Живиль Богун
Дети Зари. Книга четвертая. Цветы пустыни

И спросила пустыня:

– Что такое «любовь»?

– Любовь – это когда над твоими песками летит сокол. Для него ты – зеленый луг. Он никогда не вернется без добычи.

                                          Паоло Коэльо, «Алхимик»

Пролог

Искры костров взметались к звездному небу – единственной крыше табора. Стенами же служили составленные в круг кибитки. Утром, как только солнце взойдет, мужчины с крупными серьгами в ушах, в ярких рубашках, подпоясанных вышитыми кушаками – неизменно нарядные и вечно голодные – запрягут лошадей, и маленький табор снова отправится в путь. Что поделаешь, цыгане – теплолюбивый народ, вот и кочуют вслед перелетным птицам: зимой к морю, летом обратно, в верховья могучей гостеприимной реки. Дунай, как и вольные цыгане, не признает границ – катит свои воды через половину Европы, и ему безразлично, на каком языке говорят люди, живущие на его берегах.

Цыгане же пели на своем наречии, звучном и резком, то холодном, как родниковая вода, то жарком, как пламя костров. Женщины в многослойных цветастых юбках плясали в середине огненного круга под гитары и бубны, и сверкали в ночи золотые мониста на высоких грудях и белоснежные улыбки на смуглых лицах.

Лицо старухи в обрамлении седых спутанных волос казалось почти черным. Полог кибитки был откинут, и свет от костров проникал внутрь, отражаясь на тяжелых золотых украшениях. Она сидела у самого выхода, грузная, но еще крепкая, не сводя цепкого взгляда с молоденькой девушки, полулежавшей на груде старых перин и комковатых подушек.

– Не пара он тебе, красавица моя, не пара! – бормотала старуха, повторяя одно и то же в сотый раз, как заклинание. – Уйдешь с ним – быть беде! Потому что не пара он тебе, не пара…

Девушка ее не слушала. Напряженная, как перетянутая гитарная струна, она отчаянно пыталась уловить сквозь гомон табора звук одного голоса, так непохожего на голоса ее сородичей, или звон шпор на ботфортах, какие цыгане отродясь не носили…

И действительно услышала шаги. К кибитке приближались двое. Но в проеме показалась одна голова, кудрявая, всклокоченная, с круглой серьгой в мясистом ухе.

– Повезло же тебе, дочка! – прохрипел грубый голос. – Век должна быть мне благодарна, что отправил веселить господ на свадьбе – приворожила-таки знатного кавалера… – ловкие пальцы вставили ключ в замочек, и цепь с тихим звоном соскользнула со стройной щиколотки юной цыганки. – Ну все, лети, птичка!

Девушке не нужно было повторять дважды. Радостно вскрикнув, она выпрыгнула из кибитки прямо в руки второму мужчине, в ботфортах и длинном дорожном плаще.

– Ай-ай, не к добру это, не к добру! – снова запричитала старуха, стряхивая второй конец цепи со своей ноги, толстой, как колода. – Не пара он ей, не пара…

– Кончай ворчать, мать! – резко оборвал ее лохматый цыган. – На вот лучше, полюбуйся – проверь, хорошо ли блестит! – и он с гортанным смехом кинул старухе на колени тяжелый кошель.

– Что это? – подслеповатая старуха с трудом нащупала завязки на кожаном мешочке.

– Выкуп! Самый большой выкуп, который когда-либо давали за цыганскую дочь – больше и королева не стоит, честное слово! Теперь мой табор – самый богатый в долине Дуная, и быть мне ром-баро еще до начала весны, вот увидишь!

Распутав наконец шнурки, старуха жадно запустила пальцы в кошель, полный золотых монет, тяжелых, гладких и прохладных. Но все равно пробормотала себе под нос:

– Не видать моей птичке счастья, не видать…

Цыган услышал, замахнулся было на нее, но блеск желтого металла подействовал успокаивающе. Он лишь брякнул старухе, уходя:

– Твоя любимица всю жизнь будет в шелках ходить, из золотых тарелок есть!

– Всего один год, всего год! А потом сто лет в нищете и одиночестве… – возразила старая цыганка.

Ее никто не услышал: ни довольный отец, ни счастливая дочь. А если бы и услышали, это ничего не изменило бы. Никакие пророчества старой ворчливой бабки не могли остановить юную красавицу. Обняв тонкими руками шею любимого, она доверчиво прильнула к его плечу. А он прикрыл ее от ветра полой своего плаща, пришпорил коня изабелловой масти, чистокровного андалузца, который стоил больше, чем все лошади табора, вместе взятые, и умчал цыганку в ночь…

Глава 1. Ночь, день и снова ночь

Он шел на свет. Шел, полз, прорывался, плыл, летел – способ движения был не суть важным. Главное, что он двигался к свету. Тоненький мерцающий лучик, словно путеводная нить Ариадны, пронзал густую тьму, и Лео намертво вцепился в него, как альпинист в спасательный трос. Сначала медленно, отчаянными рывками – тьма очень не хотела отпускать! – затем все быстрее, все легче преодолевая притяжение мира, оставшегося позади. А нить света разбухала на глазах: вот она уже толщиной с веревку… с канат… с винтовую лестницу. Последний отрезок пути он мчался по сияющему тоннелю, прямо в ослепительный круг золотисто-белого огня…

…Лео открыл глаза и снова зажмурился от яркого света, бьющего в лицо. Он повернул голову, и перед глазами заплясали аляповатые, слишком затейливые на его вкус узоры толстого турецкого ковра; отчего-то он точно знал, что ковер именно турецкий. Щурясь и моргая, Лео осторожно приподнялся на локте и огляделся. Ковер, пыльный, старый, линялый, почти полностью закрывал пол из широкой сосновой доски. И все. Мебель в помещении напрочь отсутствовала.

