Ян М. Хельфант
Этот дикий взгляд. Волки в русском восприятии XIX века

Посвящается Астрид, Скай и Эйдану в надежде, что люди найдут способ сосуществовать с волками и другими животными, с которыми мы делим этот мир

…за последние десятилетия количество волков возросло в сильной степени и… оно продолжает увеличиваться с каждым годом. Волки становятся общественной язвой, народным бичом; дерзость их не имеет уже пределов: они среди бела дня забегают в города и даже столицы, а в селениях без страха и опасений подходят к стадам и безнаказанно душат скот… наши крестьяне, едва успевшие освободиться от рабства, едва переставшие платить тяжелую дань помещикам, снова попали в кабалу и снова несут свои лепты, только не людям уже, а хищному зверю.

Л. П. Сабанеев. Волк (1880)

А я разглядела и давно плачу. У этого волка проткнут вилою бок. Он дышит через дыру в боку. Воздух шипит, мне кажется, что слышу через дыру, и края раны движутся вверх и вниз. Это страшно. Зубами волк закусил палку во рту, и совсем близко к моему притиснувшемуся к решетке лицу – его глаза. Я вижу в их углах белок. Он весь кровавый. Зрачки напряжены, прямо в мои зрачки. В них стиснулась несносная боль, яростная ненависть, тоска и последний, безнадежный, остановившийся ужас.

Л. Д. Зиновьева-Аннибал. Трагический зверинец (1907)

Илл. 1. Н. Е. Сверчков. На охоте (1870-е годы). Heritage Image Partnership Ltd/Alamy Stock Photo

Благодарности

Относительно мало исследователей рассматривают Россию XIX века сквозь призму экокритицизма и антрозоологии (хотя в последнее время ситуация стремительно меняется), и я счастлив, что мне довелось воспользоваться советами, дружбой и познаниями большинства из них. Особо я хотел бы поблагодарить Джейн Костлоу и Эми Нельсон, которые в 2007 году собрали порядка шестнадцати коллег-единомышленников для участия в конференции, посвященной животным в русской истории и культуре и состоявшейся в Политехническом университете Виргинии при поддержке Бэйтского колледжа. Среди ее участников была Кэти Фрайерсон, которая двадцатью годами ранее в Гарварде руководила написанием моей дипломной работы и одновременно завершала свою докторскую диссертацию; обсуждение докладов проходило в дружеской атмосфере, благодаря чему это двухдневное мероприятие стало настоящим образцом научной коллегиальности и взаимоподдержки. В 2010 году в сборнике, изданном по итогам конференции, была опубликована расширенная версия моего доклада, которая и послужила отправной точкой для написания этой книги [Helfant 2010]. С разрешения Издательства Питтсбургского университета фрагменты той ранней публикации в переработанном виде были использованы на этих страницах.

В последующие годы, когда среди радостей и тягот преподавания, административной работы и семейной жизни понемногу рождалась эта книга, я выступил с рядом докладов, впоследствии также влившихся в ее состав, на национальных конференциях Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований и на проводимой раз в два года конференции Ассоциации по изучению литературы и окружающей среды. Вместе со мной в этих мероприятиях участвовали и делились своими знаниями Том Ходж и Том Ньюлин, уже упомянутые Джейн и Эми, а также более молодые коллеги, в том числе Молли Брансон (которая любезно содействовала мне в получении прав на использование произведений искусства), Аня Корк Аллен, Изабель Лейн и другие. Ценные замечания высказали мои коллеги по Колгейтскому университету, читавшие отдельные главы этой книги: Нэнси Райс, Мика Эрли и Крис Вечей, а также большой специалист по волкам Товар Черулли, который провел в университете экологический семинар о том, что значит быть «осознанным хищником». Я хотел бы поблагодарить Алис Дотри, бывшего директора Института Пастера в Париже, за разрешение использовать фотографию группы смоленских крестьян, покусанных волком, которые были в числе первых иностранцев, поступивших на лечение к Пастеру. Я искренне признателен издательству Academic Studies Press: редактору серии «Неизвестный девятнадцатый век» Джо Пескио, старшим редакторам Фэйт Уилсон Стайн и Олегу Коцюбе, а также всему замечательному редакторскому коллективу за поддержку и профессионализм. Два анонимных рецензента, назначенных ASP, высказали обстоятельные, четкие и меткие замечания, к которым я прислушался. Без их неоценимого вклада книга получилась бы совсем не такой. Я также глубоко признателен коллегам из ASP, которые содействовали переводу книги на русский язык (Ксении Тверьянович, Ольге Споуэт и Ольге Петровой), и, конечно, Александру Волкову, который так искусно перевел книгу с английского.

Научный совет Колгейтского университета оказал мне финансовую поддержку в виде двух крупных грантов и двух субсидий – для английского издания и русского перевода, а также предоставил творческий отпуск весной 2017 года. Эти гранты позволили мне совершить три исследовательские поездки в Россию (в 2006, 2012 и 2014 годах), длительностью по месяцу каждая, а за семестр, освободившийся благодаря творческому отпуску, мне удалось привести книгу в окончательный вид и подготовить ее к изданию. Основная часть моей исследовательской работы проходила в Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург), прежде всего в журнальном фонде, и я нахожусь в долгу перед ее трудолюбивыми и инициативными сотрудниками.

Мое становление как исследователя в области экокритицизма и антрозоологии совпало с преобразованием русского отделения Колгейтского университета в междисциплинарный научный центр, в работе которого участвуют мои замечательные коллеги из различных академических учреждений, а сам я осуществляю руководство как русскими и евразийскими исследованиями, так и экологическими исследованиями. Знал ли я, поступая сюда работать в 1998 году, что через пятнадцать лет помимо русского языка, литературы и культуры буду преподавать курс под названием «Охота, еда и вегетарианство»! Открытость моих коллег и всего учебного заведения к подобным научным и педагогическим новшествам существенно поспособствовала появлению этой книги.

Введение

В 1862 году, спустя год после того, как царь Александр II выпустил манифест об освобождении крепостных крестьян во всей Российской империи, в августовском номере московского «Журнала охоты» появилась трехстраничная статья о нападении бешеного волка на деревню, перепечатанная из газеты «Московские ведомости» [Страшный случай 1862]. В этой анонимной публикации, озаглавленной «Страшный случай», описывалось, как в полночь 27 января в деревню Евангеличи Минской губернии забежал волк и покусал пятьдесят восемь человек. В числе жертв были семь кормящих женщин и две беременные. Волка удалось одолеть, когда один крестьянин, защищая свою жену, засунул локоть ему в пасть, после чего находившийся в деревне солдат убил обезумевшего зверя топором. Далее в статье подробно перечислялись результаты лечения пострадавших от нападения волка, в том числе пятерых человек, которых он покусал до своего появления в деревне. Всех их в соответствии с медицинскими предписаниями того времени лечили мышьяком под наблюдением доктора Грабовского, но, как он впоследствии доложил в Виленское медицинское общество, лечение оказалось безуспешным. Не помогло и вмешательство «шарлатанов» – народных знахарей, которые пробирались к отчаявшимся больным, несмотря на бдительность представителей официальной медицины. В течение нескольких месяцев после нападения сорок один человек из числа пострадавших умер; многие из них вместе с членами семей горячо молились в ожидании конца. В их числе были отважный крестьянин, умерший через пять недель, и его жена, которая скончалась спустя три месяца, оставив невыкормленного ребенка [Там же: 102–103].

Эта публикация 1862 года преподнесена как основанная на фактах и наполнена конкретными деталями, однако у современного читателя она вызывает недоверие. Мог ли один волк, пусть даже бешеный, напасть на такое количество людей? Почему у солдата или еще кого-нибудь из жителей деревни не нашлось под рукой ружья?¹ Как расценивать смесь фольклорных, религиозных и медицинских мотивов, имплицитно присутствующих в драматичном повествовании о том, как дикое животное, охваченное демоническим безумием, в полночь вышло из леса и привело в смятение целую деревню (да еще и с таким красноречивым названием)? Насколько распространены были в России подобные сообщения, какую роль они играли в восприятии Российской империи и самими русскими, и иностранцами, какое значение в жизни обитателей страны имела русская природа и в особенности животные?

Подобные вопросы составляют основную проблематику этой книги, в которой исследуется мощное присутствие волков в культуре Российской империи. В «Этом диком взгляде» на основе научных концепций, выдвинутых такими активно развивающимися в последнее время дисциплинами, как экокритицизм и антрозоология, а также обширной подготовительной работы, проведенной мной в России, я стремлюсь выяснить, каким образом русские люди воспринимали и изображали внушительную популяцию волков, существовавшую в Российской империи в дореволюционную эпоху. Исследуя различные сферы общественной жизни, в этой книге я показываю, как охотники, писатели, защитники природы, члены обществ по охране животных, ученые, крестьяне, государственные чиновники спорили об экологическом, экономическом и культурном значении волков. Также в ней освещаются процессы, в результате которых крупная популяция волков, существовавшая в империи, оказалась неразрывно связана с восприятием России и в самой стране, и за рубежом, что показало, насколько неуверенно чувствовали себя русские по отношению к странам Западной Европы. Наконец, в книге прослеживается значение волков как символического локуса, выразившего подспудную напряженность, которую испытывало российское общество перед натиском современности.

На протяжении всего XIX века, а особенно в ближайшие десятилетия после отмены крепостного права в 1861 году, волки занимали ключевое место в комплексе проблем, которые по различным, но частично совпадающим причинам затрагивали все слои российского общества. Для дворянства, переживавшего период упадка, охота на волков служила способом укрепить пошатнувшееся чувство патриархальной значимости и главенства. Также охота на волков позволяла охотникам-дворянам проявить ту сугубо русскую мужественность, которая находила выражение в таких взаимосвязанных поведенческих областях, как война, азартные игры и дуэли. Волки вызывали постоянную озабоченность у образованных слоев (в том числе научных кругов) и правящих классов, стремившихся навести порядок в сельских местностях империи и взять под контроль деятельность по освоению и использованию дикой природы. До появления в середине 1880-х годов вакцины от бешенства, разработанной Пастером, волки также представляли собой серьезную проблему в глазах нарождавшегося медицинского сообщества, поскольку неэффективность лечебных мероприятий по борьбе с последствиями нападений бешеных волков сводила на нет любые утверждения о том, что пострадавшие (в основном крестьяне) должны доверяться профессиональным медикам, а не обращаться за помощью к деревенским знахарям; из-за этого усиливалось недоверие сельских жителей к современной медицине. Крестьяне, обитавшие в местностях, наиболее подверженных нападениям волков, видели в этих хищниках постоянную угрозу для домашнего скота и даже для собственной жизни. Ведя борьбу против волков, они проявляли приверженность суевериям и прибегали к методам, которые встречали критику со стороны высших классов российского общества, видевших в этом проявление отсталости и варварства. По этим причинам волки послужили той психологической точкой, в которой соединились различные общественные тревоги и классовые противоречия поздней Российской империи, и в этом смысле роль волков оказалась несопоставима с реально наносимым ими вредом и исходившей от них угрозой.

Прослеживая развитие этих разногласий и противоречий, я фокусирую внимание на европейской части России в XIX веке, однако располагаю этот фокус в широком пространственном и временно́м контексте, а также учитываю исследования о роли волков в других странах и культурах от Америки до Японии. Я задействую методы как литературоведческого анализа, так и исторического исследования, обращаясь не только к каноническим текстам наподобие «Войны и мира» Л. Н. Толстого, но также к забытым и менее значительным литературным произведениям, и уделяя столь же пристальное внимание нелитературным источникам: охотничьим журналам, медицинским брошюрам, законодательным актам, трудам по естествознанию, мемуарам. В совокупности эти разнородные источники показывают все многообразие точек зрения на демонизацию и преследование волков в России, а также на особый страх населения страны перед бешеными волками. Наряду с этой массовой антипатией я рассматриваю отдельные мнения, направленные против свойственного русской культуре враждебного отношения к волкам и впервые прозвучавшие в конце XIX века, когда начали возникать различные движения по охране природы и защите животных, а численность волков в России сократилась. Наконец, я привожу доказательства того, что волки сыграли основополагающую роль в осмыслении русскими людьми мира природы, причем это отразилось даже на социальной сфере; таким образом, в книге затрагиваются более широкие аспекты русской культуры и истории, а заодно возможности и проблемы, которые современность ставила перед Российской империей.

«Волчий вопрос» в России высвечивает те трудности, с которыми страна сталкивалась, стремясь присоединиться к «цивилизованным» государствам Западной Европы и преодолеть как собственные, так и зарубежные представления о том, что она отстает от Запада в социальной, экономической, правовой и политической сферах. В течение нескольких десятилетий до и после отмены крепостного права численность волков в Российской империи оставалась гораздо выше, чем в странах Западной Европы, где волки были истреблены или их численность резко сократилась. Правительственные исследователи, охотничье сообщество и все заинтересованные в благополучии только что освобожденного русского крестьянства высказывали сожаление из-за ущерба, который волки наносили сельским жителям, в большинстве своем не имевшим оружия, и особенно детям. Также раздавались сетования на экономический урон, причиняемый нападениями волков на домашний скот. Подобные нападения особенно часто происходили в более густонаселенных губерниях Европейской России, где была сосредоточена основная масса крестьян, занимавшихся натуральным хозяйством, и их скот. Особое беспокойство внушали бешеные волки – из-за высокой заболеваемости бешенством, вызванным волчьими укусами, страшного течения этой болезни и отсутствия эффективного лечения до появления в 1885 году вакцины Пастера. С 1850-х по 1890-е годы в русской печати регулярно появлялись сообщения о волчьих стаях, терроризировавших отдаленные селения, и об одиноких бешеных волках, которые за одну ночь нападали на множество крестьян. Все эти публикации, от сухих фактологических отчетов до драматических рассказов наподобие изложенного выше, внесли свой вклад в культурную демонизацию волков, которая обрела юридическое воплощение в эпохальных «Правилах об охоте» от 3 февраля 1892 года, законодательно закрепивших в России истребление волков и прочих хищников.

