Артем Клейменов
Дерлямбовый путь Аристарха Майозубова

Глава первая. Начало.

Аристарх ворвался в жизнь, как метеор, с первой секунды существования однозначно и ярко сообщив миру, что он есть. Принимавший роды молодой врач оказался немного обескуражен, так как младенец не заорал обычным голосом грудничка, а резко рыгнул, будто кроме пива в его жизни не существовало ничего другого. Кто-то скажет – ерунда, всякое бывает, но опытная медсестра, которая принесла маленького Аристарха матери, дрожащим голосом поведала, что в мир вошёл очень необычный, отмеченный Богом ребенок.

Правда, дальнейшая жизнь Аристарха лихо скорректировала смелое утверждение младшего медицинского персонала, так как детство и юность будущего гения проходили буднично и даже немного скучно. Тот рос плаксивым мальчиком, любил кошек разной масти и читал всё, что пылилось в огромной домашней библиотеке. Богатый внутренний мир ребёнка складывался из бесконечных книжных историй, а подростковый период, пришедшийся на девяностые, наделил мальчика изрядной долей цинизма и, как ни странно, ничем не убиваемым оптимизмом.

От отца Аристарх унаследовал звучную фамилию Майозубов и одно весьма неоднозначное физическое достоинство. Его отец, в силу неразрешимого внутреннего конфликта и невероятного инфантилизма, не желал семьи и, поддавшись противоречивым грёзам, сразу же отказался от участия в жизни малыша, убежав с проезжавшим мимо бродячим цирком. Больше о нём не появлялось никакой информации. То ли он сам хорошо заметал следы, а, может, потому что бдительная соседка Марина Ивановна, по какой-то странной причине, скрывала, что периодически видела его и даже очень близко общалась, при этом сообщая ушлому папашке какие действия предпринимались по его поиску.

В десять лет чуть повзрослевший Аристарх совсем перестал ждать отца и написал первый более-менее осмысленный стих, который поставил точку в бурных переживаниях юного отрока:

Я ждал тебя, надежды полный,

Мечтая встретить источник меня.

Вопрос к тебе есть, и вполне законный

Зачем ты исчез, ну и что за фигня…

После этих по-детски наивных строк, Аристарх, осознав, что чуда встречи не будет уже никогда, погрузился в свою обычную жизнь, наполненную уроками, книгами, машинками и несбыточными мечтами о неведомом тогда чуде компьютере. Шёл безрадостный тысяча девятьсот восемьдесят девятый год, великую страну готовили к развалу, отчаявшийся народ оптимистично надеялся на перестройку пятнистого балабола Горбачева, а самые ушлые и циничные сограждане жадно потирали ручонки, в надежде вдоволь нажиться в этот чёрный для державы период, и что важно, все наивно верили в лучшее, которое демиурги тех времён даже не думали закладывать в свои лисьи планы. Спустя шесть лет, в тысяча девятьсот девяносто пятом году, Аристарх написал несколько строк, довольно точно характеризующих то непростое время:

Мы мечтали, надеялись жили,

В теле некогда грозной страны,

Изнутри её жадно кровь пили,

Восхваляя приход Сатаны,

Запах мерно гниющего тела,

Нам казался свободы глотком,

Мы предали величие дедов,

Раздавив их забвенья катком…

Взрослеющий гений ничего не понимал в патриотизме и разных оттенках демократии и вместе с огромной страной привычно плыл во времени-пространстве тех дней. Рождалась новая и, увы, безрадостная эпоха, ломающая наивное мировосприятие советского человека на две большие части – «до» и «после» перестройки.

И вот настал бурный период взросления, в сей важный момент Аристарх стоял у окна и уныло смотрел на огромные, медленно падающие снежинки. Молодого человека грызло бесконечное одиночество. Недавно умерла его школьная учительница и бесконечный источник страсти Нина Николаевна, та, как могла, преподавала физкультуру, отличалась свежестью взглядов, относительной молодостью и вечной неудовлетворённостью по части мужской ласки.

Молодой человек находился квартире некогда принадлежавшей бывшей возлюбленной, которую та предусмотрительно переписала на него, проявив разумную заботу за три месяца до своей безвременной кончины. Снежинки искрились в свете уличного фонаря, в подъезде беззаботно смеялись люди, в ожидании светлого чуда Нового года, а на стене мерно тикали неубиваемые советские часы «Спутник».

В этот день сменялась эпоха, ленивые мысли имели форму спящих кошек, скучающий и чуть растерянный Аристарх глубоко вздохнул, грустно включил телевизор и стал смотреть поздравление мало им уважаемого президента алкаша-Ельцина, отчего, как и вся взбаламученная страна, запомнил, ставшую впоследствии крылатой, фразу: «Я устал, я ухожу», а потом, в брызгах «Советского» шампанского и лёгком недоумении масс, наступило первое января двухтысячного года.

Короткая фраза высокопоставленного пьянчужки изменила многое, но про это пока никто и не думал, всех волновал успех их личных дел, надежды на заграничный отдых и благополучие. Аристарх тонко чувствовал рвущие пространство перемены, отчего, преодолевая брезгливость к Ельцину и ужас от грядущего будущего, заставлял себя думать об алкоголе.

Молодого человека наполняли радость и пустота. Радость от того, что вечно бухая, безвольная и довольно пошлая личность наконец-то оставит страну в покое, а пустота происходила из-за отсутствия Нины Николаевны. Он привычно звал её по имени отчеству, с печалью осознавая, что та счастливая страница жизни закрыта раз и навсегда. Воспоминания, спотыкаясь об эмоции, перемешались в голове, направив стопы Аристарха на кухню, где лежала готовая курица-гриль, купленная в палатке недалеко от дома, а в холодильнике стыла литровая бутылка финской водки. Молодой человек взял знаменитый гранёный стакан, овеянный бесхитростной советской романтикой, лихо наполнил его доверху и прежде, чем выпить, записал ставшие потом знаменитыми строки:

Через годы, подобные грязи,

К либеральному шли миражу

А в итоге по телеку Ельцин,

Прохрипел: «Всё, устал – ухожу» …

Водка оказалась настолько холодной, что стакан покрылся испариной, Майозубов никогда в жизни не пил и поэтому изрядно волновался, невольно откладывая миг первого знакомства с «зелёным змием». Необходимая смелость никак не приходила, а грандиозный миллениум уже наступил. Молодой человек не собирался отступать от своего решения, ведь, благодаря исторической речи Ельцина, повод отметить наступивший год алкоголем стал железным. Решив почувствовать себя сильным мужчиной и свершить задуманное, он, с набирающей силу ностальгией, вспомнил, как начались его отношения с яркой и невероятно любвеобильной учительницей, что так же являлось довольно веским поводом коснуться губами бесстрастного холода дурманящей жидкости.

Всё произошло в раздевалке после того, как наигравшиеся в волейбол одноклассники десятого «Б» торопливо разошлись по домам. Аристарх невольно задержался, так как сильно вспотел во время игры, и не желая надевать уличную одежду на мокрое от физической нагрузки тело, остывал нагим, зачитавшись книгой Грэма Грина «Наш человек в Гаване». Помещение освещалось тусклым светом единственной сорокаваттной лампочки, отчего приходилось напрягать глаза и немного щуриться.

Нина Николаевна, погружённая в свои повседневные мысли, суетливо собиралась домой и по обыкновению всех выпроводив, и закрыв вход в спортзал, пошла проверить раздевалки. Одиноко сидящий Майозубов подскочил от неожиданности, когда услышал, что кто-то зашёл, а удивлённая Нина Николаевна уставилась на выдающуюся физическую особенность ученика, переданную тому сильными генами его непутёвого родителя. Впотьмах она подумала, что это пивная банка, зажатая между ног, поэтому быстро подошла, и желая отобрать, как ей искренне показалось, пиво, схватила Аристарха за причинное место.

Иногда секунды кажутся вечностью и когда Нина Николаевна поняла, что произошло, отсчёт времени остановился. Она так удивилась, что не одёрнула руку, а реакция семнадцатилетнего Аристарха оказалась столь быстрой и впечатляющей, что не сделала этого и позже – то невольное замешательство женщины решило всё. Несмотря на полное отсутствие опыта, некоторую стыдливость и где-то даже стеснительность, Аристарх уверенно ухватил растерявшуюся учительницу за грудь, и преодолев лёгкое сопротивление, аккуратно положил на кинутые в углу раздевалки маты.

Через два часа они встали, отдышались и молча оделись. Перед уходом взволнованная Нина Николаевна строго посмотрела в глаза ученика, предложив забыть всё, что произошло. Аристарх в знак согласия кивнул, однако, все выходные они провели вдвоём, в этой уютной, просторной квартире на Кутузовском проспекте. Между ними не было воспетой классиками любви, на неё банально не хватало времени, эгоистичная животная страсть туманила сознания и забирала себе всё, они встречались сразу ложились в постель, лишь изредка прерываясь на еду или сон. Так пролетело почти четыре года, а когда учительница узнала, что смертельно больна, сделала Аристарху дарственную на свою квартиру и попросила никогда не приходить на её могилу. «Считай, что я просто тебя бросила», – грустно улыбнувшись, печально сказала женщина и выпроводила Аристарха вон. Вскоре Нина Николаевна умерла, будучи счастливой и достаточно молодой, а начавший реализовываться гений посвятил ей несколько строк:

Ты ушла за черту, я стою у черты,

Грустных улиц московских извилины,

Ты жила, ты была, и рождала мечты,

Чёрствым временем ветви попилены,

Говорить не могу и молчать не хочу,

Строки льются ручьями слезливыми,

Может завтра и я за тобой улечу,

Вместе с серыми днями дождливыми…

Девяностые – именно те годы, когда смерть становилась лучшей подругой неожиданно выпавших из СССР людей, она настырно ходила за каждым, дотошно выискивая любой мало-мальски значимый повод. Словив сильнейшую волну ностальгии по ушедшей страсти, Аристарх решительно схватил стакан и медленно выпил до дна, совсем не почувствовав ни вкуса, ни запаха всё ещё обжигающе холодного дурманящего напитка. Потом, так ничего и не ощутив, заново наполнил стеклянную ёмкость и тут же повторил содеянное.

Майозубов искренне ненавидел Ельцинскую власть, её вороватых олигархов и другую жадную публику, отчаянно прислуживающую золотому тельцу. Он искренне надеялся, что кровавая эра лысых бандюков в нелепых малиновых пиджаках наконец-то подходит к концу, а их гипертрофированно худые девицы в еле заметных мини, наконец-то одумаются и заскучают по поэзии, обратив свои томные взоры на него. Поэт относился к тем наивным гражданам бывшего СССР, которые искренне верили в светлые идеалы, хороших, честных людей и вселенскую справедливость. Гений так толком и не увидел реальных будней рухнувшей сверхдержавы, впрочем, его человеческие основы выстроились на её пропаганде, милых фильмах и не убиваемой вере в лучшее. Он вырос тем, кого потом будут презрительно называть патриот.

Впрочем, в двадцать с небольшим лет совсем не это заполняет разум юноши и, тем более, имеет решающее значение. Потеряв Нину Николаевну, уставший грустить Аристарх постоянно мечтал о женщинах, что, собственно, в его возрасте вполне естественно. Насущные требования к противоположному полу сводились всего к двум бесхитростным определениям – женщина и живая. Остальное не имело особого значения, ведь тот не нуждался в самоутверждении за счёт красоты спутницы, не пытался завести семью и, конечно же, не искал излишне длительных отношений.

В эту секунду поэт настолько опьянел, что влетевшая в голову игривая идея, подняться из-за стола и найти себе кого-нибудь в пространстве праздничного города, закончилось ничем – он просто не смог встать. Им мгновенно овладело тягостное отчаяние, замешанное на коктейле из беспомощности, эрекции и сильнейшем страхе перед грядущим. Всё навалилось с неудержимостью мчащегося товарняка и сотрясло неокрепший разум дезориентированного молодого человека. Неловкая попытка написать стих так же не увенчалась успехом. Потом накатила очередная волна душераздирающих чувств, отчего совсем неопытный выпивоха, решил, что необходимо налить ещё один стакан. Ну вы же знаете эту не в меру оптимистичную алко идею – для ясности ума.

Однако, третьи, несомненно, лишние двести грамм так потрясли юное сознание, что Майозубов увидел, как разъезжаются стены и из них выходит задумчивый Ельцин. Борис Николаевич по-хозяйски сел напротив, пододвинул к себе остатки водки и стал увлечённо рассказывать про невероятную Америку и её прогрессивный либерализм. Малость обалдевший Аристарх внимательно слушал специфический тембр голоса первого президента России, а потом, с трудом преодолевая сильное головокружение и слабость, пополз в туалет блевать. Там он и уснул, полностью выпотрошенный и ослабший.

Ворвавшийся миллениум не только разделил века, тысячелетия и эпохи, он разбил сознание Майозубова, отравленное непомерной дозой алкоголя, на две самостоятельные и при этом враждующие личности. Одна стояла на сугубо патриотических позициях, а другая, тайная, оживляемая употреблённой водкой, характеризовалась крайне либеральными проявлениями. Этот знаменательный день образовал новую эпоху в российской поэзии и словесности, которую в дальнейшем юный гений локализует броской фразой: «Мой Дерлямбовый путь».

С этого памятного одинокого новогоднего застолья берёт начало восхитительный гений Аристарха Майозубова, а великая российская литература получает нового непревзойдённого поэта всея Руси. Опытная медсестра всё-таки оказалась права, а Майозубов, очередной раз выступая перед публикой, продекламирует:

В дерлямбовых кущах раздвоенных дум,

Оставил я юность, надежды и ум.

И сколько бы потом почитатели таланта не спорили, о том историческом дне русской поэзии, поразительным останется один странный, мистический факт – зашедший утром на кухню Майозубов, так и не обнаружит остатки водки.

Глава вторая. Осознание гением сути Дерлямбового пути.

Природу поэта характеризуют не только стихи, но и бытие, Майозубов обожал Есенина и так же, как и великий поэт, хотел драться в кабаках, вести разгульный образ жизни и очаровывать прекрасный пол. Чтобы научиться драться Майозубов не один год ходил в странное спортивное заведение под громким названием «Бойцовский клуб», куда главного романтика эпохи привела сама судьба. Случилось так, что пятнадцатилетний Аристарх стоял без всякой цели на улице, бесконечные мечты кружились в юной голове, создавая особенный, тонкий и весьма трепетный мир ищущей, возвышенной души. И вот, в этот одухотворённый момент, к нему подошёл крупный лысый парень, в чёрной кожаной куртке и чего-то спросил. Беспардонно вырванный из потока мыслей, Аристарх ответил дерзко и даже вызывающе, а когда качок, возмутившись неожиданным нахальством, предложил махач, моментально, без разговоров, вломил верзиле в нос. Не думал ни секунды, просто ввалил, так сильно и резко, как только мог. Верзила, от неожиданного, хотя и недостаточно мощного удара, упал и изрядно удивился, отчего впоследствии отметелил Майозубова не слишком сильно.