И тут он вспомнил, что сам же вынес отсюда стол и стулья, и с каким трудом вытолкал спустил вниз скрипучий продавленный диван. Выволок даже старомодный торшер, чтобы случайно не разбить. Хотя толку от этого торшера было как от козла молока, поскольку электричество в доме отсутствовало. Раньше наверняка было – об этом свидетельствовал серый от пыли плафон под потолком – но теперь нет. Нет и не надо.

Лео встал, пошатываясь, и нетвердым шагом приблизился к окну, сквозь которое в комнату лился поток слепящего солнечного света. Все верно, он сам снял ставни, неизменные во всех местных домах как единственное спасение от дневного зноя – снял, чтобы ничто не мешало солнцу разбудить его.

Лишь свет мог вернуть его к жизни.

      Вот только с каждым днем это происходило все позже. Судя по углу падения лучей, шел уже одиннадцатый час.

Лео со стуком распахнул створки окна и по пояс высунулся наружу, жадно вдыхая сырой воздух, пропитанный острым запахом моря. Мозг, словно промытый соленой водой, мигом очистился и заработал четко и быстро, выдавая нужную информацию.

Время действия: июль, середина лета.

Место действия: Андираспа, крошечный островок в Эгейском море, один из многочисленных островов Восточных Спорад, разбросанных более чем хаотично – так и тянет сказать «спорадически»! – вблизи берегов Малой Азии.

Действующие лица: Лео, строитель-отделочник, столяр и плотник в одном лице. Подрядился практически даром подлатать местную церквушку, а заодно и несколько домиков для паломников и туристов; правда, первые появляются на островке только в августе, а вторые лишь изредка приплывают поглазеть на редких птиц, гнездящихся здесь. Отдыхающие предпочитают останавливаться в деревне на соседнем острове Распа*, а то и вовсе на Хиосе, куда более приспособленном для приятного времяпрепровождения. Именно поэтому Лео и жил здесь уже более года.

*Распа, Андираспа – изменённые названия. Прототипом места действия романа являются греческие острова Псара и Антипсара, принадлежащие архипелагу Восточные Спорады.

В гордом одиночестве.

Не считая тех дней, когда сам отправлялся на Распу за провизией и строительными материалами.

Вспомнив об этом, Лео тревожно нахмурился: как раз сегодня планировалась поездка в деревню. Надо заказать еще досок и два-три листа кровли, зарядить аккумуляторы для шуруповерта и дрели, прикупить саморезов; да и запас продуктов подходил к концу.

А поскольку он сегодня сильно припозднился, отправляться следует немедленно… если он хочет вовремя вернуться. А он очень хочет!

Захлопнув окно, Лео кинулся вон из комнаты, вниз по узкой, шаткой лестнице. Заглянул на кухню, жадно выпил чуть ли не полкувшина воды – вода была теплая, но идти к источнику за свежей уже не было времени – выгреб из миски на столе горсть маслин, с полки в прихожей прихватил шляпу да очки от солнца и выскочил во двор. Быстрым шагом миновал гостевой домик, невольно рыща взглядом по сторонам. Но Бесс нигде не было: либо уже спит, либо еще не вернулась с ночной прогулки…

Зато Альфа был, как всегда, на посту: парил над островом черной точкой в бескрайней лазури. Один. Омега, похоже, уже сидела на кладке, в гнезде над карнизом высокой скалы, где берег почти вертикально уходил в море. Алеты, они же соколы Элеоноры, обзаводятся потомством лишь к осени, позже любой другой птицы Северного полушария; и выкармливают птенцов мелкими перелетными пернатыми, что в это время года целыми полчищами мигрируют из Европы на юг. Альфа – отличный охотник: с полтысячи пичуг так и не долетают до берегов Африки.

Лео обогнул церквушку из замшелого камня, но с блестящей новой крышей и, привычно балансируя на валунах, сбежал по насыпи к бухте. Едва он оказался на берегу, алет спикировал вниз и опустился на его протянутую руку. Сложив темные, почти черные крылья, в размахе достигающие около метра, он становился не таким уж и большим, сантиметров сорок в длину, весом с полкило.

– Ну привет, красавчик! – Лео одним пальцем пригладил светлые перышки на груди птицы. Алет щелкнул хищным клювом и одновременно прикрыл от удовольствия круглые желтые глаза. – Я в деревню и обратно. Как понимаю, ты скоро снова станешь папой, а, красавчик? Привезти твоей подруге что-нибудь вкусненькое?

Альфа смерил его гордым взглядом и с клекотом взмыл ввысь, оставив на изодранном рукаве кожаной куртки еще пару свежих царапин. Пернатый дружил с человеком не ради подачек: что он, сам свою подругу не накормит?!

– Не обижайся! – крикнул Лео птице. – У людей так принято: делать подарки в знак взаимного расположения!

Алет смилостивился, спустился чуть ниже и описал над его головой пару прощальных кругов. Обычно он провожал Лео до большого острова, один или с подругой, но сейчас, видимо, не хотел оставлять ее даже на короткое время.

– Я скоро, ждите! – Лео махнул птице, и та, едва шевельнув кончиками расправленных крыльев, повернула назад, в сторону гнезда.