В соответствии с этой повсеместной культурной антипатией русские охотники на протяжении всего XIX века воспринимали волков (наряду с медведями) как свою основную добычу. В начале века охотники-аристократы верхом на лошадях, в сопровождении крепостных ловчих травили волков большими сворами гончих и борзых собак; это напоминало охоту на лис в Англии, но имело и принципиальные отличия. Впрочем, по мере измельчания русской помещичьей аристократии, а особенно после отмены крепостного права, охота постепенно утратила столь грандиозный размах и приобрела менее экстравагантные и более эгалитарные формы. Стремлением к поддержанию прежних традиций отчасти объясняется увлечение охотой, свойственное представителям императорской фамилии; в русских охотничьих журналах подробно описывались царские охотничьи экспедиции и перечислялось количество убитой добычи. Во второй половине столетия интерес к волкам проявляли в основном представители дворянства и интеллигенции, состоявшие в московских, петербургских и провинциальных охотничьих клубах, профессиональные охотники и звероловы (которые, однако, предпочитали более легкую и пригодную для продажи добычу), а в некоторых случаях и крестьяне, защищавшие свой скот, поскольку они имели право охотиться на землях, принадлежавших их общинам (впрочем, они часто уступали это право помещикам или членам охотничьих клубов). На фоне этих перемен, знаменовавших тесную связь между преобразованием общественного строя Российской империи и взаимодействием населения с природой, помещики и другие охотники из привилегированных классов продолжали считать, что принятая ими на себя роль защитников крестьянства требует убивать волков, в которых они по-прежнему видели желанную и труднодоступную добычу. Члены охотничьих клубов помимо ежегодного членского взноса нередко вносили дополнительную плату за участие в зимней охоте на волков, которую организовывали российские охотничьи общества в рамках кампаний по сокращению их численности. Этот разнородный набор мотиваций приводил некоторых охотников к неприятию нового «нечестного» способа борьбы с волками, который вызывал возражения не только по причине своего коренного отличия от прежних методов, но и потому, что ставил под угрозу саму идею охоты на волков: отравление волков стрихнином. Этот способ, впервые примененный в ходе кампаний по истреблению волков в Западной Европе и Северной Америке и получивший поддержку у царского правительства и ведущих специалистов по борьбе с волками, стал предметом особых разногласий во время жарких дискуссий о волках, развернувшихся в России в 1870-е годы.

В конце 1880-х – 1890-х годах на фоне неутихающих споров по «волчьему вопросу» начали раздаваться отдельные голоса, которые критически оценивали свойственную русской культуре непримиримую враждебность к волкам и даже охотничью этику как таковую. Вот особенно яркий пример: Л. Н. Толстой, который до духовного кризиса, пережитого им в конце 1870-х – начале 1880-х годов, увлекался охотой и посвятил двадцать страниц «Войны и мира» великолепному описанию дворянской охоты на волков, прекратил охотиться и стал пацифистом и вегетарианцем. В предисловии к статье своего друга и помощника В. Г. Черткова «Злая забава», напечатанной в 1890 году в газете «Новое время», Толстой призывал и других оставить охоту. Статья основывается на личном опыте Черткова, решившего отказаться от охоты после того, как, насмерть забив подстреленного волка, он осознал, что отсутствие сочувствия к волку разрушает его человечность (в статье подробно описывается, как он бил волка толстой палкой по переносице, а тот смотрел на него «с диким исступлением»)².

Российское Императорское общество покровительства животным, основанное в 1865 году, на рубеже веков выпустило ряд статей и публикаций, в которых волки изображались более сочувственно. Тем самым велась полемика с отрицательными взглядами на волков, по-прежнему преобладавшими среди охотников и в обществе. Особенно резкой критике подвергались такие явления, как состязания по волчьей травле, когда соревнующиеся стаи борзых преследовали, грызли и часто насмерть разрывали волков, предварительно пойманных и посаженных в клетки, откуда их выпускали на арену перед зрителями. Подобные зрелища были попыткой возродить псовую охоту, распространенную в более раннюю эпоху; но на фоне изменившегося социального и культурного ландшафта эта попытка выглядела искусственно и встретила закономерную критику со стороны нарождавшегося в России гражданского общества, представители которого, в том числе такие известные писатели, как А. П. Чехов, видели в этом символ русской отсталости и жестокости. Развитие естествознания, стремившегося рассматривать российскую флору и фауну с научных позиций, также способствовало борьбе с укоренившимися фольклорными представлениями о волках (особенно бешеных) как оборотнях и даже вампирах. Создание Л. Пастером вакцины против бешенства и оперативное открытие в течение последующего десятилетия антирабических станций по всей Российской империи, совпавшее по времени с сокращением популяции волков в Европейской России вследствие мероприятий по их уничтожению, также помогли несколько ослабить тот ужас, который волки вселяли в русских крестьян. Впрочем, несмотря на эти культурные преобразования, враждебное отношение к волкам и страх перед бешенством сохранялись в русской культуре на протяжении всей царской эпохи и в послереволюционный период. Подавляющее большинство русских по-прежнему видели в волках угрозу, которую следует избегать и при возможности искоренять.

Илл. 2. Хищные волки, напавшие на проезжающих. Лубок (1894). Image copyright Grafika

Решение столь обширного комплекса взаимосвязанных исторических, культурных, экологических и иных многоаспектных вопросов представляет собой труднейшую задачу. Каковы, например, сходства и различия в отношении к волкам, свойственном, с одной стороны, сельским жителям, которые занимались натуральным хозяйством (и детально знали местную действительность, но при этом находились под влиянием фольклора и суеверий), а с другой стороны – охотникам-дворянам и представителям зарождавшегося в России научного сообщества (которые опирались на обширный круг более «авторитетных» точек зрения, принадлежавших в том числе иностранным писателям и ученым)? Как первые российские профессиональные медики относились к народным средствам, которые применялись для борьбы с бешенством до и во время перехода к пастеровскому методу вакцинации, быстро вытеснившему все другие методы, и как необразованные простолюдины воспринимали официальные медицинские учреждения и местных целителей? Как менялось отношение к дикой природе в XIX – начале XX века, когда Европейская Россия становилась все более «цивилизованной», а популяция диких животных сокращалась, и какую роль это сыграло в изменении отношения к волкам? Воспринимались ли эти разнообразные вопросы в России иначе, чем в Западной Европе и других зарубежных странах, в том числе в Америке, жители которой также имели дело с крупной популяцией волков?

Рассматривая эти методологические и концептуальные проблемы, я буду опираться на широкой спектр научных знаний, в том числе на такие активно развивающиеся дисциплины, как экокритицизм и исследования животных (animal studies), которые недавно начали сближаться со славистикой, а также на работы по истории окружающей среды. Хотя эта книга посвящена прежде всего истории культуры, я буду выборочно обращаться к длительным и обстоятельным дискуссиям о волках, происходившим в области биологии дикой природы и природоохранной биологии. Следует отметить, что между западными и российскими исследователями, занимавшимися волками, происходил сравнительно малый взаимообмен идеями, особенно в областях, не имеющих прямого отношения к зоологии. Одна из моих главных целей состоит в устранении этого пробела с помощью привлечения методов современной западной науки для анализа исторического значения волков в императорской России.

И экокритицизм, и исследования животных можно рассматривать как дисциплины, развившиеся из культурологии, причем исследования животных представляют собой ответвление экокритицизма³. Как и культурология в целом, экокритицизм стремится к сколь возможно более широкому постижению своего предмета, задействуя такие разнообразные дисциплины, как история, антропология, литература, журналистика, визуальные искусства и естественные науки. Экокритицизм исследует фундаментальную проблему: как человечество видит себя во взаимоотношениях с природой и как эти взгляды варьируются в зависимости от общественного устройства и с течением времени, особенно когда получают выражение в литературе и искусстве. Исследования животных в идеале должны сочетать эту широту охвата с особым вниманием к этическим и экологическим последствиям взаимоотношений человека с животными; поэтому многие исследователи, работающие в этой области, включая меня, предпочитают употреблять более обобщающий термин – исследования человека и животных (human-animal studies). Основополагающий тезис антропозоологии состоит в том, что способы, при помощи которых люди воспринимают и изображают других животных, существенно характеризуют не только наше взаимодействие с природным миром и влияние на него, но также наше представление о самих себе и обществе⁴.

В последнее десятилетие славистика начала вбирать в себя опыт этих все более значимых и нередко переплетающихся между собой научных дисциплин, а также исследований по истории окружающей среды в более широком смысле. Например, в 2009 году известный журнал Slavic Review посвятил свой весенний номер теме «Природа, культура и власть». Через год вышла книга «Другие животные: русская культура за пределами человеческого» [Costlow, Nelson 2010]. Этот сборник мультидисциплинарных работ, посвященных значению животных в русской культуре, включает мою первую публикацию о русских волках, а также статьи других авторов о медведях, собаках, народной ветеринарии, оленеводстве, образах животных в литературе с XIX века по настоящее время. В предисловии к сборнику его редакторы Джейн Костлоу и Эми Нельсон подчеркнули, что на Западе сохраняется тенденция рассматривать «Россию как дикую противоположность Европе, экзотическое (или заслуживающее сочувствия) человеческое существо, в чем-то более близкое к природе и царству животных» [Ibid.: 4]⁵. Я покажу, что такому восприятию России на Западе во многом поспособствовали именно волки. В книге Костлоу «Заповедная Россия: прогулки по русскому лесу XIX века» (2013; русский перевод 2020) с позиций экокритицизма исследуется значение лесных ландшафтов для русской культурной истории; в ней задействован обширный материал, от научных работ и журналов по лесоводству до произведений писателей и художников, что отчасти определило и мой подход к данной теме [Костлоу 2020]. Генриетта Мондри в книге «Политические животные: собаки в современной русской культуре» (2015) останавливается на той нередко трансгрессивной роли, которую собаки начиная с XVIII века играли в различных литературных и нелитературных произведениях [Mondry 2015]. В 2016 году журнал Canadian Slavonic Papers, отмечая «взрыв интереса к вопросу, каким образом животные способствуют формированию человеческой идентичности и опыта», объявил о приеме материалов для специального выпуска «Животные в Восточной Европе и России». Славистика вполне отчетливо начала перенимать эти плодотворные методы⁶.

Как ни странно, еще никто из исследователей не рассматривал с этих позиций роль волков в Российской империи, тогда как их экологическому и историческому значению во многих других культурах посвящено огромное количество научных и популярных книг. В советское время большинство работ о волках имело зоологическую и прагматическую направленность, и современные российские исследования, как правило, не опираются на новейшие наработки в области экокритицизма и антропозоологии, принадлежащие западным ученым. Кроме того, западные исследователи, даже те, которые стремятся изучать волков в компаративной и межнациональной перспективе, в целом привлекают мало информации о волках в России, что является следствием языковых трудностей и отсутствия прочных традиций научного взаимодействия между российскими учеными и их зарубежными коллегами – за пределами как бывшего соцлагеря, так и современного постсоветского пространства. Например, группа из восемнадцати преимущественно европейских исследователей, объединившихся в 2002 году для масштабной работы по систематизации и анализу исторических свидетельств о нападениях волков на людей по всему миру, с самого начала высказывала сожаление, что не может привлечь к сотрудничеству никого из российских коллег⁷. В представительном издании «Волки: поведение, экология и сохранение» (2003), выпущенном под редакцией ведущего американского специалиста по волкам Л. Дэвида Меча и итальянского исследователя Луиджи Боитани, России и Евразии уделено относительно мало внимания [Mech, Boitani 2003]⁸. Для недавней обстоятельной монографии о волках, написанной британским антропозоологом Гарри Марвином, основным источником сведений о российских волках послужила моя глава в сборнике «Не только люди» (2010) [Marvin 2016: 131, n. 14]. Коллективная монография «Сомнительная сказка: исторические взаимодействия между людьми и волками» (2015), включающая четырнадцать обстоятельных глав о волках в Западной Европе и Северной Америке, лишь мимоходом касается истории волков в Российской империи и включает только одну главу, посвященную постсоветскому пространству, – о недавних нападениях волков в Средней Азии [Masius, Sprenger 2015a]⁹.

Что касается российских исследователей, то кульминацией изучения волков в советский период стал 600-страничный том под названием «Волк: происхождение, систематика, морфология, экология» [Бибиков 1985]¹⁰ – коллективный труд более чем 20 авторов, выпущенный Издательством Академии наук СССР в 1985 году под редакцией известного зоолога Д. И. Бибикова. Имея преимущественно зоологическую направленность, этот труд включает краткий раздел об отношении человека к волкам, а также о нападениях волков на домашний скот и диких животных, и хотя основное внимание в книге уделялось волкам Советского Союза, она получила международное признание как ключевая работа о волках. Об этом признании свидетельствует ее перевод на немецкий язык, вышедший через три года [Der Wolf 1988]. Помимо Бибикова в западных исследованиях о волках часто упоминается еще один советский специалист – М. П. Павлов, чья 350-страничная монография «Волк» вышла в 1982 году (второе издание – в 1990 году) [Павлов 1990]. Примечательно, что Павлов уделяет значительное внимание нападениям волков, не страдающих бешенством, на людей и особенно детей; впоследствии его работу как цитировали в качестве достоверного источника, так и критиковали за преувеличения¹¹.

Насколько мне известно, самое обширное исследование о русских волках, принадлежащее нерусскому автору, содержится в одной весьма своеобразной книге, представляющей собой свод материалов, собранных отставным чиновником правительства США с явной целью показать несостоятельность сентиментальных взглядов на волков, свойственных, по его мнению, западным защитникам живой природы. «Волки в России» Уилла Н. Грейвза включает в себя разнообразные и основательные сведения, связанные прежде всего с волками в России XX века. К сожалению, этот тенденциозный труд, в котором дореволюционному периоду отведено всего несколько страниц, не соответствует научным стандартам в смысле структуры и организации текста, точного и последовательного цитирования, теоретической обоснованности [Graves 2007]¹². Также в 2011 году была опубликована немецкая книга, включающая в себя полный русский текст важной правительственной брошюры 1876 года, в которой представлены статистические данные о популяции волков в России и об ущербе, наносимом ими сельскому хозяйству; также в книгу вошли другие свидетельства современников и небольшие статьи новейших исследователей. В целом в книге пропагандируется сугубо отрицательное представление о волках, а для подкрепления этой позиции используется российский исторический опыт¹³.

Две относительно недавние работы по истории окружающей среды, напротив, представляют собой прекрасные примеры интерпретации многовекового сосуществования волков и людей в двух очень разных культурах: колониальной Америке и феодальной Японии. Историк Джон Коулмен в книге «Жестокость: волки и люди в Америке» очерчивает историю преследования волков человеком в колониальной Америке, на последних страницах затрагивая недавние попытки восстановить волчью популяцию. Исследователь обращается к истории, фольклору, религиозным убеждениям колонистов, а также задействует сведения по биологии дикой природы, объясняя поразительную жестокость колонистов по отношению к волкам, которые не только угрожали их домашнему скоту, но и препятствовали стремлению обжиться в диких краях Нового Света. Особенно ценно наблюдение Коулмена, что распространенные у колонистов истории о нападениях волков на беззащитных людей искажают действительность, поскольку в реальности сами люди истребляли волков [Coleman 2004]. Читатель быстро понимает, что «жестокость», вынесенная в заглавие, в большей степени характеризует многолетнюю позицию и действия людей по отношению к волкам, нежели самих волков.