По простой уличной логике получалось, что, вроде, как бы сам напросился, да и шкет повёл себя по-пацански, как тут не уважать. Однако и ответку дать нужно, что, собственно, уже другое – дело принципа и понятий. Где-то через полчаса Аристарх уже мог говорить, а его обидчик, которого звали Вован, по странной причине расчувствовался и предложил Майозубову денег на доктора, после чего они чуть снова не подрались. Аристарх отшвырнул деньги, крикнул, что он поэт, а не шваль продажная и схватился рукой за камень. Вован выжил в беспредельной бандитской среде, потому что умел быстро соображать и, прагматично успокоив Майозубова хлёсткой пощёчиной, спокойно спросил: «Чего же ты хочешь, шкет»?

– Драться хочу научиться, как ты, – успокоившись, ответил юный поэт.

– Тогда ходи в мой спортзал, там Санёк – отличный тренер по рукопашному бою, – справедливо резюмировал ситуацию немного польщённый Вован. За сим конфликт посчитали исчерпанным и в итоге у них даже завязались тёплые приятельские отношения, в основе которых, как ни странно, оказалась колоссальная разница в менталитете и некоторая странная общность. Как говорится, в каждом бандите есть немного поэта, и уж точно, в каждом поэте есть немного бандита. Нельзя утверждать, что отношения имели потенциал перерасти в дружбу, так как хлипкий мир беспредельных девяностых не оставлял на это времени, ведь все люди, да, что там говорить, вся страна, жили одним днём.

Где-то года через три, после того весьма эмоционального знакомства, Вована попытались убить за весьма крупное и довольно циничное кидалово. Ситуация приобрела значимость критической, так как обманутые люди, оказались совсем не простыми гражданами, жили исключительно по понятиям, не чурались крайних методов воздействия и всегда шли до конца. Так получилось, что Вован, ища нетривиальный и всеобъемлющий совет, обратившись к Аристарху, спросил: «Что мне делать»? Этот вопрос не имел никакого отношения к временной слабости, растерянности или страху, Вован был куда умнее своего бандитского образа, поэтому хотел найти нестандартное, а главное, правильное решение.

– Что бы ты сделал, Аристарх, на моём месте? – спокойно спросил он, глядя прямо в глаза.

– А ты много денег увёл? – вопросом на вопрос, ответил Майозубов.

– Знаешь, пожалуй, даже больше, чем до чёрта.

– Тогда бросай бизнес, имитируй своё убийство и вали с деньгами.

– У меня слишком много чего накопилось – рестораны магазины и прочее, так не получится, – задумчиво улыбнулся Вован.

– Не жадничай, жизнь-то дороже по итогу, да и вовремя уходить – всегда мудро.

– Пожалуй, тут, малец, ты прав жизнь дороже… И знаешь, больше не приходи в спортзал – это теперь опасно. Ну и прощай…

Через день нашли полностью сгоревшую машину авторитетного бандита с обугленным трупом внутри. Братва, крутившаяся вокруг Вована, картинно погоревала на похоронах, а потом, не без скандалов, поделила бизнес бывшего босса. В дальнейшем их безжалостно постреляли обманутые Вованом люди, а Аристарх, случайно узнавший детали произошедшего, написал очередной стих:

Уходят эпохи, сменяются лица,

Друзья пожирают друзей

А ты словно птица,

Не хочешь мириться,

Летя в ту страну, где теплей…

Поэт понимал, что Вован скорее всего жив и просто смылся, но для него это уже не имело никакого значения, тот кусок эмоциональный бытия оказался полностью прожитым и остался позади. Смысл имело лишь будущее, а будущее поэта – тернистый путь по планете Земля, в случае Аристарха – «Дерлямбовый путь».

Первого января величайший поэт наступившего тысячелетия вышел на улицу и направился в аптеку, где рассчитывал купить лекарство от похмелья. Новый год уверенно заявил о своих правах и вместе с этим пришло понимание того, что в ушедших девяностых осталось всё, что когда-то было дорого: спортивный зал, где он учился драться, Нина Николаевна – источник страсти, криминальный приятель и самое важное – вычурная идеология того времени. Полные надежд двухтысячные манили азартной новизной, а лихие девяностые оставили три шикарные вещи: молодость, престижную квартиру на Кутузовском и непрекращающуюся эрекцию.

Улица мгновенно освежила и Майозубов вместо того, чтобы идти в аптеку, направился в Макдональдс, во-первых, потому что почувствовал голод, а во-вторых, ничто так хорошо не оттягивает алкоголь, как эта неприхотливая «пластиковая» еда. Аристарх плотно поел в стенах популярного заведения и чуть было не уснул за столиком. Впрочем, Москва – не тот город, где тебя оставят в покое, Аристарха растормошила самоуверенная красавица Оля, она только что вышла с Киевского вокзала и уже тридцать минут считала себя коренной москвичкой. Оле недавно исполнилось двадцать два года, девушка имела весьма выдающуюся внешность самоуверенной красотки, средние вокальные данные, непомерные амбиции и болезненную потребность стать популярной певицей. Собственно, именно это её и привело в столицу России. В Москве жил один известный продюсер, с которым эффектная девушка случайно познакомилась в Киеве, на гастролях его популярной группы. Продюсер представился Константином, сводил в дорогой ресторан и нахально предложил близость. Она не особо ломалась, а тот конкретно обещал, так что её приезд в столицу России не стал неожиданным.

– Можно тут присесть, – напористо спросила Оля.

– А что, вокруг мало мест? – удивился зевающий Аристарх.

– Я хочу сидеть у окна, а свободное место у окна только за этим столиком.

– Тогда без проблем, – ответил молодой человек и даже подумал было уйти. Однако, очертания совершенной фигуры девушки вызвали соответствующую реакцию, а в случае с Аристархом, как вы хорошо понимаете, реакция оказалась чересчур заметна, поэтому молодой человек, оценивший деликатность произошедшего, временно передумал с уходом.

– Меня зовут Аристарх, и я поэт, – картинно представился он, чтобы чуть потянуть время.

– Я Ольга, – нехотя ответила девушка. Её не слишком интересовало данное знакомство, но поговорить с кем-то, пока ешь, показалось неплохой идеей. Более того, молодой человек не вызывал раздражения и стал первым с кем она познакомилась по прибытию в новый для себя город. Присутствовал и ещё один чувствительный момент, девушка приехала на сутки раньше оговорённого с Константином срока и ей требовалась недорогая гостиница или съёмная квартира.

– Где тут лучше остановиться на одну ночь, – прямо спросила она.

– Можешь у меня пожить, – спокойно ответил Майозубов.

– Я тебя, Аристарх, совершенно не знаю…

– Ты тут вообще никого не знаешь, – резонно парировал тот.

– И всё-таки, мне кажется, это несколько странно…

– А что тут странного?

– Ты так быстро предложил пойти к тебе…

– Странно другое, ты приехала в Москву первого января, днём и хочешь найти свободный номер или съёмную квартиру.

– А что, это сложно?

– Не знаю, как это сложно, но странно – точно.

Оля промолчала, её эмоциональное решение приехать, как можно быстрее, больше не казалось таким уж однозначным. Новый год она встретила в поезде и только в Москве поняла, что несколько поторопилась с датой приезда.

– Что я буду тебе должна? – делово спросила она.

– Приготовишь ужин и всё.

– И всё?

– Ну хочешь, купи выпить…

– А ты далеко живёшь?

– Минут семь пешком отсюда.

– Я подумаю, – всё ещё сомневаясь, произнесла Оля, продолжая пережёвывать бургер. Девушка искоса посматривала на собеседника и решала, насколько тот может быть опасен. Впрочем, интуиция подсказывала, что тут особых проблем нет и не будет, а природная лень призывала побыстрее согласиться со столь удобным предложением и более не искать жильё.

– Ну что, идём? Посмотришь, где я живу, не понравится, поедешь искать гостиницу.

– Ладно, уговорил, сорвались, – самоуверенно ответила та.

Через час Майозубов стоял на кухне и задумчиво смотрел в окно. За окном намечались лёгкие сумерки, а в остальном почти всё соответствовало тому, что происходило день назад: на столе лежала ещё горячая курица гриль, а в морозилке отдыхала литровая бутылка финской водки. Памятуя про тяжёлое утро, Аристарх купил два больших пакета апельсинового сока, лаваш и несколько шоколадных батончиков. Девушка, переодевшись в удобную для дома одежду, лениво суетилась, расставляя на столе посуду. Дом и квартира произвели очень благоприятное впечатление, отчего теперь Аристарх виделся весьма приличным молодым человеком, а не тем помятым лошарой из американского общепита. К её удивлению, жильё нового знакомого оказалось довольно большим для одного человека и состояло из трёх комнат. Гостья заняла ту, в которой располагалась уютная диван-кровать и попросила без стука не входить. В общем, быстро освоилась, обрадованно посчитав, что всё идёт самым лучшим образом.

Оля заполнила своей энергией всю кухню, деловито разламывала курицу-гриль и увлечённо говорила, что хочет стать певицей, Аристарх, почти не слушая жизнерадостный щебет девушки, вспоминал, как встретил свежее тысячелетие. Произошедшее в новогоднюю ночь виделось крайне необычным, так как показалось, что внутри сознания зародились глубокие и весьма противоречивые процессы. С одной стороны, он искренне ненавидел Ельцина и его бессовестную либеральную шайку, с другой, странный ночной разговор оставил свой неизгладимый след и весьма непростые поводы для осмысления.

Сейчас молодой человек понимал, что той беседы просто не могло быть и винил в пережитом выпитый алкоголь, помноженный на собственную неопытность в этой части бытия. Оставался лишь один важный вопрос, куда делись остатки водки? Данное понимание полностью сметало здравую логику и, конечно же, сильно пугало. Майозубов не считал себя поэтом-мистиком, справедливо относя свой гений к бунтарям, драчунам и дамским угодникам, но даже с учётом такой самоидентификации сознание рисовало совершенно удивительную картину, а что хуже всего, он помнил каждое слово, которое произнёс ушедший на покой, и, по-видимому, воображаемый, бывший гарант Конституции. Самым противным являлось воспоминание о том, что, во время незабываемой беседы, он полностью соглашался с тезисами Ельцина и даже плакал от осознания верности произнесённых тем слов. Аристарх абсолютно не понимал произошедшего, всё слишком походило на сумасшествие и спасало лишь одно, что объективной причиной безумства, по вполне здравой логике, назначалась водка.

Оля не осознавала, что её практически не слушают, продолжая увлечённо верещать о лелеемом желании петь со сцены. Она с лёгкостью освоилась, полностью отринула страхи, искренне живя в своей ситуации и своём мире, девушке казалось, что всё начало удачно складываться, а счастливая карьера звезды в цепких ладошках, благоволящей мечтам, судьбы. Немного смущала некоторая надменная холодность задумчивого Аристарха, ведь она привыкла, что за ней все ухаживают, добиваясь внимания и расположения, а тут нечто обратное, что и интриговало, и злило одновременно. Капризный дамский эгоизм отказывался принять, что в мире существует множество иных, не менее важных событий, чем её царственное присутствие. Решив, что хозяин квартиры большой скромник и поэтому, конечно же, слишком напряжён, Оля достала из морозилки водку и разлила в небольшие хрустальные рюмки. Рюмки она заприметила в сделанном из красного дерева серванте, который напоминал о пережитках советской власти и в то же время намекал, что в уютной квартире некогда жили совсем непростые люди, что, собственно, являлось абсолютной истинной, так как давно умершие родители Нины Николаевны относились к обласканной коммунистами успешной профессорской элите.

– Ну что, за знакомство, – жизнерадостно произнесла Оля, привлекая внимание витающего в своих мыслях Аристарха.

– Давай, – чуть отстранённо произнёс тот, резко вырванный из липкого процесса осмысления собственной реальности. Он совсем не хотел пить, но и отказываться не стал, так как это бы выглядело немного неприлично. Позже Майозубов напишет удивительно точные строки:

В этой жизни предельно запутанной

Душу рвали мне Кант и Манн

И поэтому водку мёрзлую

Лью нещадно в гранёный стакан.

Непосвященным покажется странным, причём тут унылые немецкие философ и писатель-прозаик. Скажем прямо, почти не причём. Однако, если разобраться в нюансах, историю российской империи старательно прописывали ушлые немцы Миллер и Шлецер, а немецкая философия и поэзия формировали сознание тех элит. Чистая русская душа всегда ненавидела хитрое засилье вездесущих иностранцев, полное исключительной лжи и плохо скрываемой вражды. Великий Ломоносов положил жизнь в борьбе с этим злом, но также, как и небезызвестный дон Кихот, прослыл обычным безумцем, сражающимся против огромных ветряных мельниц, а набившие оскомину Кант и Манн просто попались под творческую руку Аристарха. Их грехов было мало, но поэтическое сознание юного гения объединяло знаменитых людей в одну, только ему ведомую, смысловую цепь.

Рюмка противно охладила руку Майозубова, а вкусовые рецепторы почувствовали резкий вкус водки и почему-то показалось, что где-то промелькнула тень ненавистного Ельцина. Молодой человек резко тряхнул головой, в отчаянной попытке избавится от наваждения, и уставился на болтливую гостью. Что говорила гостья его по-прежнему мало интересовало, но вот то, чем она издавала эти почти бессмысленные звуки, завораживало. Идеальные губы Оли могли завести кого угодно, а великого поэта эпохи, тем более. Именно по этой причине, не желающий употреблять алкоголь Аристарх, ещё раз наполнил рюмки и произнёс:

И глаз пелена, и губ наслажденье,

Так выпьем скорей за чудес проявленье…

– А ты и правда поэт, – самодовольно улыбнувшись, произнесла девушка, ей льстили продекламированные строки, и она справедливо приняла их на свой счёт.

– Я не просто поэт, я гений… Такой же, как, например, Есенин, – уверенно сказал молодой человек.

– А почему не Пушкин? – усмехнулась Оля.

– Сравнила! Пушкин – ремесленник, такое писать можно километрами, а ты вот напиши так, как Есенин, хоть пару строк… Сможешь?

– Не смогу даже, как Пушкин, – ответила смущённая красавица и взяла кусок курицы.

Пространство наполнила та особая тишина, которая предшествует романтичному осмыслению момента, разогревая внутренний кипятильник с чувствами, мыслями и эмоциями. Нельзя сказать, что Оля совершенно не предполагала особенного завершения знакомства, но её практичные мозги давали возбудиться телу лишь тогда, когда отношения приносили выгоду, а тут юный поэт. Поэт – это же почти бомж, несчастный, обречённый на незавидную судьбу и вечное поругание, другое дело – коммерс или даже бандюган. Трезвой ему точно не дам, – обречённо подумала Ольга и подошла к мойке, где стояли два гранёных стакана.

– Давай, за успешную карьеру, – напористо сказала девушка и разлила водку в только что вымытые ею стаканы.