Андираспу издавна облюбовали морские птицы. Это был каменный островок, неприступный с трех сторон света, почти лишенный растительности и поэтому избавленный от постоянного присутствия людей. Однако колонии бакланов и буревестников предпочитали селиться на северной и западной стороне, подальше от единственного лодочного причала и особенно от парочки хищных соколов. И те, то есть соколы, властвовали на восточном берегу, довольствуясь компанией друг друга. Лео, с неистребимой человеческой склонностью всему вокруг давать имена, так и окрестил пернатых супругов: Альфа и Омега.

Они подружились почти сразу, как только Лео поселился здесь. Правда, самка, более светлая, с коричнево-бурым оперением, была пугливее, осторожнее и не подпускала нового обитателя острова к себе ближе чем на два метра. А вот самец, крупный, почти черный, оказался не только бесстрашным и безмерно любопытным, но вдобавок еще и падким на похвалу: ему явно нравилось, когда им любовались. Тем более, что Лео делал это искренне – он в жизни не видел ничего красивее полета сокола в синем небе над синем же морем…

Размышляя о причудах своих крылатых друзей, единственных, поскольку Бестию Бесс вряд ли можно было назвать другом – так, соседка по воле случая – он отвязал одинокую лодку от дощатого причала, ловко забрался в нее, взял со дна весла и сноровисто вставил в уключины. Мотор заводить не стал: затекшие за ночь мышцы требовали разминки. Да и грести-то было всего ничего, чуть более двух километров. Лео мог преодолеть это расстояние вплавь, когда волна была не слишком высокой. Он плавал как дельфин, хотя море впервые увидел в шестнадцать лет. Зато его детство прошло в деревне, недалеко от того места, где тихая, скромная река Раба вливается в рукав величественного Дуная…

Солнце, благодатное солнце, когда-то пробудившее к жизни саму колыбель западной цивилизации – Элладу, уже жарило на всю катушку. Лео по утрам невыносимо знобило, но теперь он наконец снял кожаную куртку и заработал вёслами. С каждым гребком, плавным и мощным, старая, но еще крепкая и вместительная лодка все больше отдалялась от маленького необитаемого острова, приближаясь к большому обитаемому. Хотя большой Распа была лишь по сравнению с крошечной Андираспой. В главном и единственном поселке на восточном берегу жили сотни три человек, в основном, рыбаки да лодочники. Еще полторы сотни рапсиотов обитали в середине острова, на холмах, поросших маквисом* и тимьяном, что позволяло разводить овец и коз. Более-менее плодородной земля была лишь в узких прибрежных полосах: там росли груши, сливы, абрикос, инжир и, конечно же, виноград – куда без него? Там же, на пляжах, водились и дикие туристы, то есть любители простой и вечной красоты, ради нее готовые обходиться минимумом комфорта.

*Маквис – заросли вечнозеленых жестколистных и колючих кустарников, низкорослых деревьев и высоких трав в засушливых субтропических регионах.

Швартуя лодку у причала, Лео нос к носу столкнулся с такими ценительницами естественности: навалившись на деревянные перила смотровой площадки, две дамы среднего возраста, но в подростковых нарядах разглядывали его самого – причем с нескрываемым одобрением.

– О-о, так вот что из себя представляет истинно греческий профиль! – сказала одна по-немецки, обращаясь к подруге, но стреляя глазами в Лео. – Наверняка только здесь, на краю цивилизации, еще можно увидеть настоящих данайцев!

– А какое у него тело! – поддакнула вторая, взглядом ощупывая мускулы под рубашкой Лео, намокшей от пота и морских брызг. – Достойное внимания самого Фидия… или кто там ваял голых спортсменов?

– Поликтет и Мирон, – проходя мимо них, услужливо подсказал Лео на чистейшем немецком. – Фидий специализировался на богинях в исключительно целомудренных одеяниях…

Не особо интересуясь реакцией любительниц античности, он стремительно исчез в дверях ближайшей кофейни: у него самого кофе уже два дня как закончился.

Эрасмос, владелец кофейни «Триера», он же бармен и официант, был жгучим брюнетом неопределенного возраста, но явно пиратской наружности – даже крупная серьга в ухе болталась. Едва завидев посетителя в окно витрины, Эрасмос кинулся готовить эспрессо. Лео сердечно поздоровался с ним, сел на высокий стул у барной стойки и уже потянулся за чашкой, как дверь снова распахнулась, пропуская коренастого бородача с мясистым носом и широкой улыбкой на смуглом лице.

– Здорово, парень! – бородач с размаху хлопнул Лео по плечу, ловко устроился на соседнем сидении и по-свойски кивнул хозяину заведения. – Мне тоже еще кофейку, пожалуй…

Однако Эрасмос со стуком поставил перед ним стакан висинаду – напитка из вишневого сока со льдом:

– Прости, приятель, твоя мама велела не давать тебе больше двух чашек до обеда.

– Ух, вечно она… – начал было бородач, однако тут же осекся: как известно, греческие мужчины в большинстве своем до старости остаются маменькиными сынками, что, впрочем, нисколько не умаляет их мужественности. – Ладно, давай! – и сжал стакан в огромной волосатой лапище.

– Рад тебя видеть, Памфилос, – обратился к нему Лео. – Я как раз к тебе в контору собирался…

– А я вот он, тут как тут! – бородач выразительно взмахнул руками и зычно захохотал, словно сказал что-то очень смешное.