Историк Бретт Уокер в книге «Погибшие волки Японии» исследует историю почитания и последующего уничтожения волков уже в иных культурных условиях. Уделяя особое внимание месту волков в народной культуре и синтоистской религии, Уокер прослеживает движение от традиционных айнских верований, согласно которым волки заслуживали почитания, к возрастанию страха перед бешеными волками в XVIII веке и истреблению волков в XIX веке при помощи охоты и отравы, в результате чего к 1905 году в Японии волков не осталось. Опираясь на междисциплинарный и компаративный методы, исследователь описывает, каким образом современность, в том числе научный прогресс и развитие экономической мысли в XIX веке, привела к фундаментальным сдвигам в восприятии волков японской культурой [Walker 2005]¹⁴.

Перечисленные работы по экологической истории показывают, каким образом особенности климата, ландшафта, флоры и фауны могут взаимодействовать с религиозными, экономическими и культурными различиями, вследствие этого приобретая связь с самоощущением человека и пониманием роли, которую играют животные в его истории. В своем исследовании я ориентируюсь на подобные работы, но также опираюсь на собственный опыт литературоведа и познания в культурологии, экокритицизме и антропозоологии. На протяжении всей книги я буду привлекать художественную литературу в качестве источника сведений об отношении русских людей к волкам, а при рассмотрении мемуаров и журналистики буду уделять особое внимание их литературным достоинствам. При этом, следуя тем же принципам, что и в своей более ранней работе о карточной игре как культурной институции и центральном компоненте дворянской самоидентификации в России XIX века, для рассмотрения основополагающих вопросов я буду широко привлекать различные нелитературные источники [Helfant 2002]. В книге «Этот дикий взгляд» с относительной хронологической точностью излагается история отношения к волкам в Российской империи XIX – начала XX века, при этом я сосредоточиваюсь на отдельных ключевых мотивах, текстах и дискуссионных точках культурного дискурса, а не стремлюсь зафиксировать все упоминания волков в российских источниках XIX века. Также в книге не представлен общий обзор популяции и ареала обитания волков в имперский период. Причиной этому послужила противоречивость доступных сведений о волках в Российской империи; сказалось и то обстоятельство, что в данный период зоология только начинала утверждаться как научная дисциплина, о чем будет сказано во второй главе.

Первоисточники, положенные в основу этой книги, были выявлены во время трех научных командировок в Санкт-Петербург в 2006, 2012 и 2014 годах, продолжительностью по месяцу каждая. Во время этих поездок я исследовал в Российской национальной библиотеке множество малоизвестных текстов XIX века, посвященных волкам. Настоящим сокровищем среди проработанных мной источников явилась подборка дореволюционных охотничьих журналов, почти не удостаивавшихся внимания даже со стороны российских исследователей. Эти журналы, на страницах которых главным образом и выказывалось отношение русского общества к волкам, содержат в себе множество ценнейших материалов, способствующих более глубокому погружению в русскую культуру, в чем и состоит цель этой книги. Большинство этих изданий недоступны за пределами России, однако их полные комплекты хранятся в журнальном фонде Российской национальной библиотеки.

В соответствии с традициями российских «толстых журналов», эклектичных по своему характеру, охотничьи журналы императорской России обращались к различным жанрам, как литературным, так и научным, стремясь к рассмотрению вопросов, интересных и охотникам, и широкой публике. В них печатались охотничьи рассказы знаменитых и малоизвестных авторов, стихи о природе, письма от провинциальных читателей со сведениями о местных условиях охоты и популяции животных, охотничьи путевые заметки из заграничных путешествий, официальные сообщения охотничьих клубов, произведения в жанре «охотничьих записок», научные статьи по зоологии, географии и этнографии, а также ранние образцы природоохранной литературы. Произведения столь различных жанров объединяло внимание к вопросам, которые занимали охотников и всех остальных, кто интересовался растительным и животным миром России. Журналы предоставляли издателям, авторам и читателям самого разного уровня возможность обмениваться мнениями и сведениями. Охотничьи журналы императорской России – самый яркий пример; но и другие материалы, использованные в этом исследовании, также долгое время оставались без внимания. Среди них – мемуары и забытые литературные произведения о волках и охоте на волков, российские охотничьи законы и комментарии к правовым сводам, газеты XIX века, журналы по лесоводству, защите животных и медицине. В совокупности весь этот круг источников позволяет составить многомерное описание того, каким образом менялось отношение к волкам в России на протяжении XIX – начала XX века.

Когда пишешь о животных, едва ли не главная трудность состоит в том, что они не наделены речью и не оставляют после себя документов; как отметила Эрика Фадж: «Единственными документами, доступными историку в любой области, являются письменные или устные свидетельства, принадлежащие человеку» [Fudge 2002: 5]. Следовательно, всякая история животных, по сути, представляет собой «историю отношения человека к животным» [Ibid.: 6]. Поэтому перед исследователем сразу встают проблемы субъективности и индивидуального восприятия, что, возможно, помогает объяснить присущее представителям экокритицизма и антропозоологии стремление с пониманием и даже одобрением относиться к субъективным аспектам наших научных занятий¹⁵. Фадж подразделяет историю животных на три типа: интеллектуальная, гуманитарная и комплексная. В первом случае животные выступают средством для лучшего понимания основных интеллектуальных веяний исследуемой эпохи; примером такого подхода являются работы, которые, прослеживая использование образов животных, стремятся разъяснить «средневековое сознание» [Ibid.: 8]. Вторая категория сосредоточивается на «живой связи» между людьми и животными, когда то, что люди говорят и пишут о животных, сообщает нечто о них самих. По мнению Фадж, примером такого подхода служит книга Хильды Кин «Права животных» (1998): в ней исследуется зоозащитное движение в Британии XIX–XX веков, однако прослеживаются его связи с переменами в общественных отношениях, в том числе с усилением независимости и влияния женщин. Работы, относящиеся к третьей категории «комплексной истории», идут еще дальше, привлекая представления о животных для переосмысления нашего культурного прошлого. Выдающийся образец истории подобного типа, по мнению Фадж, представляет собой книга Кэтлин Кит «Зверь в будуаре» (1994), в которой на основе литературных источников о содержании домашних животных в Париже XIX века не только исследуются отношения между людьми и их питомцами, но также объясняются развитие буржуазной идеологии и изменения классовых и гендерных установок¹⁶.

Моя книга ставит перед собой примерно такую же цель, как работы Коулмена и Уокера: проследив эволюцию отношения к волкам (в данном случае – в России), лучше понять общество, пребывающее в состоянии непрерывных изменений. В этом смысле она соответствует второй и третьей категориям по классификации Фадж (как подчеркивает сама исследовательница, границы между всеми тремя категориями проницаемы). Промежуток приблизительно в полвека, от освобождения крестьян в 1861 году до революций 1917 года, стал чрезвычайно трудным временем для российского общества и царского режима, а особенно тяжело сказался на крестьянстве. Если рассматривать этот кризис сквозь призму отношения к волкам, отчетливо проступают ключевые особенности эпохи. Во многих эпизодах, на которых я остановлюсь, представители дворянства и образованной элиты, в том числе врачи, ученые и писатели, вступали во взаимодействие с крестьянами, сельскими жителями и другими простолюдинами на фоне русской природы, в непосредственной близости к ее самому опасному хищнику. В одних случаях из этого взаимодействия возникало чувство родства, основанное на сходном восприятии общего врага. В других случаях позиции действующих лиц расходились, выявляя глубокое недопонимание между различными слоями российского общества, пытавшимися сориентироваться в меняющемся социальном, экономическом и экологическом ландшафте империи.

Взаимодействие, сопряженное с преодолением социальных и классовых различий, влекло за собой существенные проблемы, но в еще большей степени это относится к попыткам заглянуть за границу между биологическими видами. На протяжении всей книги я буду исследовать попытки человека разобраться в волках и их поведении. Охотники старались понять волков, чтобы эффективнее убивать их. Первые российские зоологи стремились исследовать среду обитания, пищевые предпочтения, размножение, охотничью активность, социальные связи волков и других хищников для создания научных знаний и воздействия на государственную политику. Медики пытались измерить силу «яда бешенства», переносимого волками, и разобраться в симптомах и течении «собачьего бешенства», чтобы помочь больным. Крестьяне, нередко жившие в непосредственной близости к волкам, иногда смотрели на них сквозь призму суеверий, но также высказывали проницательные наблюдения. Писатели пытались с разной степенью реализма, сентиментальности и антропоморфизма запечатлеть внутренний мир волков в своих произведениях, предназначенных как детям, так и взрослым.

Во многих случаях кульминационными станут те моменты, когда человеческий взгляд столкнется или пересечется с волчьим, при этом волк может или посмотреть человеку в глаза, или отвести взгляд. Человек-наблюдатель будет давать волчьему взгляду разные определения: дикий, яростный, демонический, отрешенный, отчаянный, загадочный, чуждый, а совсем редко – родственный. Этот повторяющийся мотив послужит своего рода лакмусовой бумажкой, помогающей установить, каким образом менялось отношение к волкам и более общим вопросам человечности, дикости, непохожести, а также к трудностям, возникающим из-за различий между человеком и животным. Мое исследование охватывает эпоху, когда, как отмечал Джон Берджер в своей знаменитой работе «Зачем смотреть на животных?» (1977), индустриализация и урбанизация привели к тому, что бо́льшая часть человечества перестала непосредственно контактировать с животными, не считая искусственной близости, которую мы испытываем по отношению к домашним питомцам, и уютной отстраненности, которую мы чувствуем при наблюдении за животными в зоопарках. По мнению Берджера, современность привела к тому, что люди и животные стали смотреть друг на друга через «пропасть непонимания», а человек – еще и сквозь призму «невежества и страха» [Берджер 2017: 22]. Как отмечает Филип Армстронг, в современной антропозоологии особую актуальность приобрели увлекательные и сложные вопросы, связанные с реакцией на взгляд животного и его интерпретацией. Армстронг прослеживает, насколько существенно менялось человеческое восприятие взгляда животного в соответствии с более крупными эпистемологическими преобразованиями – от развития современной науки до изменения литературных форм [Armstrong 2011]. На протяжении всей книги я буду особо отмечать моменты, связанные с обменом взглядами между человеком и волком, и другие сходные явления – например, имитацию волчьего воя с целью получить ответ, а в заключении рассмотрю этот вопрос более подробно, рассчитывая внести свой вклад в дискуссию, которая продолжается до сих пор.

Первая глава книги посвящена пространному описанию охоты на волка (по сюжету происходящей в 1810 году) в «Войне и мире» Л. Н. Толстого, которое вобрало в себя главные черты русской псовой охоты (масштабная охота верхом на лошадях, с гончими и борзыми), обеспечивавшей поведенческую платформу для особого русского типа агрессивной маскулинности. Эта аристократическая социальная институция, опиравшаяся на шаткую основу крепостничества, в течение XIX века была вытеснена иными методами охоты на волков, но осталась для этих методов ключевым культурным фоном. В этой главе толстовское описание вымышленной охоты помещается в широкий социально-исторический контекст, с целью чего привлекаются другие источники: мемуары, менее значимые литературные произведения, статьи в популярной прессе и в российских охотничьих журналах. Особое внимание уделяется опубликованной в 1859 году повести малоизвестного писателя Е. Э. Дриянского «Записки мелкотравчатого». Псевдомемуарная повесть Дриянского, как и другие источники того времени, дает представление о лексиконе и культурных практиках, лежащих в основе знаменитого толстовского описания дворянской охоты на волка. Также в главе проводится краткое сравнение русской охоты на волка и ее британского аналога, охоты на лис.

Во второй главе сопоставляются два главных охотничьих общества императорской России и их роль в контролировании численности волков в империи на фоне развития естествознания. Московское общество охоты, основанное в 1862 году, и Императорское общество размножения охотничьих и промысловых животных и правильной охоты, основанное в 1872 году, занимались «волчьим вопросом» в России и стремились с помощью различных средств сократить численность волков. Первое общество, состоявшее исключительно из москвичей, арендовало землю и регулярно устраивало для своих членов ружейную охоту на волков, участники которой пользовались услугами профессиональных охотников, специально нанятых для этой цели. Второе общество предпринимало попытки проанализировать численность волков во всей империи и выступало за уничтожение волков при помощи отравы, а не только охоты. Также оно издавало самый значительный в императорской России ежемесячный охотничий журнал «Природа и охота» и еженедельную «Охотничью газету». В главе подробно рассматривается деятельность двух редакторов этих изданий, Л. П. Сабанеева и сменившего его Н. В. Туркина. Сабанеев, зоолог по образованию, в 1880 году опубликовал обстоятельную монографию о волках. Туркин, крупнейший в империи специалист по российскому и международному охотничьему праву, стал главным создателем закона об охоте 1892 года. В совокупности их деятельность сыграла ключевую роль в узаконении мероприятий по сокращению численности волков в императорской России.

В третьей главе исследуется значение бешеных волков и бешенства в Российской империи в допастеровский период, а также огромное воздействие, которое оказала вакцина Пастера, появившаяся в 1885 году. Малоизученные литературные описания нападений бешеных волков в «Водобоязни» А. П. Чехова и «Бешеном волке» Т. А. Кузминской (оба рассказа опубликованы в 1886 году) рассматриваются в обрамлении журнальных статей по «волчьему вопросу» в России и медицинских работ о бешенстве, выходивших с 1780 года до конца 1880-х годов. Концептуально глава базируется на авторитетной работе Чарльза Розенберга «Оформляя болезнь» (1992). В совокупности эти литературные и нелитературные источники дают представление о трудном времени после отмены крепостного права, когда русские сельские жители всех сословий, но особенно освобожденное крестьянство, оказались в неудобном положении между пространствами еще сохранившейся в России первозданной природы, чьим символом выступала могучая фигура бешеного волка, и силами модернизации и социальных изменений, внедрявшихся провинциальными властями и воплощенных в новых узаконенных формах медицины, которые сосуществовали, хотя и отнюдь не мирно, с традиционным народным целительством. Глава завершается рассказом о состоявшейся в 1886 году поездке девятнадцати смоленских крестьян, покусанных бешеным волком, в Париж для лечения у Пастера и о последующем учреждении антирабических станций по всей Российской империи.