– Давай, – без особого энтузиазма произнёс Майозубов, которому совсем не хотелось алкоголя. Он и умом понимал, что лучше не стоит, но эрекция пересилила все другие аргументы.

Вы когда-нибудь задумывались над тем, что вселенная настолько огромна, что, передвигаясь в ней, нет никакого смысла выбирать пункт назначения, ведь в каком бы направлении ты бы не пошёл, до заветной цели дойти невозможно. Но при всей печали этого непреложного факта, есть и оптимистичные нотки, так как в образовавшейся, конкретной ситуации, совсем неважно в какую сторону идти. Учитывая недостижимость цели, все направления можно считать в принципе верными, отчего особую важность представляет сам пройденный путь, и ты на этом пути. Данная мысль ворвалась в голову Аристарха, когда он залпом выпил стакан водки. Алкоголь теплой вспышкой отразился внутри, а вслед за этим нарисовалось чрезвычайно довольное лицо Ельцина, тот нагло подмигнул, но потом моментально исчез, то ли из вежливости, то ли по другим, известным только ему, причинам.

– Оля, как себя чувствуешь? – желая уйти от наваждения, спросил Аристарх, заметив, что та так же быстро опустошила стакан.

– Совсем не плохо, – оптимистично ответила сильно захмелевшая девушка.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Знакомиться пошли, зря что ли пили?

Аристарх не любил долгих церемоний, поэтому спокойно подошёл к Оле, по-хозяйски взял на руки и отнёс в спальню. Через четыре часа всепоглощающей страсти, девушка крепко спала, а чуть подуставший гений вновь вернулся на кухню отдышаться и немного поесть. Он невольно сравнивал Нину Николаевну с Олей и те безусловно отличались. Нина Николаевна противопоставляла богатый опыт свежести молодого тела и, как ни странно, выигрывала, её искушённая ненасытность настолько впечатляла поэта, что он даже не помышлял искать приключения на стороне. Впрочем, это уже почившее в бозе прошлое, которого, к сожалению, никак не вернуть. Объединяло женщин, пожалуй, одно – азартность в сексе, что в понимании Аристарха являлось огромным плюсом.

Майозубов устало оглядел кухню и, к своему величайшему изумлению, отметил, что на столе стоят два наполненных водкой стакана, а на одном лежит шоколадный батончик. Эта маленькая ритуальная деталь невольно намекала, что тут чьё. «Опять долбанный призрак Е.Б.Н.», – зло вздохнул Аристарх и решил, что в этот раз обязательно разберётся в том, что происходит. Поэт отчётливо понимал, наполнить стаканы было просто некому, ни он ни Оля не выходили из спальни, входную дверь Аристарх лично запер, а Ельцин по-прежнему представлялся лишь больной проекцией отравленного алкоголем мозга.

Казалось, понять происходящее можно только одним способом – выпить стоящий на столе стакан, что в тот момент представлялось вполне логичным. Майозубов вполне лояльно принял своё лёгкое сумасшествие, считая подобное вполне достойным свойством присущим гениальным поэтам, поэтому встреча с нахальной галлюцинацией совершенно не пугала. Так же хотелось узнать о ситуации побольше и опять же, все эти странности, которые невозможно объяснить даже помутнённым рассудком. Ведь правда, кто наполнил стаканы водкой? Ну, действительно, кто?

Аристарх с опаской подошёл к столу, сел на стул и сосредоточенно выпил. Затем, медленно прикрыв веки, терпеливо подождал, когда упругая волна опьянения даст о себе знать, а потом, распахнув глаза, увидел кривляющегося Ельцина. Бывший гарант Конституции мерзко улыбался и медленно вливал в себя алкоголь. Выпив, Борис Николаевич упёрся взглядом в стол и стал упоённо рассказывать о гомосексуализме, то и дело употребляя слова норма и парад. Сильно опьяневшего поэта, по совершенно непонятным причинам, вдохновила эта пошлая и слишком уж срамная речь, а затем, к вящему удивлению, искренне показалось, что парады гомосексуалистов – отличная идея. Однако, несмотря на весь этот, казавшийся положительным, бред, где-то в глубине души, другая часть натуры, временно ушедшая на второй план, настойчиво привносила диссонанс в благостное понимание такого рода свобод. Нечто знакомое, но почему-то плохо осознаваемое, истерично кричало: «Не верь ему – это зло»!

– Что со мной происходит? – собрав волю в кулак, твёрдо спросил Аристарх.

– Блямб-дерлямб, – хихикая ответил Ельцин.

– А точнее? – не унимался молодой человек.

– Понимаешь, ты поэт, а поэт вмещает в себя весь мир, поэтому, когда ты трезвый, ты классический патриот и традиционалист, а когда пьяный, на редкость фанатичный либерал и глобалист.

– И что делать?

– В твоём случае, ничего, блямб-дерлямб.

– А если совсем не пить?

– Тогда, блямб-дерлямб, ты не сможешь быть поэтом.

– Но я не могу не быть поэтом, – почти прокричал отчаявшийся Аристарх.

– Тогда, блямб-дерлямб, это твой путь.

– Какой путь? – будто не расслышав, нервно переспросил Аристарх.

– Твой, блямб-дерлямб, – коротко ответил Ельцин и бесцеремонно растворился в пространстве.

Майозубову показалось, что важный разговор между ним и призраком получился слишком уж коротким, ведь осталась куча незаданных вопросов. С другой стороны, часы прямо указывали на то, что стрелки пробежали минимум два оборота. «Странно, но такого просто не может быть», – осознав нелогичное течение времени, удивился Аристарх. Потом нахлынули совсем неприятные ощущения, ведь, чем больше трезвел великий поэт эпохи, тем сильнее проявлялось отрицание гомосексуализма и прочей около демократической шелухи. Так же быстро улетучивалось восхищение либеральной свободой, как будто розовые очки псевдолюбви к человечеству рассыпались прямо на переносице. «Что, сука, за путь»? – возмущённо промычал Аристарх, с трудом вспоминая несвязную присказку Ельцина. Но как бы он не старался, от присказки вспомнилось только одно слово – «дерлямб». Затем сильно уставшее сознание соединило повисший на губах «дерлямб» и понятие «путь» в одно предложение, превратив нечаянное озарение в звонкое словосочетание «Дерлямбовый путь», а жизнь величайшего поэта современности в следование по этому тернистому пути.

Глава третья. Утро новой жизни.

На столике пронзительно зазвонил культовый «Нокиа» 3210, Оля, скинув одеяло, протянула руку, чтобы ответить. Аристарх с трудом открыл глаза и первую минуту не понимал, где находится. «Я уже приехала в Москву», – говорила кому-то Оля, а Майозубов почему-то вспомнил неуклюжего Ельцина. Когда девушка закончила разговор и упала головой на подушку, молодой человек, не теряя времени, бесцеремонно улёгся сверху, реализуя неписанное право на бестолковый утренний секс. «Аристарх, прекрати, у тебя, ну слишком уж большой, я устала», – попыталась сопротивляться девушка, понимая, что ей светит ещё одна бессонная ночь, правда по другому адресу, и хотела дать телу хоть немного отдохнуть. Впрочем, игривая природа быстро одержала верх над девичьей расчётливостью и Ольга, провалившись в омут похоти, безвольно стонала, испытывая невероятное чувственное наслаждение.

Аристарх с утра предпочитал недолгий секс, поэтому уже через полтора часа стоял под душем и чистил зубы, думая над тем, что его жизнь изменилась раз и навсегда. Пришло полное принятие произошедшего и уже совсем не хотелось разбираться во вчерашних видениях, отделяя настоящее от проекции пьяного сознания. Гений ещё толком не понимал себя и свою новую особенность, а расслабленное тело приятно вибрировало и требовало еды. К его удивлению, самочувствие оставалось вполне приличным, голова почти не болела и поэтому, несмотря на лёгкую слабость в ногах, он отправился на кухню варить кофе. Ночь подарила некоторое вдохновение, отчего родились слегка ироничные строки:

Пространство дарит поэтам принцесс,

Как лучики солнца цветку,

Пусть будут женщины,

Поутру…

Подобные кофе глотку…

Стихи показались Аристарху совсем не блестящими, но крайне подходили к только что приготовленному напитку. Поэт улыбнулся и записал их в тетрадке, которая не случайно валялась на столе, ибо была предназначена абсорбировать капризное вдохновение гения.

– Тебе с молоком кофе или без, – обратился Аристарх к вошедшей на кухню Оле.

– С молоком, – коротко ответила та и кокетливо поправила полотенце на мокрых волосах.

– У меня есть фен, – участливо предложил молодой человек.

– Хорошо, но сначала кофе.

– Ладно, как скажешь.

– Кстати, хотела с тобой поговорить, – немного изменив тон голоса, продолжила беседу девушка.

– Вот это да, – усмехнулся Майозубов.

– Прекрати, я серьёзно. Просто хочу тебе сказать, что произошедшее ночью – это не повод для отношений.

– Ну само собой разумеется, могла бы этого даже не говорить.

– То есть, наша ночь для тебя совсем ничего не значит? – немного обиделась Оля.

– Ну почему совсем ничего, я поэт, для меня секс с поклонницами – часть образа и лучший способ обрести вдохновение…

– Не слишком ли ты самоуверен?

– Ну не знаю…

– Мне вот кажется, что так может рассуждать только самовлюблённый козёл…

– А ты обычная шлюха, – зевая парировал Аристарх.

– А ты, идиот! Когда у тебя ещё будет такая красивая девушка, как я? – искренне возмутилась Оля.

– Да прямо сейчас, – уверенно произнёс Аристарх и отнёс сопротивляющуюся девушку в спальню.

За окном плыл чудесный солнечный день, поэтому расслабленный народ, лихо отгулявший новогоднюю ночь и напрочь проспавший первый день года, понемногу выползал на улицу, горожане радовались холодному зимнему солнцу, миллениуму и вовсю строили планы. Молодые люди, реализовав очередную волну страсти, пили кофе прямо в кровати и пускай напиток давно остыл, его вкус приятно раздражал язык и бодрил, они удовлетворённо молчали, и каждый что-то решал внутри себя. Ольга думала, что ей пора собираться и уходить, но не предпринимала никаких действий, а Аристарх неторопливо размышлял о фразе записанной ночью в тетрадке, странное сочетание «Дерлямбовый путь» наполняло сознание новыми смыслами, хотя внутри растревоженной души понемногу выстраивался «железный занавес».

В эту секунду Майозубов ощущал двойственность и тоску, понимая, что одна часть его натуры, направлена на служение Отчизне, а другая, навечно прикипела к низменной либеральной волне, со всеми её соблазнами, удовольствиями и огромным разрушительным потенциалом. От ясного понимания внутренних противоречий немного трясло, страх сменялся ужасом, а в голове привычно рождалась поэзия:

Я не знаю куда идти,

В душе страх, раздрай и сомнения,

А коль стану кем-то одним,

То покинет меня вдохновение…

Поэтический дар уйдёт,

Птицей мёртвой окажутся строки,

Буду биться, как рыба об лёд,

Уходя в нигилизм и пороки…

Осознав то, что для борьбы добра со злом полем битвы выбрали его бессмертную душу, Аристарх мгновенно собрался и мужественно принял вызов Создателя, согласившись на тернистый «Дерлямбовый путь», понимая, что именно в нём заключена величайшая божественная милость, реализуемая через льющиеся вдохновенные строки. Майозубов ещё бы долго размышлял об израненной, разорванной в клочья душе, но Оля потрепала его за плечо и попросила проводить до такси. Он очень удивился, что девушка сумела так быстро собраться и привести себя в порядок. Казалось, не было ни бурной ночи, ни водки, ни долгого переезда из столицы Украины, Оля выглядела свежо и соблазнительно, излучая юную нежность, здоровье и невероятную красоту.

На улице Аристарх почувствовал вкус свободы и манящие перспективы энергичной молодости, ему немного льстило, что рядом идёт столь привлекательная девушка, он видел, как дорого одетые мужчины кидают на неё заинтересованные взгляды и ощущал себя беспородным Шариком, стащившим кусок первоклассного мяса с хозяйского стола, понимание этого смешило и наполняло эго изощрённой гордостью и самолюбованием. «Да вы, друзья, со своими миллионами в пролёте», – усмехнувшись, подумал он.

Впрочем, самолюбование продлилось недолго, так как показалось, что в пяти метрах от него прошёл обласканный Сатаной Чубайс. В России увидеть Чубайса –плохая примета, что-то типа чёрного кота или бабы с пустыми вёдрами, многие считают, что подобное приводит к исчезновению денег или пустой бесполезной работе. Такое напряжёт кого угодно, поэтому Аристарх, на всякий случай, проверил на месте ли кошелёк. Кошелёк оказался на месте, и поэт понял, что прошедший мимо него Чубайс – скорее всего призрак, нежданный флешбэк от вчерашней пьянки.

«Если тебе будет нужна шлюха, точнее Муза, раз уж ты такой замечательный поэт, можешь мне позвонить», – полушутя произнесла, потрясённая проведённой ночью, Оля, протянув Аристарху бумажку с написанным на ней номером мобильного телефона. Её задевало и одновременно возбуждало странное безразличие удивительного молодого человека, а его невероятное физическое достоинство наполняло тело сладострастным трепетом. Оля уже не слишком хотела ехать к продюсеру, но жгучее желание стать популярной певицей превозмогло всё. Девушка нежно поцеловала Майозубова в щёку, вздохнула, села в остановившееся авто и умчала встречаться с Константином на Чистые пруды, а задумчивый гений прошептал только что родившиеся стихи:

Ты украсила этот день,

Что вмещал радость юных тел,

Но растаяла словно тень,

Растворившись в потоке дел.

Страсть, столкнувшая нас с тобой,

Так прекрасна, но так зыбка

Даст ещё ли нам ночь одну,

Полноводная жизни река…

Стихи наполнили сердце романтикой и ожиданием будущих подарков судьбы, Аристарх, немного подумав, чуть было не выбросил бумажку с номером телефона, однако, быстро осёкся, вспомнив, что шлюха и Муза – вполне так себе приемлемое сочетание. Да и само определение «Муза» показалось таким точным в его видении женщин, что он даже иначе посмотрел на ночевавшую у него гостью и по этой веской причине, новая встреча показалась хотя и не обязательной, но вполне реальной.

Собственно говоря, волновало не само прощание с необычайно красивой девушкой, а то, что случилось на кухне, когда происходило «общение» с бывшим главой государства. Юный гений понимал, что присутствует некая галлюцинация, вызванная вредным воздействием водки, однако, ясно осознавал и то, что после употребления спиртного его природа менялась настолько кардинально, что казалось, внутри сидит совершенно другой человек, и в то же время не возникало сомнений, что это тоже он.

Бесспорно душевные метания – двигатель развития творческих душ: они мучают, наполняют бессилием и безжалостно кидают на редуты событий. Вот только, как с этим мириться и как с этим жить? Это же значит быть вечным врагом самому себе, когда одна половина тебя ненавидит другую половину тебя.

