кому младший коллега обратился за консультацией) не махнул бритвой Оккама и не подсказал разумный ответ. А разгадка была записана в книге, причём не в каком-нибудь редком издании, лежавшем на полке в спецхране за семью грифами секретности, а в сборнике рассказов русского писателя Пришвина. Причём экземпляр этой книги имелся в каждой избе-читальне при сельсовете. Пришвин в молодости побывал в Беломорье и подружился с местными жителями – лопарскими рыбаками. И вот в какой-то момент Михаил Михайлович в шутку напугал молодую рыбачку, а та в ответ едва не зарезала его ножом. Ранить не успела – мужчины её вовремя остановили, а русскому натуралисту объяснили, что с их женщинами так шутить нельзя, потому что они с перепугу могут броситься не то что на чужака, но и на собственного мужа, отца или брата. А та другая женщина оказалась чистокровной саамкой – это в её паспорте было указано пятым пунктом на первой странице. Как ты знаешь, в начале прошлого века, когда Пришвин писал свои заметки, саамов ещё принято было называть «лопарями».

– Конечно, знаю! Это ведь и мои предки тоже, хотя я в метрике записан как представитель титульной нации. …Погоди, а к чему ты всё это мне рассказываешь?! Неужели ты думаешь, что и я могу…

Малик прервал мой вопрос усталым жестом:

– Что можешь? Превратиться в разъярённую мегеру, если кто-нибудь крикнет басом «Бу!» у тебя за спиной? …Нет, всё-таки, как с вами, больными, бывает тяжело! Порой ведёте себя, словно дети малые, – те тащат в рот что ни попадя, а вы что ни попадя принимаете на свой личный счёт. Как будто любая история – от библейской притчи до анекдота по чукчу – придумана только для вас и про вас.

– А разве это не так? – спросил я искренне. – Разве библейские притчи не про людей написаны? И разве мы не над собой смеёмся, когда смеёмся над наивным чукотским оленеводом?

– Ладно, оставим эту тему, а то неизвестно, до чего договоримся… Ну вот, а я в кои-то веки решил похвастаться былыми заслугами… Да и поделом мне – скромнее нужно быть. Вернёмся к тому, с чего я начал, то есть к нашей книге. Я её дочитал примерно до середины – до рассказа под названием «Штабс-капитан Рыбников», и тут меня осенило. Не напрягайся, я сам тебе напомню, в чём там дело. А дело было в 1905 году, в первые дни после Цусимского сражения. Герой повстречал того самого хромого и контуженого штабс-капитана в Петербурге, куда тот приехал из Иркутска с каким-то мелким ходатайством. И пока чудаковатый отставной вояка обивал пороги разных военных и гражданских ведомств, рассказчик, встречая его то тут, то там, каждый раз переживал дежавю и гадал, кого ему напоминает сей персонаж. Закончились их похождения в публичном доме. Случайно выяснилось, что лжекапитан на самом деле – японский шпион под прикрытием. Его разоблачили, пришли арестовывать, и тут он с криком «Банзай!» выпрыгнул в окно и сломал себе ногу. Тебе это ничего не напоминает?

– Так, подожди, уж не хочешь ли ты сказать, что Полозов – агент японской разведки?!

– Избави боже! Да ты хоть знаешь, сколько у меня лежит таких «агентов»?! И японской разведки тоже. Мне ещё один не нужен, и так складывать некуда, разве что в коридоре… Я хочу сказать, что вы с Полозовым в разное время читали одну и ту же книгу – вот тебе и точка пересечения. Общий литературный опыт перемешался с реальными событиями и бессознательно отлился в вашей памяти. Ну что, похоже на правду?

– Звучит, конечно, убедительно… Конечно, ты прав – должна быть какая-то реальная точка пересечения, а иначе как бы нам двоим удалось так ловко синхронизировать свой бред? Но… Не знаю, в чём тут дело… Умом я твоё объяснение принимаю, а внутреннее чутьё молчит. Не ложится оно мне на душу, никакого отклика на него я не чувствую, уж прости меня за такую неотзывчивость.

– Не надо извиняться. Это не твоя вина, это моя ошибка. Ты помнишь, что сказал пророк Юсуф фараону Египта, когда толковал его сны про семь тощих коров и семь тучных коров – то есть про семь лет изобилия и семь лет недорода? Он сказал ему, что сам по себе сон – и есть собственное толкование. Что толкование предшествует сну, а не следует за ним. Потому-то фараон и отверг объяснения премудрых книжников из своей страны, зато охотно принял объяснение чужеземца-раба.

– Потому что тот истолковал вещий сон так, как его бессознательно понимал сам фараон.

– Вот именно! Поэтому забудь обо всём, что здесь говорилось, и ни в коем случае не пытайся насильно внушить эту версию себе или Полозову. А я буду дальше думать.

И всё-таки мой врач оказался прав, когда снова применил золотое правило Оккама: не ходить далеко в поисках объяснений, а сперва использовать то, что под рукой. Он нащупал верную дорогу, хотя в какой-то момент промахнулся и увлёкся ложным следом. Ему не хватило каких-нибудь суток чтобы дочитать сборник до конца, до последнего рассказа под названием «Звезда Соломона», где герой тоже переживал дежавю при встрече с незнакомцем. (А может, так и должно быть, если учесть, кем оказался тот незнакомец?)

И хотя история не знает сослагательного наклонения, мне почему-то кажется, что это толкование наших с Полозовым навязчивых идей я принял бы куда живее и охотнее, даже если допустить, что их причиной стала совсем другая, намного более древняя книга, хорошо известная нам троим, не исключая Малика. Никто не знает, как эта догадка могла повлиять на мои поступки и решения, – к чему строить домыслы задним числом? А того, что случилось тем же вечером, всё равно уже не исправить и не изменить.

Примечания:

1. «Ну что, мальчик с Васильевского острова, … не приходила сегодня твоя чёрная курица?» – Малик намекает на сказку «Чёрная курица, или Подземные жители» (1829 г.) Антония Алексеевича Погорельского (1787–1836). Главный герой – мальчик Алёша живёт в пансионе на Васильевском острове.

2. Нагиб Махфуз (1911–2006) – египетский писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1988 года; Акинванде «Воле» Бабатунде Шойинка (р. в 1934 г.) – нигерийский писатель, поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1986 года; Чинуа Ачебе (1930–2013) – нигерийский писатель, поэт и литературный критик, лауреат Международной Букеровской премии (2007 г.). О Чимаманде Нгози Адичи см. в примечаниях к Главе 1.

3. «Ты помнишь, что сказал Юсуф фараону Египта…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.