В четвертой главе основное внимание уделено изменениям отношения к волкам на рубеже веков, когда начали высказываться отдельные мнения, осуждавшие традиционную для русской культуры демонизацию волков и других хищников. Особо рассматривается деятельность основанного в 1865 году Российского общества покровительства животным (РОПЖ), которое выступало против охоты на волков и использования отравы, а также с обеспокоенностью указывало на связь между жестокостью по отношению к животным и тяжелым положением русской сельской бедноты. Кроме того, в главе исследуется, какую роль литературные и мемуарные сочинения сыграли в появлении первых проблесков более сочувственного отношения к волкам, возникавшего у некоторых русских людей на рубеже веков. Среди этих сочинений – рассказ Чехова «Белолобый» (1895) о заботливой матери-волчице, ряд рассказов и статей, опубликованных в ежемесячном журнале РОПЖ и других периодических изданиях (в некоторых из этих произведений повествование ведется с позиции волков), а также рассказ 1907 года, написанный от лица девушки, которая встретила волка, раненного во время «царской охоты». В главе исследуется, с какими трудностями сталкивались писатели, пытаясь воспроизвести точку зрения волков, а также анализируются преимущества и опасности антропоморфного изображения героев-животных.

В заключении вновь говорится об уникальной роли, сыгранной волками в истории императорской России. Там же со ссылкой на современные антропозоологические исследования повторно рассматривается и осмысляется мотив взаимообмена взглядами между человеком и волком. Затрагиваются там и смежные вопросы субъективности и избирательности, неизбежно лежащие в основе такого исследования, как мое. Наконец, в заключении кратко рассматривается, в какой степени наше современное отношение к волкам может быть обусловлено предыдущим российским опытом.

Глава 1
Домашнее против дикого: псовая охота на волков и маскулинная агрессия в «Войне и мире»

…есть еще бодрые русские охотники, в жилах которых не французский бульон и не немецкий габер-суп, но чистая русская кровь, с той же старинной, молодецкой удалью, которой «принять старого волка на булат или сострунить живьем» этого пострела – нипочем! Люди эти живут не в столицах, но в провинциальной глуши, в лесной тиши и в безграничных степях.

П. М. Мачеварианов. Записки псового охотника Симбирской губернии (1876) [Мачеварианов 1991: 11]

Граф Николай Ростов, один из главных героев масштабного исторического романа Л. Н. Толстого «Война и мир» (1865–1869), во время охоты с упоением наблюдает, как его любимый борзой пес хватает за горло старого волка, прижатого к земле стаей из ста с лишним собак:

Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни [Толстой 1938а: 254]¹⁷.

Восхищение Ростова умениями своего борзого пса и отсутствие сострадания к загнанному волку – нерасторжимые элементы в картине подчинения природы человеку, которая завершает подробное изображение псовой охоты на волка, представляющее собой едва ли не самое пространное описание взаимодействия человека с природой в романе Толстого. Радость, испытываемая Ростовым от косвенной победы над волком в «счастливейшую минуту» его жизни, отражает то глубокое и символическое значение, которое имела охота на волков для русской дворянской культуры. Псовая охота на волков давала русским охотникам ощутимую, хотя и опосредованную возможность вступить в противоборство со свирепым хищником, который воплощал в себе угрозы и вызовы, исходившие со стороны русской дикой природы. Самые отважные охотники лично вступали в противоборство с волками, чтобы связать или заколоть добычу. Подобные проявления мужественности имели сугубо русскую окраску, поскольку к XIX веку волки были истреблены почти во всей Западной Европе, однако повсеместно встречались в Европейской России и вообще в Российской империи¹⁸. Впрочем, в течение XIX века эта культурная институция постепенно исчезла вследствие бурных перемен, происходивших после освобождения русских крепостных крестьян в 1861 году. К тому времени, когда в результате революций 1917 года царский режим рухнул, псовая охота на волков осталась в далеком прошлом.

В 1842 году во втором номере «Журнала коннозаводства и охоты», старейшего охотничьего журнала дореволюционной России, появилась статья, в которой на пятнадцати страницах рассказывалось об охоте на волка, состоявшейся в конце XVIII века – за четверть века до занимающего центральное место в этой главе вымышленного столкновения Николая Ростова с волком, описанного в конце 1860-х годов, но по сюжету произошедшего в 1810-м. Статья, озаглавленная «Зверь, борзой волкодав, принадлежащий бригадиру князю Гаврилу Федоровичу Борятинскому», явно отсылала к английской традиции восхваления подвигов, совершенных известными охотниками и их собаками; при этом отмечалось, что богатые российские охотничьи традиции не получали в печати должного освещения [Жихарев 1842]. По словам автора, С. П. Жихарева, скрывающегося под псевдонимом «Мемнон Волунин», этот исторический очерк о «резвости и цепкости» охотничьего пса Зверя, давшего имя статье, и о храбрости его хозяина во время встречи с разъяренным волком основывался на свидетельствах многочисленных очевидцев. Особо запомнился автору рассказ вдовы князя, 85-летней княгини Ф. Ф. Борятинской, который он, по собственному утверждению, передал «почти слово в слово».

Очерк Жихарева вобрал в себя основные черты, лежащие в основе большинства созданных в XIX веке повествований о псовой охоте на волков, как исторических, так и литературных, в том числе описания охоты в романе Толстого. Подобно толстовскому герою, графу Николаю Ростову, в финале «Войны и мира» оставившему армейскую службу после женитьбы на княжне Марье Болконской, князь Борятинский был отставным военным, владельцем двух с половиной тысяч крепостных, к которым он относился с патриархальной заботой, хотя порой проявлял вспыльчивость. Получив из соседней деревни известие, что волки загрызли у крестьян поросят, он с отрядом ловчих и охотничьими собаками поскакал на помощь. Княгиня, от лица которой ведется повествование, осталась дома и с волнением дожидалась возвращения мужа. Наконец прибыл слуга с обнадеживающим известием, что князь, вместе со Зверем отделившись от остальных охотников, одолел волка голыми руками: спрыгнул на него с лошади и схватил за уши, а Зверь тем временем вцепился волку в горло; вдвоем они удерживали хищника, пока на помощь не подоспел племянник князя. Кульминацией повествования становится триумфальное возвращение князя с захваченным и связанным волком к супруге, оказавшей ему самый трепетный прием: «…возле него растянут волк, да такой престрашный, что отроду страшней не видывала: лоб как у быка, а глаза совсем красные…» [Там же: 73]. Далее автор сетует на исчезновение традиционного патриархального уклада, при котором князь мог самолично отправиться на защиту своих испуганных крепостных и семьи от грозного хищника. Он с сожалением отмечает, что балкон, на котором княгиня ожидала возвращения мужа с охоты, теперь «вполовину разрушен» [Там же: 78].

Основных действующих лиц – князя-охотника верхом на коне, борзого пса и волка – Жихарев изображает в соответствии с мифологизированными представлениями о такой культурной институции, как русская псовая охота на волков. Бригадир Борятинский, собственноручно одолевающий волка ради своих крестьян и семьи при помощи верного, но свирепого борзого пса Зверя, воплощает в себе фигуру патриархального защитника. Его пес представляет собой пограничное существо, переходное звено между домашней жизнью, которую защищает Борятинский, и волком, символизирующим дикость непокоренной природы¹⁹. Имя пса – Зверь – отражает эту пограничность со всеми ее противоречиями, поскольку в ту эпоху волков самих часто называли «зверями». Зверь перенимает волчью свирепость, но при этом помогает своему хозяину одолеть разъяренного хищника. Примечательно, что князь связал волка и доставил домой живым – исход, вполне обычный для псовой охоты, но маловероятный при ружейной охоте, – поэтому жена и домочадцы стали свидетелями торжества князя и унижения его пленника, о чем свидетельствовала ярость, отразившаяся в «совсем красных», по выражению княгини, глазах волка.

В этой главе я намерен исследовать пространное описание псовой охоты на волка в «Войне и мире» Толстого, поместив его в полузабытый социально-исторический контекст, архетипический образец которого представлен в очерке С. П. Жихарева. Расцвет псовой охоты пришелся на XVIII – начало XIX века, однако она существовала и в последующие десятилетия XIX века, пока не пришла в неизбежный упадок по причине социальных, экологических и политических перемен, произошедших как в преддверии, так и вследствие освобождения крестьян. Труд крепостных обеспечивал их владельцев средствами, позволявшими содержать многочисленную псарню из двадцати – сорока гончих и десятка или более борзых; крупнейшим было императорское охотничье хозяйство. Кроме того, ловчие и псари, которые ухаживали за гончими и борзыми, обычно набирались из крепостных крестьян, принадлежавших помещикам. Не случайно главы об охоте в «Войне и мире» следуют сразу после главы, в которой Толстой описывает финансовые трудности семьи Ростовых (старый граф растратил собственное состояние и состояние своей жены, отчасти из-за излишеств – таких как содержание многочисленных охотничьих собак) и тщетные попытки Николая разрешить эти трудности, потребовав к ответу управляющего имением. Также не случайно один из охотников, небогатый помещик, сетует, что его борзая не может сравниться с собаками Ростовых и их состоятельного соседа Илагина: «…по деревне за собаку плачены, ваши тысячные» [Толстой 1938а: 259]. Конечно, он преувеличивает, но Илагин действительно «год тому назад отдал соседу три семьи дворовых» за краснопегую борзую суку Ерзу [Там же: 258]. Таким образом, охота оказывается напрямую связана с аристократическими нравами семьи Ростовых и их материальным состоянием, которое зиждется на шатком основании крепостничества, дающем средства для их экстравагантного образа жизни.

Ценители псовой охоты, сетуя на ее упадок, оставляли различные свидетельства об этом культурном явлении, благодаря чему создается обширный контекст для толстовского описания охоты. Источники, которые я буду использовать при разъяснении этого социально-исторического контекста, включают в себя пространные воспоминания о псовой охоте, увидевшие свет в 1859 году, три руководства по разведению и использованию борзых и гончих, вышедшие отдельными изданиями в 1846, 1876 и 1891 годах, а также небольшие статьи, опубликованные как в массовой, так и в специальной охотничьей периодике того времени. В совокупности они позволят нам понять, каким образом в толстовском изображении семьи Ростовых, их ловчего Данилы и других дворян-охотников, а также домашних животных, выступающих посредниками между ними и добычей, которую они преследуют, в том числе самой желанной – матерым волком, отразились семиотические коды псовой охоты на волков как культурной практики эпохи Наполеоновских войн. Кроме того, этот подход поможет прояснить связь между псовой охотой на волков и феноменом «русскости» – в частности, при помощи выявления лексики и внутренних предпосылок, повлиявших на толстовское описание, а также определения той роли, которую волки играли в восприятии русской глубинки и русской природы самими же русскими людьми. Английская охота на лис, которую в недавнее время подробно исследовал Гарри Марвин, и русская псовая охота имеют много общего, но при этом и существенно различаются²⁰. Эти различия обусловлены не только разными культурными установками, но и более значительными пространствами дикой природы, сохранившимися в Европейской России, не говоря о Средней Азии и Сибири; русские люди справедливо отличали их от более окультуренных и ухоженных западноевропейских и особенно английских ландшафтов²¹. Если в Западной Европе к XIX веку волки были истреблены или их численность сократилась до минимума, то в России они по-прежнему воплощали и символизировали непокоренную природу и оставались связаны с представлениями русских людей о самих себе, неся то положительные, то отрицательные коннотации. Огромная пропасть пролегает между эпической маскулинностью русского охотника Борятинского, который прямо с лошади спрыгивает на волка и действует наравне со своим борзым псом Зверем, и английским охотником-аристократом, сидящим в седле и с почтительного расстояния наблюдающим, как свора фоксхаундов терзает загнанную лису, но не принимающим непосредственного участия в охоте. В конечном итоге мой анализ, возможно, прояснит, почему Толстой включает в свой огромный роман о многоаспектном столкновении России с Западом столь обширное и, на первый взгляд, ни с чем не связанное описание охоты²².

Мой метод будет состоять в следующем: сначала я обозначу основные источники, которые создадут контекст для тщательного прочтения охотничьих глав «Войны и мира», а затем поэтапно рассмотрю толстовское описание псовой охоты, на каждом этапе обращаясь к этому более широкому контексту. Такой подход предполагает некоторую «прерывистость», поскольку я буду маневрировать между толстовским текстом и более широким контекстом, однако в конечном итоге он приведет к более тонкому пониманию некоторых существенных вопросов. В конце главы я выделю несколько повторяющихся моделей, лежащих в основе русской традиции изображения борзых, волков и русских псовых охотников, и сопоставлю их с совершенно иными парадигмами английской охоты на лис. Также я сопоставлю жестокость, проявленную Николаем во время охоты на волка, и испуг, в дальнейшем овладевший им на поле боя, когда его противником стал уже не волк, а человек. В целом первая глава подготовит почву для исследования того, как изменилось отношение к волкам вследствие распространения ружейной охоты и мероприятий по истреблению волков во второй половине XIX века (этим вопросам будет посвящена вторая глава).

Илл. 3. Р. Ф. Френц. Великий князь Владимир Александрович на охоте за волками (1890-е годы). Image copyright Lebrecht Music & Arts

Из источников, упомянутых ранее, особое внимание я уделю стилизованному под охотничьи мемуары сочинению малоизвестного современника Толстого, Егора Эдуардовича Дриянского (1812–1872), «Записки мелкотравчатого» (1859)²³. Дриянский, который был на полтора десятилетия старше Толстого (1828–1910), родился на Украине, но зрелые годы провел в России и в 1850–1860-е годы публиковался в основных российских журналах, пользуясь покровительством драматурга А. Н. Островского. Несмотря на замечательный писательский талант, его карьера оказалась неудачной – отчасти из-за тяжелого характера, приводившего к разногласиям с издателями и другими литераторами; поэтому, несмотря на принадлежность к дворянству, последние годы жизни он провел в нищете. Фрагменты его самого значительного произведения, «Записок мелкотравчатого», первоначально публиковались в журналах «Москвитянин» и «Библиотека для чтения». В 1859 году, всего за два года до освобождения крестьян и примерно за полдесятка лет до начала работы Толстого над «Войной и миром», «Записки» были выпущены отдельным изданием в качестве приложения к недавно основанному ежемесячному журналу «Русское слово».

Литературными достоинствами не уступая сочинениям более известных авторов того времени (например, С. Т. Аксакова), писавших автобиографические очерки об охоте, полные ценных наблюдений и размышлений о дикой природе, «Записки» Дриянского тем не менее оказались надолго забыты; нам они помогут понять, каким образом охота способствует характеристике и взаимодействию общественного, домашнего и дикого начал в романе Толстого. В сочинении Дриянского, насчитывающем около 200 страниц, повествование ведется от лица провинциального помещика, который начинал как ружейный охотник, но под влиянием состоятельного друга – графа, как и Николай Ростов, – познакомился с псовой охотой. Он описывает, как постепенно постигал тонкости этой кровавой забавы, вместе со своим наставником, графом Алеевым, и его товарищами охотясь на волков, лис и зайцев в одной из губерний Европейской России. Со временем он хорошо усвоил охотничий жаргон (например, термины, означающие волков различного возраста), который объяснял читателю, а также до мелочей разобрался, как дрессировать гончих и борзых, успешно организовывать охоту на волков и определять достоинства как собак, так и ловчих, которые их дрессируют и сопровождают дворян на охоте. Использование Дриянским специальной охотничьей лексики создавало трудности даже у его современников и подготовленных читателей более позднего времени, однако это придает его сочинению атмосферу подлинности и дарит читателю чувство открытия²⁴. Толстой прибегает к специальной лексике более умеренно, но, как мы увидим, его текст свидетельствует о столь же глубоком знании псовой охоты. У современников и последующих поколений сочинение Дриянского считалось чрезвычайно точным и достоверным источником сведений по псовой охоте.