Памфилос Эксархидис, обладатель роскошной черной бороды, какой и ассирийские цари позавидовали бы, торговал строительными материалами. Он же по договору с местными властями поставлял все необходимое для ремонта построек на Андираспе, которым занимался Лео. Как и Эрасмос, внешне он больше походил на морского разбойника, чем на честного предпринимателя. Что, впрочем, было неудивительно: островитяне, потомки хитроумного Одиссея и его дружков, еще в недавнем прошлом не считали зазорным взимать дань с проплывающих мимо кораблей. Однако Лео, больше года прожив среди этих людей, не заметил в них ни коварства, ни жестокости. Рапсиоты, как и большинство греков, были темпераментны и свободолюбивы, но при этом жизнерадостны, простодушны и непосредственны.

Конечно, любого делового человека смутила бы столь явная безответственность – Памфилосу в данный момент надлежало трудиться в своей конторе, а не просиживать штаны в кофейне – но Лео больше ценил искреннюю общительность. Чем-чем, а безразличием к окружающим эти люди точно не страдали. У них даже имена были соответствующие: Памфилос, к примеру, означало «друг всех», а Эрасмос так вообще «любящий».

А то, что туристы и его принимали за местного, Лео было только на руку. Он потому и поселился здесь, что его оливковая кожа и черные курчавые волосы не привлекали особого внимания – не то что на родине, где его с детства дразнили «цыганенком». Хотя в этом ведь тоже была доля истины…

Его невеселые мысли прервал еще один хлопок по плечу.

– Ты чего наговорил тем двум дамочкам на пристани? – бородач Памфилос смотрел на него с жадным любопытством. – Я же видел, обе расплылись, как воск на солнце – делай с ними что хочешь!

– Да ничего такого, просто назвал парочку античных скульпторов, – признался Лео. – Теперь вот думаю: может, не стоило?

– Еще как стоило! – заверил его бородач. – Молодец, парень!

– Теперь они будут думать, что местные с молоком матери усваивают свою героическую историю! – поддакнул Эрасмос, энергично вытирая полотенцем бокалы.

– А разве это не так? – Лео состроил наивную мину, которая еще пуще развеселила собеседников.

– Все так! Приходи вечерком, когда народу побольше, такие истории услышишь – Геракл со своими подвигами в сторонке отдыхает! – Памфилос переглянулся с хозяином заведения, и оба буквально покатились со смеху.

Неопределенно покивав, Лео дождался, пока они утихомирятся, и снова обратился к бородачу:

– Так что насчет материалов? Мне бы еще пару листов металлопрофиля и хотя бы полкуба доски. И саморезов, конечно.

– Металл дам, и саморезов дам! – торговец на минутку принял деловой вид. – Сходи на склад, мои ребята все выдадут…

– А пиломатериал?

– Доски будут завтра… нет, послезавтра. Знаешь, приезжай-ка денька через три – точно будут, обещаю!

– И что мне без них делать три дня?

– Да что хочешь, то и делай! Тебя разве гонит кто? Отдохни, выспись как следует, а то выглядишь неважнецки: осунулся совсем, сутулишься как старик! – Памфилос покачал головой. – В твои годы я о работе вообще не думал!

– Как будто ты сейчас о ней много думаешь, – вставил Эрасмос, переключаясь с бокалов на ножи и вилки.

– Так я уже свое отработал! Пусть теперь сыновья вкалывают… Кстати, брат, уже почти время обеда, дай-ка мне чего перекусить – а потом глоток кофейку, чтобы в сон так не клонило…

На этом Лео их оставил. Сначала сходил на склад строительных материалов и договорился, что металл возьмет вместе с досками в следующий раз. Затем отправился на рынок и набрал провизии на три дня: овощей, фруктов, неизменного местного сыра фета, свежайшего, еще теплого хлеба – всего, что не требовало готовки, и кофе в зернах. Там же, в ресторанчике напротив рынка, подкрепился; аппетит, напрочь отсутствовавший после пробуждения, к обеду обычно просыпался, а здесь подавали отличный авголемоно – яично-лимонный суп.

Он уже направлялся обратно на пристань, когда его вдруг окликнули:

– Эй, сынок!

Лео обернулся: его звала пожилая женщина. Она сидела на каменной скамье у калитки, в зыбкой тени деревьев, опираясь на самодельную узловатую трость – в это время дня, в самую жару, лишь старики, и так уже высушенные солнцем дальше некуда, могли позволить себе оставаться на улице.

Он подошел и почтительно поздоровался. Имени старухи Лео не знал, однако видел ее почти каждый раз, когда приезжал на большой остров за покупками: обычно она сидела на этой скамье с приятельницами, такими же сухими, морщинистыми и жилистыми старухами, одетыми во все черное – белыми были лишь волосы под плотными платками.

– Ну что, успеешь к празднику? – осведомилась старуха надтреснутым, но еще властным голосом.

Лео сразу смекнул, о чем она: в августе паломники с ближайших островов неизменно наведывались в церковь св. Иоанна, построенную на Андираспе в память о далеких трагических событиях войны за независимость. Греки, когда-то давшие начало западной культуре, остались охранять ее на границе с заново набирающим силу Средним Востоком. Соседство с турками, нацией молодой и энергичной, дорого обошлось потомкам древних ахейцев; быть может, это было возмездие за оскверненную ими Трою?..

– Успею, – Лео снова почтительно поклонился.

– Хорошо, – проскрежетала старуха, кивая собственным мыслям. Затем вдруг впилась в Лео взглядом маленьких черных глазок, сверкающих из-под кустистых бровей: – Держись, сынок! А когда совсем не останется сил, помощь придет…

– Какая… помощь? – растерялся Лео.

