Джули Хеммент
Расширение прав и возможностей женщин в России. Активизм, спонсоры и НПО

Валентине и Октябрине

И Маленький принц возвратился к Лису.

– Прощай… – сказал он.

– Прощай, – сказал Лис. – Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц¹

Предисловие к русскому изданию

Мне очень польстило предложение редакторов Academic Studies Press подумать о переводе моей книги на русский. Я давно хотела поделиться моими работами с русскоязычной аудиторией, особенно с людьми, участвовавшими в моих исследованиях, и с героинями моих историй. Чем больше я размышляла над этой идеей, тем более привлекательной и волнующей она мне казалась. И дело не только в том, что эта книга важна для меня лично – сейчас идеальный момент для ее публикации.

Перечитывание книги вдохновило меня. Это глубоко личное исследование, порожденное любовью к вдохновившим меня женщинам.

Эта работа впервые была опубликована на английском в 2007 году. Она основана на исследованиях 1996–1998 годов. В книге изложена история совместного феминистического исследовательского проекта, проводившегося в провинциальной Твери, вместе с участницами группы «Женский свет». Книга написана с точки зрения иностранки, англо-американской феминистки-антрополога. В ней рассматриваются этнографические аспекты 90-х годов и самоорганизация женщин в тот период. Я рассказываю о первоистоках женского движения в России, о его сложностях и перспективах активисток. В 2021 году мне ясно, что период, о котором я говорю в своей книге и в котором я принимала непосредственное участие, был эпохой исторических перемен.

Наблюдается растущий интерес к истории самоорганизации женщин в России, к периоду 90-х годов, а также к гендерной политике. Данные аспекты важны для исследователя. Ветеранам женского активизма 1990-х годов сейчас 70–80 лет. Некоторым из них не нравится, что история того времени была забыта или искажена, что молодые феминистки о них не знают. К тому же в период реакции и возврата к традиционализму растет понимание важности осознания уроков того времени.

Предложение перевести мою книгу совпало по времени с проведением ряда памятных мероприятий, организованных моими коллегами – феминистскими активистками и учеными из Твери. За последние несколько лет моя подруга Валентина Успенская (основательница «Женского света») и ее ученицы собрали материалы и создали архив тверского активизма. В 2019 году я участвовала в замечательной конференции в Твери, посвященной двадцатилетию основания Центра женской истории и гендерных исследований. Я встретила там основательницу Центра – Валентину, моих давних подруг, а также молодых ученых и студенток-феминисток. Прошедшая недавно (в июле 2020 года) конференция вашингтонского Института перспективных российских исследований имени Кеннана также ставила целью знакомство феминистических активисток различных поколений – как ветеранов движения, так и новичков. Там мы принесли клятву и подписали соглашение о сохранении истории движения, создании архивов и сборе устных рассказов.

В современной России к эпохе 90-х годов относятся по-разному. Прогосударственные источники называют этот период лихими девяностыми, временем бандитов и беспорядков, нанесшим коллективную травму людям². Участницы женских движений и других российских общественных организаций воспринимают ситуацию по-другому. В 2019 году в своей речи на тверской конференции ветеран феминистского движения, ученая Ольга Воронина, сказала, что 90-е были «периодом либеральных идей, надежд и фантазий». Были и разочарования, и позитивные результаты. Несмотря на все экономические сложности, 90-е стали временем потрясающих достижений с точки зрения прав женщин. Российским активисткам и ученым удалось поднять вопросы о женской дискриминации. Им впервые позволили говорить о насилии в отношении женщин. Были созданы первые центры гендерных исследований, запущены проекты по здоровью женщин, расцвели гражданские женские организации. Международные фонды играли важную роль в финансировании данных проектов.

По словам антрополога и феминистки Райны Рапп, в наши дни антропологи стали историками современности. Антропологи применяют этнографический инструментарий для внимательного наблюдения и подробного описания процессов и трудностей в конкретных областях. Материалистическая феминистская концепция Рапп особенно удачно сочетается с контекстом моего исследования. Как антрополог я занималась документированием реальности, в которой жили люди. Я рассказывала о трудностях, о которых не говорилось в СМИ того времени. У меня и других ученых, работавших в новой области постсоциалистической этнографии, была цель вступить в полемику с проблематичной доминирующей верой в превосходство либеральных идей. Такой подход скрывал и игнорировал резкие социальные изменения. Безусловно, 90-е были эпохой потрясений, которые оказывали влияние и на вопросы гендера, на что впервые указали ученые-феминистки. Но в то же время 90-е стали временем потрясающих достижений с точки зрения прав женщин. Расцвели независимые женские организации, усилилось горизонтальное взаимодействие между феминистками. Несмотря на все проблемы финансирования международными агентствами, с которыми я столкнулась при проведении своего исследования, – иерархичность, концентрация средств в Москве, формализованный, бюрократизированный профессионализм, против которого возражали мои собеседницы – феминистские активистки, – в этот период возникали новые возможности. Я описываю головокружительную эйфорию, витавшую тогда в воздухе, говорю о ряде проектов, в которых я, к счастью, участвовала с этнографической точки зрения.

За последние двадцать лет условия работы феминистских организаций и получения стипендий становились все менее благоприятными. Многие организации, о которых пойдет речь в этой книге, были вынуждены закрыться из-за все более сурового политического климата. Феминизм в России презирают – он стал, по словам Валентины, почти «диссидентским». Международное сотрудничество в настоящее время отличает подозрительность, и на него все сложнее повлиять. Новое законодательство, принятое весной 2012 года, обязало российских получателей иностранных средств (работников неправительственных некоммерческих организаций и ученых), занимающихся «политическими» вопросами, регистрироваться в качестве «иностранных агентов» – этот термин тесно связан со шпионажем времен холодной войны. Хотя данный ярлык был предназначен для НПО, под прицелом оказались исследовательские учреждения и отдельные исследователи, получившие иностранное финансирование. Несмотря на эти проблемы, в последние годы наблюдается новая волна интереса к феминизму. Мои друзья – ученые-феминистки из России – сообщают о растущем интересе к феминизму среди своих студентов. Новое поколение феминистских активисток творчески использует социальные сети для запуска разнообразных кампаний, например, против домашнего насилия. Они занимаются искусством, журналистикой и находят эффективные способы противостоять негативу.

В период реакции и распространяющегося по миру правого популизма сохраняется необходимость международного, транснационального сотрудничества. Необходимо учиться у прошлого так же, как и узнавать новое друг у друга и вместе друг с другом. После печати этой книги в 2006 году Валентина, вместе с другими тверскими коллегами и со мной, продолжила сотрудничество и работу над различными проектами. Если использовать метафору из «Маленького принца» Сент-Экзюпери, книги, которая в те времена очень нам нравилась, наш проект – это «взаимное приручение», и мы до сих пор учимся друг у друга.

Я рассматриваю свою работу как историческое исследование, как отражение тех времен. Поэтому в перевод этой книги я внесла лишь небольшие правки, опираясь на советы участниц «Женского света», с которыми я была ближе всего знакома. Тем не менее мне очень нравится идея включить в издание современные мысли Валентины об этой книге и о содержащихся в ней историях. Совместно написанный эпилог содержит свежую информацию о проектах, о которых говорится в этой книге. В эпилоге мы говорим о будущем и о текущих проектах Валентины и ее учеников. Мне очень хочется надеяться, что моя книга внесет свой вклад в их работу.

Амхерст, Массачусетс, октябрь 2021 года

Предисловие

Валентина, Октябрина, Юлия и Тамара³, четыре участницы группы «Женский свет», устроились в моей съемной квартире, вооружившись флипчартами и маркерами. По моей просьбе женщины разбились попарно и, оживленно споря, заняли диванчики в противоположных концах крошечной однокомнатной квартиры. В тот день мы встретились, чтобы провести групповую дискуссию. Обсуждение строилось вокруг трех общих вопросов, которые должны были помочь группе определиться с ее целями и задачами. Откуда мы взялись (история группы)? Куда мы хотим прийти (наш идеал)? Как туда попасть (план действий)?

Пока женщины говорили, волнуясь и перебивая друг друга, я отчаянно пыталась записать все, что они говорили, опасаясь что-то упустить. Пары получились интересные: Валентина, основатель группы и преподавательница социологии, работала с Октябриной, женским врачом. Октябрина была новенькой в группе, и мы возлагали на нее большие надежды. Из-за череды экономических неурядиц, столь обыденных для этого постсоветского времени, она недавно переехала в Тверь из сибирской глубинки. И здесь спешно искала для себя нишу и возможности закрепиться. Было заметно, что Октябрина с напряженным вниманием слушает отчет Валентины об истории группы и хмурится в замешательстве, когда та вспоминает отдельные эпизоды. Юлия, учитель английского языка с бешеным чувством юмора, острая на язык, работала в паре с Тамарой, ученым-социологом. Тамару недавно сократили на работе, и она пыталась организовать собственную женскую группу. Обе они были увлечены разговором и тщательно составляли список затронутых тем.

Я организовала эту встречу с разрешения Валентины, так как наша группа оказалась на распутье. Женщины хотели, чтобы она оставалась независимой, поэтому мы пока что избегали контактов как с местной администрацией, так и с международными благотворительными организациями. Времена для российской провинции выдались тяжелыми. Учителя, инженеры и врачи, которые в советский период имели хороший заработок, теперь были вынуждены едва сводить концы с концами. Зарплаты задерживали, а цены стремительно росли. Поэтому некоторые участницы «Женского света» захотели официально оформить свою деятельность, определиться с источниками финансовой поддержки и начинали попытки сотрудничества с другими организациями. В споре высказывались самые разные идеи о том, как двигаться в этом направлении. Это беспокойное время общественных и политических перемен заставило членов группы разойтись во мнениях. Женщины стали думать о своем активизме иначе.

Моя идея состояла в том, чтобы использовать семинар как место, где члены группы могли бы прояснить свои личные цели и вклад в общее дело. Мне самой хотелось лучше понять мою собственную роль и обязанности. Я уже десять месяцев вела этнографическое исследование, и мне казалось, что я могу предложить что-то конкретное: я понимала приоритеты международных спонсоров и знала как представителей спонсорских организаций, так и аналогичные группы в российской провинции. В начале нашей встречи я спросила всех четырех женщин, почему они согласились прийти и что они хотят получить в процессе встречи. Валентина ответила так: «Для того чтобы мы продолжали наш диалог и те традиции, которые успели сформироваться в группе прежде. Феминизм – это про единство теории и практики. Группа не может существовать без самооценки и определения своих целей». Юлия кивнула: «Согласна, что мы начинаем новый этап и нам нужно объединиться. У нас нет четкого представления о том, что мы конкретно хотим, нам нужно с этим определиться». Ответ Тамары был более взвешенным: «За последние четыре года я узнала много чего интересного, мне интересен западный опыт, интересна твоя (Джули) оценка ситуации здесь, хочется понять, насколько здесь реально создать третий сектор⁴». А вот что ответила Октябрина: «Мне тоже интересны некоторые из этих идей, феминизм как роль женщины в обществе. Мне не нравится текущее положение дел. Почему я сегодня пришла? Потому что я человек, которому надо действовать, а чтобы действовать, нужно лучше понимать».

К концу дня у нас сложился более широкий взгляд на историю группы, и мы пришли к общему мнению, что пора как-то формализовать деятельность «Женского света» и открыть женский центр. Это означало, что нужно использовать новую стратегию в отношении местных и мировых влиятельных фигур, «стратегию вовлечения», которая подразумевала начало ограниченных форм партнерства с ними. Женщины надеялись, что это поможет им, по словам Октябрины, запустить по-настоящему «конкретный, социально-ориентированный проект». Это поддержало бы существующие проекты и позволило активисткам «Женского света» разработать новые. Валентина настаивала: «Нужно сохранить прежнее название – “Женский свет”. Понимаешь, наша идея связана с двумя значениями слова “свет”: планета/мир и свет/ отсутствие тьмы – “Женский свет” – это прежде всего просветительский проект».

В следующих главах я расскажу о ситуации, внутри которой возникло подобное ви́дение, и объясню, как получилось, что мы оказались в тот день в моей квартире. По мере развития этой истории мы узнаем о вызовах и проблемах, благодаря которым мы пришли к диалогу об установившихся между нами взаимоотношениях и связавших нас узах. Эта книга в равной степени является рассказом о сложных путях феминистского активизма в России и отчетом о проблемах антропологической практики. Рассказывая историю «Женского света», я составляю карту моего собственного пути, когда, работая с женщинами-активистками в рамках совместного исследовательского проекта, я пыталась достичь того, что некоторые называют ангажированной, или публичной, антропологией. Я с благодарностью посвящаю эту книгу двум женщинам, которые сделали ее возможной, но не несут за нее ответственность, – Валентине Успенской и Октябрине Черемовской.

Тверь, Россия, 17 мая 1998 года

Благодарности

Я благодарна Игорю Немировскому и Дарье Немцовой из Academic Studies Press за поддержку издания моей книги на русском языке в серии «Современная западная русистика».

Хотелось бы начать с двух человек, без которых этот проект никогда бы не состоялся: это Валентина Успенская и Октябрина Черемовская. Спасибо Елене Гевелинг, Лидии Залесской, Анне Бородиной, Наталье Мамченковой, Лидии Гаджиевой и другим членам «Женского света» за дружбу, щедрость и готовность принять меня в свои жизни и в этот проект. Нет числа тем людям в России, которым я обязана за поддержку и помощь в ходе исследования. Я благодарю Нину Дрождецкую, Галину Царькову, Светлану Коновалову, Тамару Карякину из Твери, сотрудников факультета социологии и политических наук в Тверском государственном университете, а также многих участников ассоциаций и клубов, которые не жалели времени и делились открытиями о своей работе. Благодарю активистов, с кем я проводила время в Москве, Пскове, Санкт-Петербурге, встречалась на многих конференциях и мастер-классах, и в частности Ларису Федорову, Лизу Божкову, Татьяну Клименкову, Елену Кошкину, Елену Ершову, Елену Потапову, Марию Писклякову, Сашу Каверна, Наталью Васильеву и Елену Яблочкину. Спасибо также Габби Фитчетт-Акимовой, Кристен Хансен, Мэри Маколи и Дианне Пост: они поделились со мной своими взглядами на работу с российскими НПО. И наконец, я благодарю моих «старых» московских друзей, с которыми я столь многим делилась: Алешу, Лену, Катю, Славу, Гошу, Андрея и Кирилла. Их дружба, радушие и яркие идеи сразу же увлекли меня, они поддерживали меня многие годы, и ради них я приезжала снова. Не менее существенно и то, что благодаря их знакомствам я смогла посещать Россию с комфортом: они находили мне работу, присылали приглашения и давали крышу над головой. Я бесконечно благодарна за это.

На различных этапах проекта я получила поддержку от многих организаций. Я в долгу перед отделением антропологии Корнельского университета, аспирантурой Корнельского университета, Центром международных исследований Марио Эйнауди, программой изучения мира Корнельского университета. Мое исследование, которое я провела с 1997 по 1998 год, и регулярные поездки в Россию не были бы возможны без их щедрой поддержки. Аспирантская стипендия семинара Меллона-Сойера «К демократии в обход» Корнельского университета стимулировала меня интеллектуально и финансово на решающем этапе написания книги. В Университете Массачусетса ректорские гранты, гранты Колледжа общественных и поведенческих наук по обучению на практике и Европейской программы полевых исследований на отделении антропологии позволили мне снова приехать в Россию в 2004 и 2005 годах. А в 2003 году стипендия Центра Лилли по преподаванию стала для меня самым ценным подарком: она подарила мне свободное время, и я смогла сосредоточиться на написании книги.

На протяжении многих лет многие мои друзья и коллеги не скупились на отзывы об этой работе. В Корнеле мне необыкновенно повезло с руководителями. Я хотела бы выразить благодарность Дэвидду Гринвуду, Джону Борнеману и Шелли Фельдман. Они с самого начала были моими проводниками, указывали направление, сообщали ценную информацию. Я также говорю спасибо Вэл Банс, Аиде Хозич, Мэтту Евангелисте, Гектору Шамису, Сидни Тарроу и членам моей писательской группы, особенно Саре Фридман, Таморе Фишел, Сьюзен Ханген, Смите Лахири, Эрику Уайту и Нерико Муша-Дорр. Вот еще мои друзья и коллеги, которые мне очень помогли: Дэвид Ост, Камерон Росс, Пегги Уотсон, Хилари Пилкингтон, Нэнси Рис, Брюс Грант, Нанетт Фанк, Джули Де Щербинин, Джеймс Рихтер, Джанин Ведель, Джошуа Рот, Бет Нотар, Мишель Бижено и Барбара Ингвессон.

Они поддерживали меня по-разному, помогли мне начать этот проект, удерживали меня на правильном пути и побуждали продолжать мое дело. Особая сердечная благодарность Мишель Ривкин-Фиш, которая была пристальным и внимательным читателем и настоящим другом на протяжении всего проекта. В Массачусетском университете мне посчастливилось найти замечательных коллег, которые неизменно поддерживали меня на последних этапах написания и в изнурительном процессе подготовки этой работы к печати. Особенная благодарность Ральфу Фолкингэму, Джеки Урла, Ориолу Пи-Саньеру, Еноху Пейджу, Дэвиду Сэмюэлсу, Бетси Краузе, Арт Кин, Кристе Харпер, Линнетт Лейди Сиверт, Элизабет Чилтон, Майклу Сугерману, Джули Грэм, Арлин Авакян и Мэри Дин Сорчинелли. Особая благодарность выпускницам моего весеннего семинара 2006 года по феминистской антропологии за их вдумчивое участие в этой работе, когда она готовилась в печать: Ларисе Хопкинс, Деборе Кейш, Милене Маркези, Грасиеле Монтеагудо и Джули Скогсберг. Я отдельно благодарю моих рецензентов Хилари Пилкингтон, Энн Снитоу и Елену Гапову, чьи критические замечания позволили мне существенно улучшить текст. Я хотела бы выразить благодарность Джанет Рабинович из Издательства Индианского университета и редакторам серии Майклу Херцфельду, Дафне Бердал и Матти Бунцлу за их поддержку. Особая благодарность моим редакторам Ребекке Толен и Мики Бёрд и моему редактору-корректору Кэндис Макналти, чья поддержка и внимательное отношение к делу помогли мне завершить эту книгу.

Наконец, я хотела бы отметить любовь и поддержку многих друзей и моей семьи на протяжении всего этого долгого пути, особенно Дрю Хеммента, Памелы Хеммент, Питера Хеммента, Сондры Хауснер, Синтии Бонд, Лизы Эчеварриа, Сета Джонсона, Эммы Красинска и Кейт Томпсон. Франк Хейн имел сомнительную честь быть ближе всех на разных этапах этого проекта. Его любовь, поддержка и неизменная нежность наполняли меня, поддерживали в здравом уме и не позволяли остановиться; за это я всегда буду ему глубоко благодарна. Наконец, я благодарю нашу дочь Клео, которая появилась в ответственный момент на пути создания этой книги. Благодаря Клео в процессе написания книги появилось очарование – и длительная депривация сна. Рождение Клео заставило меня вспомнить о том, какую важную роль играет в жизни хорошая история!

Все фотографии в книге я сделала сама, если не указано иное. Какие-то части из книги печатались в других местах. Я благодарна издателям моих статей за то, что позволили мне собрать эти материалы здесь. Отрывки из главы 2 опубликованы под названием «Загадка третьего сектора: гражданское общество, помощь Запада и НПО в России»⁵. Отрывки из главы 4 появились в журнальной публикации под заголовком «Глобальное гражданское общество и его цена на местном уровне: описание “насилия против женщин в России”» [Hemment 2004a].

Введение
Гендерные интервенции

«Сидят на грантах и живут за их счет – это не женское движение, а создание рабочих мест! Если бы они [американцы] только догадывались, что происходит с их деньгами». Глядя на меня, она добавила, подмигнув: «Не рассказывай им! Они поддерживают нас только потому, что думают, что там, где есть феминистки, нет коммунистов!»