Наш сравнительный анализ дополнят три руководства по псовой охоте, которые касаются более широких вопросов, связанных с рассматриваемой темой. Одно из них написано Н. М. Реуттом, редактором того самого «Журнала коннозаводства и охоты», где в 1842 году был опубликован очерк С. П. Жихарева о схватке бригадира Борятинского с волком. Работа Реутта «Псовая охота» увидела свет в 1846 году²⁵. Реутт жил и охотился в Костромской губернии, примерно в 300 верстах к северо-востоку от Москвы. С самого начала он заявил, что его цель – описать и объяснить лучшие методы псовой охоты, учтя недостатки подобных руководств, существовавших к тому времени на русском языке. Его работа состоит из двух томов, более чем по 200 страниц каждый. Первый посвящен разведению, оценке и содержанию борзых. Второй – лошадям, гончим и способам охоты на лис, зайцев и волков. Двухтомник Реутта – справочник по псовой охоте, наиболее близкий по времени к произведениям Дриянского и Толстого, – содержит многочисленные отсылки к античным сочинениям об охоте от Аристотеля до Плутарха, средневековым охотничьим трактатам и новейшим западноевропейским работам соответствующей тематики. Позиционируя себя как англофила, Реутт тем не менее с гордостью говорит об обширных лесистых пространствах и девственной природе России, не идущих ни в какое сравнение с окультуренными ландшафтами и ухоженными парками Англии [Реутт 1846, 1: 25].

Ровно через тридцать лет после «Псовой охоты» Реутта, в 1876 году, в качестве приложения к «Журналу охоты» вышли «Записки псового охотника Симбирской губернии» П. М. Мачеварианова (ок. 1804–1880)²⁶. Мачеварианов, богатый землевладелец, после выхода в отставку поселился в имении примерно в 450 верстах от Москвы. Заядлый охотник и состоятельный человек, он держал 300 собак и прославился благодаря охотничьему опыту и достоинствам своих борзых, которые постоянно удостаивались призов на выставках (впрочем, некоторые современники отмечали, что его борзые обычно не отличались свирепостью и больше подходили для охоты на лис и зайцев, нежели на волков). В предисловии к «Запискам» Мачеварианов сетовал, что его современники не разбираются в разведении борзых и методах охоты, и одобрительно отозвался лишь о сочинении Дриянского [Мачеварианов 1991: 11]²⁷. Работа Мачеварианова считается единственным в XIX веке высокоавторитетным источником, посвященным русской борзой. Кроме того, книга отражает сугубо дворянское отношение автора к вопросам классового и национального самосознания после освобождения крестьян и проникнута убежденностью, что русские борзые и псовая охота на волков составляют квинтэссенцию национальной идентичности, о чем свидетельствует цитата, вынесенная в эпиграф к этой главе. Истинную «русскость» Мачеварианов ассоциирует с охотничьей сноровкой, а особенно – с умением побороть матерого волка и заколоть его кинжалом или захватить живьем. Эти качества он противопоставляет иностранным влияниям, воплощением которых стали российские столицы – Москва и особенно Петербург. Проявления архетипического маскулинного национального характера он напрямую связывает с русским ландшафтом и дикой природой.

Третья крупная работа, к которой я обращусь для создания контекста, – «Полное руководство ко псовой охоте в трех частях» П. М. Губина, опубликованное в 1890 году. Из всех трех руководств по псовой охоте именно у Губина уделено наибольшее внимание охоте на волков: опираясь на собственный тридцатилетний опыт, автор посвящает этой теме десятки страниц [Губин 1890, 1: III]. Он четко определяет роли и требуемые качества различных участников охоты, от ловчих до борзятников, перечисляет, какие сигналы и команды должны использоваться (в том числе приводит нотные записи), и в мельчайших подробностях рассматривает все аспекты псовой охоты. В то же время Губин, подобно Мачеварианову, хотя и несколько в ином плане, демонстрирует глубоко укорененные классовые предрассудки, а также выражает этическую озабоченность целым рядом вопросов, от нарушения границ частной собственности до использования стрихнина, против которого он категорически выступал. Так, он постоянно обвиняет крестьян, что они сами способствуют уничтожению скота волками, позволяя своим животным выходить за пределы пастбищ; это, по его мнению, делает скот легкой добычей для волков, а также показывает пренебрежение крестьян к границам частной собственности²⁸.

Среди перечисленных текстов наибольшей «литературностью» обладает сочинение Дрианского, но и остальные выходят за жанровые границы справочника или руководства, поскольку в них включаются истории из жизни и авторские отступления. Благодаря этому четко проступает классовая принадлежность авторов и обусловленное ею отношение к природе и культуре, что помогает лучше понять как роман Толстого, так и изменение представлений о роли и значении псовой охоты, происходившее в России на протяжении XIX века. В этом смысле перечисленные сочинения сродни очеркам С. Т. Аксакова о рыбалке и ловле птиц, в которых описаны приемы и навыки, полезные для рыбаков и птицеловов, но также уделено существенное место рассуждениям автора о природе, конкретных биологических видах и этических проблемах, за счет чего получают отражение его классовые чувства и зоологические познания²⁹.

***

Развернутое описание охоты на волков в «Войне и мире» Толстого представляет собой один из самых пространных фрагментов романа, посвященных взаимодействию человека с природой. Однако в четырех главах, посвященных охоте на волков и последующей погоне за лисой и зайцем, основное внимание уделено охоте как социальной институции, а также соперничеству, лежащему в основе взаимодействия охотников и с дикими животными (волками, лисами и зайцами), которых они преследуют, и с домашними (борзыми, гончими и лошадьми), выступающими посредниками между охотниками и их добычей. Для понимания этих взаимосвязанных аспектов толстовского повествования требуется знание всех аспектов охоты. В совокупности они проясняют образы старого графа Ростова, его сына Николая (страстного, но сравнительно неопытного охотника), своенравного ловчего Данилы, молодой графини Наташи – женщины, вторгшейся в эту сугубо мужскую сферу, и их соседей, вместе с которыми они охотятся, в особенности эксцентричного персонажа, именуемого «дядюшкой». Кроме того, выразительное толстовское описание старого волка обладает примечательной амбивалентностью, которая, возможно, служит предвестием будущего отвращения писателя к охоте, на чем я подробно остановлюсь в четвертой главе.

Охота, описываемая Толстым прежде всего с точки зрения Николая, также служит поворотным моментом для создания образа самого Николая – молодого дворянина, пытающегося восстановить и отстоять уязвленное чувство маскулинности. Наряду с военным опытом и катастрофическим проигрышем в карты та роль, которую Николай сыграл в кульминационный момент охоты, при захвате матерого волка, становится знаковой вехой в его собственном процессе возмужания. Он возвращается в родительский дом в промежутке между военными походами, после сокрушительного поражения за карточным столом, когда он проиграл 43 тысячи рублей своему сослуживцу, циничному шулеру и дуэлянту Долохову. Во время этого карточного поединка Долохов садистски манипулирует Николаем, пользуясь его наивностью и приверженностью аристократическим принципам, лежащим в основе таких понятий, как «долг чести»³⁰. Сдавая карты, Долохов почти открыто жульничает, подначивает пассивного и покорного Николая, забавляется с ним, «как кошка с мышью» [Толстой 1938а: 57]. В дальнейшем Долохов участвует в попытке соблазнения и похищения сестры Николая, Наташи. Он – хищник в самом широком смысле этого слова, и последующий триумф Николая над матерым волком можно рассматривать как символическое восстановление чести, задетой Долоховым³¹.

Кроме того, как мы увидим, Толстой напрямую сопоставляет ощущения и действия Николая во время сражения, описанного позже, с его поведением во время охоты на волка. Эти взаимосвязанные эпизоды показывают, насколько тесно семиотическая сфера псовой охоты была связана с другими областями, в которых проявлялось дворянское мужское поведение – например, с карточными играми и дуэлями. Каждая из этих поведенческих сфер давала молодому дворянину вроде Николая возможность усвоить (или же поставить под сомнение) понятия о чести и образцы агрессивной маскулинности, лежащие в основе мужского дворянского самосознания, которое на протяжении XIX века все чаще подвергалось критической переоценке.

Вместе с тем охота в «Войне и мире» функционирует и на совершенно ином уровне, по-новому раскрывая образы героев. Она позволяет персонажам и читателям Толстого ненадолго проникнуть или по крайней мере приблизиться к таинственному и завораживающему миру природы, лежащему за пределами человеческой культуры и социальных условностей. После окончания погони за зайцем Наташа пронзительно кричит от радости, что соотносится с восторгом, который испытывает Николай, когда его борзые загоняют волка. Ее крик, неуместный в любых других обстоятельствах, вызывающий ассоциацию с волчьим воем, хотя и непохожий на него, исполнен чувства освобождения от условностей и того восторга, который испытывают все охотники, когда их борзые настигают и хватают быстроногую добычу, а сами они скачут следом верхом на лошадях. Вторгаясь извне в этот природный мир, охотники тем не менее активно участвуют в его жизни при посредничестве лошадей и в особенности охотничьих собак, которые благодаря своему обостренному чутью помогают дополнить и усилить ощущения самих охотников, а с волками и другой добычей сражаются исключительно при помощи зубов. В ключевых эпизодах повествования Николай воспринимает мир как бы опосредованно, через чувства и ощущения своих любимых гончих и борзых – подобно тому, как Левин, герой написанной десятью годами позже «Анны Карениной», воспринимает болото и дичь через ощущения своего пойнтера Ласки³².

Сам Толстой был страстным охотником и охотился на волков в 1850–1870-е годы, до того как примерно в пятидесятилетнем возрасте, вследствие глубокого духовного кризиса, пережитого в конце 1870-х – начале 1880-х годов, отказался от охоты и обратился к вегетарианству³³. Несколько его писем, относящихся к 1859 году, когда ему было немного за тридцать, содержат описания охоты на волков, в том числе происходившей в фамильной усадьбе Никольское-Вяземское при участии И. П. Борисова, товарища Толстого по военной службе на Кавказе. Из этих писем выясняется, что Толстой, как правило, охотился на волков с собаками и почти не практиковал ружейную охоту. В письме к Борисову от 29 августа 1859 года Толстой упоминает, что только что вернулся из охотничьей экспедиции в Каширский и Веневский уезды, где он сам затравил двух волков и трех лисиц – из пяти волков и шести лисиц, затравленных всем охотничьим отрядом [Толстой 1949: 302]. В другом письме, от 1 октября 1859 года из Никольского-Вяземского к брату Николаю, после смерти которого в 1860 году Толстой унаследует эту усадьбу, он упоминает, что за последнее время затравил на охоте двух волков и одиннадцать лисиц, а Борисов – одного волка. «Кроме охоты всё это время ничего не делаю и тем доволен», – добавляет он [Там же: 306]. В письме от 24 октября 1859 года, адресованном поэту А. А. Фету и И. П. Борисову, Толстой благодарит Борисова за то, что тот одолжил ему гончих, ловчего и мерина. Также он добавляет, что намерен пользоваться ими «до порош» [Там же: 314]. Толстой охотился на волков вплоть до 1877 года, когда посвятил часть августа охоте на них в усадьбе Д. Д. Оболенского [Толстой 1952: 399].

Близкое знакомство Толстого с охотой на волков повлияло на изображение охоты в «Войне и мире», чрезвычайно точное во всех отношениях: в нем правильно используется охотничий жаргон, детально описаны организация процесса охоты и состав охотничьего отряда, изложены функции различных участников охоты, а уровень охотничьей подготовки действующих лиц и их отношение к охоте, собакам и добыче становятся знаками внутри данного семиотического поля. Толстовское изображение охоты соотносится и в то же время расходится с мифическими архетипами, представленными в очерке С. П. Жихарева. Творческие отступления, допущенные Толстым, придают его описанию особую непосредственность, но также отражают тонкое понимание культурной институции, лежащей в основе этого описания, и глубокую привязанность писателя к природе и охоте как интенсивному и осмысленному способу взаимодействия с природным миром.

Первая из глав, посвященных охоте, открывается развернутым описанием изменений, которые осень придала флоре и фауне в имении Ростовых. Восприятие этих сезонных изменений Николаем напрямую связано с его представлениями об условиях, пригодных для хорошей охоты, в которой он, страстный, но еще сравнительно неопытный охотник, только начал разбираться. Этими природными изменениями вызваны и метаморфозы, происходящие со всеми тремя видами намеченной добычи:

Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко-зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло-желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко-красными островами посреди ярко-зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время [Толстой 1938а: 244].

Каждая деталь этого описания, пропущенная сквозь обостренное охотничье восприятие, свойственное Николаю, соотносится с конкретными методами, в соответствии с которыми проводилась псовая охота: обычно ее устраивали осенью, после сбора урожая, когда молодые волки уже были достаточно крупными и могли представлять самостоятельную угрозу, но еще держались рядом с родными логовами, чтобы находиться в одной стае со взрослыми волками. Голые, «выбитые скотом» поля, опустевшие после жатвы, Толстой противопоставляет лесистым «островам» и кустарникам, которые служат укрытием для будущей добычи. Разумеется, охотники, ездившие верхом, старались не топтать поля до сбора урожая, и охота чаще всего происходила в тот период, когда густая летняя растительность уже поредела, но еще не выпал глубокий снег, который усложнил бы погоню за добычей.

Если на волков Ростовы охотились преимущественно в собственном обширном имении, то лисиц и зайцев они преследовали далеко за его пределами в компании своих соседей Илагиных. В этой связи следует упомянуть, что, как указывает Мачеварианов, русские землевладельцы обычно с радостью разрешали охотникам-дворянам охотиться на своих угодьях. Эту их готовность предоставить свои владения для охоты другим помещикам, также имевшим землю в собственности, Мачеварианов противопоставляет западному обычаю строго соблюдать букву закона и считает доказательством русского патриотизма:

Наши русские землевладельцы совершенно чужды меркантильных расчетов, столь обычных у западных народов… В наших провинциях достаточно одного намека охотника, чтоб получить от владельца или управляющего местностью не только дозволение, но радушное приглашение; а потому русский охотник всегда гордится пред иностранцами правом свободной, раздольной охоты во всех концах России [Мачеварианов 1991: 18].