Майозубов хорошо помнил, что переживал и в чём был абсолютно уверен, находясь в дебрях серьёзного алкогольного опьянения. В пьяном угаре ему искренне нравился Ельцин, жёсткий, если не жестокий капитализм и он пошёл бы на смерть за приятные эго либеральные ценности. Но, как только приходила трезвость, либеральная пелена тут же сходила с глаз, а взгляды менялись на противоположные. Удручало другое, он отлично помнил каждую деталь, каждую мысль и каждую эмоцию того сложного состояния, а главное то, что абсолютно и безоговорочно верил в это.

Аристарх неторопливо шёл по улице, скрипел зубами и жутко ненавидел всю постперестроечную власть, олигархов, бандитов и вычурное, намеренно показное, потребление всего и вся. Болезненное бурление души не рождало стихов, а скорее смущало и мучило. Впрочем, сила гения в том, что в любой ситуации он выбирает самое важное, направляя к нему всё своё внимание и стремление. Сейчас этим важным казался мир внутри себя, но не за счёт потери таланта поэта, а благодаря успешному поиску разумного компромисса, основанного на полном приятии собственной двойственности. Молодой человек пока не понимал, как добиться устойчивости лелеемого внутреннего состояния, но уже имел такую цель. Непредвзятое осмысление дуализма дало временный покой и ненависть потихоньку растворилась, отчего поэт перекинул своё внимание на внешний мир.

За воротами глаз всегда кипит жизнь: ходят люди, едут машины, летают птицы и происходят миллиарды других событий, которые совершенно не замечаешь, когда погружён в омут рефлексии или занят внутренним диалогом. Короткая прогулка вдоль завешанного рекламой Кутузовского проспекта привела к дорогущему магазину «Азбука вкуса» и Аристарх прошёл бы, как обычно, мимо, но по какой-то необъяснимой причине обратил внимание на женщину, которая покидала торговую точку с кучей пакетов в обеих руках. «Как можно всё сожрать ко второму января»? – усмехнувшись, подумал Майозубов, вспоминая кучу праздничных салатов, которые так и оставались никогда не съеденными. Однако, несмотря на это, те же самые салаты готовились и в следующем году, в том же самом количестве. Почему каждый раз повторялось одно и тоже, Аристарх не понимал. Успокаивало только одно, так было у всех – обычная праздничная странность, основанная на неписаных традициях, условностях и привычках.

Один из пакетов выскользнул из руки женщины, поэтому находящийся рядом Аристарх принял деятельное участие в собирании выпавшего, а потом любезно помог донести пакеты до машины.

– Вы очень галантный юноша, – благодарно произнесла женщина, изящно поправив упавшую на лицо прядь волос.

– А вы весьма и весьма привлекательны, – улыбнувшись, любезно ответил Майозубов. Женщине выглядела лет на тридцать и отдалённо напоминала Нину Николаевну. Ну, может, в немного более ухоженной и дорогой версии.

– Вы со мной заигрываете?

– Совсем чуть-чуть, самую малость, – делано смутившись, усмехнулся Аристарх.

– Знаешь, я давно замужем, – парировала та и демонстративно показала руку с кольцом.

– Бросьте, это ещё никогда и никому не мешало, – подуставший Майозубов, конечно же, не строил никаких планов, а просто поддерживал никчёмную беседу с лёгким налётом стандартного флирта и примесью обезоруживающе дерзкого юношеского азарта.

– Вы не в меру настойчивы, – вслух отметила чуть смущённая женщина и довольно рассмеялась.

– Я живу в трёх минутах отсюда, и, если у вас есть часа полтора, вы можете сказать «да», а если всё-таки, «нет», я тут же уйду.

– Выглядит, как шантаж.

– Да, именно так, но мне можно такое делать, я же великий поэт и меня зовут Аристарх. В эту секунду, поймав короткий взгляд новой знакомой, гений понял, что у него появилось желание и очень небольшой, но вполне реальный шанс на более близкое продолжение знакомства.

– Меня зовут Яна, и я думаю, что ты редкий наглец.

– Это никогда не мешало страсти, – нахально рассмеялся юноша, уверенно взял Яну за руку и повёл в сторону дома.

– Дай хоть машину закрыть, – опешила та и нажала на кнопку брелока сигнализации. Она так и не смогла себе объяснить почему это делает. Впрочем, ей двигало любопытство, врождённый авантюризм и сметающая всё и вся уверенность молодого человека.

Позже, вспоминая эту ситуацию, гениальный поэт напишет следующие строки:

В море жизни плавают рыбки,

Торопись, не будь слабым звеном,

Забирай проплывающих мимо,

И будь счастлив на шаре земном.

Через мгновенно пролетевшие два часа Аристарх подводил Яну к машине, женщина была изрядно вымотана и, на фоне пережитого опыта, впервые подумала о разводе.

– Я к тебе приеду завтра, – самоуверенно заявила она.

– Надо посмотреть моё расписание, – желая отринуть эту нелепую идею, улыбнулся Майозубов.

– Слышь, говнюк, завтра в три часа в твоём расписании буду я! Яна оказалась совсем не простой и весьма требовательной барышней, имела твёрдый характер и могла включить начальницу, если требовалось. Пять лет назад она вышла замуж за англичанина Саймона Хувера, занимающегося спекуляциями на рынке ценных бумаг. Тот слыл настоящим гуру в своём деле, а она, в то время, всего лишь начинающий брокер. Вскоре у них возник взаимный интерес, Саймона привлекала красивая грудь Яны, а Яна мечтала постичь секреты прибыльной профессии. Разноплановые желания получили своё качественное продолжение и именно поэтому она управляет делами успешной компании. Дальновидный и весьма продуманный Саймон, отметив хватку и талант энергичной любовницы, мгновенно предложил узаконить отношения, вследствие чего у них появился сын Майкл, общий бизнес и огромный дом на Рублёвке.

Сегодня Яну накрыли ранее не испытываемые чувства и эмоции, такое случилось впервые, отчего она полностью дезориентировалась и допускала крамольные мысли о всякой глупости, типа развода. Однако, не надо недооценивать эту сильную и очень умную женщину, доехав до поворота на Рублёвское шоссе, она собралась, вспомнила про общий с мужем бизнес, ребёнка и, конечно же, слабохарактерность мягкотелого супруга. После чего выдохнула и приняла более взвешенное решение, Яну вдруг сильно озаботила поэзия и русская словесность и она всей душой захотела её возрождать, причём минимум два раза в неделю. Бизнесвумен относила себя к продвинутой либеральной части столичной деловой тусовки, имела соответствующие, весьма устойчивые взгляды, единственно, что не хватало расчётливой даме, так это некого ореола спонсора-благотворительницы, а тут, куда не плюнь, всё сходится.

– Что тебе завтра привезти, Аристарх? – настойчиво спросила она, уверенно сев в машину.

– Портрет Ельцина привези.

– Так он же, вроде, уже покинул пост?

– Тогда с чёрной рамкой привези.

– Ха-ха, очень смешно, юноша, – сердито проворчала Яна, и неторопливо выехала с парковки.

Впрочем, насчёт портрета Ельцина Аристарх говорил совершенно серьёзно, изображение бывшего Президента казалось возможным оберегом от дальнейших глюков по пьяной лавочке. Объяснять это Яне он не стал, да и не смог бы, его новая любовница верила только в деньги, а там нет ни глюков, ни привидений, ни прочей мистики, там есть только жадность и сухой расчёт. Молодой человек, проводив взглядом уезжающее авто, удовлетворённо констатировал, что год начался бурно и отправился на погружённую в сумрак наступившей темноты набережную Москва-реки, рассматривать сияющие огоньки мега стройки «Москва-сити». Он чувствовал, что когда-нибудь тут будет модное место, наполненное удивительными людьми, их судьбами и множеством любовных историй. Взгляд изучал очертания фундаментов, а мысли постоянно возвращались к разделённой на части душе.

Поэт – это буря страстей, тонкий эмоциональный настрой и особое приятие мира, рифмуют многие, а гении рожаются раз в пятьдесят лет. Гении пишут душой, виртуозно владея языком и эмоциями, а главное, проживают непростую судьбу поэта, ведь Создатель слишком уж много требует за, казалось бы, никчёмный поэтический дар и совсем не прощает равнодушного к нему отношения. Аристарх чувствовал тяжёлую Божью длань, не сомневаясь в том, что она может, как удачно подтолкнуть, так и шлёпнуть. Впрочем, он бы и так не отказался от своего таланта, ни за какие коврижки, и был готов многое терпеть. Молодой человек почему-то вспомнил свою историю с алкоголем, понимая, что пьянство ему совсем не зашло, а вдохновенная эйфория первых глотков, дающая несколько минут изменённого состояния, не тянула и даже пугала, и, если бы не странный, весьма сложный опыт последних двух дней, он бы долгое время совсем не пил, так как энергичная молодость и спиртное, по большому счёту, мало совместимы.

Майозубов нашёл картонный ящик и смяв его, присел на склоне. Вид открывался шикарный, а холод почти не чувствовался, правда отвлекали изрядно подвыпившие соотечественники, продолжавшие лихо праздновать уже наступивший Новый год. Они радостно запускали салют и орали всякую жизнеутверждающую муть, а Аристарх пророчески прошептал: «Знали бы вы, что вас ждёт впереди».

Начиналось новое тысячелетие, полноводная река времени неторопливо текла, увлекая наивные, праздные сознания в омут радостных эмоций и надежд, молодой человек глядел на происходящее, разочарованно думая, что если умрёт прямо сейчас, то ничего не поменяется, а мир останется прежним. Данное осмысление сильно опечалило, да и трезвое понимание того, что поэты современности – изгои, не могло не прибавить грустного, солёного пессимизма.

Печаль пришла внезапно и будто бы ниоткуда, шаткой походкой маленькой серой уточки. С одной стороны, ещё куча времени и сил, с другой, что не делай, ты всё время предаёшь самого себя, а если вдруг захочешь отказаться от дара поэта, чтобы хоть как-то уравновесить непростую ситуацию, то напрямую предашь Создателя, ведь это Его особенный подарок, за который Он обязательно спросит. Так что, как ни крути, ситуация абсолютно тупиковая.

Аристарх провалился в липкую пучину осмысления. «Кто же я такой? – беззвучно и надрывно кричал он сам себе, но ответа не поступало. Юный гений попытался схитрить и задал вопрос иначе: «Я настоящий, когда трезвый и патриот или же, наоборот, когда пьяный и либерал»? Однако умное и рассудительное пространство снова смолчало, а поэт, так и не получив ответа, завис, без шанса понять, что происходит. Слёзы горького отчаяния предательски наполнили глаза, Майозубов встал, повернулся лицом к респектабельной сталинке и увидел целующихся Ельцина и Чубайса. Это вызвало удивление и тошноту, поэтому Аристарх тут же отвернулся, с отвращением подумав, что если бы был пьян, то наверняка бы приветственно помахал нежно целующейся парочке. Сражённый этим весьма неприятным пониманием, он снова посмотрел в ту сторону и увидел, что там больше никого нет. Слёзы снова брызнули из глаз, а губы тихо прошептали:

Меня преследуют тени,

Проклятия тёмных лет,

И я как собака на сене,

Которого больше нет…

Пусть дней моих бесполезных

Давно началась череда

В душе моей слабой, болезной

Смешались все «нет» и все «да» …

Стало абсолютно ясно, что «тени» или, если хотите, привидения, в образах ещё здравствующих российских политиков, будут преследовать постоянно, независимо от того, есть ли спиртное внутри или нет. Майозубов понял, что алкоголем он сможет изменить только отношение к патриотизму или либерализму и всё. Получалось так, что он в равной степени принадлежал к тем и к другим, и в той же степени был непримиримым врагом этих же сторон. При этом, его воля не имела влияния на процесс, а единственным настоящим, живущим в разорванной в клочья душе, оставались поэзия и преданность Создателю. Дуальность расстраивала, заставляя излишне нервничать и сомневаться, мысли прыгали, как лягушки и хотелось орать.

Аристарх осознавал, что, предав дар Творца, станет слугой Сатаны, а если, своим выбором отторгнет Сатану, то из-за непреодолимого внутреннего противоречия, всё равно не может оставаться тем, кем является, что превратило жизнь гения в путь без принадлежности самому себе или, говоря заплетающимся языком пригрезившегося Бориса Ельцина, в «Дерлямбовый путь».

Глава четвёртая. Мухтар и принятие главного решения.

Собаки крайне любопытны, отчего нюхают всё подряд, причём, что в это время происходит в их гавкающих черепных коробках, совершенно непонятно. Аристарх сильно напрягся и даже выпал из путаных размышлений, когда огромная немецкая овчарка стала обнюхивать ему ноги. Псина не излучала никаких эмоций и казалось, что той плевать, что перед ней человек, а не дерево или куст. Через пару минут, словно бы ниоткуда, появился крупных размеров мужик с бутылкой в руках и сурово произнёс: «Мухтар, отойди», а затем, почти не изменив приказного тона, обратился к Аристарху, подробно объясняя, чтобы тот не боялся собаку, так как та не кусается, а такая мрачная, потому что философски смотрит на жизнь. Его суровая речь в корне изменила ситуацию и вот теперь стало совсем непонятно, кого стоит бояться больше, собаку или её весьма внушительных размеров хозяина, поэтому гений эпохи, не желая ни с кем связываться, на всякий случай не шевелился.

– С новым годом, дружище! Меня зовут Миша, – сменив тон на более жизнерадостный и дружелюбный, продолжил, подошедший чуть ближе мужчина и несильно толкнул Майозубова в плечо, чтобы привести в чувство.

– Аристарх, – рефлекторно представился опешивший молодой человек, вдруг осознав, что ему сейчас просто необходимо с кем-то пообщаться.

– О, заговорил, – чуть удивлённо выдавил из себя собаковод и отвёл Аристарха к лавочке, которая неприметно стояла у куста, метрах в двадцати.

– Пить будешь? – предложил Миша.

– Нет, пить не буду, – вежливо ответил Аристарх, понимая, чем такое может закончится.

– Ну и правильно, в твоём возрасте употреблять алкоголь вообще не стоит. Живёшь рядом или приехал на стройку поглазеть? – не делая паузы, продолжил общение разговорчивый Миша и, прикрывшись рукой, интеллигентно отпил из бутылки.

– И то и другое, – задумчиво кивнул Майозубов. Теперь Миша казался добрым и даже располагающим к общению, а поговорить с кем-то абсолютно реальным, в свете последних странных и нервных событий, стало насущной необходимостью, и уже через мгновение пришло понимание почему именно с Мишей.

Поэт вспомнил, что лет в десять посмотрел фильм «Ко мне, Мухтар», с Никулиным в главной роли. Имя собаки и невероятное обаяние собеседника тут же соотнеслись с яркими детскими впечатлениями от кинофильма, придав неожиданному знакомству некий флёр особого доверия.

– А далеко отсюда живёшь? – непринуждённо поинтересовался владелец собаки.