Светлана, активистка по защите прав женщин, журналистка

Где-то в конце мая 1998 года я приехала в Санкт-Петербург на конференцию вместе с моими подругами-активистками Валентиной и Викторией. Валентина – преподаватель социологии и основательница группы «Женский свет». Виктория – один из новых членов группы, ей слегка за пятьдесят, и ее недавно уволили с должности инженера. Заняв места в переполненном ночном поезде, мы обсудили возможные сценарии. Мы начинали наш совместный проект по открытию кризисного центра в провинциальной Твери. Мы надеялись, что нам будут полезны связи с другими группами в провинции.

Организатором и спонсором мероприятия была Американская ассоциация женщин с высшим образованием, поставившая цель сформировать новую женскую информационную среду. На конференцию съехались женщины со всех частей молодой Российской Федерации. Однако, несмотря на оптимистичную речь американского организатора Элизабет А. (профессора женских исследований), попытки объединиться потерпели неудачу. По комментариям на трибуне и из разгоревшейся в холле дискуссии стало понятно, что делегатам не под силу выносить как собравших их американцев, так и друг друга. Царила атмосфера замешательства. Некоторые женщины имели активистский стаж, другие создали женские группы совсем недавно и были новичками в области женских организаций. У собравшихся здесь администраторов, государственных чиновников и неправительственных активистов было мало общего, их цели явно расходились. «Крах» государственного социализма произошел семь лет тому назад, и сейчас простое присутствие иностранца уже не впечатляло; призыв к женскому единству, который когда-то воодушевлял, теперь казался устаревшим и не соответствующим местным реалиям.

Все трое мы были разочарованы. Я нашла себе утешение в роли этнографа (что совсем не утешало моих подруг-активисток) и занялась тем, что стала фиксировать некоторые из наиболее серьезных разногласий. Из всех комментариев, которые я записала в тот день, наиболее резкими были слова Светланы: женское движение в России, как она цинично намекнула, было средством, чтобы создать рабочие места для женщин из элиты. Это не массовое движение, приверженное идеям гендерного равенства и всеобщего сестринства.

После распада Советского Союза женский активизм в России прошел ряд этапов. Первые самостоятельные группы появились в России в конце 1980-х годов на волне гражданских инициатив и общественной активности, запущенной реформами перестройки⁶. Они получили название общественного движения. Как и другие неформальные образования, они представляли собой свободные объединения коллег и друзей, дискуссионные группы, имевшие различные цели общественных изменений. Во главе их стояли, как правило, интеллигенты [Fish 1995]. Вдохновляясь новой вольной атмосферой перестройки, они были явно «политическими» по своей направленности, поскольку противостояли государственному социалистическому режиму⁷. Когда государственный социализм рухнул и Россия открылась для остального мира, российские активистки впервые получили возможность общаться с иностранными коллегами и группами за рубежом. В начале 1990-х резко увеличились обмен и горизонтальное сотрудничество по женским проблемам между отдельными активистами и группами в Западной Европе и США. В середине 1990-х годов темпы и особенности обмена изменились и по мере регламентирования усилились благодаря работе американских и европейских фондов и организаций, которые появились и стали действовать в постсоциалистических государствах. Такие агентства, как Фонд Форда и Институт «Открытое общество», начали направлять средства женским группам в рамках своих более широких обязательств по содействию демократизации и переходу к рыночной экономике. Отчасти это было связано с международным признанием глубоких гендерных последствий перехода к рынку: на первых демократических выборах политическое представительство женщин резко сократилось; исследования, посвященные этому периоду, показали, что из-за рыночных отношений женщины были экономически вытеснены на обочину. Действительно, эти сигналы звучали как призыв к срочному вмешательству со стороны масштабно настроенных активистов, таких как Элизабет А. Но это было связано и с более широкими сдвигами. Так называемые гендерные мероприятия международных фондов в России стали возможными благодаря сдвигам в программах глобального развития и после появления новых глобальных инструментов женского активизма в конце холодной войны. Тогда забота о «гендере» – то есть забота о равенстве между мужчинами и женщинами – стала «основным направлением» деятельности международных организаций. В России цели фондов заключались в том, чтобы внести свой вклад в проект формирования гражданской активности, поддерживая участие женщин в общественной жизни. Эти организации помогали осуществлять различные программы, такие как обучение женщин лидерству, развитие компьютерных навыков и использование нетворкинга в интернете, бизнес-обучение и проекты, связанные со здоровьем. Все эти кампании и мероприятия сильно повлияли на организации женщин, радикально изменив внешний вид, цель и состав женских групп.

Комментарий Светланы свидетельствует, что не все было так гладко. Российские активистки были заинтригованы и взволнованы перспективами сотрудничества. Сначала они были в восторге оттого, что познакомились с иностранцами и вступили в те самые «партнерские отношения»; их манил обещанный «Запад» и то, что он символизировал для многих российских интеллектуалов того времени⁸. Однако реальность международного сотрудничества несколько отличалась от обещаний.

Те, кто занимался практической деятельностью по гендерным вопросам на международном уровне (в том числе активисты и ученые, а также сотрудники международных организаций), часто убеждены в эмансипаторном эффекте своей работы. Защищая права женщин и женские проблемы в России, они считают себя борцами с господствующими представлениями о периоде перехода к рынку. Однако их деятельность укоренена в сложной логике, которой они пытаются сопротивляться. Выведение гендера на первый план и его приоритетность как категории развития стали возможными благодаря определенному набору условий: реструктуризациям периода после окончания холодной войны и глобальному триумфу капитализма в новом тысячелетии [Comaroff, Comaroff2001], процессам, влияющим на весь спектр мероприятий, которые компании-спонсоры проводили в постсоциалистических государствах. Несмотря на самые лучшие намерения их исполнителей, эти гендерные мероприятия были частью мессианского культурного проекта, осуществленного после окончательной смерти коммунизма. Они были неразрывно связаны как с триумфом либерализма, так и с неолиберальным процессом реструктуризации. Эти мероприятия проводились в рамках проекта по перевоспитанию российских граждан – чтобы отучить их от коллективистских формулировок и реакций, перевести фокус внимания с материалистических оснований проблем к принятию индивидуальных решений, таких как «самопомощь» и «волюнтаризм».

В рамках этих проектов проблемы женщин подвергались селекции. Например, несмотря на достаточное финансирование проектов, посвященных нетворкингу в интернете, информационным технологиям и группам поддержки, ориентированным на самопомощь, лишь немногие гранты поддерживали активисток в ситуациях, когда они сталкивались со структурными последствиями распада Союза. К ужасу многих российских женщин-активисток, такие вещи, как право на бесплатные детские дошкольные учреждения и отпуск по беременности и родам, были уничтожены. При государственном социализме эти права считались само собой разумеющимися [Gapova 2004]. Основной задачей феминизма, добившегося гегемонии благодаря принятию гендерной проблематики, – Чандра Моханти назвала его «феминизмом свободного рынка», «неолиберальным, потребительским (протокапиталистическим) феминизмом», – было «продвижение женщин вверх по карьерным лестницам компаний и госслужбы» [Mohanty 2003: 6]. По словам Октябрины, одной из участниц «Женского света», в России за 1990-е годы «гендер» превращается в «грант». И, как любой цикл предоставления грантов, он должен закончиться. В 2001 году резко уменьшилось международное финансирование женских проектов в России. Это произошло в ответ на изменение стратегических приоритетов США и Западной Европы. Иными словами, Светлана была права: иностранные спонсоры действительно поддерживали женские проекты, так как думали, что там, где феминизм, нет места коммунизму. Любопытным эхом формулировки Светланы стал для меня в 2001 году рассказ Лизы, моей московской подруги-активистки, о ее столкновении с представителем американской организации в Нью-Йорке. В ответ на ее мольбы об увеличении финансирования он ответил: «Вы свободу получили? Коммунизма больше нет? Так давайте уже работайте!»

В этой книге я прослеживаю путь гендерных мероприятий международных фондов в России с момента их старта в начале 1990-х, в годы бума и до 2001 года, когда поддержка женских проектов пошла на спад. Как сказала Мэри Маколи, директор Московского офиса Фонда Форда, 1990-е были «десятилетием экспериментов» [McAuley 2001]. Вседозволенность и неразбериха были непосредственным результатом падения Советского Союза. Россия была открыта для всех, а государственный аппарат, неуверенный в своих силах, предоставлял бо́льшую свободу как отечественным, так и иностранным деятелям. Антрополог Джанин Ведель описывает, «как появилась мода на переход к демократии, и пришлые люди, консультанты, фонды и одиночки бросились исследовать новые рубежи, а иногда и пользоваться ими» [Wedel 1998: 4]. В подобных условиях международные проекты часто разрабатывались в спешке, противоречили местным особенностям и приводили к противоречивым, непреднамеренным последствиям. Вторая задача состоит в том, чтобы изучить последствия этой ситуации как для женщин-активистов, так и для ученых. В этой книге парадокс гендерного мейнстрима рассматривается как отправная точка для изучения альтернативного подхода к гендерной активности и международному сотрудничеству. Критика гендерного мейнстрима, включённого в неолиберальное развитие, может далеко завести местных активистов, запутавшихся в этой тревожной политэкономии. Какие уроки могут извлечь для себя такие феминистки-активистки, как Элизабет А., или такие, как я, феминистки-антропологи, которые пытаются проводить исследования, затрагивающие важные общественные вопросы?

Девятнадцать месяцев в период с 1995 по 2001 год я посвятила собственному этнографическому полевому исследованию в России. Бо́л́́ьшая часть этого времени прошла в Твери, провинциальном городе с полумиллионным населением, расположенном в 170 км от Москвы. Здесь находилась группа «Женский свет». По большей части я жила в ритме обычной жизни вместе с участницами группы, многие из которых стали моими близкими подругами. Весной 1998 года вместе с членами группы я начала совместный исследовательский проект по выработке стратегии и теории международной помощи. Это сотрудничество позволило – и заставило – работать в более тесном личном контакте и, по сравнению с крупными фондами, тратить меньше времени на бюрократию. И хотя ограничения тоже были, но они носили иной характер. В их основе лежала исключительно локальная и не организованная кем-то извне миссия создания перемен. Рассматривая это сотрудничество, я думаю, что мы имеем необходимость привязывать критическую антропологию к конструктивным политическим проектам.

Опасности и ловушки

Результаты таких гендерных мероприятий противоречивы. С одной стороны, международная помощь способствовала активизации женского движения. Когда в начале 1990-х российские активистки впервые вышли на международную сцену, самостоятельных женских групп было крайне мало. С тех пор их количество выросло, и в основном из-за интереса международных организаций. Российские женские группы работают как никогда, занимаясь «нетворкингом» и по-новому делясь между собой информацией. Они принимают участие в международных мероприятиях, например в конференциях, спонсируемых ООН, и в форумах НПО. Они – активные участники множества основных межгосударственных феминистских кампаний, например за ликвидацию насилия в отношении женщин и торговли женщинами и девочками. Эти группы стали эффективными посредниками между государствами. В них работают умелые публицисты, рассказывающие о своей работе в средствах массовой информации своей страны. Они – заноза в боку российского правительства.

С другой стороны, из-за спонсорской поддержки возникла досадно ироничная ситуация. Фонды финансировали женские группы для того, чтобы повысить степень участия женщин. Однако, несмотря на новый международный профиль женских групп, на родине мало понимают и ценят их работу. Большинство россиянок считают отечественные женские группы не стоя́́́щими внимания. Большинство людей не имеют никакого представления об их активности, а знающие относятся к их целям, скорее, с настороженностью. По сложным историческим причинам в России нет общепризнанного мнения о гендерной дискриминации, и люди подозрительно относятся к представлениям о женщинах-организаторах. Не потому, что проблема новая или никогда не была политически важной. Наоборот, женская эмансипация и достижение свободы и равенства женщин было выдающейся целью социальной инженерии большевистской эпохи [Айвазова 1998; Edmondson 1984; Хасбулатова 1994; Stites 1978]. Женщины в СССР получили полные гражданские права и свободы сразу же после Октябрьской революции 1917 года. И все же во имя этого равенства при государственном социализме – в 1970-е годы – были приняты некоторые крайне непопулярные политические решения. Особенно непопулярны были законодательные меры, обеспечивающие «отмирание» семьи, например, право на развод и на аборты. Эти меры, введенные в первом Семейном кодексе 1918 г., были непопулярны среди мужчин и женщин всех классов, а не только в мещанской среде⁹. В результате к 1980-м годам сложилось общераспространенное убеждение, что социализм эмансипировал мужчин и переэмансипировал женщин. И мужчины, и женщины жаждали отмены такой политики. Женский активизм дискредитировал себя тем, что он ассоциировался с общественным движением, продиктованным сверху и санкционированным партией¹⁰. При этом термин «гендер», принятый в 1990-х годах, когда российские активистки вступили в диалог с западным феминизмом, россиян раздражает. Этот термин является результатом честного языкового заимствования, но лингвистически и концептуально изолирован из-за почвеннического традиционализма, столь глубоко укоренившегося в русской философии.

Женские коллективы эпохи перестройки, встреченные с таким воодушевлением европейскими и американскими спонсорами, не были массовым явлением. В России они казались аномалией. Во главе их встали высокообразованные, прогрессивные, социально ориентированные личности. Как я покажу в следующих главах, феминизм и концепция гендера оказались полезными для этих женщин, потому что они предложили модель, с помощью которой смогли осмыслить свою жизнь во времена больших социальных потрясений и структурных изменений. Также они были средством для описания дальнейшего пути и предлагали инструменты для критики существующих структур власти и социальных отношений. Кроме того, интерес к феминизму выражал стремление наконец воссоединиться, через литературу и личные связи, с европейской мыслью и дебатами внутри нее, восстановить связи, прерванные большевистской революцией и ограниченные в течение семидесяти лет государственного социализма. Феминизм в России не был зарождающимся общественным движением. Это была форма идентификации для элиты, которая олицетворяла искания и стремления определенного класса людей в определенный исторический момент. В результате сотрудничества с фондами эти женские группы стали еще более редким явлением. Как и другие неправительственные организации, пользующиеся международной поддержкой, подобные группы также считаются далекими от забот большинства людей.

Сами российские женщины-активистки неоднозначно относятся к тому, как международные спонсоры поменяли их деятельность. Хотя женские группы работают сообща как никогда раньше, это сотрудничество происходит на все более неравномерном социальном поле. Между организациями, получающими гранты, и теми женскими группами, которые остаются вне круга международного финансирования, разверзлась пропасть. Эти группы могут процветать, но некоторых активистов раздражают новые условия сотрудничества, установленные иностранцами. Профессионалы из НПО, как обычно, больше думают о том, чтобы угодить спонсорам и обеспечить собственную организационную устойчивость. Местные проблемы волнуют их значительно меньше [Регентова, Абубикирова 1995]. В этих обстоятельствах женские группы стали «подобны флюгерам», как выразилась одна из моих подруг-активисток. Они поворачиваются туда, куда подует политический ветер стран-спонсоров.

Наконец, как я уже говорила, эти проекты по расширению прав и возможностей женщин увязли в сложной и тревожной политической экономике. Рекламирование американского и западноевропейского правительственного проекта по содействию переходу России к демократии и рыночной экономике превратило их в неотъемлемую часть тех самых процессов экономической реструктуризации, которые подорвали статус женщин в постсоциалистический период. Десятилетие продвижения прав женщин в России было десятилетием интенсивных экономических потрясений. «Шоковая терапия» – экономическая политика, которую поддерживали и агрессивно продвигали североамериканские и западноевропейские советники и которую затеяли так называемые российские «младореформаторы», – призывала к радикальной реструктуризации¹¹. Государственные заводы, предприятия и бюрократические структуры были закрыты и приватизированы. Это вылилось в массовые увольнения. За десятилетие, которое преподносится как «переход России к демократии», социальные показатели резко упали: ухудшилось здоровье населения, сильно возросла мужская смертность, многие оказались за чертой бедности. По данным исследований, от экономической реструктуризации особенно сильно пострадали женщины. После гарантированной полной занятости и равенства времен государственного социализма женщины как группа воспринимали демократизацию как разрушение и скорее чистый убыток, чем приобретение [Gal, Kligman 2000; Posadskaia 1994; Watson 1993]. Им было труднее приспособиться к рыночным условиям, и они добились более плохих результатов, чем мужчины, в новых условиях бизнеса и частного предпринимательства. Между тем, как правило, именно женщины обеспечивали уход за детьми, престарелыми и больными, и именно они особенно сильно пострадали от сокращения государственного обеспечения.

Международные проекты по расширению прав и возможностей женщин укладываются в эту логическую схему. В России они продвигались одновременно с сокращением систем социального обеспечения. Действительно, феминистские схемы навязывались теми же организациями, которые наблюдали за разрушением системы. В тот же период, когда они содействовали развитию гражданского общества и расширению прав женщин, международные кредитные учреждения, такие как Всемирный банк, и иностранные советники оказывали давление на новое демократическое правительство, чтобы оно проводило политику структурной перестройки¹². Кроме того, международные спонсоры стали требовать, чтобы женщины-активистки занимались совершенно иной работой, чем та, которую они изначально собирались выполнять. Под эгидой расширения прав и возможностей женские НПО подталкивали к гендерному разделению труда, когда на женщин стала возлагаться ответственность за предоставление услуг, которые раньше гарантировались социалистическим государством. Это ставило дилемму перед российскими активистками и теми, кто с ними работал.

Где феминисты, нет коммунистов? Гендер и Россия

Чтобы понять гендерные мероприятия в России, их восприятие и их сложные, противоречивые и часто непреднамеренные последствия, необходимо исследовать их в рамках более широкой политической географии. Об этом говорит ироничный комментарий Светланы. Ее замечание наталкивает на мысль о двух взаимосвязанных явлениях: истории и экономике.

Краткий экскурс в российскую и советскую историю раскрывает иронию судьбы в продвижении прав женщин в России. Здесь я опираюсь на недавние российские исследования феминизма, а также на англоязычную историографию, с которой эти исследования вступают в диалог¹³. В конце XIX века русские женщины участвовали в общемировой борьбе за женскую эмансипацию – в международном движении за избирательное право женщин [Keck, Sikkink 1998: 51–58]. Так называемые «равноправки» (активистки, боровшиеся за равные права)¹⁴ чаще всего были образованными женщинами из буржуазии. Они общались с феминистками первой волны из США, Англии и всей Европы, приезжали с ними на одни и те же конференции, читали одни книги и вместе учились в школах Цюриха и Германии. Дореволюционное российское женское движение было меньшим по охвату и менее сплоченным, чем многие западноевропейские, но все же оно было динамичным и разнообразным. Суфражистки стремились к политическому и юридическому равенству; социалистки боролись за равную оплату труда женщин и членство в профсоюзах; радикальные феминистки – за государственную поддержку материнства и репродуктивных прав женщин; христианские феминистки были сосредоточены на благотворительных проектах [Айвазова 1998: 26].

Что особенно важно для этой истории – женские организации в то время были тесно связаны с социалистами. С 1890-х годов женщины начинают активно участвовать в марксистских кружках [Edmondson 1984: 27]. На самом деле, основная линия разлома, пролегающая между этими ранними феминистскими группами, и основная причина разделения «движения» заключалась в вопросе уместности классовой борьбы. В то время как социалистически ориентированные женщины считали, что эмансипация женщин может быть гарантирована только революцией, «буржуазные» феминистки – как их насмешливо называли – были сосредоточены на завоевании политических и экономических прав. Интересно, что, несмотря на эти кардинальные различия во взглядах, все они воспринимали свою борьбу как часть общей борьбы за социальное «освобождение» – от царского самодержавия и патриархального общества, угнетавшего и мужчин, и женщин [Айвазова 1998: 49]¹⁵.