– Откуда мне знать, какая! – старуха вдруг резко стукнула о землю палкой. – То лишь Святым Небесам ведомо… – перекрестившись скрюченными пальцами, она встала и споро заковыляла прочь, вверх по улице, в сторону церкви Святителя Николая – щуплая черная фигурка, ростом почти вдвое ниже взрослого мужчины.

– Твои слова да Богу в уши, – автоматически пробормотал Лео: память услужливо подсунула принятое в таких случаях выражение. И быстрым шагом продолжил свой путь.

Спустя четверть часа он вернулся на пристань. Кинул рюкзак с покупками на дно лодки, накрыл его куском брезента от морских брызг и без раздумий завел мотор – время поджимало. Солнце, перекатившись через зенит, напекало затылок даже сквозь шляпу, но Лео не ощущал дискомфорта. Наоборот, нежился под жаркими лучами, будто кот, вбирая тепло всем телом… словно в надежде согреть душу.

К тому времени, когда лодка причалила к берегу маленького острова, он напрочь забыл о странной старухе.

Альфа был тут как тут: спустился ему на запястье, хлопая мощными крыльями, моргнул хищным глазом, цапнул клювом гостинец – Лео не забыл прихватить в ресторанчике кусок ветчины – и умчался назад к подруге.

Зато Бесс в этот раз повела себе более бескорыстно. Вылакав полное блюдце козьего молока – ей ведь тоже полагался гостинец – кошка потерлась о ноги Лео и даже соизволила издать что-то вроде мурлыкания. Для дикой зверюги это была высшая степень признательности.

До ночи оставалась еще уйма времени. Продолжить работу Лео не мог ввиду отсутствия нужных материалов, поэтому решил последовать совету добряка Памфилоса и отдохнуть. Все, что ему требовалось для отдыха, находилось за домом, под широким навесом: здесь он оборудовал себе мастерскую. Повязав фартук и разложив на верстаке необходимые инструменты, он аккуратно снял кусок полиэтилена со своего последнего творения и тотчас принялся за работу: руки так соскучились по любимому делу, что аж чесались в предвкушении.

Это было большое панно, естественно, на морскую тему. Собирая на берегу плавник для печки, Лео по привычке откладывал интересные деревяшки и сушил их в тени под навесом. А в конце осени штормящее море выкинуло на отмель широченную дубовую плаху длиной в четыре локтя, черную, с серебристо-седыми прожилками, проступившими после сушки – бог знает, когда и откуда похитили ее жадные волны. И Лео сразу понял, на что использует плаху – для панно. Даже не пришлось придумывать сюжет, картина сама возникла перед внутренним взором: прибрежные скалы, окруженные бурлящей пеной, и два парусника по центру – один, с обрывками такелажа на сломанных мачтах, уже идет на дно, а второй, потрепанный бурей, но уцелевший, уносится в неведомую даль. Возможно, он каким-то образом считал информацию, запечатленную в дереве, а может, это была лишь игра воображения. Так или иначе, другие варианты он даже не рассматривал.

Мастер практического склада наверняка определил бы столь ценную находку под столешницу, фасад буфета или изголовье кровати, а затем продал бы за большие деньги. Нет более дорогой древесины, чем мореный дуб, тем более естественно мореный. Но Лео в деньгах не нуждался, да и мебельщик из него был так себе. Другое дело – художественные детали интерьера: это был его конек! Недаром говорят: «Найди себе труд по душе, и тебе никогда в жизни не придется работать». Работать ему, правда, пришлось, зато труд по душе служил лучшим отдыхом…

Панно было уже почти готово. Оставалось самое сложное: выложить из мельчайших кусочков древесины уходящий в море корабль. Помимо резьбы, в этом изделии Лео использовал разное дерево для инкрустации. Розовато-серая осина, например, отлично подходила для мокрых после бури парусов, освещенных первыми лучами восходящего над морем солнца. Для обшивки кораблей подошла местная груша и темный орех, а на скалы пошла вишня, крупинки млечного дуба, почти прозрачные пластинки ясеня. Разумеется, пришлось выписывать это все по интернету – на складе старины Памфилоса не водились породы, ценимые больше краснодеревщиками, чем строителями.

Увлекшись, Лео не заметил, как наступил вечер. Очнулся, только когда под навесом стало слишком темно для кропотливой работы. С моря подул сырой ветер, и ему снова стало зябко. Еще один день жизни – светлый, яркий, теплый – подходил к концу. Неумолимо надвигалась ночь. И тьма.

Но он был к этому готов.

Накрыв панно полиэтиленом и убрав на место инструмент, Лео снял фартук и снова надел кожаную куртку. Затем быстро пересек двор, мимоходом оглядел сидевшую на перилах крыльца кошку и вошел в дом. Внутри уже царили сумерки. Миновав вход на кухню, он поднялся по лестнице в пустую комнату, в которой проснулся утром, и немедля уселся посередине потертого турецкого ковра с аляповатыми узорами. Ждать оставалось недолго, от силы четверть часа: окна мансарды выходили на восток, но Лео затылком чувствовал, как на западе по синему полотну неба разливаются оранжево-пурпурные полосы.

Он шевельнулся лишь раз: сунул руку под куртку, проверяя, на месте ли талисман. Тот был там, где положено, надежно приколот к плотной подкладке.

А мгновенье спустя мир погрузился во мрак…

Глава 2. Суета сует

В послеобеденные часы в Эрхарт-холле царила сонная тишина. Правда, спал только рыжий Барбос, как обычно, свернувшись калачиком в ротанговом кресле на террасе. А может, и не спал, только притворялся. Так или иначе, воробьи не рисковали покидать свое убежище в кусте древовидной гортензии, растущей у входа на террасу, лишь вожделенно поглядывали оттуда на крошки печенья на скатерти – редкую картину в этом доме: что же должно было произойти, чтобы Эль не убрала со стола?