– Рядом, в домах у гостиницы «Украина».

– Да это же совсем близко от меня, я живу за этим сквером, – поведал Миша и ткнул пальцем в кирпичный дом, стоявший метрах в трёхстах.

– Собаку Мухтаром назвали, потому что работаете в милиции?

– Тоже любишь этот фильм? – добродушно усмехнулся Миша.

– Да, конечно, его все любят.

– Ну что ж, догадался правильно, – кивнул новый знакомый и тут же продолжил: «Вот только я рапорт об увольнении написал и, считай, почти на пенсии уже».

– Что-то вы очень молодо выглядите для пенсионера.

– У нас можно выходить на пенсию с тридцати восьми лет, так что всё в норме. Ну а ты, наверное, в институте учишься?

– Да нет, не учусь, мне не это нужно, я и так гений, – не скромно, но спокойно и уверенно ответил Аристарх.

– Сильное заявление, – иронично усмехнулся сосед по лавке и деликатно прикрывшись локтем, сделал ещё один глоток спиртного.

– Принимаю вашу иронию, но я поэт, а таланту поэта в институте не научишь, он либо есть, либо нет. Потом, этим надо жить, в смысле даже не зарабатывать, а именно жить, как поэт, что, ой, как не просто.

– Хорошо тебя понимаю, так как мент – тоже образ жизни и там очень много всякого того, что на грани и давай будем на «ты», ведь мы, вроде, соседи, да и новое тысячелетие, кстати, празднуем…

– Договорись, Миша. А чего ты со службы-то ушёл так рано?

– Да всё просто, со времён фильма про Мухтара, слишком многое поменялось: и той большой страны нет, и люди стали совсем другими, а я до мозга костей советский, и не могу торговать совестью.

– Мне тоже СССР жалко, хотя я его почти не видел. Знаю, великая страна тогда была, а сейчас одни лохмотья остались.

– Да не то слово, все в бизнесмены ушли… Я, например, ловлю преступников, а начальники продаются и дела закрывают – зарабатывают, надоело ужасно. Мне же не по чести так работать, видимо, коммерсант я никудышный, но вот гениям, думаю, попроще.

– Думаете, проще? – вспыхнул Аристарх и чуть не поперхнулся от возмущения. Переживания последних дней так размотали душу, что он готов был орать.

– Ну, прости, не знаю, как там у вас всё устроено, я же всего лишь «следак», – примирительно парировал бывший милиционер, заметив откровенные нотки напряжения и не стесняясь выпил.

– Ладно, Миша, объясню на твоём же примере. Ты говоришь, мол, я ловлю бандитов, а корыстное начальство их выпускает… Понимаешь, есть отдельно ты и отдельно предатель, который за деньги разрушает систему, а у меня это происходит в душе. Я люблю Родину, хочу, чтобы она цвела и жажду бороться за неё, но если сейчас с тобой выпью, то сразу же стану отвратным либералом – предателем, и за деньги продамся на раз, оставаясь конченой мразью пока снова не протрезвею.

– Это звучит очень и очень странно, Аристарх. Это где-то даже ку-ку…

– Да знаю, что странно, и точно, крыша у меня изрядно подтекает, но это плата за талант. Знаешь, в нашем деле иначе никак, вот у тебя враг отдельно – ты отдельно, а во мне всё это перемешано и ничего с этим нельзя поделать. Можно только отказаться от подарка Создателя – быть поэтом, что ещё хуже раздвоенности, ведь подобное означает, что я предаю Его!

– Аристарх, вижу, ты считаешь, что Бог всё-таки есть…

– Миша, ты что слепой? Оглянись, во вселенной нет ничего, что не починяется Высшей воле, мы состоим из миллиардов «мёртвых» частиц, но двигаемся, мыслим переживаем, влюбляемся, рождаемся и умираем… И так по кругу. Подумай хотя бы над тем, что заставляет тебя, ощущать себя собой? Это крайне важно для осознания Творца, если ты его, конечно, ищешь…

– Понимаешь, я следователь, пускай и очень непростой, но следователь, впрочем, уже даже бывший, при такой работе и семью-то завести некогда, а про это думать и подавно.

– А мне двадцать два года, Миша, и я вряд ли доживу до твоих лет…

– Опасные вы люди поэты, ты вон у меня градус своими рассуждениями украл, я аж протрезвел, – игриво подмигнув, ухмыльнулся владелец Мухтара и допил содержимое бутылки до дна.

– Наверное, я погорячился, Миша, и наговорил лишнего, ты уж прости.

– Брось, не надо извинятся, вижу ты искренний, у меня опыт в этом огромный и, скажу прямо, в твоих словах есть зерно, правда сейчас в моих планах найти хорошую, добрую женщину, жениться на ней и завести пару весёлых детей, желательно мальчишек. Однако, я всё же тебя услышал, поэтому обещаю подумать над тем, что ты сейчас сказал. В свою очередь расскажу, как спасался я, чтобы не сойти с ума на работе, может, что-то пригодится и тебе.

– Буду благодарен, Миша.

– Я использовал иронию и идиотизм: иронизировал над ситуацией, в которой приходилось постоянно находиться и исполнял обязанности дословно, будто бы не понимал обращённых ко мне намёков, а когда надо, доводил ситуацию своей скрупулёзностью и исполнительностью до абсурда. За это бывало и прилетало, но зато потом я долго смеялся. В общем, научись делать так, чтобы в любой ситуации было смешно и в целом не относись к себе слишком серьёзно – это здорово помогает не загоняться.

– Спасибо, теперь и мне есть о чём подумать, а сейчас, пожалуй, пойду спать, – благодарно выдохнул что-то осознавший Майозубов.

– Думаю, и нам пора, Мухтар уже точно нагулялся. Новые знакомые дошли до кирпичного дома, пожали руки и расстались.

Аристарх понял, что дико устал и хотел одного – упасть в постель и проспать до двенадцати часов следующего дня. «В любой ситуации должно быть смешно», -размышлял он, понимая, что ему в последнее время было и странно, и страшно, и напряжно, но никак не смешно, хотя он воочию наблюдал целующихся Ельцина и Чубайса, что, если разобраться, тот ещё угар. Возможно, мудрое провидение послало любопытный глюк, как подсказку, усмехнулся про себя Аристарх, после чего вошёл в квартиру, умылся, не раздевшись упал на кровать и уснул.

Утро следующего дня случилось до зевоты серым, но капельку потеплело, а дотошный термометр показывал минус пять градусов. Майозубов попил апельсиновый сок и нехотя поплёлся в ванную, принять душ. От вчерашних самокопаний и переживаний не осталось и следа, а их место занял покой и радостное предвкушение грядущих перемен. Аристарху показалось, что наступающий год, в рамках огромной страны, станет чересчур драматичным, но в итоге, всё это приведёт к положительным переменам и снизит общий градус напряжения. Струи душа стекали по спортивному телу поэта, а он шептал очередные строки:

В предвкушении новых событий,

Что меняют смыслы и сути

Вспоминаю осенние листья,

Сонм предвестников будущей жути,

Вижу, как на крови и злобе

Переменам придётся случиться

Жаль, что в этом круговороте,

Не успел за любовь помолиться…

Аристарх, не двигаясь стоял под струями горячей воды, чувствуя всем сердцем, как боль и страдания сотрясут величайшую страну. Он покорно принимал грядущее, понимая, что иного сценария нет и быть не может. «Мир намного сложнее, чем мы его видим», – думал гений, осознавая, что каждый воспринимает реальность, через призму своих желаний, представлений и эгоизма. Возможно поэтому, добро и зло – вовсе не фундаментальные понятия, а лишь оценочные суждения отдельного индивидуума и вполне вероятно, что в одной точке пространства, в одно и тоже время, зло может быть добром, а добро злом. Ведь, в конце концов, всё зависит от точки зрения.

У двери ванной, вальяжно облокотясь на стену, стоял умиротворённый Борис Николаевич и как обычно идиотски улыбался. Его присутствие немного озадачило Аристарха, но объяснить происходящее он всё-таки мог. Причём, лёгкая сдвинутость последних дней, из которой вытекала причина нахлынувших видений, никак не утомляла. «Ну вижу и вижу, зато не скучно», – оптимистично рассуждал поэт, собравшись просто пройти мимо. Однако, Борис Николаевич этого не позволил и обиженно заговорил: «Ну, понимаешь, игнорировать целого Президента бесполезно. Налил бы, что ли»?

– Какой же ты липкий глюк, – презрительно огрызнулся Майозубов.

– Почему глюк? Я твоя самая настоящая реальность, причём надолго, если не навсегда.

– Ну и наплевать, привыкну, буду звать тебя «Бориска» и абстрагироваться. Ты же всего лишь мерзкий плод моего обострённого воображения.

– Плод воображения, не смеши! Смотри, я вот и мы разговариваем.

– И что это меняет, Бориска? Ты всё тот же малозначимый глюк.

– Будь поуважительнее к первому государственному лицу.

– С чего это? Настоящий-то Ельцин не пойми что, а ты, вообще, тупое привидение. Тебя нет, ты мне кажешься!

– Ну это уж совсем неприлично, я вот возьму и обижусь!

– Очень смешно. Ещё скажи, что к маме уедешь. Вали, если что, скучать не буду.

– Ты б так сильно не выпендривался, поэтишко. Ведь выпьешь же рано или поздно, вот тут уж я над тобой покуражусь.

– Да и плевать, Бориска, всё равно когда-нибудь найду на тебя управу…

– Замучаешься управу искать и меня слезливо звать будешь! Теперь буду приходить к тебе, только когда алкашки мне купишь, – злобно прошипел Ельцин и мгновенно растворился в пространстве. Казалось, что горячий душ не только освежил тело, но и смыл часть эмоциональной пыли, отчего стало немного ясней и спокойнее. Впрочем, если быть абсолютно честным, раздражающая дуальность пока никуда не делась.

Аристарх обмотался полотенцем и побрёл на кухню за спасительным утренним кофе. Ему нравилось пить брутальный чёрный кофе и размышлять, но сколько бы он не размышлял о мучившей дуальности, компромисса пока так и не вырисовывалось. Майозубов хорошо помнил себя в каждом из состояний и понимал, что мира между этими реальностями нет и быть не может. Причём, различия содержались вовсе не в мелочах, на кону стояла суть.

Либерализм не то, чтобы категорически отрицал Создателя, он скорее пытался его сместить, заменив, в целом понятные заповеди, выдуманным человеколюбием никогда не битого ребёнка – капризного малыша, который живёт в плену своих бесконечных хотелок и желаний. Майозубов искренне считал, что любовь – безусловный абсолют, а бесконечные эгоистичные желания потреблять всё и вся всегда переменчивы, а то, что переменчиво, не может стать основой, ибо ненадёжно по сути.

С патриотической частью своей натуры Аристарх тоже спорил, так как не возникало ясности, что это в итоге такое. Проблема состояла в том, что свойственный патриоту консерватизм не решал возникающих проблем, а приятие величия Создателя через давно существующие религии, казалось недостаточным для развития, ведь душе необходимо куда больше, чем просто следование традициям – требуется гармония с Вечностью. Впрочем, данный, возможно, даже не очень совершенный подход, по-прежнему казался верным путём к цели. Пусть трудным и долгим, но зато весьма надёжным в сложившемся противостоянии с приятным ленивому эго либеральным тупичком.

«Всегда должно быть смешно», – неожиданно всплыла фраза из вчерашнего разговора. «А ведь, Миша, прав», – резюмировал эту мысль Майозубов. «Поиск гармонии – долгий путь в темноте, а в темноте можно набить столько шишек, что если не смеяться, то точно сойдёшь с ума, а над раздвоенностью можно и поржать», – Аристарх допил кофе, выдохнул и решил, что в данный момент времени, хоть какой-то внутренний баланс найден, а там будь, что будет.

В дверь настойчиво звонили, из-за чего, мгновенно выпавший из своих размышлений Аристарх раздражённо направился в коридор, посмотреть кто так не вовремя припёрся. Перед ним стояла улыбающаяся Яна.

– Привет, а я думал, что ты всё-таки не приедешь, – выдавил из себя слегка раздосадованный Майозубов, с сожалением осознав, что времени на внутреннюю философию больше нет.

– Так, значит, ты меня встречаешь, Аристаша? – делано разозлилась Яна и не церемонясь протиснулась в квартиру. В её руках были уже знакомые фирменные пакеты, она нахально сунула их Аристарху и приказала отнести на кухню, а потом, бросив на тумбу пальто, направилась в ванную.

Молодой человек настолько ошалел от неожиданного напора, что покорно исполнил приказанное. На кухне его встречал чрезвычайно довольный Ельцин и, скабрёзно ухмыляясь, показывал средний палец. Аристарх еле сдержался, чтобы не заорать, но собравшись, мудро промолчал, аккуратно поставил пакеты на стол и написал в тетрадке для стихов следующие строки:

Как ударить бабу по морде?

Ведь воспитаны все мы иначе,

Пушкин, Лермонтов, даже Есенин,

Не решили бы этой задачи,

К ним стучались женщины-нимфы

Те, что ценят поэзии нервы,

А сегодня по улицам ходят

Феминистки, шлюхи да стервы…

Поставив многоточие, Аристарх выдохнул и понял, что немного успокоился, Ельцин куда-то исчез, а за спиной послышались неторопливые шаги бесцеремонной, самоуверенной Яны. Растерянность, заставившая написать в целом сомнительные поэтические строки, исчезла, отдав власть иному чувству, в основе которого доминировала твёрдость. Как-то вдруг само собой, пришло спокойное понимание взросления, локализованное в том, что молодой человек осознавал, чего хочет.

– Аристаша, я тебе замечательных вкусняшек накупила, а ты такой бука.

– Это, конечно же, многое меняет, Яна, я ж сразу не понял, что так всё здорово, а то бы точно открыл дверь ещё до твоего прихода и считал бы минутки и, не побоюсь этого слова, секунды.

– Ты бы поменьше иронизировал, молодой человек, – опять включила начальницу Яна.

– Знаешь, забирай пакеты, а где дверь тебе известно, – делано зевнув, ответил Аристарх.

– Я, между прочем, чтоб к тебе приехать, все дела отложила.

– Это очень серьёзный аргумент, но я тебя не ждал.

– Мы же вчера с тобой, вроде, договорились, Аристаша.

– Ну это вряд ли…

– Я так не привыкла, – уже по-серьёзному разозлилась Яна, всё ещё думая, что происходящее какая-то неудачная шутка. Её напористая манера поведения диктовалась огромным деловым опытом, поэтому даже личные отношения рассматривались, как некая сделка, пусть немного нестандартная, но всё-таки, сделка. Тем более, что она уже всё для себя решила и уснула только под утро, с вожделением вспоминая неутомимого юного любовника.

– Ладно, чего ты хочешь? – решив, что с неё, как обычно пытаются тянуть деньги, с вызовом спросила решительная женщина.