«Женский вопрос» превратился на рубеже веков в политический футбол. Различные политические партии получали поддержку, если выступали за равенство женщин. Российская социал-демократическая рабочая партия – первая марксистская политическая организация – включила в программу 1903 года завоевание равных прав для женщин. Так поступили и консервативные конституционные демократы (кадеты) [Успенская 2000: 144].

В дальнейшем российские женщины получили как избирательное право, так и полноту политических прав в целом существенно раньше, чем их западноевропейские и североамериканские коллеги. Этот факт любят настойчиво подчеркивать некоторые современные российские ученые. Попытка установить равенство между мужчинами и женщинами была одним из основных направлений социальной инженерии большевистской эпохи, и сразу после революции 1917 года большевики удовлетворили многие требования активисток. В 1920-е годы женские права укреплялись и расширялись: женщинам гарантировалась полная занятость, образование, право на аборт, на развод по взаимному согласию сторон [Goldman 1991]. И хотя в следующие десятилетия эти права то расширялись, то ослабевали в ответ на потребности партии, общий принцип оставался прежним: системы квот обеспечивали политическое представительство женщин и доступ к профессиональной квалификации и образованию. Что особенно важно – было искоренено буржуазное разделение на общественное и частное, которое отводило женщине место только в домашнем кругу. Однако эта победа была спорной, а результаты – сложными и противоречивыми. Как пишет Татьяна Клименкова: «Только после завоевания прав их неполнота стала очевидной. На самом деле женщины добились только возможности действовать на мужском поле мужскими методами» [Клименкова 1996: 61].

Советское государство усвоило язык женской эмансипации и равенства, чтобы мобилизовать женщин работать полный рабочий день, одновременно дистанцируясь от феминистских идей. В начале 1930-х годов Сталин заявил об окончательном решении «женского вопроса», поэтому партийные женотделы, образованные для обеспечения представительства женщин, были закрыты [Posadskaia 1994: 8]. Никаких попыток признать или оспорить культурные основы угнетения женщин больше не осуществлялось. Гендерное равенство стало неотъемлемой частью проекта по созданию гендерно-нейтрального Homo sovieticus («человека советского»). Не было попыток по-настоящему облегчить домашние обязанности; в советском проекте женская эмансипация подразумевала право быть «такими же, как» мужчины, при этом никаких изменений в поведении мужчин не ожидалось. В советский период в общественной жизни в целом элементы старого сохранялись и переплетались с новым; формальные декларации гендерного равенства были подорваны «контрдискурсами», которые утверждали и даже прославляли гендерные различия [Verdery 1996]. В результате на протяжении всего советского периода сохранялось сильное гендерное разделение труда. На женщин ложилась почти вся домашняя работа – воспитание детей, приготовление пищи, уход за престарелыми и больными. На рабочем месте женщины занимали более низкие уровни власти, а профессии, где преобладали женщины, такие как медицина и преподавание, были «феминизированы» – их важность была занижена, а заработная плата оставалась скромной.

Эта история помогает объяснить сопротивление России феминизму и то, почему с термином «гендер» связаны сильное замешательство и враждебность. Она также помогает понять ироничное отношение Светланы к своим американским коллегам-феминисткам. При знакомстве с институционализированным, стандартизированным подходом международных феминисток и при их будто бы незнании советской истории и современных российских реалий в сознании многих женщин возникали мысли о неуместности феминизма.

Как получилось, что история забыта? Как произошел такой перекос экономики? Вернемся к бурным изменениям 1989 года.

Окончание холодной войны: демократизация и НПО

Чтобы исследовать эту тему, нужно вернуться в переломный 1989 год. Падение Берлинской стены, «бархатные революции», охватившие Восточный блок государств, застали врасплох ученых и исследователей и зачаровывали телезрителей всего мира. Кто может забыть опубликованные СМИ фотографии молодых мужчин и женщин, стоящих наверху стены, которая десятилетиями разделяла Европу, их возбуждение и тосты с шампанским?

Ученые и комментаторы оценили 1989 год по-разному. Для некоторых крах государственного социализма был триумфом либеральной демократии: простые люди восстали и сбросили ярмо тоталитаризма. Некоторые даже приветствовали это как «конец истории» [Фукуяма 2015] – конец раскалывающей мир идеологии и победу капитализма.

Для российских активистов в провинции 1989 год означал совсем другое. Вместе с телезрителями всего мира Валентина и ее друзья праздновали падение Берлинской стены и сопровождавшую это событие атмосферу демократических реформ. Это было время великого оптимизма и беспрецедентных возможностей в России. Стало возможным организоваться самостоятельно, принять участие в первых демократических выборах, участвовать в дебатах о пути реформ и гражданских задачах. Также это было время для путешествий – налаживания связей и отношений за пределами бывшего железного занавеса, с учеными и активистами на ранее запрещенном и для некоторых очень идеализированном Западе.

Физический демонтаж Берлинской стены сопровождался концептуальным и символическим демонтажем – развалом идеологий и убеждений, реконфигурацией понятийной карты, которая структурировала жизнь в Европе, Соединенных Штатах и на большей части земного шара. Конец холодной войны ознаменовал крах «формы знания и когнитивной организации мира», а также мнимое завершение соперничества сверхдержав [Verdery 1996: 4]. Сразу же после краха коммунизма стала популярна оптимистичная идеализация возможности мировой гармонии. Не только «воины холодной войны», но и ученые, исследователи и активисты самых разных идеологических убеждений считали то время эпохой возможностей. Организация Объединенных Наций планировала усилить свою роль. Она резко увеличила активность сразу после окончания холодной войны, положив начало новому и продуктивному глобальному диалогу по прогрессивным социальным вопросам. В разгар холодной войны возник новый глобальный механизм активизма, поддерживаемый конференциями ООН и пересмотренными бюджетами фондов и спонсорских организаций. В период с 1990 по 1998 год ООН провела четырнадцать конференций по таким темам, как окружающая среда, устойчивое развитие, права человека, положение женщин и социальное развитие [Riles 2001: 187]. В соответствии с новым мандатом «демократизации» международные организации (такие как ООН) вышли за пределы так называемого развивающегося, или третьего, мира в новые независимые страны прежнего второго мира – в Восточную Европу и бывший СССР. Несмотря на крах ведущих нарративов, это было время принятия важных решений и появления нового универсализма, примером которого являются возникновение международных стандартов и руководящих принципов в национальной политике. В политических кругах США и Западной Европы к региону, который до недавнего времени оставался запретным, стали применяться единые для всех концепции и стратегии, такие как «гражданское общество», «социальный капитал», «права человека». НПО стали новыми действующими лицами в этом проекте, они размножились в ходе того, что некоторые исследователи называют «глобальной ассоциационной революцией» [Salamon, Anheier 1997].

Это сопровождалось серьезной перестройкой и сменой парадигмы. После окончания холодной войны наступило то, что политический философ и феминистка Нэнси Фрейзер называет «постсоциалистическим состоянием», духом времени, характеризующимся отсутствием или утратой прогрессивного ви́дения справедливого общественного порядка¹⁶. В результате краха социалистической альтернативы (СССР и Восточного блока) экономический либерализм остался явным победителем. Спасителем как капитализма, так и демократии (теперь неразделимых) стал здравый смысл. Это был «глобальный триумф капитализма», его «второе пришествие» [Comaroff, Comaroff2001: 291]. Знаменитый «новый мировой порядок» был порядком, продиктованным Соединенными Штатами Америки (непревзойденной сверхдержавой), его главным признаком была победа капитализма. Эта новая логика проявилась в так называемом Вашингтонском консенсусе – своде политических мер, которыми руководствовались международные финансовые институты в их отношениях с Россией в ранний постсоциалистический период, – и в том, что получило известность как «новая политическая повестка дня» – ином наборе политических целей, которыми руководствовались мероприятия в сфере развития внутри постсоциалистических государств и за их пределами в эпоху после окончания холодной войны.

Стратегия достижения гендерного равенства и гражданское общество

Именно к этому уровню относились описанные мною гендерные проекты. Опираясь на с трудом завоеванные в 1970–1980-х годах победы, когда проблемы женщин впервые удалось включить в процесс общественного развития, активистки женского движения умело использовали эту новую инфраструктуру для продвижения своей повестки дня как в политических кругах, так и в ООН. Благодаря усилиям некоторых активистов понятие «гендер» было успешно интегрировано в стратегические программы организаций [Buvinic 1996; World Bank 2001]. Сразу же после окончания холодной войны права женщин стали центральной темой для спонсорских организаций. Кредитные учреждения, такие как Всемирный банк, были убеждены, что улучшение положения женщин имеет экономический смысл. Организации начали продвигать феминистские идеи для устранения глобального «гендерного разрыва»: идеи гендерного равенства, прав женщин и необходимости существования женских организаций. В настоящее время положение женщин считается важным показателем развития. Международные кампании за права женщин набирали обороты в 1990-х годах, достигнув кульминации на Четвертой Всемирной конференции ООН по положению женщин в Пекине в 1995 году. Это событие ознаменовало экспансию и демократизацию участия в международных кампаниях. Проводящийся параллельно форум НПО позволил тысячам женщин принять в нем участие. И это были представительницы независимых низовых ассоциаций, а не государственные служащие. Действительно, в Пекине независимые российские активистки впервые заявили о себе на международном уровне [Sperling 2000]. Эти объединенные силы создали новую межнациональную инфраструктуру женского активизма как в Российской Федерации, так и за ее пределами.

В России и других постсоциалистических странах проекты расширения прав и возможностей женщин продвигались под общей эгидой программы развития гражданского общества. В главе 2 я говорю о том, что гражданское общество стало мощной концепцией для постсоциалистических государств. Классически определяемая как сфера общественного взаимодействия между семьей и государством, концепция гражданского общества возродилась в 1980-х годах. Она была популяризирована центральноевропейскими интеллектуалами как средство выражения протеста. Эта концепция использовалась как призыв к борьбе, как знамя, под которым объединились народы Восточной Европы и СССР, чтобы выразить сопротивление социалистическим государствам [Garton-Ash 1990; Ost 1990]. После «бархатных революций» гражданское общество предложило основу для объяснения изменений, происходящих на постсоветском пространстве. Силы, свергнувшие тоталитаризм, были названы по имени. Гражданское общество вызывало в памяти образы смелых диссидентов, народных движений и противодействия, кажущегося естественным по отношению к «неестественным» посягательствам государства. В 1990-е годы концепция гражданского общества получила распространение, став проектом по развитию [Sampson 1996]. Правительства США и Западной Европы вложили огромные средства в проекты по поддержке развития гражданского общества; они рассматривали продвижение гражданского общества как эффективное средство содействия экономическому развитию и «эффективному государственному управлению» [Richter 2004: 2]. Гражданское общество стало краеугольным камнем демократизации, перехода к рыночной экономике и проектов, обещавших обеспечить экономическое развитие и процветание постсоциалистическим государствам.

Много воды утекло с тех пор. Разговоры об общественной гармонии в мире породили более мрачные дискуссии о глобализации и имперских механизмах [Hardt, Negri 2000]. В свете постоянно увеличивающегося разрыва, отделяющего страны первого мира от остальных, ключевые решения, которые когда-то так широко применялись (гражданское общество, социальный капитал, права человека), стали казаться фальшивыми. В России экономические рыночные реформы и приватизация привели к крайней экономической поляризации; огромная пропасть теперь отделяет сверхбогатых от бедных. Многие наблюдатели сейчас считают эту новую инфраструктуру международной активности фатально скомпрометированной, неразрывно связанной с неолиберальной повесткой дня, которая стала доминирующей в эпоху после окончания холодной войны. Некоторые отвергают концепцию гражданского общества, считая ее риторическим приемом миссионеров от демократии [Comaroff, Comaroff2001; Hardt, Negri 2000; Mandel 2002], приемом, который одновременно рационализирует политику структурной перестройки и способствует сокращению государственного социального обеспечения [Alvarez et al. 1998; Foley, Edwards 1996]. НПО, посаженные на данной территории и за ее пределами как семена демократии, также не оправдали ожиданий. Во многих случаях они являются средством продвижения элит, а не источником новых возможностей для широких масс. Некоторые считают, что их появление является признаком стагнации и пассивности социальных движений.

Те же самые противоречия заметны и в проектах, осуществляемых во имя прав женщин. Как я покажу в следующих главах, транснациональные феминистские кампании против гендерного насилия, которые стали активно проводиться в 1990-х годах, привели к тревожным и противоречивым последствиям. Получилось так, что они отвлекли внимание от других вопросов социальной справедливости, особенно от гнетущего для женщин тяжелого материального положения. Международные кампании против торговли женщинами и девочками (которые в конце 90-х годов стали очень заметными в кругах, поддерживающих повестку общественного развития), хотя и были запущены от имени женщин, свидетельствуют об озабоченности вопросами безопасности Европы-крепости: криминализации женщин и неоказания им помощи, игнорирования того факта, что их эксплуатация является вопросом иммиграции и труда [Berman 2003]¹⁷. Очевидно, что в этом контексте учет гендерной проблематики означает не столько триумф радикальных социальных движений, сколько их свертывание и стагнацию [Alvarez et al. 1998; Lang 1997; Paley 2001]. Крайне важно подчеркнуть, что эти проекты повлияли на женские движения как на Западе, так и в остальном мире. Как говорит Энн Снитоу, соучредительница одной из первых феминистских сетей, действующих в Восточной Европе и бывшем СССР, Сети женщин Востока и Запада (NEWW), американские феминистские движения «отвязались» от более глубоких структур, которые привели к их появлению в эпоху после окончания холодной войны. В этом контексте такие концепты, как гендер, участие и гражданское общество оказались успешными именно потому, что они лишены своего радикального содержания [Snitow 1999: 35–42]. Феминистская концепция гендера была привязана к новым, малопривлекательным проектам, которые отвлекали внимание от классовой борьбы и соответствовали «постсоциалистической ситуации», когда становится все труднее говорить о структурном насилии или экономических проблемах [Farmer 2003; Fraser 1997; Gapova 2004].

Критика актуализации гендерной проблематики и новой роли феминизма имеет решающее значение, особенно в эпоху после 11 сентября, когда права женщин и гендерные аспекты используются правительствами США и Великобритании для легитимации бомбардировок «государств-изгоев». Лора Буш говорила о защите прав афганских женщин как о способе заручиться поддержкой военной кампании администрации Буша.

Я считаю такую критику важной и необходимой. Тем не менее опасно выставлять историю только в таком свете. Во-первых, критика потенциально усиливает сомнительные консервативные аргументы, выдвигаемые не только в странах-реципиентах, но и в странах-спонсорах, а именно, что феминизм – это просто импортный продукт, и он не имеет никакого отношения к жизни женщин. Тогда многие люди в России, которые шли против течения, настаивая на важности прав женщин, оказываются за бортом. Перечеркивается богатая история дореволюционной российской активности женщин, которую исследуют современные российские ученые. Во-вторых, такая критика невольно укрепляет антизападные настроения, наподобие изложенных президентом Владимиром Путиным. В последние годы он заявляет о подозрениях в отношении НПО, получающих иностранное финансирование. Наконец, критика, подобная этой, может заслонить потенциальные плюсы участия в кампаниях и помешать пониманию динамизма и переговорного процесса. Это происходит на всех уровнях, но особенно – на местном уровне. Цель моей книги – дать подробное описание того, как одна группа женщин-активисток боролась в этой спорной ситуации за то, чтобы реализовать важные для феминистских задач изменения, и исследовать сложности, противоречия и относительные победы, которых мы смогли достичь.

Что делать? За пределами критики

По иронии, присущей этому времени – которое было названо «эпохой миллениума» [Comaroff, Comaroff2001], – антропологи получили богатый материал. Изучая неурядицы постсоциализма, антропологи сделали то, что у них получается лучше всего: они возвели неурядицы в ранг проблем, подвергали их сомнению, были упорными, настаивая на неудобных сопоставлениях, и отзеркаливали процессы их родных стран. Они проблематизировали некоторые из ключевых понятий проектов 1990-х годов – гражданское общество, социальный капитал, рыночная экономика, расширение прав и возможностей граждан, права женщин, – показав, откуда они взялись (изучив культурный багаж, который они несут за собой) и исследуя их включённость в сложные отношения власти и глобальных сил [Gal, Kligman 2000; Hann, Dunn 1996]. Куда нас это привело? Что дало на практике? В ответ на растущее число попыток создать более социально вовлеченную антропологию среди современных ученых [De Soto 2000; Farmer 2003; Hyatt, Lyon-Callo 2003; Lamphere 2003; Rivkin-Fish 2004; Sanday 2003], я выступаю за необходимость связи между критической антропологией и конструктивными политическими проектами¹⁸. На этой почве для тех, кто здесь работает, – и для российских женщин-активисток, и для таких людей, как я, которые их изучают, – возникает дилемма. Дилемма, о которой я говорю, особенно остра для тех из нас, кто работает над темой НПО, где границы между теоретическим и прикладным и без того сильно размыты и где нас легко втянуть в «прикладные» формы работы¹⁹.

Таким образом, еще одна задача этой книги – проследить мое собственное участие в проектах, иными словами, исследовать мой собственный гендерный проект. Я рассказываю о моей попытке выйти за рамки критики международной помощи, чтобы создать более демократичный, диалогический процесс исследования.

Когда я проводила этнографические исследования среди женских групп, посещала семинары и конференции, организованные фондами под руководством американцев и европейцев, я поняла, что даже женщины, находившиеся в авангарде проектов социального обновления, были недовольны и разочарованы тем, как эти проекты задумывались и реализовывались. После краха коммунизма многие думали, что в России можно начать с чистого листа [Bridger et al. 1996]. Американским или западноевропейским советникам и экспертам часто не хватало знаний или опыта работы в России, они неохотно советовались со своими советскими коллегами [Bruno 1997; Rivkin-Fish 2004; Sampson 1996; Wedel 1998]. Несмотря на язык партнерства, усвоенный спонсорами, несмотря на самые лучшие намерения сотрудников организаций, их гендерные мероприятия оказались в значительной степени узконаправленными. Международные фонды и организации руководствуются повесткой дня, установленной в Женеве или Нью-Йорке. Бывает, что они продвигают вопросы, которые не имеют особого смысла на местном уровне. Гендерные проекты часто слепы к локальным особенностям и игнорируют другие проблемы, которые большинство российских женщин-активисток считают насущными: безработицу, алкоголизм, хроническую нехватку жилья, службу в армии. В самом деле, некоторые представители организаций, которых я встречала, были захвачены собственными построениями и, казалось, отвергали эти материальные опасения как форму ложного сознания. Исследуя феминистские кампании против насилия в отношении женщин, я обнаружила, что многие североамериканские и западноевропейские феминистки отвергают мысль о том, что экономические факторы могут объяснять насилие, совершаемое мужчинами. Стандартным ответом было утверждение, что дело не в экономике, поскольку «богатые мужчины тоже бьют своих жен». Это, конечно, точно и важно, но в постсоветском контексте этот факт кажется слишком оторванным от местных проблем и свидетельствует о слабом понимании масштабов экономических потрясений в России и их разрушительных последствий для жизни женщин и их семей. Как этнограф я отнеслась к этому несогласию во мнениях как к ценным данным. Как феминистка, стремящаяся создать более социально ответственную и вовлеченную антропологию, я решила добиться большего. Также, когда я собиралась исследовать эту тему, я не захотела воспроизводить эти закономерности в своих собственных исследованиях. Какие у меня были альтернативы? Какие идеи может привнести в этот контекст антропология? Какие методы могут способствовать усилению диалога и взаимодействия?