Вообще-то ничего такого еще не произошло, а только намечалось. Однако и этого было достаточно, чтобы она забыла о своих домашних обязанностях. Предстоящая свадьба – нешуточный стресс для каждой девушки!

– Да, с фасоном уже определилась, – говорила Элинор в трубку, сидя на качелях в саду. В ее голосе, всегда тихом и размеренном, нет-нет да проскальзывали панические нотки – словно камешки плюхались в журчащий ручей. – Осталось выбрать ткань. А мама не хочет мне в этом помочь, представляешь!

– Не представляю. Скорее всего, мама просто посоветовала тебе четко представить, какую ткань ты бы хотела – цвет, фактуру и так далее – при этом не ограничивая свою фантазию…

– Именно так! Но откуда ты знаешь, Ева?

– Ты забыла, мне ведь тоже шили подвенечный наряд… Правда, тебя тогда с нами не было… Но я же тебе его показывала в твой прошлый приезд! Короче говоря, мама тогда дала мне точно такой совет.

– Вот как? – изумилась Элинор. – Я прекрасно помню твое платье. Судя по всему, ты действительно не ограничивала свою фантазию – я даже не знала, что бывают такие чудесные ткани!

Ева рассмеялась, довольная.

– Поверь, сестричка, я тоже не знала – до того момента, когда мама вручила мне отрез шелка, словно вытканного из света… Так что мечтай смелее.

– Ох, – вздохнула Элинор, – кажется, я только этим и занимаюсь в последнее время!

– Нормальное состояние для невесты, – успокоила ее сестра. – А чем занимается жених?

– Да все тем же – где-то пропадает с Мастером Илларионом. Иногда по два-три дня дома не показывается, но ничего мне не рассказывает, представляешь?

– Представляю, – сказала Ева, теперь уже без смеха. – Это тоже нормально. Не волнуйся, если его сильно припрет, он обязательно с тобой поделится.

– Вот и мама так говорит, – снова вздохнула Элинор. – А еще говорит, что все мужчины такие… Вот почему мы, женщины, им всегда все про себя рассказываем, каждой мелочью делимся, а из них и слова не вытянешь?

–– «Мы, женщины!» – передразнила ее сестра. – Да ты еще совсем ребенок, если так рассуждаешь. Скажи, ты действительно не знаешь ответа на свой вопрос?

Элинор вздохнула третий раз – и тут же тихо рассмеялась.

– Знаю, конечно! Я все понимаю, Ева, просто… Просто я думала, что теперь, когда я вернулась, мы всегда будем вместе. Я очень скучаю по нему…

– Привыкай! – сестра безжалостно прервала ее сетования. – Ты собралась замуж за Искателя, значит, разлуки неизбежны. Тревожиться за Вика тебе нет смысла – ты же прекрасно чувствуешь его и сразу поймешь, если с ним что-то случится. Займи себя чем-нибудь интересным – сама отвлечешься и время быстрее пройдёт.

– Я стараюсь: в саду работаю, на скрипке играю. Только это и спасает.

– А как дела у родителей? Мама уже несколько дней мне не звонила.

– Маме вдруг вздумалось научиться плести кружева, – доложила Элинор. – Вошла в азарт, уже неделю коклюшки из рук не выпускает. Знаешь, какие там сложные схемы? Папа говорит, что у кружевниц мозги, как у гроссмейстеров: они десятки рядов наперед просчитывают, будто ходы в шахматах! Мама хочет сплести мне головной убор к свадебному наряду…

– Уверена, это будет смотреться очень красиво. А как поживают двойняшки?

– Лучше всех! С осени начнут учиться, а пока знай играют с утра до вечера. Сегодня сразу после завтрака в Лес убежали: на днях у Арка детеныш родился, так они малышу имя придумывают. Вик говорит, теперь там ровно сто единорогов обитает!

– Прекрасная новость! – искренне обрадовалась Ева: старшие дети Эрхартов выросли вместе с Арком и считали его своим близким другом, если не братом. – Приеду, обязательно их навещу.

– Так приезжай поскорее! – взмолилась Элинор. – Поможешь нам готовиться к свадьбе.

– Прямо сейчас не получится – у Тоба много работы. В лучшем случае появимся за пару дней до торжества. Но могу прислать тебе помощницу – сама просится, каждый день канючит: «Хочу к Эль, хочу к Эль»…

– Селия, что ли? Так пусть приезжает! Вик ее встретит…

– Вообще-то и Клим мог бы привезти…

– Клим сюда едет? Вот здорово! Мы давненько его не видели – с тех пор, как он засел за дипломную работу. Знаю только, что он с блеском защитил диплом.

– Да, Рауль говорит, у нас в семье еще один магистр появился, – рассмеялась Ева. – Клим гостил в имении пару дней, но уже завтра хочет отправиться к себе, то есть к вам практически…

– Скажу Вику, вот обрадуется! Пусть тогда Селия едет с Климом, в чем проблема?

– Проблема в том, что Клим не больно-то жаждет ее в попутчицы: сама знаешь, они начинают цапаться, стоит им пять минут провести рядом. А тут почти сутки в одной машине!

– Намекни Климу, что это моя просьба, – со значением проговорила Элинор.

– В таком случае, думаю, он не откажет… Ладно, я тебе напишу, когда все окончательно решится.

– Буду ждать. Пока!