Экспансивность Мачеварианова выглядит чрезмерной (и вызывает иронию в контексте толстовского романа, между героями которого возникнет спор, на чьей земле была поймана лисица), к тому же из его слов напрашивается вывод, что патриотическая традиция предоставлять охотникам доступ в земельные угодья существовала только среди дворянства. Однако упоминание о ней показательно, поскольку свидетельствует, сколь огромные пространства неразработанной земли и лесов оставались в России по сравнению с Западной Европой.

Утром перед выездом Николай и его полные нетерпения борзые, которых до этого три дня намеренно продержали в бездействии, почувствовали, что для охоты сложились самые благоприятные условия:

Единственное движение, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито-мокро чернела, и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканною грязью крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками [Толстой 1938а: 493].

Когда Николай и две его борзые находились в саду, среди сырого и пахучего воздуха, из-за угла дома появился ловчий Данило:

– О гой! – послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас, и самый тонкий тенор; и из-за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по-украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё-таки был его человек и охотник.

– Данила! – сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника, его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы [Там же: 493–494].

Толстовское повествование, основанное на ощущениях Николая, тотчас же сосредоточивается на ловчем Даниле. Буйный независимый нрав, воплощенный в его богатом звучном голосе, выходит за рамки домашнего начала, которое символизируют дом и сад, принадлежащие Николаю. В робости Николая отражается переход власти от хозяина к крепостному, поскольку теперь иерархия начинает определяться ролями, которые предстоит исполнять участникам охоты. Дерзкое поведение Данилы, его украинская стрижка, черкесская шапка и охотничий хлыст в руке напоминают о вызывающе независимых казаках, описанных Толстым в повести «Казаки» (1863), и особенно о казаке-охотнике Ерошке. Подобно Ерошке, Данило представляет собой пограничную фигуру, которая служит для Ростова и других охотников посредником, облегчая их взаимодействие с природой, ра́вно как Ерошка выступает проводником для Оленина во время вылазок в дикие местности Кавказа³⁴.

Образ Данилы может показаться утрированным или чересчур своеобразным из-за подчеркивания Толстым его независимости и дерзости (ведь он всего лишь графский крепостной). Впрочем, если рассмотреть его в контексте изображения охотников в других источниках XIX века, он уже не будет выглядеть столь необычным. Функции и обязанности главного ловчего в крупном охотничьем отряде той эпохи были разнообразными и требовали существенных знаний и опыта. Особо умелые и испытанные ловчие несли ответственность за несколько десятков и даже сотен гончих и борзых; кроме того, в подчинении у него находились псари, выжлятники, борзятники и другие участники охоты, которые занимались собаками и следили за местной популяцией дичи, а также за возможностями для охоты в более отдаленных окрестностях³⁵. Наконец, ловчий играл центральную роль в обучении гончих и борзых, хотя эта роль могла делиться между двумя или тремя людьми. Для этого требовалась целая совокупность качеств, которые высоко ценились и внушали уважение. Иногда таких людей нанимали за жалованье (это стало нормой после освобождения крестьян), но до отмены крепостного права они обычно набирались из крестьян, принадлежавших помещику. Впрочем, в обоих случаях все понимали и уважали первостепенную роль ловчего.

Мачеварианов, писавший свое сочинение в 1876 году, подчеркивал, насколько важно отбирать в ловчие способных людей, и особо предостерегал против использования в этом качестве домашних слуг. По его утверждению, лучше заплатить за умелого и преданного ловчего, чем проиграть деньги в карты или потратиться на дорогие подарки или женские украшения, поскольку охота лучше влияет на характер, чем участие в других мужских развлечениях [Мачеварианов 1991: 21–22]. Обязанности ловчего он определяет следующим образом:

ЛОВЧИЙ – главный смотритель всей охоты, отвечающий за все беспорядки. Он отличается примерным поведением, трезвостью, сметливостью и совершенным знанием езды доезжачего и борзятника. Все охотники находятся у него в полном повиновении [Там же: 19].

Губин также подтверждает, что ловчий обладал высоким статусом и широкими полномочиями. Кроме того, он подчеркивает, что ловчему важно иметь звучный и сильный голос обширного диапазона, слышимый на большом расстоянии и созвучный с «музыкой» гончих (это проясняет, почему Толстой указывает на особое звучание голоса Данилы). Он даже приводит подробную нотную запись различных охотничьих выкликов, используемых при охоте на волка, лисицу и зайца³⁶. Дриянский в литературной форме описывает встречу нескольких ловчих, каждый из которых отличался особенными личностными качествами и умениями. Он особо подчеркивает, что ловчему для выполнения своих обязанностей необходимы страсть к охоте и дерзость; это заставляет вспомнить о занятиях, традиционно ассоциируемых с дворянами, а не со слугами, – например, об азартной игре и других видах рискованного времяпрепровождения. Пренебрежительно отозвавшись о тех, кто попадает в ловчие случайно, он восхваляет достоинства настоящего ловчего:

Но ловчий по природе, по призванию, по охоте – это другое дело, и дело новое, невообразимое для тех, кто не испытывал на себе и не видывал из примера, на что бывает способен человек и что может сделать он по увлечению, по страсти, по охоте. Ловчий по призванию – это абрек, сорвиголова, жизнь-копейка! человек на диво другим, человек, по воле, по охоте обрекший себя на труд, на риск, на испытание, на истязание… по натуре своей он должен быть не ровня другим людям: это – натура-особняк, это двужильный, железный человек! [Дриянский 1985: 84].

Эти портретные зарисовки, принадлежащие современникам Толстого, производят поразительное впечатление, поскольку ловчим в них приписываются такие качества, как удальство и независимость, которые обычно ассоциировались с дворянами, а не с крепостными крестьянами и наемными работниками. Эти описания и толстовский образ Данилы (как и более ранний образ казака-охотника Ерошки) указывают, что любовь к охоте, объединявшая дворян и ловчих, создавала основу для взаимного уважения. Кроме того, преданность своему делу и опыт, которые искусный и страстный ловчий мог предложить к услугам хозяина (до освобождения крестьян) или нанимателя (после отмены крепостного права), создавали для дворян-охотников опосредованную близость к природному миру, которой они не могли достичь самостоятельно.

По этой причине важнейшая обязанность ловчих состояла в наблюдении за местной популяцией дичи, что нередко предполагало взаимодействие от имени дворянства с сельскими жителями. От ловчих требовалось в течение лета отыскивать волчьи логова и наблюдать за ними до осени с целью убедиться, что волки не меняют местоположение. Губин подробно описывает, как отыскивать волчьи логова в период с 15 июня по 1 сентября. Он приводит перечень из семнадцати вопросов, которые ловчие должны задавать местным жителям, чтобы установить расположение логова. Тем самым он демонстрирует скептическое отношение и недоверие к личным побуждениям крестьян и их способности правильно оценить волчье поведение; Губин отчасти связывает это с их желанием отомстить волкам, уничтожающим домашний скот, которому крестьяне позволяют без присмотра бродить по соседским владениям. Поэтому, как полагает Губин, они сообщают ложные или искаженные сведения – например, заявляют, что волчье логово находится ближе к их деревне и выпасу, чем в действительности:

В большинстве случаев местные жители о волках всегда лгут, но опытный охотник никогда не должен этим смущаться, а наоборот обязан всегда тщательно повыспросить о волках, ибо если гнезда волков и нет вблизи селения, то всегда надо предполагать, что оно есть где-нибудь верстах в четырех, пяти от этого места при условии частой почти ежедневной «потраты» скотины волками в этой местности [Губин 1890, 3: 63].

Указания Губина представляют интерес в нескольких отношениях. С одной стороны, они подтверждают другие свидетельства, что в течение летних месяцев и до начала осеннего сезона охоты волчьи логова находились под надзором и не подвергались нападениям, пока волчата были маленькими и более уязвимыми. Это означает, что многие охотники-дворяне «резервировали» волков, чтобы впоследствии обеспечить себе хорошую охоту, а не убивали их сразу после обнаружения логова, и в известной мере опровергает их заявления, будто они защищают интересы крестьянства. Кроме того, в другом месте Губин утверждает, что сами крестьяне отчасти несут ответственность за потери среди домашнего скота, поскольку отпускают своих животных пастись без присмотра [Там же: 150]. Если принять во внимание разногласия вокруг права на выпас скота, возникшие между бывшими владельцами и крестьянами после отмены крепостного права и передела земли, рассуждения Губина представляют собой яркий пример дворянского самооправдания³⁷.

Теперь вернемся к «Войне и миру», где продолжаются приготовления к охоте. Данило сообщает Николаю, что отправил своего помощника Уварку уточнить, где в настоящее время находятся волки: «Уварку посылал послушать на заре, – сказал его бас после минутного молчанья, – сказывал, в Отрадненский заказ перевела, там выли» [Толстой 1938а: 245]. Вскоре ловчий и его помощник являются к барину, чтобы обсудить окончательный план охоты:

Через пять минут Данило с Уваркой стояли в большом кабинете Николая. Несмотря на то, что Данило был не велик ростом, видеть его в комнате производило впечатление подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни. Данило сам это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой двери, стараясь говорить тише, не двигаться, чтобы не поломать как-нибудь господских покоев, и стараясь поскорее всё высказать и выйти на простор, из-под потолка под небо [Там же: 245–246].

К еще большему смущению Данилы и раздражению Николая, в кабинет вбегают его сестра, семнадцатилетняя графиня Наташа, и младший брат Петя, которые требуют взять их с собой на охоту. Наташа бунтует против традиционных гендерных ролей: она называет охоту своим «самым большим удовольствием» и приказывает ловчему присоединить к охотничьим собакам ее собственную свору [Там же: 246]. Это согласуется с дальнейшим раскрытием образа Наташи в сцене охоты, которая служит для того, чтобы подчеркнуть и особо выделить присущую Наташе особую русскую женственность, а также нарушение ею маскулинных кодов³⁸. Тот факт, что у Наташи есть личная охотничья свора, отражает масштабы охотничьего хозяйства Ростовых, поскольку собственных борзых держали только женщины из высшей аристократии и царской фамилии³⁹.

Когда охотничий отряд, возглавляемый Николаем верхом на рыжем донском жеребце, выезжает из усадьбы, становится понятна его полная численность:

Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми выехало доезжачими и выжлятниками 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130-ти собак и 20-ти конных охотников.

Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к Отрадненскому лесу [Там же: 247].

Губин в своем сочинении 1890 года приводит конкретные цифры, по которым мы можем оценить размеры охотничьего отряда Ростовых в исторической перспективе. Он указывает, что минимальная численность охоты составляла восемнадцать гончих с одним ловчим и двумя помощниками, а также не менее пяти свор борзых, по четыре в каждой своре. Самая крупная охота, продолжает Губин, должна была состоять не более чем из сорока гончих с ловчим и тремя помощниками, а также двенадцати свор борзых, по три в каждой своре. Впрочем, Губин упоминает, что в более раннее время охота иногда насчитывала до пятисот гончих, хотя обычно они разбивались на отдельные стаи [Губин 1890, 1: 8–9]. Реутт в своем руководстве, написанном почти за полвека до работы Губина, по времени значительно ближе к эпохе, описанной Толстым, приводит довольно любопытные рекомендации, не называя конкретных цифр, но уделяя основное внимание количеству гончих и их «голосам». Посоветовав читателю держать охотничье хозяйство по средствам, чтобы не остаться «без лесов, полей», он продолжает:

…число смычков должно соответствовать местности, потому что большую стаю так же неприятно слышать на малом острову, как большой оркестр в тесной комнате; малая же стая в больших отъемах, в дремучих рощах, напоминает жизнь человека в большом свете, с малыми средствами [Реутт 1846, 2: 2].

Рекомендации Реутта особенно интересны потому, что в них подчеркивается важность звуков, издаваемых стаей, что составляло ключевой аспект охоты с гончими в России, как и охоты на лис в Англии. Сравнения со светскими нравами и музыкальным исполнением позволяют понять, на какого читателя ориентировался Реутт, и отражают его стремление изложить свои мысли в доступной форме. Кроме того, его призыв не тратить лишние средства на обзаведение слишком крупным охотничьим хозяйством соотносится с ситуацией, описанной у Толстого, когда необходимость содержать многочисленную псарню стало одним из факторов, приведших семью Ростовых к финансовому краху.

По мере приближения к лесу, где находилось волчье логово, к охотничьему отряду Ростовых присоединяются еще пять всадников со своими собаками, в том числе «дядюшка», небогатый дальний родственник Ростовых, заядлый охотник. Он предупреждает, что их соседи, Илагины, собираются перехватить волчий выводок (это была распространенная практика и проблема, постоянно упоминаемая также в «Записках» Дриянского). Николай приглашает дядюшку и прочих присоединиться к охоте. По дороге к лесу различные персонажи выказывают те или иные охотничьи познания, стремясь продемонстрировать умения, необходимые для мужчины. Например, Николай немедленно ставит на место свою сестру Наташу, когда та называет одну из гончих просто «собакой»: «“Трунила, во-первых, не собака, а выжлец”, – подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое их должно было разделять в эту минуту. Наташа поняла это» [Толстой 1938а: 248]⁴⁰.

Когда Данило готовится выпускать гончих в лес, Николай и дядюшка распределяют, где должны находиться разные охотники и борзые – для этого требовались умения и опыт, поскольку нужно было предугадать, какими путями с наибольшей вероятностью будут убегать волки. Поставив Наташу в таком месте, «где никак ничего не могло побежать», Николай со своим старым борзым Караем занимает выгодную позицию: «Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка» [Там же: 248]. Как и в случае со Зверем князя Борятинского, кличка Карай несет в себе агрессивные коннотации, поскольку происходит от глагола «карать». Клички борзых часто происходили от глаголов, ассоциирующихся с силой, агрессией или дикостью. Губин в своем «Руководстве» приводит обширный список распространенных кличек. Среди них: Злодей, Хищный, Позор, Сатана, Демон и множество других в подобном ключе. Примечательно, что многие из этих определений регулярно применялись и к волкам [Губин 1890, 1: 130–134].