Тверь и «Женский свет»

Мой подход к созданию альтернативной разновидности гендерного проекта заключался в использовании и адаптации методов исследования совместных действий (Participatory action research (PAR)) в моей работе с провинциальной феминистской группой «Женский свет». PAR – это методология социальных изменений, уходящая своими корнями в народную борьбу на глобальном Юге за то, чтобы сделать исследования более эгалитарными и партиципаторными. Подход описывается по-разному: как метод, стиль или философия [Fals-Borda, Rahman 1991: 16]. PAR стало прямым вызовом как логике традиционной социальной науки, так и нисходящим инициативам в области развития [Freire 1970]. Если рассматривать его как совместную деятельность внешнего исследователя и членов общественной группы, то оно казалось идеально подходящим для идеологически нагруженного социального поля постсоциалистической России. Как напоминают нам Дадвик и Де Сото, это «контекст радикального неравенства, в котором западный этнограф становится символическим носителем авторитетов Запада и его победы в холодной войне» [Dudwick, De Soto 2000b: 6]. Методики совместных действий предлагают средства для проведения совместных исследований, о которых писали многие ученые [Lamphere 2003; Mertz 2002], – этот подход особенно уместен в условиях нестабильных или разрушающихся государств [Mertz 2002: 369]. У меня были опасения, что, если группа не окажется мне близка, подходы и методики совместных действий не будут ею усвоены. Я скептически воспринимала и свидетельства фундаменталистов, для которых PAR – единственно правильное решение. Тем не менее я считала такой подход многообещающим²⁰. PAR стал способом осмыслить мою роль и добиться более диалогичного и демократичного исследовательского взаимодействия.

«Женский свет» – это небольшая университетская женская группа, занимающаяся образованием и повышением сознательности женщин. Она была основана в провинциальной Твери в 1991 году, задолго до прихода западных фондов, на первой волне появления независимых организаций в России. Впервые я вышла на эту группу на этапе предварительных исследований в 1995 году, и меня заинтересовала ее философия. Как объяснила мне ее основательница, Валентина, группа была одновременно и откровенно феминистской, и явно неформальной. Оба этих обстоятельства делали ее необычной, даже аномальной. Как и большинство провинциальных групп, «Женский свет» не получала грантов и финансирования. Однако, в отличие от большинства других групп, она сохранила приверженность своему неформальному, диффузному статусу. Группа не была зарегистрирована в местных органах власти, у нее не было счета в банке, офиса, телефона, при этом она была очень активной и многого добилась. В дополнение к своей феминистской образовательной работе группа на протяжении многих лет реализовала ряд социально ориентированных проектов для женщин – бесплатные консультации по вопросам здоровья, бесплатные компьютерные курсы для безработных женщин. Валентина имела хорошие связи в российских феминистских кругах, была знакома со многими ключевыми фигурами движения; она отказалась участвовать в более формализованных взаимодействиях, которые характеризовали женское движение 1990-х годов, потому что ее беспокоили происходящие изменения, процессы, которые способствовали тому, что она назвала «профанацией» феминизма (приравнивание «гендера» к «гранту», как сказала Октябрина). Однако к 1997 году, когда я вернулась, группа оказалась на распутье. Времена в российской провинции были тяжелые; учителя, инженеры и врачи, которые в советский период чувствовали себя защищенными, теперь с трудом сводили концы с концами, поскольку зарплаты оставались прежними, а цены резко взлетели. Некоторые участницы «Женского света» захотели официально оформить свою активность и определиться с источниками финансовой поддержки. Они начинали делать пробные шаги в сторону полноценного сотрудничества с внешними организациями. Высказывались самые разные идеи о том, как двигаться в этом направлении. В это время напряженных общественных и политических изменений группа разошлась во мнениях. Женщины начали иначе думать о своем активизме.

Когда они основывали «Женский свет», то выбрали стиль участия и сотрудничества. Женщины воспринимали в штыки помощь, поступающую из-за рубежа, и учитывали как возможные ловушки, так и выгоды, которые можно получить в результате сотрудничества с международными организациями и иностранными феминистками. Именно поэтому им понравилась моя идея исследовать альтернативные формы совместных действий. Процесс нашего совместного исследования начался с определения дискурса. Тогда мы задались вопросами о терминах и моделях, предлагаемых фондами и организациями. Сообща мы выработали стратегии использования международной помощи, решив в дальнейшем работать с международными организациями и запустить некоторое число более формализованных проектов, включая основание в Твери женского кризисного центра. Рассказывая историю нашего сотрудничества, я показываю, как участницы «Женского света» работали над тем, чтобы сохранить свои проекты, взаимодействуя с глобальным дискурсом и привлекая ресурсы, и как они боролись за то, чтобы «гендер» стал важным.

Наша совместная работа и такой способ взаимодействия подтолкнули меня к переоценке некоторых моих прежних выводов о международном финансировании. Это привело меня к новому пониманию и новым формам близкого взаимодействия, новым отношениям и участию, которые заставили меня смотреть на мир помощи по-другому. Изначально мой проект был прямой критикой демократизации и международной помощи, но я стала рассматривать его по-другому – как площадку для свободы действий и творческого компромисса, где глобальное и локальное объединяются в динамичной импровизации.

Несмотря на недоверие большинства населения, феминизм укоренился в России и стал источником волнений, надежд, а зачастую – и неожиданностей. Для таких женщин, как Валентина и ее коллеги, «гендер» – это не просто «грант». В отличие от активисток, описанных в некоторых критических работах [Riles 2001], женщин, с которыми я работала в ходе исследования, глубоко волновали изменения, вызванные присутствием международных организаций. Хотя они не говорили о «глобализации» и не использовали язык антикапитализма (это было невозможно в постсоветский период), они осознавали опасности, знали о подводных камнях и изо всех сил старались привязать свою работу к местным реалиям.

В России и других бывших социалистических странах феминистское самовыражение всегда было связано со сложным взаимодействием глобального и локального, своего рода заимствованием у часто идеализируемого «Запада» [Gal, Kligman 2000: 9]. В конце 1980-х, во время политических и социальных потрясений, понятие гендера стало привлекать небольшую группу высокообразованных женщин, поскольку оно предлагало модель, благодаря которой они могли осмыслить свою жизнь. С его помощью им удалось понять, критически оценить структурирующие силы и сформулировать свое стремление к реформам и новым социальным отношениям. Подобно многим идеям, просачивавшимся в то время на волне общественного движения, феминизм был средством для того, чтобы выразить сопротивление государственному социализму. В начале 1990-х годов, когда начали ощущаться последствия рыночной экономики, «гендер» стал моделью, с помощью которой женщины могли осмыслить свои собственные потери, решения и возможности. Размышляя об истинной роли неправительственной сферы, участницы «Женского света» ставили вопросы о подотчетности и ответственности в постсоциалистическую эпоху. Кто должен нести ответственность за уход за детьми, престарелыми, больными и нуждающимися? Во многих отношениях «Женский свет» и другие подобные группы функционировали как своеобразные мастерские, дискуссионные форумы, где женщины могли обсудить происходящую приватизацию – уменьшение роли государства и сокращение социального обеспечения, которое особенно сильно ударило по женщинам. Участие в общественных организациях стало попыткой определить свою новую роль и найти свое место в жизни. Особо в этом нуждались высокообразованные женщины-профессионалы, которые работали в сфере образования или медицины и которые привыкли играть определенную роль или вносить свой вклад в общество.

После появления международных организаций и вкладывания ими средств в неправительственную деятельность, смысл участия женщин в общественных организациях изменился. Наличие грантов и финансирования открыло новые возможности, но в то же время наложило новые ограничения. В постсоциалистической России (как и в других «развивающихся странах» или ситуациях «демократизации») невозможно отделить категорию «гендера» от связанных с ней ресурсов. По иронии судьбы на новом рынке НПО «гендер» и гендерная организация стали специализированной системой знаний и новой основой для профессиональной экспертизы. Однако было бы ошибкой отмахиваться от них и считать, что они локально себя скомпрометировали. Принятие таких условий работы позволяет группам браться за новую работу и новые проекты.

Совместное написание

Эта книга посвящена не только отношениям, но и стратегии и тактике в рамках проекта. Отношения, неформальная деятельность и взаимопомощь были важными темами недавних антропологических исследований постсоциализма. Были проведены исследования о центральном месте неформальных связей в советский период, а также о неожиданных способах их реанимации и преобразования в ходе переходных процессов [Ledeneva 1998; Rivkin-Fish 2004; Sampson 1996; Wedel 1998]. Об этом рассказывается в последующих главах. Однако меня интересуют и другие грани отношений: в основном это отношения между исследователем и теми, кого условно называют субъектами исследования, – в данном случае отношения между мной и участницами «Женского света». На протяжении всей книги я исследую ритмы и контуры отношений, которые сделали возможным наше сотрудничество, используя метафору, предложенную мне Валентиной и взятую из неожиданного источника.

Такой подход дал мне возможность написать книгу, отличающуюся от обычных исследований по социологии. Когда я рассказываю историю нашего сотрудничества, я говорю от первого лица и делюсь информацией о себе. Эта рефлексивность связана с феминистским стремлением переосмыслить рабочие отношения в проекте [Berdahl 2000b; Enslin 1994; Silverman 2000; Stacey 1988]; это также связано с моей аналитической задачей и стремлением понять способы вовлечения исследователя в более широкие политические и экономические процессы. Антропология в основе своей рефлексивна. В отличие от ученых, занимающихся другими дисциплинами, антропологи не могут даже мечтать о том, чтобы спокойно наблюдать за процессами со стороны. Благодаря рефлексивным усилиям этнографии становится очевидной наша собственная вовлеченность в повседневную жизнь и причастность к ней; стремление к объективности труднее поддерживать, а это означает, что мы должны еще тщательнее обдумывать нашу работу и ее последствия [Abu-Lughod 1991; Behar 1996; Clifford 1988; Clifford, Marcus 1986]. Сближение в наших взаимодействиях и отношения интимности с нашими «информаторами» – во многих случаях с людьми, которые стали нашими близкими друзьями, – часто означают, что антропологи действуют в проектах от имени людей, о которых они искренне заботятся и перед которыми чувствуют себя обязанными, если не ответственными. Действия, которые выполняют этнографы, могут быть осмыслены по-разному: как формы взаимности, заступничества или активизма. Однако это измерение этнографической работы часто остается на периферии антропологических текстов; комментарии об этом часто оказываются в сносках, и люди вынуждены читать между строк, чтобы соединить нашу деятельность и отношения воедино²¹. Проведение совместных исследований, или исследований с вовлечением, заставляет нас пересмотреть наши приоритеты [Enslin 1994: 558]. В моем случае отношения, закалившиеся в результате совместных исследований, сильно повлияли на то, как я пишу. Я решила показать себя в отношениях с моими подругами, чтобы ясно обозначить мое участие и указать мою роль в этом отчете. PAR – это не защитный метод и философия, за них нельзя спрятаться; скорее, это подход, который заставляет нас упорно противостоять наблюдающему «я»²².

Я согласна с Джулией Мерц в том, что в драматическом и часто жестоком контексте разваливающегося государственного строя, где этнографы оказываются «бок о бок со своими субъектами, копая глубже, чтобы исследовать устройство самости, деятельности и общества так, как они возникают поминутно в действии и взаимодействии, рефлексивность – это не “удовольствие”, а очевидная методологическая необходимость» [Mertz 2002: 359]. Здесь возникает сложная проблема пристального взгляда («когда один человек смотрит в глаза другому») [Mertz 2002: 355], и вопрос о том, где провести грань между действием и наблюдением, стоит особенно остро. Одно из замечаний, сделанных западным ученым-феминисткам в 1990-е годы, когда они стремились задокументировать жизнь женщин в эпоху постсоциализма, заключалось в том, что они не учитывали себя в своих отчетах. Карола Б., коллега антрополога Эрмины Де Сото из Восточной Германии, охарактеризовала общение, которое сложилось у нее с западными исследователями-феминистками в начале 1990-х годов, как «улицу с односторонним движением». Ученые, с которыми она встречалась, ничего не рассказывали о себе и не стремились узнать что-либо от женщин Восточной Германии, с которыми они столкнулись [De Soto 2000: 86]. Мои друзья-активисты из России тоже считают такой подход сомнительным. Для них важно, чтобы я сообщала о взаимности процесса изучения (или процесса «самообразования»), который я документирую. Я выделяю и детализирую этапы нашего сотрудничества, чтобы привлечь внимание к этой теме. То, что я использую рассказ от первого лица и рефлексивность, связано с моей аналитической задачей. Я внимательно копаюсь в себе, потому что я часть процесса исследования, процесса приобретения знаний и разработки, создания и реализации проекта.

Насколько это было возможно, я стремилась, чтобы и книга была совместной. Я таскала черновики книги туда-сюда во время поездок в Россию, чтобы поделиться результатами с членами группы (2001, 2004, 2005 годы). Валентина, хорошо знающая английский язык, давала подробные отзывы, временами требуя пересмотреть формулировки. В книге мой анализ сочетается с критическими комментариями, цитатами из некоторых публичных выступлений, сделанных нами о нашей работе. Однако остается добавить, что это мой собственный «частичный отчет» о нашем совместном исследовательском процессе.

Глава 1
В мутной воде: совместный проект в Твери

– Ты не здешний, – заметил Лис. – Что ты здесь ищешь? <…>

– Нет, – сказал Маленький принц. – Я ищу друзей. А как это – приручить?

– Это давно забытое понятие, – объяснил Лис. – Оно означает создать узы.

– Узы?

– Вот именно, – сказал Лис. – Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как и сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя только лисица, точно такая же, как и сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. А я буду для тебя один в целом свете…

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

Лисицы, маленькие мальчики, проблемы приручения и феминизм в России… Как они связаны? Я задала себе этот вопрос, когда Валентина, основательница «Женского света», процитировала «Маленького принца». Это было в 1999 году в докладе о нашей работе на сетевом совещании в Корнельском университете²³ через полгода после моего возвращения из «поля». Я узнала, что Валентина окажется в США, и попросила ее принять участие в моем докладе. Она с радостью откликнулась на приглашение и шутила на тему феминистского «ток-шоу».

Историю нашего сотрудничества мы преподнесли в форме диалога, отталкиваясь от заранее составленного нами списка вопросов. Как получилось, что мы встретились? Я, живущая в США британский антрополог, и русская активистка и исследователь? Как мы затеяли совместный проект? Почему члены группы, к которой принадлежит Валентина, согласились работать со мной, чужаком с Запада? Естественно, что, отвечая на эти вопросы, мы обращали внимание на разное. Я говорила о теоретических и методологических аспектах власти при антропологическом взаимодействии. О том, как я стремилась к созданию более демократичной формы работы. Валентина рассказывала, как она пришла к созданию группы «Женский свет», о своих целях и ожиданиях от организации, о выгодах от сотрудничества с западными феминистками. Цитата была реакцией на последний вопрос аудитории: как мы чувствуем себя по завершении проекта? Не жалко ли нам заканчивать наше сотрудничество?

Валентина сделала паузу и с обезоруживающим блеском в глазах сказала, что ей вспомнился «Маленький принц». «Вы помните? Что мы ответственны за тех, кого приручили, что-то в этом роде». Все рассмеялись. Это была великолепная находка для финала показательного выступления, но ее слова поставили меня в тупик. О книге у меня были лишь смутные воспоминания. Я понятия не имела, на что она намекала. Приручили? Что она имеет в виду?

Эта глава посвящена использованию власти и политики в группе, динамике власти, присущей социологическим исследованиям, и стратегии в работе этнографа. Я рассказываю о моей собственной попытке сделать исследование более демократичным с опорой на метод исследования совместных действий, о том, как эта попытка свела меня с Валентиной и с «Женским светом». В первой части главы я рассматриваю этические особенности проведения исследований в постсоветской России и объясняю, почему власть стала такой насущной проблемой. Я знакомлю читателя с исследованием совместных действий (PAR), говорю о выбранных мною методах изменения общества, которые позволяют достичь более диалогичной формы проведения феминистских исследований. Во второй части я представлю моих коллег: Валентину и «Женский свет». Я попала в группу в критический момент ее существования. Члены группы, изначально преданные идее волонтерства, из-за постепенного обнищания стали задаваться вопросами о целесообразности своей деятельности. Я была иностранкой, аутсайдером. Мое присутствие послужило толчком для обсуждения будущего группы и возможности сотрудничества с международными организациями-спонсорами. Глава заканчивается тем, что мы начали обдумывать план совместного исследования и заложили основу того, о чем я буду говорить в последующих главах.

Илл. 1. Валентина и автор этой книги делают доклад на сетевом совещании в Корнельском университете. Февраль 1999 года

Я описываю наш общий доклад и то, что Валентина напомнила присутствующим «Маленького принца», по ряду причин. Во-первых, этот эпизод ярко характеризует радостный настрой и сам дух нашей совместной работы. А во-вторых, отражает напряженность, присутствовавшую в нашем сотрудничестве.

Несмотря на то что это обсуждение проблем власти было публичным, оно проводилось в безопасной обстановке. На моей территории. Присутствовали исследователи, которым тема доклада была интересна и которые с сочувствием относились к моим сомнениям. Участие Валентины, представителя общественности, было необычным и даже смелым шагом. Она согласилась участвовать и, значит, соблюдать правила игры. Тем не менее, приведя цитату из «Маленького принца» и застав меня ею врасплох, она нарушила стереотипы. Ее слова свидетельствовали о том, что она видит сложившиеся между нами непростые отношения силы и власти и выводит их противоречия на передний план. Ее слова говорили о близости, возникшей во время совместного проекта, и ответственности, которую эта близость повлекла за собой. Оглядываясь в прошлое и вспоминая слова Валентины, сказанные на этом мероприятии, мне нравится менять ракурс моего взгляда: что она имела в виду? Кто и кого приручил и одомашнил? И что дальше?

Конец холодной войны и новые возможности сотрудничества для феминисток

Развал государственного социализма в Советском Союзе способствовал возникновению новых отношений между странами Востока с государственным социализмом и капиталистическим Западом. Границы стали более открытыми. Снова появились возможности выстраивать личные и институциональные связи между странами первого и второго мира.

Советские граждане стали выезжать из страны (в рамках обмена студентами, как члены научных «совместных предприятий», позже – как туристы). В страну пустили любопытствующих западных ученых, активистов, туристов, потом – инвесторов. Я стала одной из первых, кто воспользовался этой новой возможностью. Я приехала в Советский Союз в 1989 году по частному приглашению в гости к моим русским друзьям, с которыми недавно познакомилась в Англии. В 1990 году я снова вернулась и прожила в Москве год, изучая русский язык и преподавая английский.

Благодаря знанию русского по возвращении в Англию мне удалось поучаствовать в нескольких научных исследованиях, и это позволило мне снова приезжать в теперь уже постсоветскую Россию.

В этих поездках я увидела проблемную сторону культуры со-участия, появившейся в результате демократизации.

Я уже говорила, что в начале 1990-х годов правительства США, Великобритании, Германии и других западных стран направляли в Россию и другие ставшие независимыми государства бывшего СССР средства для помощи в переходе к демократии.

Но этот процесс, как и другие моменты начавшегося развития, был очень напряженным. Несмотря на навязчивое использование высокопарных слов, вроде «партнерства» и «сотрудничества», на демократизацию смотрели как на улицу с односторонним движением.

У консультантов и экспертов из Северной Америки и Западной Европы, ввозивших в Россию свои «ноу-хау» (в бухгалтерском учете, управлении, организационных технологиях и навыках) и направлявших эти потоки, часто были весьма скудные представления о культуре, истории, политике этого региона. А проконсультироваться у своих советских коллег они не желали [Bruno 1997; Sampson 1996; Wedel 1998].

Сразу после окончания холодной войны эти проекты были миссионерскими, их ревностные участники не обращали внимания на локальные особенности.

Полученные в России знания считались коммунистическим наследием и особо не принимались во внимание.

Критикуя эти годы, известный антрополог Джанин Ведель пишет, что в рамках представлений о развитии после холодной войны второй мир (постсоветские государства Восточной Европы и Новые независимые государства (ННГ)) считался скорее «неправильно развитым», чем «недоразвитым».

Соответственно, когда говорилось о помощи постсоветским странам, то «речь шла об изгнании духа наследия коммунизма» [Wedel 1998: 21].

Россия представлялась чистым листом, а опыт, ценности, квалификацированность советских людей обесценивались.