После разговора со старшей сестрой Элинор еще минут пятнадцать просидела на садовых качелях в глубокой задумчивости. Она еще раз осмыслила все сказанное и даже приняла для себя кое-какие решения. Лишь когда в кустах и деревьях вокруг снова завозились, зачирикали, засвистели пичуги, притихшие было в самую жару, Эль наконец очнулась от грез.

«Господи, уже вечереет! Сколько же времени я тут просидела? А ужин кто будет готовить? И на террасе не прибралась…» – соскочив с качелей, она побежала к дому.

На террасе уже хозяйничала Эмилия: вытряхивала за перилами скатерть на радость воробьям.

– Мам, прости, я задумалась и совсем потеряла счет времени…

– Ничего страшного, – улыбнулась Эмилия. – Ну как, определилась с тканью на платье?

– Ага, – кивнула Эль. – Хочу такую, как у Евы, только более теплого оттенка – как луна над тропическим морем… Это вообще возможно?

– Думаю, да, – в свою очередь кивнула Эмилия и сразу перескочила на другую тему: – Что нового у Евы?

Эль даже не стала спрашивать, откуда мама знает, что она разговаривала с сестрой.

– Они с Тобом не смогут приехать раньше, чем за пару дней до свадьбы. Но к нам спешит Клим – и везет Селию!

– Отлично, будет тебе подружка. Мне показалось, вы с первого дня знакомства нашли общий язык. Очень забавная девочка, на мой взгляд…

– Да уж, с ней не соскучишься, – подтвердила Эль. – Я приготовлю ужин?

– Давай вместе состряпаем что-нибудь новенькое, пока папа работает? Что-то я засиделась за этими коклюшками, уже в глазах рябит…

И мать с дочерью, обнявшись, прошли на кухню. Рыжий Барбос тотчас спрыгнул с кресла и потрусил следом.

***

Клим Галицкий считал себя человеком стоического склада: терпеливым в принципе и толерантным к проявлениям человеческих слабостей в частности. Единственное, чего он не мог вынести, это покушения на его свободу. Правда, мало кто осмеливался на подобное. Клим с детства был самостоятельным, всегда остро чувствовал ответственность за свои поступки, поэтому ни мама, ни бабушка с дедушкой не посягали на его право выбора – с того самого момента, когда трехлетний пацаненок решил, что пора отдать его в садик…

С другой стороны, получается, никто никогда и не испытывал его терпения, то есть не заставлял его делать то, чего он не хотел. И теперь Клим неожиданно осознал, что порядком ошибался насчет своей хваленой стойкости. Эта болтливая пигалица сумела довести его до белого каления уже в первый час пути!

Сначала он честно попытался с ней договориться.

– Послушай, Селия, – сказал Клим девушке, вольготно расположившейся на соседнем сидении спорткара, – я езжу быстро…

– Класс! – радостно отозвалась та. – Прокатимся с ветерком! Верх откроешь?

– Нет! Предпочитаю не отвлекаться от дороги. Поэтому пожалуйста, не приставай ко мне с разговорами.

– Больно надо! – фыркнула Селия и демонстративно отвернулась к окну.

Следовало отдать ей должное: в течение последующего час она не проронила ни слова. Сидела надувшись, сложив руки на груди, и пялилась на стремительно мелькающие виды за окном автомобиля. Молча. Но это было самое шумное молчание, какое только доводилось слышать Климу. Ее мысли, эмоции, чувства метались по всему салону, ударяясь о стенки и отскакивая, словно теннисные мячики в сквоше – десятки, сотни бешеных мячей!

Клим пытался не обращать внимания на посторонние «шумы», все надеялся, что попутчица скоро успокоится. Но мысленная интервенция продолжалась с неубывающей интенсивностью, и в конце концов он не выдержал.

– Послушай, Селия, – снова начал он – мягко и по-дружески, разумеется. – Ты не могла бы попридержать свой внутренний диалог?

– Что?! – бледно-голубые глаза девушки от изумления стали величиной с блюдца, как у персонажей аниме.

– Понимаешь, твое психоэмоциональное поле весьма… экспансивное…

– Мне что, уже и думать нельзя? – возмутилась Селия, быстро-быстро моргая длинными ресницами.

– Думать можно, но не так громко… пожалуйста! – Клим с трудом сдержался, чтобы тоже не повысить голос.

Увы, юное создание явно не дружило с художественными оборотами речи.

– Ты сам-то понял, что сейчас сказал? – и Селия выразительно постучала пальцем себе по лбу.

Клим едва не брякнул в ответ: «Стучите, и откроется!», однако успел одернуть себя и лишь вздохнул:

– Я-то понял – жаль, что ты не понимаешь…

– Куда уж мне, дуре неотесанной!

В этот раз Клим промолчал, хотя выражение его лица красноречиво свидетельствовало, что с последним высказыванием он согласен полностью и безоговорочно.

Какое-то время ехали молча. Селия застыла, поджав губы и даже закрыв глаза.

«Обиделась»,– решил Клим. И ему стало немножко совестно.

Однако вскоре выяснилось, насколько сильно он недооценил свою попутчицу.

– Не хочу с тобой ссориться, – неожиданно проговорила та, снова повернувшись к нему. – Можешь нормально объяснить, что я, по-твоему, делаю не так?

Клим задумался. Найти подходящие слова было непросто. Вот Мастер Илларион, тот умел объяснить все что угодно, используя понятия, уже известные ученикам, и постепенно вводя новые. Клим и сам не заметил, как стал изъясняться категориями наставника уже и вне занятий. Ему так было удобнее. А остальным? Если подумать, Мастер всегда общался с людьми на доступным им языке, не обескураживая их незнакомыми терминами. Как он это делал?