Для русских псовых охотников самой желанной добычей был матерый волк. Этот крупный зверь отличался быстротой, силой, выносливостью и свирепостью, поэтому требовалось, чтобы охотники верхом на лошадях, со сворами из трех-четырех борзых наготове располагались возле особых ям (лазов) в таких местах, куда волки вероятнее всего побегут, спасаясь от многочисленных стай гончих, выпускавшихся в перелески и леса, чтобы выгнать оттуда добычу. Для охоты на волков требовались самые смелые и сильные борзые, которых нужно было спускать со свор именно в тот момент, когда бегущие волки появлялись в поле зрения (борзые полагались прежде всего на зрение, а не на нюх), подобно тому как сокольничий выпускал птицу на быстро движущуюся добычу. Если борзых спускали в неподходящий момент, они могли или не настигнуть бегущего волка (они хорошо бегали на короткие расстояния, а для более дальних им не хватало выносливости), или пробежать мимо него по неправильной траектории, упустив добычу. Кроме того, молодые или слишком смирные борзые при приближении к волку могли испугаться и метнуться в сторону; поэтому важно было перемежать их более старыми и опытными.

Губин разъясняет эти принципы в своем «Руководстве», в котором псовой охоте на волков посвящены десятки страниц. Он указывает, что охотники должны были в полной тишине, на избранных ими или назначенных им местах, дожидаться появления добычи, наклонившись к лошадиной шее и соблюдая молчание; дозволялось только шепотом успокаивать борзых на сворах [Губин 1890, 3: 56–57]. Также он особо отмечает роль ловчего в расстановке охотников по местам в соответствии с их способностями:

Езда борзятников определяется ловчим по смелости, сметливости, опытности, и расторопности борзятника, так как умение борзятника показать зверя, вовремя насадить собак на него и вовремя принять зверя от них – имеет особенно важное значение при травле волков [Губин 1890: 101].

Толстой продолжает повествование, и теперь персонажи оцениваются по своим способностям и умению их проявлять. Сначала Толстой посвящает две страницы юмористическому изображению отца Николая, старого графа Ростова. Граф в сопровождении слуг и «трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, – волкодавов» занимает назначенную ему позицию (в связи с его высоким статусом довольно выгодную), при этом имея «вид ребенка, которого собрали гулять» [Толстой 1938а: 249]. Графу дана следующая характеристика: «Хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы» [Там же]. Однако, замечтавшись – чему, вероятно, поспособствовала серебряная чарка пряной настойки («охотничьей запеканочки»), запитая полубутылкой бордо – старый граф нарушает главное правило псовой охоты. Он и его слуги, которые любуются навыками верховой езды и охотничьим искусством графского сына, пока сам граф нюхает табак, не замечают приближения волка, бегущего из леса, и не спускают борзых в нужный момент.

Далее следует один из самых своеобразных моментов в толстовском изображении охоты на волка, когда писатель имплицитно сравнивает волка и стареющего графа:

Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.

Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку [Там же: 251].

Через мгновение появляется свора гончих, преследующая волка по горячим следам, а за ними – Данило на взмыленной лошади:

Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.

– Ж… – крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.

– Про…ли волка-то!.. охотники! – И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всею злобой, приготовленною на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. <…> Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его [Там же: 251].

Посвящая старому графу столь пространный фрагмент, достигающий кульминации, когда граф совершает серьезный промах, недопустимый для хорошего охотника, Толстой преследует в том числе юмористические цели. Кроме того, в этом эпизоде подчеркивается изменение общественной иерархии, позволяющее крепостному ловчему Даниле обругать графа крепкими словами и погрозить ему кнутом за непростительную ошибку⁴¹. Этот эпизод также позволяет Толстому весьма необычно охарактеризовать убегающего волка: писатель неожиданно представляет зверя в сочувственном ключе, подчеркивая его неуклюжесть и беспокойство. Трудно не заметить в этом имплицитную параллель с возрастом и старением графа, особенно если учесть, что только он и его слуги видят волка в таком свете.

Изложив начальный этап охоты с точки зрения старого графа Ростова и его слуг, Толстой перемещается на совершенно иную позицию, принадлежащую Николаю, и повествование приобретает более личный характер, сочетая косвенную речь и непосредственное изложение мыслей Николая. Этим подчеркивается огромный возрастной и мировоззренческий разрыв между отцом и сыном, а также более сильная эмоциональная заинтересованность Николая в успехе охоты. Старому графу, который, вероятно, успел поучаствовать во множестве подобных охотничьих экспедиций, этот день позволяет приятно провести время на природе и предаться воспоминаниям в обществе верных слуг. Николаю, напротив, охота дает уникальную возможность испытать себя, встав лицом к лицу с самой труднодоступной и желанной для русского псового охотника добычей, оправдаться перед собой за недавний карточный проигрыш и подавить постоянное беспокойство, связанное c ухудшающимся финансовым положением семьи.

Переход к точке зрения Николая, открывающий следующую главу, ознаменован усилением внимания к звукам охоты. Вслушавшись в лай гончих и голоса охотников, Николай приходит к следующим выводам: гончие разбились на две стаи, среди волков есть молодые и старые, и что-то пошло не так. Его способность приходить к подобным заключениям, истолковывая «музыку» гончих, свидетельствует о возрастании его охотничьего опыта. Реутт в своем руководстве 1846 года подчеркивает красоту и музыкальность хора гончих, а также способность опытного охотника делать определенные выводы, заслышав гончих вдалеке:

Варкость стаи или гармония голосов в гоньбе, имеет такую прелесть в охоте, как изящный колорит в живописи. В хорошо подобранной стае должно быть шесть октав, возвышение и понижение каждой октавы: скорость и медленность гортанных звуков, равно как и аллюры выражают бо́льшую или меньшую свежесть следа и применяются к сорту зверя, по которому гонят собаки… охотник, твердо знающий варкость и звук голосов своих собак, легко узнает, к какому зверю они добираются [Реутт 1846, 2: 56–57]⁴².

Для Николая охота заключает в себе возможность встретить и одолеть матерого волка. Теряя надежду, что волк попадется именно ему, он начинает истово молиться:

Несколько раз он обращался к Богу с мольбой о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стóит, – говорил он Богу, – сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах “дядюшки”, который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвою хваткой в горло». <…>

«Нет, не будет этого счастья, – думал Ростов, – а чтó бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона [Толстой 1938а: 252]⁴³.

Здесь выступает на поверхность психологическое и даже духовное взаимодействие между травматическим военным опытом Николая, проигрышем в карты Долохову и надеждами захватить матерого волка. Теперь ставки делаются уже не на поле боя или за карточным столом, а на охоте, поскольку Николай стремится взять реванш на этом ином, но характерологически близком игровом поле. В этом смысле семиотические сферы войны, игры и охоты, позволявшие молодому дворянину проявить храбрость перед лицом случайности, предоставляли равновеликие возможности заработать почет или бесчестие, о чем Толстой хорошо знал.

Николай едва верит своим глазам, когда – через полчаса напряженного вслушивания к то приближавшемуся, то удалявшемуся звуку охотничьих рогов и лаю гончих – из леса появился большой взрослый волк и побежал прямо на него:

«Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, чтó было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье – и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. <…>

«Пускать? не пускать?» говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился – назад или вперед? «Э! всё равно, вперед!..» видно, – как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком [Там же: 252–253].

Конечно, читатель не может быть уверен, что это тот же самый волк, который встретился отцу Николая, поскольку обычно и самец, и самка из доминантной взрослой пары находились неподалеку от логова вместе с волчатами-подростками, родившимися в прошлом году, и потомством текущего года. Кроме того, Толстой отмечает, что этот волк, по-видимому, никогда прежде не сталкивался с устремленным на него человеческим взглядом. В любом случае это изображение матерого волка согласуется с более ранним описанием зверя и обладает таким же своеобразием. Писатель особо упоминает «наеденное красноватое брюхо» волка и уверенность, что его никто не видит. Николай, со своей стороны, напрягает слух, зрение и обоняние, полностью сосредоточившись на волке. Зверь вздрагивает от внутреннего потрясения, почти физически почувствовав на себе человеческий взгляд Николая. Поразительное впечатление производит решение Толстого словесно оформить мысли волка. Передача мыслей животных через косвенную или прямую речь была распространенным, но иногда вызывавшим критику приемом в литературе того времени, как я покажу в четвертой главе при исследовании других повествований о волках.

Илл. 4. Нотная запись охотничьего сигнала для борзой атаковать волка. По [Губин 1890]

Николай проявляет себя гораздо лучше, чем его отец. Он спускает борзых и верхом на лошади устремляется в погоню за волком с криками «улюлю, улюлю», что можно приблизительно перевести как «хватай его» [Там же: 253]⁴⁴. Толстой посвящает погоне три страницы, описывая с точки зрения Николая, как три борзые – Милка, Любим и Карай – пытаются схватить быстроногого волка и при этом избежать его острых зубов:

Красный Любим выскочил из-за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту же секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему. <…>

Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами – и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю [Там же: 253–254].

Заминка из-за неудачного вторжения постороннего пса сыграла ключевую роль, позволив старому борзому псу Караю из своры Николая наскочить на волка и схватить его за горло. Наблюдая, как волк корчится среди борзых, Николай испытывает восторг, описанный в абзаце, который я привел в начале этой главы. Я процитировал его только частично, однако в точном толстовском описании преследования волка разными собаками отражается тонкое и верное понимание, как именно разыгрывались подобные схватки, в целом присущее и другим источникам XIX века. Например, Мачеварианов подчеркивает естественную склонность борзых к преследованию зайцев, вступающую в противоречие с необходимостью дрессировать их для охоты на лис и особенно волков. Он отмечает, что родословная и практика, а также взаимодействие с более опытными собаками имеют первостепенное значение при выведении и дрессировке борзых, способных, подобно Караю, одолеть крупного волка. Кроме того, он подчеркивает, что борзые должны хватать волка за горло (как Карай), а не за задние ноги (как Любим):

Такой крови собака берет волка всегда в ухо или в глотку и вопьется, как бульдог, но просто злобная собака лишь щиплет волка то за ноги, то за полено** [**волчий хвост], и при каждом его обороте отскакивает в сторону. <…> Чтоб натравить молодых собак на волка, нужно их привалять с надежным, опытным и безответным волкодавом, и чтоб уж в это время в поле отнюдь не было трусливой визгушки, ни молодой, ни старой: в противном случае дурной пример (как и в людях) заразителен, и скорее последуют ему, чем хорошему [Мачеварианов 1991: 98].

Карай, о котором рассказывают, что когда-то он в одиночку одолел матерого волка, тем не менее даже с помощью других собак не может удержать волка в неподвижном состоянии. Когда Николай собирается спешиться и заколоть зверя, тот неожиданно вырывается и в поисках спасения устремляется к лесу. Сравнительно неопытный Николай оказывается недостаточно отважным или не успевает среагировать на быстрое развитие событий. В этот момент Данило, более способный к быстрым действиям и более смелый, чем охотники-дворяне, показывает, что не зря занимает у Ростовых должность ловчего:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Простолюдинам, в том числе освобожденным крестьянам, не запрещалось владеть огнестрельным оружием, однако его стоимость, ра́вно как и стоимость патронов, зачастую была чрезвычайно высокой, поэтому при нападении волков оружия поблизости обычно не оказывалось.

Вернуться

2

Статья вышла без указания полного имени автора, за подписью В. Ч-в, с предисловием Л. Н. Толстого [Чертков 1890].

Вернуться

3

Экокритицизм зародился довольно давно, однако признанным направлением в литературоведении стал лишь в последние десятилетия, особенно после основания в 1993 году рецензируемого журнала «Междисциплинарные исследования по литературе и окружающей среде» («Interdisciplinary Studies in Literature and the Environment» – ISLE) и финансирующего его общества, Ассоциации по изучению литературы и окружающей среды (Association for Study of Literature and Environment – ASLE). Основополагающие работы в этой области см. [Glotfelty, Fromm 1996; Carr 2000; Rosendale 2002; Garrard 2004; Clark 2011].

Вернуться

4

Исследованиям животных положили начало работы о защите животных и их правах, принадлежащие таким авторам, как Питер Сингер [Singer 1975], но только в последнее время эта дисциплина набрала силу и обзавелась различными ответвлениями. Активистские исследования, утверждающие, что описание и анализ сами по себе не являются адекватным ответом на притеснения животных со стороны людей, по-прежнему составляют неотъемлемую часть исследований, к которым многие из приверженцев активистских исследований предпочитают применять определение «критические». Ярким примером этого подхода является «Журнал критических исследований животных» («Journal for Critical Animal Studies»), который «предназначен для развития активистского понимания истории, практики, теории и политики освобождения животных, а также для стимулирования исследований по исследованиям животных» (см. URL: http://journalforcriticalanimalstudies.org (дата обращения: 30.01.2023)). Следует упомянуть еще одно периодическое издание – «Журнал об обществе и животных» («Society & Animals Journal»), основанный, как и ISLE, в 1993 году, и выходящую при нем книжную серию по антропозоологии («Human-Animal Studies Book Series»), также выпускаемую Институтом по проблемам животных и общества (Энн-Эрбор, Мичиган) (см. URL: https://www.animalsandsociety.org/human-animal-studies (дата обращения: 30.01.2023)). Сфера антропозоологии стремительно расширяется в различных направлениях, поскольку специалисты в этой области опираются на разную научную базу, по-разному находят баланс между научной «объективностью» и нравственным пафосом, а также справляются с трудностями, возникающими при работе на стыке научных дисциплин. «Мета-дисциплинарная» природа этой научной области убедительно раскрыта в недавней работе [McHugh 2014]. Среди других важных коллективных трудов по этой теме см. [Rothfels 2002; Gross, Vallely 2002; Taylor, Twine 2014]. В своей книге я буду обращаться ко многим отдельным работам, входящим в их состав.

Вернуться

5

Эта книга представляет собой смелую попытку использовать методы антропозоологии для интерпретации русской культуры и собрать воедино многообразные междисциплинарные точки зрения по данному вопросу; в книгу входит моя статья [Helfant 2010]. Интерес представляет и другой недавний сборник, включающий статьи как российских ученых, так и их европейских коллег [Геллер, Виноградова де ля Фортель 2010].

Вернуться

6

Среди работ, основанных на методах экокритицизма и посвященных императорской России, см. [Ely 2003; Newlin 2003; Rosenholm, Autio-Sarasmo 2005; Helfant 2006; Newlin 2012]. В дальнейшем я буду обращаться и к другим работам.

Вернуться

7

См. [Linnell et al. 2002: 3]. В этом скрупулезном исследовании, выполненном целым коллективом авторов, проанализирована история нападений волков на человека преимущественно с XIX века до настоящего времени. В нем предпринята попытка глобально рассмотреть этот вопрос, а современная российская популяция волков признана крупнейшей в мире (ок. 40 тысяч), уступающей только североамериканской (ок. 60 тысяч) [Ibid.: 18, 24]. Согласно этому исследованию, за всю историю абсолютное большинство нападений на человека совершали бешеные волки, при этом отмечается, что в Северной Америке волки, не страдающие бешенством, крайне редко проявляют агрессию в отношении людей, а в России подобные нападения происходят чаще [Ibid.: 24–25, 28–31].