Вот почему многие из россиян, изначально полных надежд и настроенных прозападно, постепенно разочаровывались в потенциале так называемого обмена между Востоком и Западом быть площадкой для диалога, взаимного обучения и уважения²⁴.

Такова оказалась реальность этих ведущих инициатив по развитию. То же самое случилось и с феминизмом, несмотря на самые добрые намерения участниц первых обменов.

Когда рухнул государственный социализм, западные феминистки впервые смогли наладить прямой диалог с советскими и восточноевропейскими женщинами. Это был диалог без участия надзирателей от партии.

Западные феминистки познакомились не только с представительницами государственных женских организаций. Они встретились с диссидентками, писательницами, исследовательницами – с женщинами, стоявшими на передовой в борьбе за изменения в обществе.

Падение Берлинской стены и развал правящих режимов в 1989 году прокладывали дорогу для более устойчивых отношений и сотрудничества.

Западные ученые-феминистки и активистки ринулись в Россию и Восточную Европу и в знак солидарности были готовы объединиться с женщинами этих стран.

В рамках схем городов-побратимов и академических обменов появилось огромное количество горизонтальных связей.

Эти макросдвиги создали условия для новых близких связей и отношений – ведь по частным приглашениям россияне, американцы, англичане попадали домой друг к другу.

Однако эйфория и оптимизм в отношении сотрудничества быстро сменились утратой иллюзий и разочарованием обеих сторон.

Не успели старые границы рухнуть, как их место заняли новые: социоэкономические классовые барьеры, новые различия, столкновения идей.

Движимые искренним беспокойством по поводу происходящих изменений, западные феминистки строили мрачные прогнозы о формах исключения женщин, которыми будет сопровождаться переход к рыночной экономике.

Они призывали женщин срочно объединяться в ответ на рост их политической маргинализации и предостерегали их от возврата к традиционной женственности и принятия ранее существовавших гендерных ролей.

Поступая так, они позиционировали себя как экспертов и старших сестер.

Логически следовало, что «отсталость» постсоциалистических женщин усилилась [Kurti 1997], считалось, что они перешли от советского гендерного равенства к «нецивилизованным» гендерным отношениям.

Покровительственный тон подобных комментариев привел к тому, что женщины из бывшего Восточного блока стран не согласились со многими аналитическими выкладками феминизма²⁵. Нанетт Фанк, феминистка-философ из США, бывшая в первых рядах во времена начала обменов, пишет: «Дружба, пережившая годы холодной войны и раздел Германии, быстро распалась после падения Берлинской стены в ноябре 1989 года» [Funk, Mueller 1993].

Западным феминисткам пришлось пересматривать свои оценки и заново обдумывать условия обмена между Востоком и Западом.

Эти первые встречи западных феминисток и женщин Восточной Европы стали для меня отправной точкой. Почему феминистские инсайты не встретили понимания у постсоветских женщин? Как они сами видят происходящие изменения? Будучи антропологом, я серьезно отнеслась к идейным столкновениям, рассматривая их как очень ценную возможность задуматься о конкурирующих формах знаний. Будучи феминисткой, приверженной идеям активизма, я хотела добиться большего. То есть я разделяла феминистскую обеспокоенность происходящими гендерными процессами и хотела сохранить свою приверженность социальным изменениям.

Именно поэтому я очень много думала о методологии, приступая к этому исследовательскому проекту.

Как проводить исследования в таком идеологически нагруженном социальном поле, как постсоциалистическая Россия, бывшая сверхдержава, которую теперь считают проигравшей торжествующему либерально-демократическому капиталистическому Западу?

В условиях, когда западное вмешательство было новинкой, часть моего проекта была посвящена тому, чтобы исследовать само это западное вмешательство. Как мне быть восприимчивой к людям, с которыми я работала, и одновременно с этим осознанно принимать мою собственную роль и задачи, а не просто навязывать их?

Как сохранять критичность, провоцируя, но не усиливая главенствующие нарративы переходного периода?

Чему я могу научиться на опыте первых феминистских встреч? Как мне не повторить их ошибки?

Можно ли провести такое исследование, чтобы оно было интересным не только сообществу ученых в США и Западной Европе, но также оказалось полезным и для людей, с которыми я работала?

Культура и власть

Хотя постсоциалистический контекст и стал новым пространством для конкретной антропологический работы²⁶, проблематика власти и ее ловушки в полевых исследованиях не были чем-то новым. В конце 60-х годов под напором марксистской, постколониальной и феминистской критики «классическая» парадигма исследований [Rosaldo 1989] рухнула. Ученые до сих пор бьются над проблемой власти в социальных исследованиях. Удобный образ антропологии – защитницы незападных народов – был разрушен, когда вдруг заговорили традиционные «объекты» антропологического исследования. Постколониальные феминистские ученые следующего поколения обратили внимание на то, что исторически антропология была заодно с колониализмом. Было показано, как антропология играла на руку противопоставлению культурной экзотичности незападных народов цивилизованному Западу [Abu-Lughod 1991; Asad 1973; Harrison 1991]. Привлекая внимание к проблеме власти в этнографическом контексте, эти работы ставили под вопрос право антропологов представлять «другого» и занимать «во всем этом» первое место.

Женские и феминистские исследования столкнулись с теми же проблемами, когда западные феминистки, благодаря женщинам неевропеоидных рас и женщинам из развивающихся стран (так называемого третьего мира), взглянули в лицо этой болезненной реальности. Пусть феминизм и выступал от имени женщин, но этот проект принадлежал в основном представителям белой расы, среднего класса, он был ориентирован на первый мир [Bell hooks 1981; Moraga, Anzaldua 1983]. Критика такого рода заставила феминисток признать, что феминистские тексты, предназначенные вроде бы для расширения возможностей женщин, на самом деле умалчивают о маргинальных группах; в научных отчетах происходит непреднамеренная повторная колонизация менее привилегированных групп, потому что они изображаются пассивными, угнетенными и однородными [Mohanty 1991; Spivak 1988].

Критика подняла глубинные вопросы об идентичности обеих дисциплин, всколыхнула их до самого основания. Разными путями обе дисциплины – феминистские исследования и антропология – пришли к тому, что стали считать себя проектами борьбы с гегемонией, поддерживающими интересы угнетенных²⁷. Это зеркало, отразившее ученых столь нелестным образом, сыграло травмирующую роль. Перед исследователями была поставлена настоящая дилемма (известная как «кризис власти в этнографии» или «кризис репрезентации»): как вести научную работу и докладывать о результатах, не воспроизводя эти формы маргинализации?

Рефлексивность антропологии вытекает из этих политических сдвигов и последовавших за ними дебатов. С 1980-х годов все больше внимания в антропологии уделялось власти во время этнографических контактов (когда исследователь встречается с информантом) и позже – в момент репрезентации, когда исследователь пишет свой текст. Как мы позиционируем себя, когда выполняем исследование и пишем? Кому мы отдаем привилегированное положение, а кого замалчиваем? Как влияет сам факт нашего присутствия? Как влияет наш анализ [Abu-Lughod 1991; Clifford, Marcus 1986]? В ответ на эти вопросы некоторые антропологи с критическим складом ума принялись защищать новые отношения при исследовании – отношения сотрудничества. Некоторые исследовали сотрудничество на уровне репрезентации – работали с информантами при написании научного текста, ведении записей или создавали экспериментальные тексты [Behar 1993; Crapanzano 1980; Shostak 1983]. Другие же сделали акцент на практической работе этнографа и возможностях ангажированного поведения активиста [Enslin 1994]. Исследователи-феминистки, особенно выступающие за межкультурные или переходные формы исследования, подобрали разные метафоры, чтобы выразить вторую цель: «разговор» [Haraway 1991], «разговаривать с» [Alcoff1994] и «коалиция» [Grewal, Kaplan 1994]²⁸.

Приняв на себя обязательство раскрыть потенциал этнографии и ее способность пролить свет на то, что Трондман и Виллис назвали «пережитым», «банальной рутиной» [Trondman, Willis 2000: 12], и при этом не теряя из вида глобальные цели, я искала способы превратить отношения исследования в сотрудничество. Я нашла опору в исследовании совместных действий (PAR). Исследование совместных действий – это метод или «философия» [Fals-Borda, Rahman 1991], появившиеся за пределами антропологии и феминистских исследований. Основной проблематикой здесь являются социальная справедливость и власть. Метода придерживались практики и ученые, работавшие в областях, которые традиционно считались «прикладными»: образование, изучение развития или социальной помощи. Метод был вызовом иерархическим отношениям и собственническим аппетитам традиционных исследований и разработок в области социальных наук. Такой подход в социальных науках и в самом деле переворачивает с ног на голову привычную методологию исследований. Исследование преобразуется в совместную работу стороннего исследователя и группы. Такой подход позволяет не только исследовать проблемы, но и искать их решения. Это методология социальных изменений.

По мере чтения научной литературы я стала разбираться в разнообразии подходов «совместных действий». Некоторые глубоко укорененные в марксистской теории приверженцы работы Паулу Фрейре о «“критической грамотности” взрослых»²⁹ стремятся добиться радикальных изменений общества. Другие теснее связаны с либеральными ценностями и проектами по организационным изменениям [Whyte, Whyte 1991]³⁰. Академической наукой дело не ограничивается. Несмотря на то что ученые-антропологи или исследователи феминизма мало что знают о PAR, этот подход постепенно начинает использоваться повсеместно. Модели Фрейре вдохновили прогрессивные социальные движения в селах Аппалачей и захватили Латинскую Америку. Методики совместных действий используются и в институционализированных проектах развития, создавая альтернативу иерархическим вертикальным схемам [Chambers 1997; Fernandes, Tandon 1981]. Совсем недавно совместное участие стало «мейнстримом» в повестке дня международных организаций по развитию со всеми свойственными этому процессу противоречиями. Даже Всемирный банк теперь выдвигает совместное участие в список ключевых ценностей и выступает за использование его методологии в своих программах. Выглядит обнадеживающе. Некоторые утверждают, однако, что это происходит только на словах. Несмотря на заявления о новых ценностях, банк следует старым привычкам, и экономическое развитие по-прежнему навязывается в командно-приказном стиле [Cook, Kothari 2000; Jordan 2003].

Метод исследования совместных действий, конечно, не лишен проблем. К 1990-м годам слова «участие», «гендер» были еще пустыми звуками. Эти символы были восприняты большинством международных НПО и организаций-спонсоров, но тогда они не обладали какой бы то ни было радикальной значимостью. Я с осторожностью относилась к тому, как кооптируются методологии участия. Мне не нравился проповеднический тон некоторых исследователей, довольно упрощенно постулировавших «участие» сообщества в ответ на этические дилеммы исследования («сообщество» – кто это такие? Кто участвует? Как исследования могут быть по-настоящему совместными с самого начала?). Однако я решила – и не я одна, – что издержки отказа от участия перевешивают риски [Farmer 2003; Hyatt, Lyon-Callo 2003; Scheper-Hughes 1995].

Метод исследования совместных действий предложил путь вперед. Представляется, что он исключительно совместим с целями критической этнографии. Признавая ценность местных знаний, он вовлекает разных стрейкхолдеров в процесс группового исследования и получает богатый этнографический материал о жизни и смыслообразующих процессах. Метод глубинно завязан на проблемы власти, предназначен раскрывать структурные причины проблем через коллективное обсуждение и взаимодействие. Он рефлексивен в том смысле, что заставляет противостоять наблюдающему «я». Методу не под силу решить проблемы неравенства внутри социальной группы и между группами или проблемы неравенства общего свойства, из-за которого одним людям отводится роль «исследователей», а другим – роль членов «общественных групп». Исследование совместных действий признает пронизанные проблематикой власти исследовательские отношения как данность и принимает на себя этическую ответственность, которая с ними связана. Более того, помимо абстракций в огромном количестве изученных мною антропологических и феминистских текстов, исследование совместных действий предлагает и конкретные инструменты для достижения желанного сотрудничества. Я нашла в исследовании совместных действий средства, которые помогли мне думать о сотрудничестве на уровне полевой работы, «за пределами написания текста», если выразиться словами антрополога-феминистки Элизабет Энслин [Enslin 1994].

В литературе по исследованиям совместных действий я нашла конкретные модели, типовые вопросы, конкретные примеры и инструменты, которые я смогла использовать и адаптировать. И, как свидетельствует разнообразие подходов к участию, оно было не жестким, а достаточно гибким. Меня особенно вдохновила работа антропологов и исследователей-феминисток, которые использовали методы исследования совместных действий, чтобы добиться более социально ответственной, ориентированной на активистов формы научного исследования³¹. Исследование действий в рамках проекта, по-видимому, объясняло, как упростить создание случайных, ситуативных коалиций, которые феминистская наука искала и обсуждала [Ibid.].

Короче говоря, моя цель состояла не в том, чтобы «заняться PAR» или огульно применять этот подход; я была не практиком, ищущим, где бы развернуть свой проект, а этнографом, стремящимся к развитию диалога в исследовательской практике. Когда я начала полевую работу, я думала, что PAR – это что-то вроде дискурсивного пространства, где антропологи и информаторы могут обсуждать, выявлять и разрабатывать пути решения насущных проблем. В конце концов разговор об исследовании совместных действий дал мне основу для осмысления моего проекта, помог мне найти площадку для работы и женскую группу, позволил мне обсудить мою роль и условия наших отношений; и стал средством инициирования продуктивных «разговоров» [Gibson-Graham 1994: 220] с участницами группы.

Найти группу: предварительное исследование в 1995 году

Новых женских групп было немного, и большинству россиян они были неизвестны. Несмотря на это, разыскать их не составляло большого труда. Расцвет публикаций (в основном на английском), авторы которых радостно описывали их деятельность, облегчал задачу для заинтересованных иностранцев³². И все же найти группу, которая смогла бы принять мои идеи и задачи сотрудничества, где можно было бы сочетать исследовательскую работу и активизм, было непросто. К середине 1990-х годов к известным группам российских женщин дорожка для иностранных исследователей феминизма была проторена. В 1995 году в Московском центре гендерных исследований я стала пролистывать толстенную замусоленную гостевую книгу. Она изобиловала пожеланиями благополучия на многих европейских языках, и я читала ее как справочник из серии «Кто есть кто» в международном женском движении активизма и исследований. В 1995 году активистки уже иначе смотрели на этот трафик знаменитостей. Эйфория, вызванная первыми совместными проектами активисток Востока и Запада, прошла, и у некоторых российских женщин стала заметна усталость. Особенно изменились москвички. Для иностранных приезжих они часто были первой и единственной точкой доступа. Я встречалась с другими иностранными исследователями, и они жаловались, что им сложно достучаться до активисток: все они были слишком заняты или у них не было сил, поэтому они соглашались только на краткую встречу. Мне было сложно представить, как бы я вписалась туда.

Стремясь расширить связи с неправительственными организациями, я занялась поиском в интернете. Через Сеть женщин Востока и Запада, феминистскую неправительственную организацию с офисом в Вашингтоне, основанную в 1991 году группой восточноевропейских и американских ученых и активисток для поддержки зарождающегося женского движения в постсоциалистических государствах, я наладила контакты с несколькими женскими группами из России. Мои поиски совпали с запуском онлайн-проекта NEWW, новой социальной сети для общения массовых женских организаций, НПО, обычных людей в бывших социалистических государствах Восточного блока и США³³. Сидя у себя в Итаке (штат Нью-Йорк) за компьютером, я получила первые сообщения от женских групп со всех концов Восточной Европы и бывшего СССР. Они излагали свои цели, роли и программы.

Илл. 2. Тверской государственный университет. Фотография любезно предоставлена Франком Хайном

Одной из таких организаций был «Женский свет», маленькая группа из провинциальной Твери. В онлайн-объявлении группа описывалась как образовательная и повышающая осознанность, перечислялось впечатляющее количество проектов и мероприятий: проект устной истории от женщин, ежегодная женская неделя и кризисный центр для женщин, пострадавших от сексуального и домашнего насилия. Раньше я работала волонтером и советником в женском кризисном центре, поэтому мне была особенно близка идея новых кризисных центров, которые начинали появляться в постсоветских государствах. И наконец, группа идентифицировала себя феминистской, и это ставило ее особняком от большинства известных мне женских групп из России. Наоборот, большинство из них изо всех сил старались показать, что они не феминистки. Как я писала, феминизм в России был ругательством, слово содержало разные противоречивые и по большей части негативные коннотации³⁴. Мне было интересно узнать, чем отличалась эта группа и что ее члены понимали под феминизмом.

Валентина и «Женский свет»

Летом 1995 года я отправилась в Тверь на встречу с членами «Женского света». Город и встретившая Валентина очаровали меня. Валентина, основательница группы «Женский свет», была преподающим сотрудником кафедры социологии и политических наук в Тверском государственном университете. Невысокого роста, легкая и энергичная женщина за сорок. Она встретила меня на вокзале, и мы сели на автобус, чтобы доехать до центра города. Меня поразил контраст между провинцией и Москвой. Несмотря на то что Тверь – большой город, он казался мне маленьким, и его сонный ритм очаровал меня после гнетущей московской суеты. В то же время меня поразили бедность и ощущение заброшенности. За исключением нескольких сверкающих витрин магазинов и банков, в Твери мало что свидетельствовало о новом экономическом буме. Обветшавшая инфраструктура и здания советских времен продолжали разваливаться без всякой надежды на ремонт. Валентина привезла меня с вокзала к себе домой. Она, ее муж (компьютерщик) и двое сыновей (один подросток, а второму было слегка за двадцать) жили в трехкомнатной квартире с высокими потолками, которая находилась в здании девятнадцатого века на главной пешеходной улице города. Как и большинство неприватизированных городских квартир, все ждали ремонта за счет государства, краска отслаивалась, водопроводные трубы проржавели. Как и во многих квартирах старого фонда, здесь не было удобств: горячая вода не подведена, ванной или душа нет. И несмотря на все это, семья была очень энергичной, и в их доме царила атмосфера гостеприимства. Гостиная была наполнена вещественными доказательствами занятий и связей Валентины как в России, так и за рубежом. Книжные шкафы от пола до очень высокого потолка были забиты книгами по истории феминизма, гендерным исследованиям, социологии, философии на русском, английском и немецком языках. Они перемежались сувенирами из недавних зарубежных поездок (открытки разных европейских городов, фотографии Валентины с друзьями). Постоянно заходили коллеги из университета и активисты; телефон звонил не переставая. Оказалось, что квартира служила неофициальной штаб-квартирой «Женского света», не имевшей собственного помещения.

В тот первый день за разговорами я с радостью обнаружила, что мы разделяем схожие интересы и пристрастия. Валентина – ученый с глубоким и длительным интересом к проблемам женщин и феминизму. Я была в восторге, узнав, что она восхищается Александрой Коллонтай – большевистской феминисткой, которая на заре советской власти много сделала для того, чтобы продвигать женский вопрос, несмотря на сопротивление товарищей по партии. С Валентиной мы оказались интеллектуально близки, мы читали одни и те же книги по российским женским исследованиям и наслаждались одними и теми же феминистскими авторами. Мы с особым пылом обсудили проблемную область российских женских исследований³⁵. Рассказы Валентины о собственном активистском опыте отличались от тех, что мне приходилось слышать от московских активисток. Я была поражена свежестью, живостью и оптимизмом ее повествования. В Москве шумиха и оптимизм перестроечных лет потускнели, у моих знакомых не стало времени на кухонные разговоры, к которым я так привыкла во время моих первых поездок в Россию в начале 1990-х годов. Там люди уже успели втянуться в прагматичный, но очень отупляющий процесс выживания в новых рыночных условиях. Здесь же, отчасти в связи с отсутствием рыночных возможностей, был жив дух перестройки. Когда мы заговорили о «Женском свете», Валентина обрисовала мне дивный новый мир, где местные женщины (учителя, ученые, врачи, юристы) собрались, чтобы выполнить ориентированные на женщин проекты на добровольной основе. Она сказала мне, что за эти годы женщины в группе добились многого и с очень небольшими затратами. Она объяснила мне, что кризисного центра не было, хотя идея его создания уже давно витает в группе. Из текущих проектов были компьютерные курсы для безработных женщин и семинары по женскому здоровью, которые были бесплатными. Валентина с гордостью заявила мне: «Все, что мы сделали, мы сделали на энтузиазме!» Денег группа не имела, но душевного тепла было много.