– Понимания и ничего больше, – улыбнувшись, ответил интеллигентный Аристарх, оценивая реакцию гостьи. При всей присущей ему раскрепощённости и чрезвычайной уверенности, он ещё не имел достаточного опыта общения с противоположным полом. В эти удивительные, новогодние дни, такой опыт только начинал накапливаться, поэтому возникшая ситуация стала казаться весьма любопытной. Впрочем, нахальная гостья по-прежнему казалась неуместной и даже странной. Еле сдержавшись, чтобы не рассмеяться поэт раскрыл тетрадку и написал несколько строк:

Кошки крутят хвостами

И рвут коготками шёлк,

Ты ж, улыбаясь смотришь,

Ища в этом смысл и толк,

Что нужно им, ты не знаешь,

Греша на кошачью суть

И всё-таки, обнимаешь,

Успев глубоко вздохнуть…

Оторвав взгляд от тетрадки, Майозубов увидел, как Яна резко встала и вышла из кухни. Аристарх слышал, раздражённое ворчание женщины, когда он творил, но в те секунды произносимые гостьей слова не имели никакого существенного значения. Сейчас же, вдруг, что-то щёлкнуло, правда, не на уровне сознания, а скорее на уровне инстинктов и, поддавшись неожиданному импульсу, поэт торопливо направился к успевшей надеть пальто Яне. Через мгновение скрученное в комок пальто валялось на полу, а ещё через два с половиной часа, задыхающаяся от реализованной страсти Яна, нежно спросила: «Почему ты себя так странно ведёшь, Аристаша»? Тот лениво посмотрел на лежащую рядом обнажённую женщину, самовлюблённо улыбаясь тому, какой яркий эффект производит его спортивное тело и некоторая важная анатомическая подробность. До этого момента, Майозубов не казался себе каким-то особенным, считая, что именно рвущийся из него поэт, позволяет чуть смелее и проще смотреть на столь привлекательный женский пол.

– Яна, ты должна понимать, я гений современной поэзии и если ты хочешь быть рядом, то должна служить мне, трепетно улавливая нюансы моего настроения и иногда чем-то жертвовать, обречённо понимая, что единственное, что ценно для поэта – вдохновение. Знаешь, таланту требуется не столько женщина, сколько Муза или, возможно, даже Музы.

– Для меня это новая вводная, Аристаша, – лениво потягиваясь, съязвила Яна.

– Но, поверь, это именно так… Другого между нами не было и уж точно не будет.

– Ладно, – спокойно произнесла гостья, а про себя, в привычной ей меркантильной манере, подумала, что при такой постановке вопроса любовник может обходиться намного дороже. Впрочем, странные закидоны молодого человека не имели никакого значения, её полностью всё устраивало. Главное состояло в том, что она могла получать то, что ей требуется. Причём, удобный роман с дерзким поэтом никак не мешал устоявшейся семейной жизни, а прямолинейность молодого любовника удивительным образом заводила.

Двухтысячные только начались и мало кто давал себе отчёт в том, что грядущие перемены приведут к глобальным изменениям. Впрочем, все подспудно ждали перемен, правда мало кто понимал, какими они должны быть. Уход никчёмного Ельцина подвёл черту под мрачными девяностыми, предрекая неизбежную ломку устоявшихся правил и договорённостей. Огромная страна стояла перед выбором дальнейшего пути развития и поиском нового общественного баланса.

По Кутузовскому пролетел кортеж мэра Лужкова, который, в свойственной большим начальникам манере, царственно излучал мудрость и самодурство, давая налево и направо указания, удивительным образом противоречившие предыдущим. Ну, в общем, всё, как мы любим. Аристарх вовсе не был очарован популярным в среде пенсионеров городским главой. Однако, считал того скорее положительным героем, так как на фоне других «друзей» Бориса Николаевича, Юрий Михайлович выделялся доброй улыбкой, простецкой кепкой и некоторым продуманным альтруизмом, щедрые брызги которого, периодически орошали серые будни уставших от суеты москвичей.

Поэт предчувствовал великие перемены и горел восторженной душой, он, как и все, не знал, что и как должно быть, понимая лишь одно – всё должно быть иначе. Осмыслив это, поймавший ветерок вдохновения Майозубов, перевернул Яну на живот, положил на спину женщины блокнот и стал записывать крутящиеся в сознании строки:

В бешенном ритме столицы,

Крутятся слесарь и мэр,

Добрые светлые лица,

Помнят большой СССР.

В битых осколках отчизны,

Что разлетелись в грязи

Ползают мерзкие слизни

Жрут – всё у них на мази…

Знаю, грядут перемены,

Знаю, несчастье пройдёт,

Коли величием Веры,

Слизней зачистит народ.

– Надеюсь, стихи о любви пишешь? – рассмеялась разомлевшая Яна.

– Скорее наброски для будущей поэмы, – игнорируя неуместный флирт подруги, ответил поэт. Ему совсем не хотелось говорить о своих предчувствиях, а когда Яна взяла блокнот, чтобы прочесть написанное, грубо на неё лёг и поимел со всей классовой ненавистью идейного революционера.

– Можно, конечно, и так, Аристаша, но мне интересно почитать твои стихи о любви, – прерывисто дыша, сказала Яна.

– Настоящие поэты не пишут о любви.

– А мне казалось, что как раз наоборот…

– Это потому, что ты не в теме… Знай, настоящие поэты пишут о страсти. Ведь в любви совсем нет поэзии, там есть только ровное притяжение, а страсть, она кипит, генерируя мощные энергии, яркие чувства, сумасшедшие поступки и секс. Любовь же – просто монашка на этом фоне.

– И всё-таки, Аристаша, женщина хочет, чтоб с ней говорили про любовь.

– Ну, может… Впрочем, ведь мы же договорились, что ты вовсе не женщина, а Муза.

– Милый, а разве Муза не хочет любви?

– Муза, лишь глоток вина, который должен пьянить, смысл её существования – вдохновение поэта.

– А как же любовь?

– Для любви у тебя есть муж. Дерзай!

– Ты невероятно наглый и грубый…

– Почему же? Скорее честный! И брось притворяться, ты же всё прекрасно понимаешь, тебе и самой так куда проще.

– Аристаша, ты даже больший циник, чем я, а тебе всего-то двадцать два года.

– Вот это вряд ли, моя похотливая дорогуша, до тебя вовек не дотянуться…

– И вот опять из тебя лезет эта подростковая дерзость… Ты, конечно же, жуткий нахал, юноша, но мне это нравится, так что, так и быть, сочту твои слова за комплимент.

– Прекрасно, а теперь приготовь мне чего-нибудь, я дико хочу есть.

Возраст – почти всегда ещё и образ мыслей, потому что связан с реализацией кучи желаний и потребностей, а ещё – это путь во времени. Люди, рождающиеся на Земле, далеко не равны: все мы имеем уникальный набор талантов и недостатков, непохожие нервные системы и, конечно же, опыт, накопленный благодаря множественным воплощениям. Мы приходим в этот мир разными и за разным. Поэтому тотальное непонимание – часть общей картины мира, от чего, покрытое пылью предание про Вавилонскую башню, кажется вполне себе разумной историей. Ведь даже если мы говорим на одном языке, то, в силу своей разности, совсем не понимаем друг друга, поэтому бесконечно злимся, сея враждебность и разобщённость. Правда, есть немногочисленное исключение из этого сурового правила – гении. Они способны объединять силой своей энергии, точностью слов и букетом талантов, но таких уникумов чрезвычайно мало, а что хуже всего, про некоторых мы так никогда и не узнаем, так как гении часто скромны, не амбициозны и уж точно не крикливы. Гении стесняются общества, так как совершенно ни на кого не похожи, им невдомёк, что они рождены не для того, чтобы следовать за кем-то, а совсем наоборот, вести за собой и лишь немногие из них набираются смелости, прямо заявляя о себе, обогащая цивилизацию ярким, как солнце даром, которым светит через них сам Господь.

Аристарх знал своё предназначение, хотя и не понимал, как гений от поэзии может влиять на цивилизацию, которая находится в духовном и интеллектуальном упадке, поэтому просто писал стихи, не задумываясь, что это может дать окружающим и ему лично:

Когда уже взведён курок,

И смысл исчерпан в разговорах

Засох пустых надежд цветок

Душа черна, погрязши в спорах

Стою, Создателя моля,

Чтоб дал немного оптимизма

В котором б слились вы и я,

Любовь, Служенье и Отчизна.

Тетрадь привычно впитывала стихи, а обёрнутая в полотенце Яна что-то сосредоточенно готовила. Она любила готовить, но не чтоб каждый день, а в особых случаях, как сегодня, например. Женщина чувствовала себя на десять лет моложе, испытывала недоступную доселе эйфорию по женской части и даже что-то себе надумала про духовность, которая, в её понимании, ассоциировалась исключительно с понятием красиво. Её манила заманчивая дымка уютного либерализма, направляющая капризное эго ко всевозможным удовольствиям многообразного материального мирка.

Яна трезво смотрела на жизнь и поэтому иногда пила, ведь служа телу, часто идёшь на компромиссы с собой, что, ой, как не просто. Сами знаете, потом, хочешь или нет, настаёт тот момент, когда от компромиссов уже воротит, и вот тогда приходится прибегать к помощи коньяка. Судьба сделала её обеспеченной дамой, поэтому разбалованная бизнесвумен предпочитала исключительно дорогие и редкие сорта благородного французского продукта. Неожиданная, но такая сладкая измена мужу, ставшая очередной сделкой с совестью, срочно требовала своей отдельной рюмашки, тем более, познавшая новые грани удовольствия женщина прекрасно знала, что эта измена очень и очень долгая история. Понимая данную неизбежность, она искренне наслаждалась и едва заметно улыбалась, прислушиваясь к нежным пульсациям своего восторженного организма.

Устойчивая привычка моментально получать желаемое, чрезвычайно точно характеризовала её пылкую до страстей природу и вот сейчас, накрывая стол, она заботилась об изысканных деталях, хотя давала себе отчёт, что неутомимый молодой любовник вряд ли их оценит. Впрочем, как и всегда, это делалось прежде всего для себя и просто потому, что хотелось именно так. Как бы там ни было, скромное обаяние буржуазии, в свойственной этому явлению полноте, захватило пространство отдельно взятой московской кухни.

Голодный Аристарх, увлечённый мыслями о предназначенности поэта, непринуждённо ел поданное, а из-за того, что на столе стояла бутылка с алкоголем, подспудно искал вездесущего Ельцина. Как ни странно, тот не появлялся, хотя, казалось бы, всё для этого есть, ведь чарующий алко комплект красуется на самом видном месте, хищно взывая к важнейшей составляющей прямолинейной природы бывшего гаранта.

– Выпей со мной, – требовательно сказала Яна и протянула рюмку.

– Думаю, что лучше не надо.

– Да брось, когда ты ещё продегустируешь такой дорогой коньяк?

– Я, вообще, никогда не пил коньяк.

– Тогда начни с самого лучшего, – капризно настаивала женщина. Ей хотелось разделить столь изысканное удовольствие с любовником и даже стать гидом в увлекательный мир жизнерадостного Диониса.

– Хорошо, немного попробую, – нехотя согласился Аристарх. Он, как ни старался, так и не увидел призрака Бориса Николаевича, по причине чего полностью расслабился, наивно полагая, что сумасшедшее наваждение безвозвратно развеялось, причём, само по себе. Через волшебные десять минут внутренние ограничения полностью разбились о естество восхитительного напитка, а трепетная природа поэта, под воздействием уникального алкоголя, кардинально сменила свою идеологическую полярность, отчего ищущий Создателя патриот превратился в наслаждающего плотскими радостями либерала, а успевшая опьянеть Яна с удивлением поняла, насколько их взгляды на жизнь начали совпадать. В какой-то момент ей почудилось, что Аристарх читает её мысли, поэтому, потеряв всякую разумность, снова и снова наполняла рюмки. Коньяк ублажал своим вкусом, Майозубов казался абсолютно восхитительным, и она твёрдо решила, что обязательно введёт молодого любовника в круг своих либерально настроенных знакомых. Ей ужасно захотелось похвастаться своей новой «игрушкой», а ещё через полчаса парочка совокуплялась прямо на столе, причём Аристарх совмещал этот увлекательный процесс с написанием стихов. Он положил на грудь Яны тетрадь и не забывая ритмично двигаться, увлечённо творил:

В поисках телесных наслаждений,

Прихожу на эти берега

Мне не надо тягостных томлений,

Балерин писавшего Дега

Не хочу условностей традиций

И не жажду плена аксиом,

А границы пошлых дефиниций

Разрушаю, как пустой фантом…

Дорога мне лишь одна свобода,

Та, что бесконечно хороша,

Вопрошаю «проклятого бога»

Разве эго – это не душа?

Аристарх самозабвенно совмещал всё то, что ему безумно нравилось – секс и творчество, и если бы не досадный звонок мужа Яны, то наслаждался бы этим бесконечно долго. Впрочем, неожиданная помеха мало что изменила, Яна, делая свой голос максимально трезвым, коротко донесла супругу, что сейчас закончит одно важное дело и сразу перезвонит, а потом умоляюще взглянула на Майозубова и приоткрыла рот, чтобы что-то сказать. Галантный поэт, прямо из бутылки, аккуратно плеснул туда коньяк, а затем отхлебнул сам. После чего требовательно заявил, что ему нужно ещё, как минимум двадцать минут. Конечно, совсем не хотелось менять вечность на эти быстротечные минуты, но правила игры в любовников диктовали именно такую стратегию, ибо обманутый муж должен быть максимально спокоен, дабы не мешать маленьким женским радостям и не ощущать куст ветвистых «рогов» на своей голове.

Поэт почувствовал, что немного вымотан, поэтому закрыв за убегающей Яной дверь, лениво поплёлся на кухню, чтобы что-нибудь по-быстрому перехватить. На кухне его ждал страшно довольный Ельцин, который заговорщицки улыбался и предлагал добить оставшийся коньяк.

– Понимаешь, Аристарх, такой коньяк надо выпивать сразу, а то он, подлец, выветрится.

– Как скажете, Борис Николаевич, – гостеприимно отреагировал удовлетворённый Майозубов. Его дико обрадовало, что у него столь дорогой гость, поэтому поэт шустро помыл рюмку Яны и поставил перед знаменитым собутыльником.

– Какой ты вежливый, Аристарх, вот всегда бы так, – саркастично усмехнулся Ельцин.

– А как иначе, Борис Николаевич, вот люблю вас от души.

– Ну раз любишь – наливай. А у меня для тебя, кстати, подарочек есть.

– Какой подарочек?

– Завтра узнаешь какой, а теперь вздрогнули…

Глава пятая. Игры со временем.