Вернуться

8

Тема российских волков затрагивается в этой книге несколько раз, главным образом посредством отсылок к работам советского исследователя Д. И. Бибикова, к которым вскоре обращусь и я.

Вернуться

9

Далее я буду цитировать отдельные статьи из этого издания.

Вернуться

10

Под редакцией Д. И. Бибикова также вышел сборник материалов конференции 1987 года, на которой особое внимание уделялось методам контроля над популяцией волков, см. [Бибиков 1989].

Вернуться

11

См. главу «Опасность волка для людей» [Павлов 1990: 136–169]. Убедительную критику методологии и выводов Павлова см. в [Linnell et al. 2002: 24–25]. В своей книге я задействую большое количество первичных источников о нападениях волков на людей в царское время, поэтому не буду непосредственно присоединяться к этой дискуссии.

Вернуться

12

По мнению Грейвза, крупная популяция волков в России демонстрирует, какое разрушительное воздействие могут оказывать волки, если их численность недостаточно контролируется. Также он утверждает, что волки разносят паразитов и болезни, создавая угрозу для других видов, и даже не страдающие бешенством волки регулярно нападают на людей без всякого повода. Эти оценки расходятся с точкой зрения, которой придерживается большинство современных биологов, изучающих дикую природу. Разбор книги Грейвза см. в [Shaw 2009]. Грейвзу, который не является академическим исследователем, а выучил русский язык во время работы переводчиком в ВВС США и неизменно интересовался русскими волками, принадлежит еще одна книга о волках, написанная в соавторстве с юристом Тедом Лайоном и выпущенная на личные средства последнего. См. [Lyon, Graves 2014]. Эта книга направлена против предпринимаемых в последнее время попыток возобновить и усилить меры по защите волков в континентальной части США. В книгу входят две короткие главы о волках в России, написанные Грейвзом; в них, как и в его более ранней книге, ссылки на источники даются спорадически (это касается даже точных цитат и цифр), а также содержатся очевидно ложные утверждения, например: «Известно, что люди, покусанные животными – разносчиками бешенства, умирают в ста процентах случаев, если не получают помощь до появления симптомов болезни» [Ibid.: loc. 1613]. В действительности шансы, что у человека, покусанного бешеным животным, разовьется бешенство, значительно варьируются в зависимости от характера укусов и других факторов, о чем я более подробно скажу в соответствующей главе. Учитывая ошибочность и предвзятость, свойственные работам Грейвза, я буду лишь изредка ссылаться на них в ходе своего исследования. Рецензию на книгу 2014 года, отмечающую некоторые из ее недостатков, см. в [Wydeven 2016]. Уайдевен, с 1990 по 2013 год руководивший программой по восстановлению и регулированию численности волков в Висконсине, приходит к выводу: «Из-за отсутствия научного подхода и обилия ложной информации я бы не стал рекомендовать эту книгу. В конечном счете “Настоящий волк” – это политизированная работа, имеющая целью создать отрицательное отношение к волкам и обеспечить поддержку этому отношению» [Ibid.: 1335].

Вернуться

13

См. [Rathgeber, Bonvicini 2001]. Особенная ценность этого издания состоит в том, что благодаря ему стал доступен текст брошюры Лазаревского 1876 года, которая является библиографической редкостью, в чем я убедился, когда проводил первичные исследования в России. Как и работа Грейвза, издание 2001 года стремится подорвать веру в то, что волки и люди могут сосуществовать даже в условиях современности. Например, один из его основных авторов, немецкий врач и бывший университетский преподаватель Вальтер Ратгебер, резко возражает против восстановления популяции волков в Европе, утверждая, что «возвращение волков в наш культурный ландшафт равносильно санкционированному разведению саранчи» [Ibid.: 165]. Он приходит к выводу: «Сохранение волков спонсируется за счет наших средств, нашего благосостояния, нашей сверхурочной работы и наших налогов. Однако реальной ценой этого является ущерб, наносимый нашим общественным нормам и ценностям и, что не менее важно, общественному и личному здоровью. Иными словами, цена высока, и в конечном итоге в жертву приносится наше будущее» [Ibid.: 169] (жирный шрифт в оригинале). Брошюру Лазаревского я подробно рассмотрю во второй главе.

Вернуться

14

Обе эти работы (как, впрочем, и моя) многим обязаны книге Барри Хольстена Лопеса «О волках и людях» [Lopez 1978] – уже ставшему классическим исследованию взаимоотношений между человеком и волком на протяжении всей истории, в различных цивилизациях. Лопес изображает волков сочувственно и особо останавливается на том, как коренное население арктических районов Аляски столетиями сосуществовало с волками; тем самым намечается перспектива, которая разительно отличается от традиционного негативного восприятия волков и закладывает основу для переоценки отношения к волкам, сохраняющегося до настоящего времени. Подробный и содержательный обзор, каким образом человеческие общества выстраивали отношения с крупными хищниками, см. в [Quammen 2003].

Вернуться

15

Эту тенденцию объясняет Кей Пеггс [Peggs 2014]. Опираясь на понятие «взаимообусловленности» и методы, применяемые более ранними учеными-феминистками, Пеггс отмечает, что «авторы работ по антропозоологии отнюдь не остаются незаметными фигурами; напротив, раскрывая свою биографию, они перемещаются с периферии в центр собственных исследований» [Ibid.: 46].

Вернуться

16

Характеристику всех трех категорий и соответствующих им научных работ (помимо перечисленных) см. [Fudge 2002: 8–11].

Вернуться

17

Гари Сол Морсон [Morson 1987: 156–157] и Альфред Д. Кауфман [Kaufman 2014: 106] выделяют эту «счастливейшую минуту» жизни Николая как типичный пример толстовского авторского всеведения.

Вернуться

18

Диаграмму, отражающую динамику численности волков в Европе, Северной Америке и России с XIX века по 2000 год, см. в [Linnell et al. 2002: 18]. В 1680-е годы волки были уничтожены в Англии, в 1770-е годы – в Ирландии и Дании, а в XIX–XX веках произошло значительное сокращение их численности или полное искоренение в других европейских странах. К этой теме я еще вернусь во второй главе.

Вернуться

19

Марвин и Макхью предлагают использовать «взаимосвязанные и небесспорные понятия дикого, домашнего и одичавшего, создающие приблизительную, но полезную систему координат», в качестве упорядочивающей структуры для концептуализации широкого спектра представленных в их сборнике работ по исследованиям животных [Marvin, McHugh 2014: 3]. Благодаря своей «пограничности» охотничьи собаки становятся прекрасным инструментом для исследования этих спорных и проницаемых границ; аналогичную роль играют сообщения о попытках одомашнивания волков, к которым я обращусь далее.

Вернуться

20

Обстоятельное «насыщенное описание» английской охоты на лис см. в [Marvin 2002]. См. также [Marvin 2001; Marvin 2003]. Марвин, в частности, уделяет внимание английской охоте на лис в новейшую эпоху, но также дает представление о фоксхаундах как о носителях особого культурного смысла, поэтому я счел полезным поразмышлять о значении борзых для русской культуры. Детальное описание охоты на лис в Англии XIX века см. в [Itzkowitz 1977; Carr 1986].

Вернуться

21

Восприятие обширных пространств и диких ландшафтов Российской империи как западными, так и русскими путешественниками исследует Кристофер Эли [Ely 2003].

Вернуться

22

Крейг Скотт отделяет «охоту на волков, изображаемую как естественное утверждение жизни, со своей правдой и величием», от «праздного соревнования», которое представляет собой более поздняя охота на лис и «кроликов» [Scott 1990: 121]. К сожалению, краткое рассмотрение этого вопроса, предложенное Скоттом, оказалось ограниченным из-за явного невнимания к охоте как социальной и исторической институции в России начала XIX века, а также из-за отсутствия у исследователя базовых знаний об использовании борзых и допущенных им ошибок. Например, он не отличает крупного и быстроногого европейского зайца, погоня за которым становилась серьезным испытанием для борзых, от более мелкого кролика, не представлявшего особой ценности в качестве добычи [Ibid.: 122].

Вернуться

23

Это сочинение было переиздано в 1930 и 1985 годах. Из вступительных статей к этим изданиям я заимствовал сведения о литературной деятельности Дриянского, а также немногочисленные известные факты его биографии. См. [Щеголев 1930; Гуминский 1985].

Вернуться

24

На это указывает Гуминский в [Гуминский 1985: 14].

Вернуться

25

В рецензии, появившейся в том же году, это сочинение удостоилось похвалы как первая на русском языке серьезная работа о псовой охоте. Анонимный рецензент особо указал на знакомство Реутта как с классическими, так и современными западноевропейскими сочинениями об охоте, а также на огромный личный опыт автора [Псовая охота 1846].

Вернуться

26

В 1991 году вышло переиздание книги [Мачеварианов 1991]. Я опираюсь на послесловие к нему, где представлен емкий обзор деятельности Мачеварианова [Семченков 1991].

Вернуться

27

Предисловие Мачеварианов написал в 1860 году (через год после выхода отдельного издания «Записок» Дриянского).

Вернуться

28

Некоторые из этих проблем Губин излагает в заключении к своей книге [Губин 1890, 3: 148–152].

Вернуться

29

О том, как путем слияния личного опыта, размышлений об исчезающей русской дикой природе и орнитологических наблюдений Аксаков создавал особый поджанр мемуарной литературы о природе, см. [Helfant 2006]. Я не буду подробно останавливаться на происходившей между литераторами той поры бурной полемике, какой метод охоты имеет больше преимуществ: охота со сворой борзых и гончих или охота на птиц с одной собакой (последнюю предпочитали Аксаков и его современник И. С. Тургенев). Одним из самых вдумчивых современных исследователей второй разновидности охоты в русском контексте является Томас Ходж. См., например, [Hodge 2005]. Я решил не включать в число основных источников этой главы важные работы Л. П. Сабанеева о борзых и других охотничьих собаках – отчасти из тактических соображений, поскольку значительная часть второй главы будет посвящена его чрезвычайно ценной монографии о волках.

Вернуться

30

Подробное рассмотрение этой игорной сцены см. в [Helfant 2002].

Вернуться

31

Донна Тассинг Оруин сравнивает Долохова с партизаном Тихоном, а Тихона по свирепости уподобляет волку, а затем отмечает, что таким образом устанавливается связь между Тихоном и тем самым волком, на которого охотился Ростов. Я согласен с ней, но считаю столь же продуктивной и прямую параллель между Долоховым и волком, учитывая агрессию Долохова по отношению к Николаю и убежденность Николая, что он может восстановить честь, задетую Долоховым, если одержит победу над волком. См. [Orwin 2013: 114].

Вернуться

32

В том же ключе, в соответствии с соображениями Марвина и Макхью о домашнем и диком началах, Гуминский отмечает в предисловии к «Запискам» Дриянского: «Здесь между человеком и зверем стоит по существу, еще один зверь, только в большей или меньшей степей прирученный, одомашненный и потому держащий сторону человека. Основная борьба разворачивается между представителями одного и почти одного мира, человек же – в первую очередь заинтересованный свидетель псовой охоты, а уже потом участник ее финала» [Гуминский 1985: 9].

Вернуться

33

Более подробное рассмотрение перехода Толстого к вегетарианству см. в [LeBlanc 1997].

Вернуться

34

Подробное рассмотрение роли казаков в русской литературе и культуры см. в [Kornblatt 1992].

Вернуться

35

В каждом из трех вышеназванных охотничьих руководств разъясняются функции различных участников крупных охотничьих отрядов, которые в менее многочисленных отрядах могли перекладываться на одного или нескольких человек. В число этих участников входят ловчий, на которого возложено общее руководство; доезжачий, чья основная обязанность состоит в том, чтобы осуществлять обучение и надзор за гончими, иногда при помощи псарей и выжлятников; стремянный, надзирающий за главными хозяйскими борзыми; и борзятники, ответственные за остальных борзых. Наиболее четкий обзор их различных, но иногда пересекающихся обязанностей дает Мачеварианов в своих «Записках» [Мачеварианов 1991: 19–20]. Дополнительное разъяснение различных охотничьих должностей и обязанностей см. в «Полном руководстве» Губина [Губин 1890, 1: 10–16]. Данило назван «доезжачим и ловчим» Ростовых. Это означает, что он несет общую ответственность и за гончих, и за борзых, а также руководит всей охотой.

Вернуться

36

Полный набор примеров, включающий в себя повторяющийся отрывистый крик «улюлю», который охотники использовали, приободряя борзых, спущенных со свор, см. в [Губин 1890, 2: 138–148].

Вернуться

37

Обзор состояния помещичьих земельных владений после отмены крепостного права и в последующие десятилетия см. в [Emmons 1974].

Вернуться

38

Орландо Файджес в начале своего «Танца Наташи» сосредоточивает внимание на изящном народном танце, который Наташа исполняет, когда они с Николаем после охоты посещают простое жилище дядюшки [Figes 2002: XXI–XXVIII]. По мнению исследователя, в этом эпизоде воплощена тоска Толстого по истинно русскому, не знающему классовых различий обществу, символом которого выступает Наташа.

Вернуться

39

Описание царского охотничьего хозяйства на протяжении правления династии Романовых см. в [Туркин 1913]. Особой страстью к охоте отличались императрицы, правившие бо́льшую часть XVIII века [Там же: 71–85].

Вернуться

40

В английской традиции к человеку, назвавшему фоксхаунда «собакой», также выказывали презрение. См. [Marvin 2001: 279].

Вернуться

41

Крейг также останавливается на упреке, который Данило высказывает старому графу, но объясняет его скорее уравнительной силой природы, нежели разным уровнем охотничьего мастерства и целеустремленности, присущим этим двум персонажам [Craig 1990: 121].

Вернуться

42

Сходное разъяснение «голоса» стаи в современной охоте на лис см. в [Marvin 2011: 282–284].

Вернуться

43

Кауфман подчеркивает, сколь сильное беспокойство Николай испытывает в этой сцене, и рассуждает об ощущении личного счастья, испытываемого в подобные моменты обостренной осознанности [Kaufman 2014: 105–111]. Он обращается к ряду эпизодов, которые рассматриваю и я, но интерпретирует их в совершенно ином плане.

Вернуться

44

Реутт указывает, что борзые должны быть знакомы по меньшей мере с семью командами (включая эту), и, как и Губин, разделяет те, которые использовались при охоте на хищников (волков и лисиц) и на зайцев, а также указывает те, которые использовались в обоих случаях [Реутт 1846, 1: 118–119].

Вернуться