Наше сотрудничество началось с разговора о методах и потенциале женской транснациональной солидарности. Когда я заговорила о моих целях, глаза Валентины загорелись, она стала нетерпеливо кивать мне. По ее словам, многое из того, что я говорила, совпадало с ее первыми попытками основать группу.

Впервые она заинтересовалась феминизмом и женскими проблемами, когда, будучи аспиранткой, изучала европейскую историю XIX – начала XX века. Валентина умела читать между строк советских канонических текстов и узнала о женском суфражистском движении, объединившем женщин из России, Западной Европы и США. Тема относилась к запретным. Феминизм и суфражистские движения были вычеркнуты из официального советского нарратива и дискредитированы как западные буржуазные извращения. Более того, в 1930-е годы Сталин заявил об окончательном решении «женского вопроса». Валентина пошла на риск – к тем, кто брался за работу, которая считалась идеологически невыдержанной, применялись меры наказания – вопреки значительным трудностям, она смогла убедить своего научного руководителя, пожилого, интеллигентного историка позволить ей написать диссертацию на эту тему. Чтобы избежать неминуемых проблем с университетским начальством, она назвала ее «критическим обзором западного женского движения». Получив поддержку руководителя, Валентина стала ездить из Твери в Москву (три часа на поезде), чтобы поработать в закрытом отделе (спецхране) одной из московских библиотек. Там ей удалось получить доступ к феминистским текстам. Партия установила жесткий контроль над иностранными публикациями, а работы, признанные идеологически невыдержанными, были запрещены. В библиотеках они, однако, хранились, но допуск к ним был только у партийной элиты и у обладателей специального разрешения. Будучи преподавателем университета в конце 80-х, она воспользовалась более либеральной интеллектуальной средой эпохи перестройки, чтобы ввести новые курсы по социологии и политологии, посвященные женским проблемам и феминизму («Женщины и политика», «История и социология феминизма»). Коллеги скептично относились к ее деятельности, особенно наиболее консервативная часть факультета: они считали такое направление западной мысли подозрительно космополитичным. А вот студенты встретили ее новые курсы с энтузиазмом³⁶. Как преподаватель Валентина была очень популярна. Это стало мне понятно в дальнейшем, когда я начала работать на ее кафедре. В противовес советским педагогическим стандартам Валентина усвоила свободный неиерархичный стиль преподавания, она подбадривала студентов, чтобы они брали ответственность за собственное обучение. Она приветствовала критичность ума и призывала студентов следовать важным для них примерам. В сочетании с ее мягким, уважительным стилем общения это позволяло ей выделяться на фоне более жестких коллег с консервативными взглядами.

Илл. 3. Трехсвятская улица, центральная пешеходная улица в Твери

В 1989 году Валентина организовала для своих студентов неформальный кружок (дискуссионный клуб) по истории феминизма и познакомила их с соответствующей литературой. Она всегда стремилась к единству теории и практики, ей хотелось донести эти идеи до академических кругов, поэтому она сосредоточилась на повышении самосознания женщин. Это шло вразрез с официальной линией о достижении женского равенства. Валентине слишком хорошо было известно о существовании гендерных стереотипов. Ей хотелось, чтобы женщины увидели общественные стереотипы и сковывавшие их мифы о женственности. Женский вопрос снова стал актуальным при Горбачеве в середине 1980-х годов (в это время женсоветы, закрытые Сталиным в 1930-х годах, были восстановлены). Валентина стала ездить в областные колледжи и на некоторые заводы в Твери с семинарами по диалектике женской эмансипации для учительниц, студенток и работниц. В 1991 году она перешла к созданию общественной организации, основав собственную независимую феминистскую группу «Женский свет». В этой группе она занималась разнообразными проектами: проводила дискуссии об истории женского вопроса и современном женском активизме, советовала участницам узнавать больше о запретном прошлом и реализовывать свои возможности в активизме. Валентина объясняла, что рассматривает группу как «идеологический центр» для местных активисток, со смехом признавая, что большинству на самом деле все это не нужно. Она соглашалась (по-макиавеллистски приводя цитаты из Ленина), что группа «страшно далека от народа» (то есть она состоит из элитарных интеллигентов), но добавляла «пусть будет маленькая, но эта тоже важна».

С этого момента количество событий стало нарастать как снежный ком. Феминистская активность Валентины свела ее с западными феминистками. Еще недавно такое невозможно было себе и представить, да и в конце 80-х – начале 90-х это оставалось немного рискованно. История, которую она мне однажды рассказала, хорошо передает дух того времени. В 1990 году в город приехала официальная делегация социал-демократов и активистов движения за права женщин из Бонна и Оснабрюка, города-побратима Твери. Прочитав в местной газете, что один из немецких делегатов собирается прочесть лекцию о положении женщин в Германии, Валентина отправилась туда и представилась ответственному за мероприятие как преподаватель местного университета, которому интересно женское движение. Организатор сказал, что лекции не будет, иностранные делегаты скоро приедут послушать джазовый концерт. Обычная ситуация! Даже в поздний советский период иностранцев в организованных поездках тщательно пасли и все было устроено по типу потемкинских деревень. Их приглашали на официальные мероприятия, где гости подбирались по спискам, и тщательно оберегали от столкновений с обычной жизнью и людьми. Валентина была разочарована. Но она решила побродить вокруг и хотя бы послушать концерт.

Она была вознаграждена не просто концертом, а гораздо бо́льшим – мужчина, с которым она разговаривала, проявил к ней интерес и привел к ней одну из женщин-делегатов. Рената оказалась главной фигурой в женском движении Оснабрюка. Она была несказанно рада этому нарушению жесткого советского этикета. По ее словам, в России их группа находилась уже три дня, а побывали они только на официальных мероприятиях. На любые вопросы о статусе советских женщин следовало железобетонное: «В Советском Союзе у женщин проблем нет». Рената была очарована контраргументами Валентины о положении женщин в Советском Союзе и ее женской группе и пригласила ее на совместный ужин после концерта. Вспоминая этот случай, Валентина сказала мне, что она осознала свой поступок сразу, как только вошла в столовую: там собрались представители власти (чиновники), местная элита и высокопоставленные лица. Она почувствовала себя чужой, неуместной. Посидев немного с Ренатой, не съев ни крошки, она выскользнула из зала, и тут ее поймала женщина из администрации. Когда стало ясно, что в списках официально приглашенных ее нет, женщина отругала ее. Это было так унизительно, что Валентина расплакалась. Однако эта случайная встреча в конечном итоге завершилась первым приглашением поехать на Запад. После долгих хлопот Валентине пришло официальное приглашение посетить феминистские группы в Оснабрюке³⁷. В 1991 году Валентина первый раз поехала в Германию. Там она узнала о движении немецких феминисток, увидела, насколько оно «развитое», и вернулась домой с новыми мыслями о своей собственной группе. В 1992 году «Женский свет» принял первых зарубежных гостей: несколько женщин, с которыми познакомилась Валентина, приехали с ответным визитом. Событие было примечательно тем, что нарушало сложившиеся стереотипы: гости приехали неофициально, по частному приглашению Валентины посетить «Женский свет». Они жили не в гостинице, а в семьях – у Валентины и ее коллег, и у них не было официальных сопровождающих. Деятельность Валентины также привела ее к диалогу с единомышленниками из других городов России, которые тоже начали идентифицировать себя как феминистки и создавать женские группы. Подобно Валентине эти женщины были в основном из институтов и научно-исследовательских учреждений и тоже были знакомы с феминистскими текстами и идеями. В 1991 году она посетила первый независимый женский форум в Дубне, который ознаменовал собой первую попытку объединить разрозненные женские группы во всероссийское женское движение³⁸.

Меня захватил ее рассказ, меня очаровала история первопроходца. Я поняла, что «Женский свет» был радикальным, новаторским проектом. Хотя легализация независимых организаций произошла в конце 1980-х годов и общественные группы стали появляться в это время как грибы после дождя, но, как я уже писала, эти группы редко были феминистскими. По сложным причинам, о некоторых из которых я уже говорила, существование гендерно ориентированных организаций для большинства россиян виделось бессмысленным. И многие враждебно относились к понятию гендера. Диссиденты, активно выступавшие за «права человека», высмеивали феминизм и женские организации [Chuikina 1996; Gessen 1997]. Валентина говорила мне, что многие годы она почти постоянно ощущала враждебность и скрытую травлю. Сначала ее вызывали на собрания местных женсоветов или представителей городской администрации и ругали за неуместную фамильярность в отношении к приезжающим иностранным высокопоставленным лицам. В 1994 году в одной из местных газет появилась довольно грозная статья, подписанная журналистом-мужчиной. Автор называл «Женский свет» чужим, заграничным светом, который пытается испортить «чистых русских женщин» города своими чуждыми и неуместными идеями и философией.

В дальнейшем я убедилась в том, что «Женский свет» был редкостью и среди других женских объединений. Я читала новейшую российскую литературу по женскому вопросу, проводила предварительные исследования и знала о других феминистски ориентированных группах, в основном из Москвы и Санкт-Петербурга. Однако немногие из них стремились к популяризации идей. Это были тесные кружки друзей и знакомых, другим женщинам доступ туда был закрыт. Намерение Валентины устанавливать контакты, связываться с женщинами разных стилей жизни, заниматься общественной деятельностью отличало «Женский свет» от других. Несмотря на свое университетское происхождение, группа общалась не только с учеными, но и с людьми из иных социальных кругов. За годы ее существования в нее вступали разные женщины – не только университетские преподаватели, но и учителя, инженеры, врачи. Большинство из них феминистками себя не считали. Я узнала, что многие даже отмахивались от феминизма как от «академического» и не относящегося к ним. Их увлекала сильная харизма Валентины, ее авторитет, ее личность. В городе действительно были яростно преданные ей последователи, хотя и не много. Валентина показывала мне журналы и газеты с хвалебными статьями о ее работе. Авторами были либо ее бывшие студентки, либо те, кто прошел через «Женский свет». Одна из статей, которую она мне показала, называлась «Феминистка». В статье разрушались стереотипы о феминистках как о злобных и чуть ли не ненормальных человеконенавистницах. Валентина представала как ученый, жена и мама. Содержанию вторила прилагаемая фотография Валентины. На ней довольно гламурная молодая женщина расчесывала волосы, а рядом с ней сидел один из ее маленьких сыновей.

Когда мы сели поговорить, я поняла, что Валентина – самый лучший партнер по проекту, который я хотела осуществить. Во-первых, хотя мы и родились в разных странах, мы разделяли схожие идеи об исследованиях и активизме, мы обе стремились преодолеть разрыв между теорией и практикой. Для реализации общественных проектов Валентина использовала университетскую базу (собственное привилегированное положение). В дополнение к теоретически обоснованной деятельности, которая происходила под эгидой «Женского света», она организовала бесплатную и открытую для всех Вечернюю школу по гендерным исследованиям, где преподавали она сама и несколько ее коллег. В противовес авторитарным моделям преподавания она представляла, что «Женский свет» станет «круглым столом для равных», где участники будут предлагать собственные темы для обсуждения, а руководство будет сменным. Во-вторых, ее особенно интересовало создание другой, совместной формы сотрудничества с западными феминистками. Она долгое время вела диалог с западными женщинами (сначала через феминистские тексты, затем на конференциях и семинарах по женскому движению и с приглашенными учеными). Теперь она мечтала о том, как группы с Востока и Запада сотрудничают, объединяются, как происходит прочный и настоящий обмен. Она критически относилась к институционализированным феминистским проектам сотрудничества и держалась от них подальше. К середине 1990-х российские женские группы начали официально оформляться и объединяться. Это происходило отчасти в преддверии предстоящих выборов³⁹, отчасти ради усиления интеграции этих групп в глобальные феминистские движения и кампании. В рамках подготовки к Четвертой Всемирной конференции ООН по положению женщин, состоявшейся в Пекине в 1995 году, для повышения авторитета женских групп поощрялось (и финансировалось) их официальное оформление и формирование из них сетевых сообществ. Пекинская конференция стала поворотным моментом для российских женских организаций. Она ознаменовала выход российских женщин-активисток на международную арену. Их участие в конференции было спонсировано международными организациями. В 1994 году Валентина тоже участвовала в этой инициативе под руководством Москвы, основав АНЖИ (Ассоциацию независимых женских инициатив), общественную организацию, в которой она и ее коллеги-активистки объединились с двумя другими местными женскими группами. Однако Валентина упорно отказывалась регистрировать «Женский свет» в местных органах власти, предпочитая, чтобы ее группа оставалась местным клубом, неформальным пространством. Понимая необходимость создания временных союзов, Валентина с осторожностью относилась к унификации, происходящей в связи с процессом установления новой иерархии и атмосферой конкуренции между группами. Она объясняла мне, что всегда рассматривала свою общественную (волонтерскую) работу как способ сопротивления формализации. Так можно было избежать собственнических претензий или компрометирования себя принадлежностью к структуре. Она говорила о себе: «Я как кошка, гуляю сама по себе» (я независима, как кошка). Она утверждала, что единство имеет смысл только при решении конкретных вопросов. Ее стремление работать неформально и держаться на критическом расстоянии от мира грантов и финансирования, в который вошли женские организации, было мне понятно и казалось совместимым с моими собственными взглядами. Важно отметить, однако, что у меня были совсем другие причины, чтобы занять критическую позицию в отношении происходящих процессов, за ней стояла критическая парадигма – сила/знание и критика западного капитала. Позиция Валентины была другой. Когда в июле 2004 года я поделилась с ней своими выводами, Валентина подчеркивала, что ее нежелание заниматься грантами и финансированием вызвано не столько критикой западной помощи, сколько тем, что она назвала «психологическим дискомфортом». Она объяснила, что не считает свою деятельность «работой» и, следовательно, оплачивать ее смысла не имеет. Красноречивое свидетельство присущих советской культуре представлений о деньгах, нравственности и труде! Улыбаясь, Валентина назвала свой подход «анахронизмом», не идущим в ногу со временем, но добавила, что для нее он останется таким и в дальнейшем⁴⁰.

Но это взгляд из сегодняшнего дня. К концу того первого двухдневного визита в 1995 году мы пришли к договоренности: Валентина пригласила меня вернуться в Тверь для работы над моей диссертацией на основе «Женского света». Она предложила мне несколько ролей на выбор (лектора, консультанта) в университете и в женской группе. Как она вспоминала во время нашей беседы в Корнельском университете в тот день:

Возможно, тогда я не так много знала о твоем исследовании [методологии], но помнишь, мы начали мечтать о возможности приезда западных феминисток не только для организации круглых столов или рассказа о привлечении средств, но для участия в нашей деятельности. Без денег. У тебя нет денег, у меня нет денег, но у нас есть навыки. Мы очень находчивы. Мы тогда подумали: что мы можем сделать вместе? Найти возможность приехать к нам, и работать с нами, жить с нами, есть с нами!

Обратно в Тверь, 1997 год

– Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – сказал Лис. – У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!

– А что для этого надо делать? – спросил Маленький принц.

– Надо запастись терпеньем, – ответил Лис. – Сперва сядь вон там, поодаль, на траву – вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе…

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

Я сдержала обещание и в 1997 году вернулась в Тверь проводить исследование для своей диссертации. Валентина сдержала свое обещание и приняла меня в «Женский свет», помогла найти работу, устроив преподавать культурную антропологию группе своих студентов в университете. Наши споры о методах участия и целях межкультурного сотрудничества сменились диалогом, который помог установить хорошие отношения в группе. Но что же дальше?

Россия не была для меня чужой страной. Несмотря на это, я переживала культурный шок, силу которого знает каждый новоявленный антрополог. Участницы группы были мне рады, они вроде бы поддерживали мое желание запустить совместные проекты, но пока было не ясно, как это будет происходить и что именно я могла бы делать. Прежде чем начать сотрудничество, мне предстояло узнать много нового.

То, что я узнала о «Женском свете», сбило меня с толку. Я поняла, что некоторые мероприятия, о которых я читала или слышала, лишь планировались, но не были реализованы. Кризисного центра так и не было, хотя одна участница говорила мне, что ей было бы интересно открыть его. В начале 1990-х годов Валентина и некоторые другие активистки «Женского света» начали работать с немецкими коллегами из города-побратима Оснабрюка, пытаясь открыть кризисный центр в Твери, но этот план провалился. Кроме того, те качества, которыми группа изначально привлекла меня, теперь пугали. Она оказалась более аморфной и сложной, чем я думала; проекты, как правило, велись отдельными лицами, а не всеми участниками, и между ними не было реальной координации (компьютерные занятия Виктории для безработных женщин, семинары Октябрины по женскому здоровью). Проекты, о которых я узнала, отчасти пересекались с другими инициативами Валентины, такими как Вечерняя школа гендерных исследований – еще один общественный проект с бесплатными и открытыми уроками. На практике «Женский свет» – «круглый стол для равных» – не совпадал с моими представлениями о том, какой должна быть группа. Своего помещения не было, отсутствовали телефоны, собрания были нерегулярными. Отсутствовало четкое разделение труда, и вскоре я обнаружила, что ключевые решения принимаются не на собраниях группы. Хотя разумом я приняла это просто как факт, ситуация для меня была методологически сложной. Как в таких условиях можно начинать демократичный, ориентированный на группу проект? Подходит ли мой метод для этого? Было очевидно, что исходные установки мне придется менять.

Совет Лиса очень поучителен для этнографов, особенно для тех, кто стремится к вовлечению в совместные действия. Для того чтобы узнать, нужно приручить – позволить процессу происходить, и быть ведо́мым. Действительно, я на некоторое время отказалась от своего желания окунуться в совместные действия и вернулась к более привычной позиции включённого наблюдения. Под бдительным присмотром Валентины я погружалась в ритмы и ритуалы группы и ее участниц, посещая собрания, приходя в гости поговорить. Конечно же, с каждым днем я «садилась немножко ближе».

«Женский свет» я узнала благодаря исследованиям. Группа представляла собой свободное объединение женщин, которые виделись раз в неделю или раз в две недели, в зависимости от своего расписания и обязанностей. Женщины встречались после работы, в шесть часов вечера, в городской библиотеке. Свирепый смотритель выгонял их из тесной комнатенки в восемь часов, когда библиотека закрывалась. Место встречи было далеко не идеальным и плохо приспособленным, поскольку между собраниями группы в этом помещении нельзя было оставить материалы. Пока я была в Твери, собиралось от восьми до пятнадцати участниц. Они рассказывали о своих заботах и возникающих проблемах, узнавали о деятельности женщин в других городах и странах и разрабатывали стратегии изменений. Иногда, когда у Валентины была конкретная повестка дня – подготовленная лекция, важная информация, которой нужно было поделиться, или если в гостях был приглашенный докладчик, – то публики на собраниях становилось больше, и в маленьком помещении могло тесниться до тридцати человек⁴¹. Собрания были оживленными и динамичными, душевными и полными энтузиазма. В конце каждой встречи группки женщин толпились на улице рядом с библиотекой. Они продолжали разговаривать, а потом собирались по двое-трое для обсуждения различных проектов и местных событий.