Как удалось доползти до кровати, Аристарх не помнил, но сложилось впечатление долгого непрерывного процесса, из которого, правда, выпало несколько важных составляющих. Вот он пьёт с Ельциным, а теперь, перескочив сквозь нежданно возникшую черноту, с трудом открывает слегка отёкшие глаза. Казалось, промежуточный кусок жизни полностью стёрся из сознания. Это не радовало, но и не печалило, будучи обыденным переживанием нового опыта. Однако, некая растущая тревожность всё-таки присутствовала. Природа набирающего силу беспокойства ощущалась пока не акцентированно, впрочем, сонный мозг фиксировал пугающие странности и несостыковки, которых, в связи с переходом в стадию бодрствования, становилось чрезвычайно много. Так много, что полностью проснувшийся Аристарх не хотел верить тому, что видит. Во-первых, сначала почудилось, что он лежит не в своей комнате, но внимательнее приглядевшись, понял, что это не так. Квартира однозначно точно его, однако, новый, дорогущий ремонт и модная мебель привносили нотки чужого, незнакомого пространства. Впрочем, по-настоящему ошарашило совсем другое – он явственно увидел, что за окном лето. Когда Майозубов ложился спать, без любых сомнений царствовал январь, а с ним снег, холод и прочие «радости» бесхитростной московской зимы. Гений русской поэзии злился и отказывался верить тому, что фиксировали глаза и, конечно же, знал, что не спит. Аристарх никогда не путался между явью и сном, полагая, что подобное недоразумение – банальный атрибут нетребовательных женских романов.

Непонятно откуда взявшийся ремонт, изменил квартиру полностью, но несмотря на это, всё воспринималось настолько привычно, что вконец обалдевший Аристарх, почти на автомате принял душ и, зайдя на кухню, налил в маленький термос кофе. Безусловно, то, что он увидел после того, как проснулся, ввело в лёгкий ступор, поэтому срочно требовалась прогулка, так как без приятного уху городского шума и свежего воздуха не хотелось предпринимать никаких попыток столь необходимого осмысления. Молодой человек нуждался в чём-то знакомом, но нейтральном, чтобы, зацепившись за это, попробовать понять, что же, всё-таки, произошло.

На улице действительно бушевало лето, жара чуть затормаживала течение привычной городской суеты, подсознание, то тут, то там отмечало изменения в хорошо знакомом пространстве, а Аристарх, с сомнением посмотрев на термос, удивлённо подумал о том, что никогда не имел привычки прогуливаться и пить домашний кофе. «Охренеть», – тихо произнёс обескураженный поэт и поплёлся к набережной Москва-реки, надеясь отыскать хоть какую-то ясность и прохладу.

Пока поэт шёл к набережной, с ним дважды поздоровались совершенно незнакомые люди. Аристарх удивился, даже кивнул в ответ, но не придал приветствиям особого значения. Мир, в котором он проснулся, поставил столько куда более серьёзных вопросов, что думать о том, с чего это с ним вдруг здороваются незнакомцы, вовсе не мечталось. Почему-то безумно захотелось кофе, а тот, что был с собой, показался самым вкусным, который он когда-либо пробовал. «Отлично, теперь мне хоть понятно, почему я гуляю с этим дурацким термосом», – подумал Аристарх и удовлетворённо улыбнулся, ведь был найден первый ответ в свалившемся на него фантасмагорическом квесте.

Состояние, захватившее поэта, можно охарактеризовать короткой фразой: и привычно, и не привычно. С одной стороны, всё до боли знакомое, с другой, масса того, чего, казалось, не видел никогда. Майозубов снова отхлебнул кофе и обратил внимание на то, какие на нём вещи. Одеваться пришлось второпях, по привычке, всё идеально село на фигуру, но, чтобы у него была такая одежда Аристарх не помнил. Наблюдение поначалу сильно смутило и даже создалось впечатление, что шмотки чужие, однако, внутренний голос подсказал, что всё совсем не так. Одежда в стиле кэжуал выглядела дорого и немного выпендрёжно, но полностью соответствовала врождённому вкусу и стилю. Сомнение в происхождении вещей ушло так же быстро, как и появилось, оставив лишь лёгкое послевкусие недосказанности, в которой, очевидно, скрывалось нечто самое важное. Но думать об этом Аристарх уже не мог, так как, подняв глаза, оторопел, увидев лоснящиеся небоскрёбы «Москва-сити», выпорхнувшие неведомым миражом на противоположной стороне реки.

Сказать, что увиденное поразило – значит, ничего не сказать. Поэт понял, что ремонт в квартире, шмотки и даже неожиданно наступившее лето объяснить ещё можно, а вот торчащие стеклянные громадины необъяснимы никак. Чтобы хоть немного прийти в себя, Майозубов допил кофе, потом вздохнул и замер в оцепенении.

– Здравствуйте, Аристарх, – неожиданно раздалось за спиной.

– Здравствуйте, – чуть отстранённо отреагировал удивлённый поэт и развернулся, чтобы посмотреть на того, кто его поприветствовал. Перед ним стояла стройная, довольно высокая девушка лет двадцати пяти, её красивые чёрные локоны падали на оголённые худые плечи, а большие карие глаза светились неподдельным восторгом.

– Мы с вами знакомы? – с непонятной надеждой в голосе, спросил Аристарх.

– Нет, но я ваша поклонница.

– Поклонница? Ничего не понимаю.

– Не скромничайте, ведь вы же поэт Аристарх Майозубов?

– Вроде, да…

– А, я вас понимаю, вы сейчас в состоянии поиска вдохновения или, как вы говорите: вселенского потеряшки.

– Очень может быть, – озадачено ответил поэт, удивившись насколько точно девушка описала его нынешнее состояние. Впрочем, скорее всего, он зацепился за слово потеряшка.

– Значит, я угадала? Вы даже написали по этому поводу несколько строк:

Заблудившись в пространствах

Вселенских чертогов,

Глядя прямо в глаза самого Сатаны,

Постараюсь молчать, в мире из монологов

Только Вечность, Надежда и чувство вины…

– Вероятно, это не лучшие мои стихи, – почему-то застеснялся Майозубов, понимая, что сейчас, больше всего на свете, ему нужен разговор с этой потрясающе привлекательной девушкой.

– Но вы же сами говорили, что не бывает ни лучших ни худших стихов, а есть только путь поэзии.

– Думаю, что так и есть – существует только путь поэзии, по крайней мере для меня точно, – утвердительно кивнул Аристарх и спросил: «А почему вы так и не представились»?

– Меня зовут Эвелина Шиманская…

– Эвелина? Странное имя. Оно настоящее? – непонятно почему вырвалось из уст поэта.

– Да, настоящее…

– Звучит как псевдоним проститутки, – забыв о вежливости и такте, неуместно произнёс Аристарх.

– Но меня так назвали в честь бабушки…

– Твою бабушку звали Эвелина? – смутившись, от осознания собственной бестактности, переспросил поэт.

– Нет, её звали Анна…

– Совсем ничего не понимаю и даже кажется, что схожу с ума…

– Не сходите, так получилось, что моя бабушка реально была валютной проституткой и одновременно работала на КГБ, Эвелина, как вы выразились – её псевдоним. Тут всё нормально, как есть и ничего с этим не поделать, просто история семьи. Маму она родила довольно рано, сразу после школы, а когда той исполнилось одиннадцать лет, неожиданно исчезла и с тех пор мы о ней ничего не слышали. Впрочем, есть и продолжение той истории, – словно бы сдав сложный экзамен, выдохнула Шиманская, неожиданно замолчав.

– Эвелина, пожалуйста, продолжайте свою историю, я сильно заинтригован, – в восхищении глядя на новую знакомую, попросил Аристарх.

– Хорошо. Буквально через день после моего рождения, к маме подошёл неизвестный и сказал, что бабушка жива и немного рассказал о её непростой судьбе. Он не стал говорить, где та сейчас, но попросил моё фото. В общем, поэтому и Эвелина.

– Удивительная история, – сочувственно вздохнул Аристарх и ещё раз с интересом посмотрел на новую знакомую. Ему понравилось, что та не обиделась на непреднамеренное хамство и была удивительно откровенна. Искренняя открытость собеседницы сделала поэта чуть неуверенным, он что-то долго мямлил, но в итоге, собравшись с силами, пригласил девушку в гости, а та, как ни странно, согласилась.

Они неторопливо шли по набережной, привлекая удивлённые взгляды прохожих. Восхитительная Эвелина волшебным образом отвлекла от неожиданных проблем и вопросов, однако вездесущие мелочи, типа диковинной плитки под ногами, новых зданий и чуть футуристичных машин, понемногу возвращали к осознанию резко изменившейся реальности. Непонятного накопилось так много, что получать ответы уже не хотелось, шло вынужденное привыкание, перемешанное с некоторым удивлением и апатией.

– Может быть перейдём на ты? – неожиданно спросил спутницу Аристарх.

– Давай, – улыбнувшись согласилась та.

– Тогда скажи какой сейчас год?

– Две тысячи двадцатый.

– Двадцатый? – чуть слышно переспросил Майозубов, будто бы не расслышал сказанного.

– А число?

– Двадцатое июня, – смеясь ответила девушка. И тут поэту стало по-настоящему страшно. Ещё вчера, в начале двухтысячного, он пил с ушлым Бориской, а сегодня вот это безобразие – практически двадцать лет жизни улетели в тартарары.

Открыв дверь квартиры, Аристарх немного успокоился, ведь, как не крути, а всё-таки, дома. Собственные стены – что-то надёжное, даже несмотря на неузнаваемую из-за ремонта обстановку. С одной стороны, изменилось абсолютно всё, причём дизайн характеризовался лишь одним словом – шикарно. С другой, сердце учащённо застучало от ощущения чего-то до боли знакомого. Впрочем, определять благостный источник успокоения пока не хотелось, так как внимание прагматично переключилось на поиск зеркала. Ведь, если судить по дате, названной Эвелиной, он не видел себя около двадцати лет, то есть, ему сейчас сорок два и, естественно, волновало то, как реально выглядишь.

Майозубов был уверен, что художники изящного слова долго не живут, а сорок два года – запредельный возраст. Сами посудите, Пушкин прожил тридцать семь лет, Есенин тридцать, а Лермонтов только двадцать шесть. И вообще, у великих поэтов лишь два приличных повода для смерти – пуля или эректильная дисфункция. Как говорится, что раньше прилетит.

Майозубов улыбнулся ироничным мыслям и опасливо подошёл к зеркалу. Знаете ли, увидеть себя через двадцать лет – это, как войти в холодную воду. Тут две стратегии, либо сразу нырять, либо попытаться потихоньку привыкать и идти маленькими шажками, Аристарх, конечно, нырнул. Как и следовало ожидать, привычного себя, из нулевых, поэт не увидел. Остальное характеризовалось довольно абстрактной фразой: вполне себе ничего, а больше всего обрадовало, что он по-прежнему стройный, мускулистый и не лысый. Остальное не так сильно подверглось влиянию времени, чтобы к этому не привыкнуть.

– У меня прекрасный кофе, Эвелина, – неожиданно вспомнив о гостье, вежливо произнёс Аристарх. Но ответа не услышал, а когда обернулся к девушке, увидел, что та, раскрыв рот, смотрит перед собой.

– Что-то случилось? – чуть настойчивее, обратился к Эвелине поэт.

– Я знала, что он жив, – ошарашено произнесла гостья.

– Кто жив?

– Он, – заговорщицки прошептала Шиманская и ткнула пальцем перед собой. Аристарх подошёл поближе и посмотрел на кого та показывает. В проёме двери, чуть сгорбившись, стоял Ельцин и, в привычной манере бывшего гаранта, криво улыбался.

– Ты что, его тоже видишь? – поразился поэт.

– В смысле, тоже? – сильно удивилась Эвелина.

– Знаешь, кто-то подбирает на улице собак, кто-то кошек, а ко мне прибилось это мерзкое привидение. Зовут его банально, Бориска – довольно наглое животное, кстати.

– Так он привидение и ненастоящий президент?

– В том-то и дело, настоящего я бы сразу выпер, а этот гад шастает, когда заблагорассудится. Говорю же, привидение он, и очень странно, что ты его видишь…

– Почему странно?

– Я думал, что данное счастье – только моё, личное удовольствие. Такой, понимаешь, небольшой, присущий некоторым великим лирикам, бзик… У поэтов же «крыша» частенько подтекает… Особенно у гениев… Потом Бориска ещё и пьёт, как не в себя…

– Если мы его видим оба, значит, это точно не сумасшествие, – выдала поток логики сильно озадаченная Шиманская и тут же спросила: А давно ли он у тебя живёт?

– С миллениума… Я тогда впервые попробовал водку, а потом в моей жизни появился Бориска. Была даже мысль назвать его Дерилием. Но какой же он к чёрту Дерилий? Голимый Бориска…

– Думаю, что дело не в водке, Аристарх.

– Это, кстати, меня сильнее всего и печалит.

– Ладно, а как ты смирился с тем, что видишь привидение? Мне, например, сейчас очень не по себе и даже немного страшно.

– Не бойся, он почти безобидный и, собственно, мне Бориска по барабану, а если бы этот персонаж не пил столько водки, было бы, вообще, абсолютно всё равно.

– Бухающее привидение – это что-то новое, широко улыбнулась Эвелина, сильно обрадовавшись безобидности Бориски.

– Для тебя, может, и новое, но я других не видел, – рассмеялся Аристарх, его порадовало, что появилась возможность обсудить вездесущего Бориску.

– Смотрю, ты уже освоился и даже девок в квартиру таскать начал, – неожиданно наехал Ельцин.

– Смотри-ка ты, заговорил, – вздрогнув о неожиданности, обалдело прошептала Шиманская.

– Он не только пьющий, но и много говорящий, – с видом эксперта, иронично произнёс Майозубов, нахально уставившись на Бориску.

– Странно, но мне казалось, Аристарх, что у тебя ко мне масса вопросов накопиться должно, – не обращая никакого внимания на шутливые речи молодых людей, выдал Бориска.

– В этом ты прав – вопросов куча… Представляешь, даже не знаю с чего начать.

– А я подожду, – как-то уж слишком благодушно прорычал Борис Николаевич и растворился в воздухе.

– Ничего себе, реально привидение, – удивлённо выдохнула Эвелина, отметив это неожиданное исчезновение.

– Он всегда так исчезает, но поставь на стол водку, тут же появится. В общем, приставучий призрак и заправский алкаш.

– А у тебя к нему какие вопросы, Аристарх?

– Это, пожалуй, очень долгая история, – пробормотал Майозубов и задумался над тем, что происходит. По идее, странностей не становилось меньше, даже наоборот. Реальность, в которой он проснулся, понемногу становилась привычной и, как ни удивительно, объяснимой, ведь, если задуматься, то мозг, при определённых сбоях, может «забыть» огромный массив информации, а значит, все «чудеса» объясняются лишь этим фактом. Вполне возможно, что из-за какой-нибудь травмы или, например, болезни, он помнит только юного себя, того наивного молодого человека из первых дней миллениума, а раз так, то всё, что кажется непонятным, лишь следствие этой абсолютно разумной причины. С другой стороны, сегодня, Бориску видел не только он, но и гостья, так что объяснить присутствие Ельцина алкогольным отравлением уже невозможно. Или же, ситуация ещё хуже – всё не настоящее.

– Шиманская, ты реальная? – испугавшись своих выводов, обратился он к девушке.

– Конечно же, реальная, можешь меня потрогать.

– Это не доказательство, Бориску я тоже могу потрогать. Ведь, если мой мозг болен, он будет обманываться в каждой ситуации, достраивая ту действительность, которая ему кажется комфортной.

– Но я же тоже вижу Бориску, – привела новый аргумент девушка.

– Вот это и пугает… Его гнусную морду я стал видеть после того, как выпил водку на Новый год и, видимо, немного поехал крышей.

– Как же с тобой трудно, Аристарх, налей-ка мне лучше кофе… Поэт посчитал эту идею прекрасной, так как питие ароматного напитка могло отвлечь от путанных, полусумасшедших дум. Более того, доставляло удовольствие что-то готовить. Он не помнил в себе этого качества, но сейчас получал приятные эмоции от бесхитростной кухонной суеты. Эвелина захотела именно чёрный кофе. «Чёрный кофе полезен для печени», – почему-то подумал Майозубов и еле слышно чертыхнулся от этой никчёмной мысли.

Через несколько минут на столе стояли две небольших кофейных чашки с горяченным, свежеприготовленным напитком. Яркий аромат охватил кухню, наполняя приятным предвкушением и расслабляющей негой.

– Хочешь крутой фокус? – неожиданно спросила Эвелина.

– Ну давай, – согласился поэт.

– Тогда нужна твоя помощь. Ты же поможешь?

– Конечно, – улыбнулся чуть заинтригованный Аристарх, ему реально захотелось немного развеяться.

– Ты должен взять в правую руку предмет и сказать, что это.

– Это солонка.

– Уверен?

– Абсолютно.

– Подними руку с солонкой вверх и держи. Теперь бери любую вещь в левую руку.

– Держу салфетки.

– Ты в этом уверен, Аристарх?

– Не издевайся, конечно, уверен.

– А теперь скажи, что в моих руках?

– Без сомнений, тетрадь для стихов.

– Можешь удержать её зубами?

– Да, давай удержу.

– А теперь сильно вытяни обе руки вверх и встань на цыпочки, расслабляющим голосом произнесла Эвелина и дождавшись, когда Аристарх исполнит её просьбу, тут же плеснула обжигающий кофе поэту на живот. Тот резко дёрнулся от боли, и быстро положив солонку и салфетки на стол, стал в бешенстве стряхивать напиток. Потом, всё-таки, взял себя в руки, вынул тетрадку из рта и, аккуратно положив её на стол, довольно сердито обратился к гостье: «Ну и в чём фокус»?

– Давай сначала вспомним, что у тебя было в руках и зубах, – улыбаясь, сказала Эвелина.

– В руках солонка, салфетки, а в зубах тетрадка.

– Ты уверен?

– Абсолютно уверен и лучше говори в чём прикол, а то я реально злюсь.

– Ты стоял на цыпочках и не шевелил ногами?

– О, Боже, да!

– То есть, облить тебя кофе могла только я? Ведь твои руки держали другие предметы, даже твой рот кусал тетрадку и какие бы слухи не ходили о твоей мужской силе, манипуляция с чашкой кофе совершенно невозможна.

– Да!

– Так значит, я абсолютно реальна и вовсе не плод твоего воображения, – строго произнесла Эвелина и пододвинула к себе вторую чашку кофе.

– Да, Ши, получается, что так, сам себя я облить ну никак не мог, – задумчиво ответил Аристарх и, на всякий случай, отошёл в сторону.

– Не дёргайся, больше поливать тебя кофе не буду, этот просто хочется выпить, – весело рассмеялась гостья.

– И при всём при этом, ты видела Бориску?

– Да, я видела твоё комнатное привидение, и оно тоже, очевидно, своеобразная реальность, ведь настоящий Ельцин давно помер.

– Вот, гад, сдох… И давно?

– Если не ошибаюсь, году так в две тысяче седьмом.

– А пятнистый тоже сдох?

– Это кто?

– Горбачёв.

– Нет, этот пока жив ещё, даже иногда что-то вякает, но всем пофиг. Одного не могу понять, неужели ты ничего не помнишь?

– Всё гораздо хуже, Эвелина, так получается, что я об этом ничего не знаю… Аристарх грустно смотрел на Шиманскую, осознав, что кроме неё, он ни в ком не найдёт ни поддержки, ни понимания.

– Я вот подумала, после призрака Бориски меня ничто не удивит, но, похоже, не права. Давай уж, рассказывай всё, как есть.

– Да тут и скрывать нечего, последнее, что помню о себе – это, как уснул в двухтысячном, после возлияний с Бориской. Пили отличный коньяк, кстати… Теперь мне сорок два, и я совсем ничего не понимаю в происходящем.

– Это действительно очень стрёмно. Знаешь, если бы не Ельцин, странным образом растворившийся в воздухе, я бы подумала, что ты полностью сдвинутый или плохо шутишь.

– Быть сдвинутым не так уж и плохо для гения, – резко прервал разглагольствования Эвелины, Аристарх.

– Ну не знаю, не знаю, санитаров бы я тебе точно вызвала, – рассмеялась Шиманская.

– Впрочем, происходящее сейчас даже для меня перебор, ничего не понимаю, – честно признался Майозубов.

– Аристарх, может, дело в последствиях коронавируса?

– А что такое коронавирус?

– Что, ты даже не в курсе этого?

– Не в курсе, конечно же, зато отлично помню, как Ельцин сказал: «Я устал, я ухожу».

– Тогда, Аристарх, мне многое тебе придётся рассказать…

– Это хорошо, но, если можешь, расскажи сначала обо мне… Я о себе, вообще, ничего не знаю. Хотя, судя по тому, что ты моя поклонница, личность я тут весьма популярная.

– Да, ты очень популярен несмотря на то, что стихи нынче не особо в чести. Однако, тебе удаётся с помощью поэзии и влюблять, и бесить. Например, знаменитые частушки, которые ты посвятил Собчак, их многие не поленились выучить наизусть:

Говорят, что у Собчак

Бриллиантовый стульчак,

Тешит гордую «звезду»,

Но царапает пи…ду …

– Даже не знаю, кто эта Собчак…

– Да ты что, Аристарх, она скандально известный персонаж с пошлым бэкграундом! К тому же, на мой взгляд, частушка звучит крайне забавно.

– Но, если всё так, как ты говоришь, её же не должны особо любить. Почему она популярна?

– Сейчас ты популярен не потому, что тебя любят, а потому, что в телеке показывают или в интернете продвигают.

– Странно, а, например, таланты иметь?

– Это совсем не обязательно, но говорят, что она неплохой журналист-интервьюер и в этом плане, возможно, даже положительный персонаж.

– А тогда почему я на неё сорвался?

– Скорее всего из-за её политических взглядов…

– Эвелина, не помнишь, я был трезвый тогда или под алкоголем?

– Ты был абсолютно трезвый…

– Значит, она из этих, из разрушителей, из либералов…

– Кстати, а кто нынче президент?

– Путин.

– Ну хоть тут-то всё в порядке… Впрочем, мне, конечно, Примаков всегда нравился.

– Примаков не так давно умер… Где-то лет пять назад.

– Это печально, я на него тогда очень надеялся. Правда в данной ситуации – это не столь важно, для меня сейчас всё куда хуже, я нахожусь в теле сорокадвухлетнего мужчины, понимая, что мне на двадцать лет меньше – дикость какая-то. Пойду-ка поищу водку, вдруг Бориска нарисуется и разъяснит, что к чему.

Водка нашлась довольно быстро, крепким напиткам ушлые дизайнеры квартиры отвели целый шкаф изысканной итальянской кухни, где те находились в изобилии. Аристарх сильно порадовался такой удобной опции из «новой» жизни, хотя и не понимал, есть ли у него потребность пить алкоголь. Памятуя о том, что Бориска любит именно холодную водку, поэт сунул бутылку в морозилку и стал думать, что всё происходящее совершенно не случайно. Ну сами посудите, с кем из нормальных людей может такое случится? И ладно был бы честным психом, то, как пел великий Высоцкий, можно просто «уколоться и забыться». Тут же всё куда сложнее, такое не вылечишь, а главное, надо что-то делать, ведь жить, не зная о себе совсем ничего – штука сомнительная, хотя, с другой стороны, и весьма любопытная – всегда узнаешь о себе что-то новое. Аристарх вздохнул, оценив всю сложность ситуации, и экспериментируя со слогом, записал в тетрадке следующие строки:

По волнам алкогольного драйва,

Нас мотает дыхание Бахуса,

Ты летишь, как хоккейная шайба,

Кроша ад социального статуса,

Бьётся сердце, рождая бессмысленность

Вьются мысли на кошек похожие,

А за бортом сей скудной реальности,

Серой массой плетутся прохожие…

Положив ручку на стол, Аристарх отметил, что несмотря на несколько постаревший организм, нет особых различий с собой из двухтысячных – внутри тела жилось так же уютно и надёжно. Потрясающая Эвелина сидела напротив, глядя на него широко раскрытыми глазами удивлённой и восхищённой девушки, что творилось в её голове поэт не понимал, так же, как и не давал отчёта о происходящем в собственной, изменившееся пространство почему-то стало совсем привычным и больше не печалило. Но главное, всё казалось правильным и естественным, ведь он творил, так же, как и раньше, а вдохновение по-прежнему кружило, увлекая в свои чарующие вселенные, крепко сшитые из иллюзорных метаний и восторгов.

– Ничего не поменялось, я тот же самый, – чуть патетично произнёс окрылённый поэт.

– А как же мир вокруг тебя? – улыбнувшись, спросила гостья.

– Мой мир во мне, а остальное – всего лишь сцена и декорации, – немного высокопарно, резюмировал ситуацию Майозубов. Впрочем, вернувшаяся уверенность не давала ответы на произошедшее с ним, ведь он, всего лишь, сделал самое сложное и одновременно простое – принял новую реальность и себя в ней. В общем, надо будет дождаться Бориску и спросить, тот уж точно в курсе, а дальше будет видно.

Глава шестая. Откровения Бориски.

Если бы Аристарх, после того как проснулся, подумал о том, что где-то в квартире должен находиться компьютер, то уже давно читал новости и поражался изменениям, произошедшим за последние двадцать лет. Но эта очевидная вещь, как-то вот не соизволила прийти в голову, а наступившее утро настолько дезориентировало, что он даже ни разу не посмотрел в зеркало, что, впрочем, наверное, и к лучшему. Отрезвляющая прогулка по беспечной набережной «Москва-реки» позволила немного развеяться, не впасть в состояние эмоционального ступора и даже в целом принять неожиданно свалившуюся действительность, что, поверьте, весьма непросто.

Однако, эту действительность хотелось не только принять, но и осознать. Аристарх с благодарностью смотрел на Эвелину, ведь она единственный человек, который может его понять и даже что-то объяснить о той реальности, куда занесла судьба. Майозубов наблюдал, как та читает недоступную ни для кого тетрадку с неготовыми стихами и совсем не злился. Туда поэт записывал всё, что приходило в голову, а потом дорабатывал казавшееся стоящим, поэтому, с его точки зрения, в таком действии девушки присутствовала некоторая бестактность, которую, впрочем, он позволял и даже любовался, уютно облокотившейся на спинку стула, Эвелиной. Только сейчас полностью удалось разглядеть насколько та прекрасна.

И правда, Шиманская выделялась из общей массы Муз, так как в ней присутствовала не только привлекательность сексуальной женщины, но и совместный «секрет», в виде инфернального алкаша Бориски, отчего очарованный гений испытал совершенно новое, не свойственное его природе чувство и даже проигнорировал привычный порыв затащить восхитительную гостью в кровать.

Когда сталкиваешься с чем-то абсолютно новым, хочется откатить ситуацию назад, туда, где всё привычно и спокойно, и, хотя жизнь поэта – добровольный отказ от пресловутой зоны комфорта, Аристарх грустил по теперь уже далёкому двухтысячному году, оставаясь тем же милым, энергичным мальчиком, сотканным из амбиций, тестостерона и ни на чём не основанной уверенности. Однако то, что происходило в данный момент, так же не могло не радовать, ведь он стал состоявшимся поэтом, о чём в тайне всегда и грезил, правда, в этой благостной ситуации не хватало самого главного – пути к цели. Он помнил точку «А» и видел точку «Б», а самое ценное – расстояние между ними, полностью отсутствовало. Отчего стало невероятно обидно, ведь, получалось, что у него отобрали себя: прожитые дни, творческие раздумья, яркие краски переживаний и, если ничего не изменится, всё придётся начинать с начала. Того начала, которое зафиксировало его юное сознание в так бурно наступивший миллениум.

– Может, стоит приманить Бориску? – обратился он к Эвелине.

– Почему бы и нет, – улыбнулась девушка, с неохотой оторвавшись от тетрадки со стихами.

– Тогда достаю из морозилки водку…

– Аристарх, прости, но я совсем не пью, тем более, водку.

– Это ты Бориске потом расскажешь…

– А без этого никак?

– Если честно, я не знаю, у меня, если не считать последнюю встречу, по-другому никогда не было, – задумчиво ответил поэт и поставил замороженную бутылку на стол, после чего, поддавшись патриотическому порыву, достал три гранёных стакана – «привет из СССР» и не начатую банку красной икры.

– Шиманская, а кто я сейчас?

– Ты известный поэт и тусовщик, тебя читают, цитируют, любят и ненавидят, ты на гребне волны хайпа и популярен почти, как Бузова и даже поговаривают, что у вас был роман.

– Не знаю, кто такая Бузова…

– Как же с тобой тяжко, никак не привыкну к тому, что ты не знаешь самых простых и очевидных вещей, – усмехнувшись произнесла Эвелина и показала фото Бузовой с экрана смартфона.

– С этой у меня вряд ли что-то было, она слишком несчастная и совсем не в моём вкусе, – выдавил из себя Аристарх и с удивлением стал рассматривать смартфон, ведь в нулевых таких штуковин ещё не было.

– И с Собчак ничего не было? – живо поинтересовалась Шиманская, демонстрируя фото Ксении.

– С этой, в принципе, могло что-то быть, эта дама хоть и некрасивая, но харизматичная. С другой стороны, она тот тип барышень, с которыми хочется не секса, а выпить, чтобы потом слушать их пьяные бабские разглагольствования. Секс, при определенных условиях, конечно, тоже возможен, но тут надо оценить объект вживую. Впрочем, она такая же несчастная, как и Бузова, в ней так же чувствуется какая-то боль и большая обида на окружающий мир.

– Аристарх, ты совсем не любишь несчастных женщин?

– Эвелина, для меня женщины – всего лишь Музы, а Музы не могут быть нечастными, их удел – вдохновлять. Эти странные девушки совсем не вдохновляют, они пустые, как жизнерадостная семья из рекламы, в благополучие которой никто не верит и очень похожи на нечто придуманное, на мультики, например.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.