Как я уже говорила, открытость группы для новичков казалась необычной⁴². Встречи были публичными, и, хотя ядро состояло из друзей и бывших учениц Валентины, на них постоянно появлялись новые женщины, не являвшиеся членами «Женского света». Они узнавали о группе из газет, радиоинтервью или сплетен. В группу входили женщины разного возраста, их мотивации тоже были разными, но почти все они были из интеллигенции. Во-первых, это были нынешние и бывшие студентки Валентины. Молодые ученицы были очарованы энергией наставницы и стремились проводить с ней больше времени. Такие молодые женщины, как правило, оставались в группе в течение относительно коротких периодов времени, но поддерживали связь с Валентиной в дальнейшем, когда делали карьеру. Однако некоторые из них задерживались значительно дольше. Такие женщины выбирали феминизм как стратегию в карьере, и группа привлекала их именно этим. Умные, амбициозные и прагматичные, эти молодые женщины пришли в группу, чтобы наладить контакты с московскими и международными сетями, видя в этом возможность выхода из стесненных условий жизни в провинции. Многие молодые женщины, с которыми я познакомилась в Твери, преподавая в университете и на встречах «Женского света», с беспокойством говорили о своем будущем. Только что получившие образование в области социальной работы, социологии, психологии, они слишком хорошо понимали, что в провинции их ждет мало возможностей для трудоустройства. Некоторые подумывали уехать из города либо в Москву, либо за границу. Для многих русских женщин брак с иностранцем является единственным реальным шансом уехать на Запад, и несколько моих знакомых (в том числе две участницы группы) рассказали мне, что обращались в американо-российское брачное агентство, которое находилось в нескольких кварталах от библиотеки, где проводились собрания «Женского света»⁴³. Феминизм и участие женщин в общественной деятельности представляли собой гораздо более желанную альтернативу⁴⁴. При поддержке и поощрении Валентины несколько молодых женщин, с которыми я познакомилась в ходе полевых исследований, использовали информацию, полученную в ходе собраний женских групп, для подачи заявлений в зарубежные университеты⁴⁵.

Илл. 4. Городская библиотека. Тверь. Фотография любезно предоставлена Франком Хайном

Однако большинству участниц группы было от 30 до 55 лет. На этом жизненном этапе и в силу семейных обязанностей они реально не задумывались о перспективе уехать из города (хотя, возможно, и фантазировали об этом). Большинство из них были высокообразованными специалистами, учителями, инженерами, врачами, журналистами, которые либо сидели на низкооплачиваемой или неоплачиваемой государственной службе, либо их уволили с работы, и они искали новые возможности. Замужние, разведенные или незамужние, работающие или безработные – многие женщины в группе чувствовали, что в новой демократической России женщины пострадали гораздо сильнее мужчин и что их положение за последние годы ухудшилось. Хотя было ясно, что реформы отрицательно сказались как на мужчинах, так и на женщинах (все теряли работу или не получали зарплату), многие из женщин считали, что им предстоит самим строить свою жизнь. Они были вынуждены урезывать себя во всем, экономить и прибегать ко всем своим советским навыкам изобретательности и бережливости. Эти высокообразованные женщины с тревогой говорили о том, как их собственные мужья и мужья подруг не смогли приспособиться и как им пришлось стать опорой для своих семей и содержать их. Они боролись за жизнь, и в группе такие женщины находили свой круг и товарищескую поддержку. Группа также была площадкой для дискуссий и дебатов, и поэтому в ней всегда были рады женщинам, борющимся за то, чтобы остаться интеллектуально живыми в отупляющей борьбе за выживание.

По мере знакомства с участницами я стала более внимательно относиться к их жизненным обстоятельствам. Постепенно я поняла, как рыночные реформы повлияли на жизнь отдельных женщин. Как я уже объясняла, большинство из «Женского света» работали в разваливающемся и плохо обеспеченном государственном секторе (в больницах, школах, университетах). У них не было выбора: в провинции частный сектор был слабо развит, иностранных инвесторов было мало. К 1997 году заработная плата в госсекторе упала до смехотворного уровня⁴⁶. Более того, в то время, когда я была в Твери, зарплату регулярно задерживали. За презентабельным фасадом города с его расслабленной и комфортной атмосферой, за хорошим настроением моих знакомых легко было не заметить их экономическую незащищенность. Я знакомилась с новыми людьми в нейтральных местах, во время встреч группы в местной библиотеке, на городских мероприятиях или в гостях у общих друзей. Часто только тогда, когда мои знакомые приглашали меня домой, я осознавала весь масштаб тягот, выпавших на их долю. Как и все в Российской Федерации и бывшем СССР, они, как правило, жили в тесных квартирах без горячей воды и телефонов. Им приходилось делить жилплощадь с дальними родственниками (родственниками мужа, пожилыми родителями, тетями). Некоторые занимали комнаты в коммунальных квартирах, где кухня и ванная были общими с соседями. Познакомившись поближе, я узнала, что у многих моих подруг были те или иные стесняющие их жизненные сложности: соседи-алкоголики, безработные мужья, потеря сбережений и даже временное отсутствие крыши над головой.

Наблюдая, я стала смотреть на «Женский свет» как на некую рабочую группу, где происходил особый вид пробуждения самосознания. Это было пространство, куда женщины пришли за переоценкой собственной идентичности и прошлого опыта, чтобы найти путь вперед, минуя ухабы и превратности переходного периода в России. Это было место формирования новых субъективных реальностей, выработки нового типа сознания и разработки планов действий.

«Феминистками» называли себя немногие. Хотя я никогда не слышала, чтобы члены группы озвучивали какое-либо неприятие феминизма – возможно, из уважения к Валентине, – некоторые избегали феминизма на том основании, что он был «академическим» и, следовательно, неуместным или непонятным для них. Валентина никогда не занималась навязыванием своих целей и обращением участников группы в свою веру. Однако было ясно, что женщины в группе постепенно становились ближе к феминизму. В «Женском свете» «гендер» стал увеличительным стеклом, структурой, через которую женщины могли осмыслить и пересмотреть прошлый опыт и двигаться вперед. Несколько женщин в группе приняли то, что они назвали «гендерным подходом». Тамара, с которой я тесно общалась в первые месяцы моего исследования, была безработной. Ей было около пятидесяти пяти, и из-за сокращения финансирования она потеряла работу в Федеральном агентстве занятости. Первыми уволили женщин. Тамара понимала, что это гендерная проблема, и она говорила об этом как о своем первом опыте дискриминации по половому признаку. Вскоре после сокращения она появилась в группе и с головой ушла в поиск способов создания сети поддержки для женщин, попавших в подобные обстоятельства.

Октябрина, с которой я в итоге работала над созданием кризисного центра, была врачом лет тридцати пяти. Она была относительно новым членом группы, так как недавно переехала в Тверь из Сибири, когда ее муж потерял работу. В процессе переезда они с мужем остались без сбережений, потому что банк, куда они вложили деньги от продажи квартиры, разорился, и теперь Октябрина чувствовала себя зависимой от родственников мужа. Оторванная от корней и изо всех сил пытающаяся встать на ноги в новом городе, она пришла в группу не только из интереса, но и за поддержкой. «Гендер» дал ей возможность пересмотреть свой прошлый опыт, рассказать о нем и о нынешней сложной ситуации, а также о том, куда двигаться дальше. Ей очень помог путь через «коридор» «Женского света»; когда я встретила ее, она проводила бесплатные семинары на темы здоровья для местных женщин и искала способы делать что-то на более постоянной основе. Она мечтала о том, чтобы добиться единства между тем, что она называла своим хобби (женское здоровье, женское движение), и карьерой, чтобы зарабатывать на жизнь тем, что ей больше всего нравилось делать.

Переход на новый уровень: история «приручения». Как из аутсайдера с Запада я превратилась в партнера и подругу

Занимаясь подготовкой к исследованию, я думала, что самым тяжелым будет найти группу, с которой я буду работать. Неожиданно для меня группа нашлась довольно легко. Как я писала раньше, разговоры о сотрудничестве и совместных действиях послужили основой для обсуждения возможностей участия в сообществе. А вот перейти к сотрудничеству оказалось гораздо сложнее. Основательница «Женского света» пригласила меня в группу, потому что у нас были одинаковые ценности, но заранее согласованного проекта не было. Не было и четко сформулированной задачи, которую группа была бы готова решать. В самом деле, по мере того как я узнавала участниц, я стала понимать, что у них разные, часто противоречивые представления о том, на что должен быть похож «Женский свет» и что им делать. Переход к более тесному сотрудничеству и взаимодействию происходил медленно. В процессе мы лучше узнавали друг друга, а когда познакомились ближе, Валентина и другие участницы включились в процесс более активно. Хотя в первые месяцы я отошла от принципов исследования совместных действий, теперь мне ясно, что именно тогда были посеяны семена нашего проекта. Необходимым предварительным условием для сотрудничества стало наблюдение за участницами. Была заложена основа для близких отношений с ними, позволившая мне легче понять их проблемы, нужды и интересы. Обсуждение нашего совместного исследования шло через диалог: вместо статичного метода, которым я владела, диалог возник естественно, во взаимодействии с членами группы.

Первые полгода моей жизни в Твери я приспосабливалась. Как и предлагала Валентина, я жила, работала и ела с членами группы⁴⁷. Несмотря на недавнее открытие границ и непрерывный обмен между Россией и Западом, очень немногие женщины бывали за пределами стран бывшего Восточного блока. Они почти не общались с приезжими иностранцами. Поначалу мое иностранное происхождение отделяло меня от других, и это предстояло преодолеть. Я видела, что женщины смотрят на меня с робким любопытством. Я считала, что отчасти это связано с наследием советских времен, отчасти со страхом, что иностранка из богатого и сильно мифологизированного Запада будет осуждать и критиковать их⁴⁸. Другие субъективные грани моей личности (возраст и пол) позволяли окружающим почувствовать со мной что-то общее. Иногда мне было легко общаться с молодыми женщинами, в то время как для женщин постарше (включая Валентину) я была кем-то вроде младшей сестры или подопечной. Проводя время вместе, мы узнавали о тяготах и исканиях друг друга. Я была одинокой бездетной женщиной тридцати лет – то есть каким-то аномальным явлением. Я обнаружила, что мои новые подруги мечутся между завистью (к тому, что я независима и могу путешествовать) и жалостью (к тому, что я «одинока» и у меня нет семьи). Они видели, как я сижу и готовлюсь к занятиям, как я вкалываю для получения грантов для того, чтобы просто выжить, они помогали мне найти учеников, когда я давала уроки английского. И поскольку я была «одна-одинешенька» в России и в их городе, они чувствовали свою ответственность за меня. Узнав меня получше, они стали использовать мое западное происхождение как своего рода ресурс. Они пользовались им по-разному, часто в шутку. Когда мы вместе ездили в гости к женским группам в другие города или во время местных официальных мероприятий, мои подруги несказанно радовались, обнимая меня при всех и представляя участницей «Женского света». Эти объятия были тайным вызовом советским представлениям о «западном» и «иностранном». Мы все были в восторге от таких «прегрешений», шутили, что я совсем обрусела или что я превратилась в советскую женщину – например, когда мне, как и им, задерживали зарплату в университете. Эта история была поводом для всеобщей эйфории, и мои подруги до их пор шутят на эту тему. Речь шла о ничтожных суммах, представлявших не более чем символическую ценность (за преподавание в одной группе в течение двух месяцев я зарабатывала около 30 долларов). Юмор заключался в том, что приехавшим иностранцам тоже доставалось от абсурдности «нашей системы» – высмеиваемого, неблагополучного и разваливающегося Советского/постсоветского государства.

Со временем появилось понимание общей цели. Подруги привели меня в другие местные ассоциации и группы, познакомили с друзьями, занимавшимися другими формами общественной работы, которая, как они думали, будет мне интересна. Я посещала с ними местные собрания и семинары. И еще я ездила в другие города – и привозила информацию и рекламные буклеты. Иногда я была посланцем, разносила письма, как в старые добрые советские времена, и передавала поздравления друзьям в другие города. Иногда мне удавалось самой завязать знакомства, и я возвращалась с рассказами о других кризисных центрах, женских проектах и формах активности. Мое западное происхождение обеспечивало мне легкий доступ туда, куда трудно было попасть большинству моих провинциальных коллег. Я побывала в офисах международных фондов и организаций (Фонд Форда, Американская ассоциация юристов, Американский совет по международным исследованиям и обменам (АЙРЕКС)) и познакомилась с их представителями. Результаты мы обсуждали на встречах «Женского света», которые стали для меня другими. Перестав быть наблюдателем, я включилась в обсуждение и планирование. Постепенно новая «частичная, но общая, связанная внешним идентичность» [Gibson-Graham 1994: 218] сформировалась вокруг общих забот по поводу масштабов и возможностей в негосударственной сфере. Это стало основой для совместного исследовательского проекта.

Задача исследования

Я уже давно определилась с задачами исследования. Я была этнографом, и меня интересовали культурные процессы, связанные с переходной эпохой, я изучала сложности развития общества на примере женских групп в России. С другой стороны, методы совместных действий и сотрудничества требовали от меня чего-то еще. Наблюдение за участницами обладает многими достоинствами: оно позволяет исследованию сохранять многовариантность, а исследователь может положиться на местные знания и задачи и позволить им направлять себя⁴⁹. Однако, несмотря на все достоинства метода, в релятивистской позиции участвующего наблюдателя есть что-то жуткое. Как мы обычно шутили с моими русскими подругами-активистками, для антрополога интересно все – стоять в очереди за продуктами, посещать новые ночные клубы для нуворишей или исследовать границы бедности. Рушатся системы или процветают, неважно, – главное, можно получить хорошие антропологические данные. Ведь на медиарынке плохие новости продаются лучше всего. Если я выступаю за совместные исследования, то нужно, чтобы мы вместе с членами группы сформулировали еще одну задачу или чтобы существующие задачи были переформулированы. Эти новые задачи должны быть важны для всех⁵⁰.

В основном мы говорили об изменяющихся возможностях неправительственной сферы. Привлекая внимание Валентины к гендерному подходу, женщины в группе также осознавали, что темы «гендера» и женского активизма стали пользоваться спросом; они знали, что эта деятельность теперь привязана к финансированию и что некоторые женщины принялись делать на этом карьеру. Они увидели, как некоторые местные деятели начали использовать это в своих интересах. С тех пор как женское движение стало «модным», представители местной элиты (женщины из городской администрации, которые раньше были партийными или государственными служащими) стали создавать женские организации. Например, весной 1998 года группа местных влиятельных лиц во главе с представителем президента по области основала Женскую ассамблею, новую зонтичную организацию, целью которой было объединение и поддержка разрозненных местных женских групп. В то же время другие местные общественные группы начали получать гранты от международных организаций. Участницы «Женского света» отнеслись к этому неоднозначно. Они резко осуждали людей, которые, по их мнению, занимались общественной работой ради денег и присвоили себе женское движение (некоторые из этих инициатив, в том числе создание Женской ассамблеи, они расценивали как способ получить политический капитал на конкурсе политических элит). Они гордились принципом добровольности для членов группы и ценили свою независимость, но в то же самое время начали задумываться о цене такого пуристского подхода. Некоторые искали способы направить свою активность на более конкретные задачи, чтобы сделать для местных женщин больше, но, не менее важно, и для того, чтобы иметь средства для существования. «Женский свет» всегда был для членов группы не только стратегией эмоционального и психологического выживания, но и попыткой осветить и улучшить жизнь других женщин. В 1997 году кризис стал еще острее.

«Женский свет» оказался на распутье. Октябрина, Тамара и другие участницы группы начали переосмысливать свой активизм и его цель. В отсутствие зарплат и реальной системы социальной защиты они больше не могли позволить себе работать на добровольных началах. У Валентины тоже произошла переоценка ценностей. С одной стороны, она была настроена сохранять уникальную, неформальную, свободную форму «Женского света» и не хотела, чтобы эти установки были скомпрометированы, а с другой – она признавала необходимость перейти к другому виду участия. В группе накопились насущные вопросы. Должна ли неформальная группа стать более структурированной и постоянной организацией? Должна ли группа искать поддержку фондов, организаций, местной администрации или же следует сохранить свое прежнее отношение к «внешним» структурам? Должна ли группа сохранить свою образовательную и просветительскую направленность или пришло время официально стать более политизированной?

Весной 1998 года мы начали серию семинаров. На первом этапе нашего сотрудничества мы провели семинарские дискуссии в попытке осмысления будущего «Женского света» и возможностей получения западной помощи и поддержки для женских групп. В результате этих дискуссий участники разработали ряд практических проектов: «Центр гендерных исследований и истории женщин», издательство и проект по созданию женского кризисного центра, главной участницей которого была я. В следующих главах более подробно рассказывается история этого перехода к конкретным проектам и институционализации; в них отображены последствия тактических решений сотрудничества с местными властями и международными спонсорскими организациями в конкретных проектах – того, что Валентина назвала стратегией вовлечения. Далее я подробно расскажу о контексте, в котором мы работали, – о демократизации и помощи гражданскому обществу, о местных особенностях, изменениях, новых возможностях и ограничениях для активизма и организации женщин.

Причастность, привязанность и приручение

Пусть эта сказка сама сказывается – об этом будут следующие главы. А в этой главе я говорю об ответственности, привязанности и стратегии ведения этнографического исследования. Я хочу вернуться к поставленным мною вопросам: о статусе сотрудничества и характере отношений между Валентиной и мной. Валентина – динамичная, харизматичная женщина, обедневшая преподавательница университета, которая решила развивать феминизм во враждебной к нему провинциальной среде. И я – живущий в США британский антрополог, которой интересно придумать более демократичную форму исследования и сотрудничества.

Мы с Валентиной встретились во времена тектонических геополитических сдвигов. Происходил развал государственного социализма, заканчивалась холодная война, и страна начинала сложный путь, так называемую перестройку. Наши отношения стали возможными в силу этих политических и экономических перемен. Еще несколькими годами ранее в России фактически невозможно было проводить обычные этнографические исследования, не говоря уже о партиципаторном исследовании с самостоятельной общественной группой. Нас тянуло друг к другу по ряду причин. Как часто бывает между антропологом и главным информантом, между нами возникла сильная личная симпатия, и наши взгляды совпадали. Каждая из нас находилась на собственном этапе жизни, но мы обе пребывали в лиминальном пространстве. Еще вчера я была студенткой, а сегодня принималась за полевую работу для диссертации. Валентина увязла в возможностях меняющегося неправительственного поля деятельности (социальное предпринимательство, карьерный феминизм). Она чувствовала, что находится на пороге чего-то нового, и не знала, как действовать дальше. У нас был схожий нарратив; мы обе считали себя феминистками и с тревогой смотрели на изменения в женском активизме, к которым привела западная помощь. Валентина вовлекла меня в свою группу и была главным наставником: направляла меня и учила приносить пользу, когда я работала в университете и в местных группах. Но в конечном итоге тот процесс познания, который мы начали, был взаимным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц / пер. с франц. Норы Галь. М.: Эксмо, 2011. (Здесь и далее переводы цитат из «Маленького принца» приводятся по этому изданию. – Примеч. пер.)

Вернуться

2

Политолог Гульназ Шарафутдинова говорит о таком подходе и его влиянии в своей недавней аналитической статье «Борьба России за смысл 1990-х годов и ключи к власти Кремля» (аналитическая статья ПОНАРС, 2019 год. URL: http://www.ponarseurasia.org/memo/russias-struggle-over-meaning-1990s-andkeys-kremlin-power (дата обращения: 25.07.2019)).

Вернуться

3

С разрешения участниц «Женского света» в этом издании я использую настоящие имена тех коллег, с кем мне удалось связаться и посоветоваться. За исключением некоторых имен представителей фондов, все прочие имена изменены в соответствии с правилами научного этикета.

Вернуться

4

Модель третьего сектора пришла в Россию благодаря деятельности фондов и организаций, продвигающих работу неправительственных ассоциаций в постсоветских государствах. Термин относится к области неформальных групп – ассоциаций, клубов или НПО. Название происходит из места таких групп в триаде, где первое место отведено государству, второе – частному бизнесу и предприятиям, а третье – пространству гражданских инициатив. В главе 2 я говорю о том, что цель третьего сектора – убеждать; это один из тех проектов, которые стремились превратить якобы зависимых и политически пассивных советских людей в активных граждан, экономных потребителей и защитников своих прав и интересов.

Вернуться

5

Anthropological Quarterly. Vol. 77, № 2. P. 215–241.

Вернуться

6

Перестройка (от «перестраивать») – период реформ, инициированный генеральным секретарем КПСС М. С. Горбачевым в 1986 году и продолжавшийся до распада СССР в 1991 году.

Вернуться

7

Сюда входили экологические объединения, женские группы (в том числе и небольшое количество женских групп, считавших себя феминистскими). М. Стивен Фиш отмечает, что 1989 год стал переломным. Общая вовлеченность населения в политику резко возросла перед первыми в истории СССР почти демократическими и всенародными выборами в Совет народных депутатов СССР в 1989 году [Fish 1995: 35].

Вернуться

8

Хотя я признаю, что термин «Запад» сомнителен и несет в себе обезличивающее содержание, я временами использую его, и вот по какой причине. Этот термин широко использовался в литературе по развитию в эпоху после холодной войны. Так, например, обмены между новообразованными независимыми государствами Восточной Европы и бывшим СССР, с одной стороны, и США и Западной Европой, с другой, назывались обменом между «Востоком и Западом». В этой книге «Запад» означает капитализм и либеральную демократию, а Восток – государственный социализм. Во-вторых, мои российские собеседники часто воспринимали «Запад» как этическую категорию. К примеру, меня часто называли «западным человеком». Этот термин отражает живую реальность и устойчивость идеологии холодной войны после ее окончания.

Вернуться

9

Венди Голдман анализирует дебаты вокруг Кодекса законов о браке, семье и опеке РСФСР 1926 года. Показано, насколько женщины, принадлежавшие к рабочему классу, разделились по этому вопросу. Возникли новые проблемы, к которым привела такая «эмансипация»: безответственность мужчин, брошенные семьи [Goldman 1991: 125–143]. Наталья Козлова рассматривает сложный путь женской «эмансипации» на примере анализа документов Тверской области. Сопротивление проекту было сильным, и недовольство проявляли не только деревенские мужчины, но и члены комитетов Коммунистической партии [Козлова 2000: 86–93].

Вернуться

10

Женские организации советской эпохи были официальными структурами, создаваемыми под надзором Коммунистической партии. Управление женсоветами было вертикальным и централизованным. Женсоветы были обязаны «объединять всех советских женщин в интересах построения коммунизма» [Racioppi, See 1997: 6].

Вернуться

11

Совокупность мер, которыми руководствовались международные финансовые институты в своих отношениях с Россией в ранний постсоциалистический период, известна как Вашингтонский консенсус. Гарвардский экономист Джеффри Сакс был одним из главных архитекторов этой политики. В более поздних статьях Джеффри Сакс дистанцировался от нее и раскритиковал международные агентства, такие как МВФ, за их неспособность полноценно помочь России в первые годы реформ.

Вернуться

12

Валери Сперлинг подробно рассматривает этот процесс, объясняя, как выдача кредитов от международных кредитно-финансовых организаций зависела от отделения промышленности от сферы социального обеспечения. Согласно этой логике, если завод получал международные кредиты, он должен был передать свою социальную сферу (в том числе детские сады) городу. Поскольку в это время городские бюджеты сильно сокращались, это означало, что большинство объектов социальной сферы вообще закрывалось [Sperling 2000: 227].

Вернуться

13

Среди этих российских ученых – Светлана Айвазова [Айвазова 1998], Ольга Хасбулатова [Хасбулатова 1994] и собственно Валентина [Успенская 2000, 2003]. Кроме нового исторического анализа в их задачу входило ввести в российский оборот забытые феминистские тексты дореволюционного периода. В книгу С. Айвазовой «Русские женщины в лабиринте равноправия» входит несколько таких текстов: труды Первого Всероссийского женского съезда 1908 года, статьи из дореволюционных женских журналов, предисловие к русскому изданию книги Дж. Ст. Милля «Подчиненность женщины», первое издание которой в России вышло в 1869 году.

Вернуться

14

Валентина Успенская пишет, что термин «равноправки» был наиболее распространенным. Термин «феминизм» в России конца XIX – начала XX века использовался для обозначения «стремления женщин из образованных (чаще всего, буржуазных) слоев общества самостоятельно и организованно добиваться признания своих прав в обществе» [Успенская 2000: 141].

Вернуться

15

Об этом свидетельствует устав, принятый Всероссийским союзом за равноправие женщин. Союз был образован в 1905 году и объединял широкий круг радикально настроенных женщин. В уставе говорилось, что борьба за права женщин «неразрывно связана с политической борьбой за освобождение России». Цит. по: [Edmondson 1984: 39]. Более подробное описание сложных отношений между социализмом и феминизмом см. в [Edmondson 1984; Stites 1978].

Вернуться

16

Фрейзер использует этот термин, чтобы обозначить доминирующие политические настроения в эпоху после холодной войны, характеризующиеся сдвигом в «грамматике политических притязаний». Особенно это касается правосудия. Фрейзер показывает, как в 1990-е годы в контексте возникновения экономического либерализма стремление к признанию Западом (в том числе «культурного» признания) побеждает логику перераспределения благ (и вопросов социальной и экономической справедливости) [Fraser 1997: 2].

Вернуться

17

Политолог Жаклин Берман исследует некоторые из новых гуманитарных кампаний за женские права, проводимых после холодной войны. В своем анализе Берман показывает, как глобальные дискурсы торговли людьми, которые привлекают внимание к уязвимости восточноевропейских женщин перед сексуальной эксплуатацией, на самом деле работают на усиление запретительных мер и проводят расистскую политику.

Вернуться

18

В контексте дискуссии о конкретных этических проблемах исследовательской работы в бывших социалистических государствах Эрмина де Сото подхватывает призыв феминистки-исследовательницы Сандры Хардинг к «политике солидарности» с нашими информантами [De Soto 2000: 93]. В недавно вышедшей книге Мишель Ривкин-Фиш исследует проблемы, связанные с внедрением антропологических идей в мероприятия по расширению прав и возможностей женщин и демократии в области здравоохранения [Rivkin-Fish 2004]. См. также [Hemment 2004b].

Вернуться

19

Во время мероприятий 1990-х годов многие антропологи, работавшие в постсоциалистических государствах, были втянуты в «прикладные» формы работы. Они работали консультантами, оценщиками, переводчиками. Некоторые пришли к выводу, что такое сближение между культурной и прикладной работой является верным направлением для дисциплины в целом [Hackenberg, Hackenberg 2004; Lamphere 2003].

Вернуться

20

К 90-м годам «совместные действия» для международных спонсорских организаций стали таким же мейнстримом, как и «гендер». Многие критики уже указывали на то, что чаще всего «совместные действия», которые международные спонсоры предлагают местным группам, несвободны, так как ограничены неолиберальной повесткой дня. См. [Jordan 2003; Paley 2001].

Вернуться

21

Примечательным исключением из этого тренда является книга под редакцией Эрмин Де Сото и Норы Дадвик. Авторы исследуют специфические проблемы проведения полевых исследований в контексте постсоциалистических государств и приводят веские доводы в пользу рефлексивности. Обсуждаются сложности ведения переговоров о взаимоотношениях в полевых условиях, и подчеркивается, что исследователи должны постоянно позиционировать себя как в личном, так и в профессиональном плане [De Soto, Dudwick 2000].

Вернуться

22

Антрополог Рут Бехар много писала об этическом и нравственном выборе во время полевой работы этнографа. По ее мнению, методы работы часто являются способом защиты: они позволяют «снизить тревогу и эффективно действовать» в ситуациях, «когда мы чувствуем себя причастными к структурам власти или не можем избавить другого человека от страданий, или не знаем, следует ли действовать или наблюдать» [Behar 1996: 6]. Рут Бехар выступает против того, что она описывает как «смещение», которое лежит в основе профессиональной антропологии, в пользу уязвимости самого исследователя и его текстов [Ibid.: 1–33].

Вернуться

23

Доклад был сделан 1 февраля 1999 года. Он назывался «Экспериментальное исследование и активизм в российских женских сообществах: взгляды на политику обмена между Востоком и Западом». Благодаря помощи Фонда Форда Валентина смогла прилететь в США. В 1998 году Валентина выиграла индивидуальный грант; на его средства она стала участницей нескольких программ по женским исследованиям в США. Это было частью подготовительного этапа к запуску ее собственного Центра женской истории и гендерных исследований в Тверском государственном университете.

Вернуться

24

То же самое можно сказать и о проекте по реструктуризации и трансформации высших учебных заведений и преподавания общественных дисциплин в бывших социалистических государствах. Специальный выпуск англо-венгерского журнала Replika посвящен теме реструктуризации высшего образования и преподавания общественных наук по западному образцу. Авторы задаются вопросом «колонизация или освобождение?». В середине и в конце 1990-х годов я была свидетелем многих полемичных дискуссий в интернете по поводу этого проекта по пересмотру образовательных программ.

Вернуться

25

[Drakulic 1987] и [Havelkova 1993] одними из первых выступили с критикой в печати. Особенно резкой и содержательной была критика хорватской журналистки Славенки Дракулич. Ее короткие эссе, опубликованные на английском языке в США (сначала в журнале Ms. Magazine, а затем изданные отдельными книгами), указывали на то, что западные феминистки рассматривают женщин как объект и слепо не замечают собственного привилегированного положения.

Вернуться

26

Разделение труда ученых сильно зависело от ситуации холодной войны [Wolf 1982: 3–23]. По традиции антропологи изучали третий мир и аборигенов. Так называемый второй мир Восточного блока был достоянием «более тяжеловесных» общественных наук – социологии и политологии. Кроме того, до реформ середины и конца 1980-х годов было крайне сложно попасть в социалистические государства, чтобы провести там этнографическое исследование. Первооткрыватели Марджори Мандельштам Балзер [Balzer 1992], Кэролайн Хамфри [Humphrey 1983], Кристел Лейн [Lane 1981] были исключением.

Вернуться

27

Антропологи имеют склонность смотреть на себя как на защитников незападных народов. Под флагом принципа культурного релятивизма, который стал центральным понятием антропологии, они отстаивали незападные ценности и культурные нормы.

Вернуться

28

Здесь нет ничего нового. В последние десятилетия в среде культурной антропологии раздавались постоянные (хотя и маргинальные) призывы к более социально вовлеченной работе. Можно вспомнить Делла Хаймса и его «новое изобретение» антропологии [Hymes 1972] или призыв Фэй Харрисон «деколонизировать» антропологию [Harrison 1991]. Однако в дисциплине по-прежнему существует раскол между «теоретиками» и «практиками» [Sanday 2003]. В последнее время тот же призыв слышится в устах сторонников «общественной» [Borofsky 2000], «общественно заинтересованной» [Sanday 2003], «ангажированной» [Lamphere 2003] и «активистской» [Lyon-Callo, Hyatt 2003] антропологии.

Вернуться

29

Фрейре П. Педагогика угнетенных. М.: Азбука-Аттикус, 2018. – Примеч. пер.

Вернуться

30

Существует много схожих по звучанию разновидностей этого методологического подхода (полевики говорят об исследовании совместных действий, исследовании действиями, науке о действиях, совместной оценке). За этими обозначениями стоят различные идеологические установки и источники возникновения термина. В дискуссиях об исследованиях действиями обычно проводится различие между «южным» и «северным» исследованием совместных действий. Вкратце, «южный» подход уходит корнями в социально-политическую критику угнетения на глобальном Юге и марксистскую теорию и работу Паоло Фрейре [Freire 1970] о критической грамотности взрослых. Он направлен как на индивидуальное развитие, так и (чаще) на радикальные социальные изменения [Fals-Borda, Rahman 1991]. «Северные» подходы связаны с промышленным Севером и с контекстом организационных изменений.

Вернуться

31

Исследование совместных действий антрополога Дэвидда Гринвуда, проведенное в управляемых рабочими промышленных кооперативах Мондрагона, является примером использования принципа PAR для достижения демократических изменений в организациях [Greenwood et al. 1992]. Антрополог Джулия Палей освоила фрейрианские методы обучения грамотности, работая с коллегами в чилийской группе женского здоровья Llareta для жителей трущоб. Эта группа использовала критическую грамотность как инструмент расширения прав и возможностей участников в борьбе с системами угнетения. По предложению группы Палей изучала эти методы и вела семинар по истории [Paley 2001]. Некоторые ученые-феминистки также увидели перспективы исследования совместных действий и переработали эти методы для достижения своих собственных целей. Патриция Магуайр одна из первых освоила методологию PAR для феминистских задач и модернизировала ее до «феминистского исследования совместных действий», работая с женщинами, пережившими насилие, и затем – на местном уровне в Институте Гэллапа в Нью-Мехико. Дж. К. Гибсон-Грэм работала с женами австралийских шахтеров, обобщив принципы «феминистского постструктуралистского исследования участия» [Gibson-Graham 1994]. Для Гибсон-Грэм была неприемлема модель освобождения, предполагающая сложившиеся способы самоидентификации, единый фронт угнетения и уже выработанные цели. Ее проект исследования совместных действий был проектом «дискурсивной дестабилизации». Женщины участвовали в серии политических бесед, в ходе которых они прорабатывали альтернативные возможности личности и находили места силы. Еще один пример феминистского исследования совместных действий см. в [McIntyre 2000].

Вернуться

32

См., например, [Buckley 1992; Posadskaia 1994].

Вернуться

33

Для женских групп, не попавших под гранты и финансирование, NEWW предложил другой вид участия: им выделялись небольшие гранты на покупку компьютеров. Проект NEWWOn-Line получал финансирование от разных американских спонсоров, в том числе от Фондов Макартуров и Форда. Проект объединил тридцать пять участников Восточной Европы и ННГ и был направлен на улучшение коммуникации и на содействие совместным проектам женских организаций. В 1994 году NEWW получил один из первых двух грантов Фонда Форда, выданных на развитие этого региона.

Вернуться

34

Некоторые из таких коннотаций были мне известны по собственному опыту западной феминистки – мужененавистничество, признание лесбиянства (к которому в обществе толерантности не было). Но в этом антифеминизме были и другие, уникальные коннотации, связанные с наследием государственного коммунизма. Феминизм был дискредитирован большевиками и советскими лидерами, его считали западной буржуазной потребностью. По иронии судьбы феминизм и понятие женского движения вызывали в памяти женский активизм советских времен, навязанный правящей партией.

Вернуться

35

Речь идет о спорах вокруг практической «колонизации» в работах западных исследователей феминизма и новом этапе в науке, который рассматривал эти споры как отправную точку развития. Я лучше всего помню обсуждение книги под редакцией Фанк и Мюллер, в которой собрана критика женщин-ученых из Соединенных Штатов, Западной Европы и бывших социалистических государств [Funk, Mueller 1993].

Вернуться

36

В советские времена ярлык «международный» или «космополитический» сильно подрывал репутацию. В 1990-е годы он по-прежнему использовался как мощное средство дисциплинарного воздействия.

Вернуться

37

В это время поездки за границу были под пристальным контролем властей. Первое приглашение Валентины было отклонено городской администрацией. Немецкие знакомые сообщили Валентине, что ее имя включено в список участников делегации из Твери, но затем из списка оно таинственным образом исчезло. Валентина смогла отправиться в поездку только после того, как ее знакомые отправили ей отдельное, индивидуальное приглашение от имени мэра города.

Вернуться

38

На первом форуме в Дубне побывало около 200 женщин, которые представляли 48 организаций со всей России. Женщины смогли встретиться друг с другом. Возник интерес к новому женскому движению. Основной темой стало ухудшение общественно-политического положения женщин в России. Был выдвинут лозунг: «Демократия минус женщина – не демократия».

Вернуться

39

Это было в преддверии предстоящих парламентских выборов в 1995 году, когда первая партия женщин «Женщины России» выдвинула своих кандидатов. Информацию об этом и о других женских избирательных блоках, сформировавшихся в 90-е годы, см. в [Sperling 2000].

Вернуться

40

Я рассказываю об этом разговоре, потому что он иллюстрирует то, как культурные представления о труде, торговле и нравственности определяют реакцию людей на постсоциалистические изменения. Новые модели, связанные с профессиональными НПО, привносят рыночную логику в деятельность, которую Валентина раньше выполняла на добровольной основе. Подробное обсуждение этих тем см. в [Humphrey, Mandel 2002; Rivkin-Fish 2004].

Вернуться

41

Валентина или ее университетские коллеги часто читали лекции по женской истории. Пару раз Валентина организовывала неофициальные презентации книг, чтобы поздравить авторов – коллег-женщин, чья работа была связана с женской историей или феминизмом.

Вернуться

42

По моему опыту, несмотря на все свои заявления, по-настоящему открытыми в России были только несколько неправительственных групп. Большинство из них представляли собой собрания друзей или родственников. Они рекламировали свою деятельность только среди НПО, московских фондов и собственных знакомых. Другие исследователи подтверждают мое наблюдение [Ishkanian 2003; Kay 2000; Sperling 2000].

Вернуться

43

С появлением нового и прибыльного рынка женщин постсоциалистических стран были созданы тысячи международных брачных агентств и бюро знакомств. Международные и региональные феминистские группы и ученые с ужасом наблюдали за этим явлением, считая его формой торговли женщинами [Global Survival Network 1997]. Большинство людей из Твери, с которыми я разговаривала, относились к этому смиренно и прагматично. Они считали, что хотя бы таким способом, но агентства могут дать женщинам шанс на лучшую жизнь. Время от времени я слышала, как люди жалели бедных наивных американских мужчин, которые, возможно, искренне верили, что их русские невесты действительно любят их. У Валентины и некоторых других участниц группы было более феминистское представление об этих услугах, они в гораздо большей степени были озабочены благополучием женщин и, соответственно, были требовательнее к мужчинам.

Вернуться

44

Это сравнение не слишком притянуто за уши. По крайней мере, одна из молодых женщин группы пошла именно по этому пути.

Вернуться

45

У Валентины одной из первых в городе появился доступ к интернету (он был предоставлен ей НПО «Сеть женщин Востока и Запада» с штаб-квартирой в Вашингтоне). Тем самым Валентина могла рассказать местным женщинам о возможностях, о которых она узнавала в сети. Например, она сообщила им о программах Института «Открытое общество», которые были предназначены для молодежи бывшего Советского Союза и других бывших социалистических государств и помогали в получении высшего образования.

Вернуться

46

В 1997 году заведующий кафедрой университета получал в рублевом эквиваленте меньше 50 долларов в месяц. В дальнейшем уровень заработной платы резко упал во время экономических кризисов. Для повышения дохода люди были вынуждены искать другие работы (иногда занимаясь куплей-продажей на рынках, репетиторством, журналистикой) или участвовать в неформальных системах обмена.

Вернуться

47

Поначалу я жила в университетском общежитии для иностранных студентов, а затем стала снимать однокомнатную квартиру.

Вернуться

48

В этнографическом исследовании о воссоединении Германии Дафна Бердал красноречиво пишет о сильной культурной девальвации, которую пережили восточные немцы в постсоциалистический период. Идеология, ценности и прошлые жизненные решения были дискредитированы. Женщины особым образом испытали эту ситуацию на себе [Berdahl 1999].

Вернуться

49

При включённом наблюдении требуется погружение в «обычную жизнь» (в те банальные и само собой разумеющиеся занятия, которые ни местные жители, ни большинство социологов не сочтут достойными внимания). В идеале, типичный включённый наблюдатель намеренно открывается опыту и взаимодействиям, которые зависят от того, где он находится. В соответствии с традициями интерпретативизма (а по нему, как по компасу, ориентируется большинство антропологов), задача состоит в том, чтобы осмыслить и представить «точку зрения туземца» [Geertz 1983].

Вернуться

50

В то время как традиционное обществознание предполагает, что право и умение планировать и проводить исследования принадлежат эксперту-исследователю, исследование совместных действий пересматривает этот подход. Исследование считается совместной работой стороннего исследователя и сообщества, при котором члены сообщества вовлечены в дизайн исследования. В идеале, общественная группа приглашает исследователя поработать с ними над проектом, отвечающим местным потребностям [Greenwood, Levin 1998].

Вернуться