Не отрывая взгляда от гладкой полосы автобана, Клим с минуту размышлял, как правильно выстроить общение с непосредственной девицей, навязавшейся ему в попутчицы. Откровенно говоря, общаться вообще не хотелось. В имении Кауницев, ставшем его вторым домом, в дружной компании – другое дело, там и темы общие, и атмосфера располагающая. А так, один на один, да еще всю дорогу… О чем, скажите на милость, с ней можно говорить? О популярной музыке, о новых фильмах? Исключено, Клим этим не интересовался. А его интересы, увы, были недоступны ей. Однако девушка задала вопрос, и элементарная вежливость требовала хоть что-то ответить. И он попытался:

– Извини, я затрудняюсь объяснить…

Однако Селию это лишь подхлестнуло.

– Я тебя раздражаю, так ведь? – спросила она с вызовом, впившись в него взглядом.

Клим вздохнул, в который раз за сегодняшний день напоминая себе, что эта особа, столь энергичная и не менее утомительная – сестра его лучшего друга. Затем искоса глянул на нее… и вдруг увидел мольбу в огромных голубых глазах, так похожих на глаза Тоба. Мольбу и надежду. Наверное, следовало успокоить девушку, быть может, даже попросить прощения (недаром французы шутят: «Если женщина в чем-то не права, надо перед ней извиниться»). Но почему-то вырвалось совсем другое:

– Да, раздражаешь.

Селия, если и обиделась, то виду не подала.

– Спасибо за честность, – сказала она, криво усмехнувшись.

– Пожалуйста, – кивнул он.

– А что именно во мне тебе не нравится?

– Настойчивость.

И Селия снова надолго замолчала, видимо, переваривала ответ.

Удивительно, но ее мысли теперь куда меньше «шумели», по крайней мере, перестали носиться по салону автомобиля. Неужто она действительно углубилась в себя?

Стоило Климу так подумать, как спутница повернулась к нему:

– Так ты считаешь, что настойчивость – это плохо?

– Если она направлена на других людей – да.

– А попроще?

– Если требуешь с себя – это нормально. А если с других – сама понимаешь…

– Хочешь сказать, что я с тебя требую? – удивилась Селия. – И чего, если не секрет?

– Внимания, в данном случае.

– В смысле, общения?

– В том числе.

– А что в этом плохого? – спросила она с искренним недоумением. – Мы же едем вместе, дорога длинная – разве можно просидеть весь день рядом, совсем не общаясь?

– Можно, если не о чем.

– А-а, так ты считаешь, что со мной не о чем разговаривать?!

На сей раз Климу удалось избежать ответа благодаря вовремя попавшейся заправке, куда он завернул пополнить бак. Но тут его ждала новая неожиданность: заявив, что умирает от голода, Селия отправилась в придорожное кафе по соседству. Клим попытался было удержать своенравную девчонку:

– Я планировал остановиться на половине маршрута, где всегда обедаю…

– А это скоро?

– Всего полтора часа езды, если не будем задерживаться.

– Похоже, ты планировал доставить Эрхартам мой иссохший труп!

Пришлось Климу тащиться вместе с Селией в кафе и смотреть, как она поглощает подозрительного вида эклеры, запивая их капучино с двумя пакетиками сахара: не оставлять же было сестру друга одну в компании удалых дальнобойщиков? Ох, если бы она была его сестрой – мигом научил бы слушаться старшего брата!

Наевшись столько сладкого, капризная девица на время обрела подобие душевного покоя.

– Кажется, я поняла! – заявила она, когда спорткар, взревев, снова рванул с места. – Поняла, почему я тебя раздражаю: просто у нас с тобой слишком разные темпераменты!

Клим не ответил, всецело сосредоточившись на дороге: впереди был крупный город, следовало встроиться в плотное многополосное движение на объездной.

– Вот я – сангвиник, – возбужденно продолжала Селия, – то есть человек подвижный, живой, нуждающийся в постоянной смене впечатлений и, конечно же, в общении. А ты у нас, извини за выражение, флегматик…

«Только психологини доморощенной мне для полного счастья не хватало!» – ужаснулся Клим. Но смолчал.

– Ты медлительный и ригидный, скуп на проявление эмоций, трудно переключаешься с одной деятельности на другую… – Селия продолжала перечислять черты его характера, пока Клим на предельной скорости по встречке обгонял караван фургонов. Правда, осеклась, когда автомобиль резко дернулся, но тут же добавила: – Кстати, у флегматика в критические моменты частенько проявляются холерические черты, такие как вспыльчивость и неуравновешенность…

– Так может, не стоит его доводить до критических моментов? – слегка сбросив скорость, поинтересовался Клим. – А то, не дай бог, еще выскажет всю правду в глаза сангвинику, и тот вдруг погрузится в такую меланхолию, что никакой психотерапевт уже не поможет – ни по Фрейду, ни по Юнгу, ни по самому Виктору Франклу*!

Виктор Эмиль Франкл (1905-1997) – австрийский психиатр и психолог, создатель логотерапии – направления экзистенциального анализа, основанного на поиске смысла жизни для пациента. Далее цитируются его высказывания из книг «Воспоминания» и «Человек в поисках смысла».

– О, так ты слышал о логотерапии? – удивленно уставилась на него Селия.

– Читал кое-что из Франкла. И даже взял себе на заметку его принцип: «Любые мелочи исполняй столь же тщательно, как самое великое дело, и самое великое дело – с тем же спокойствием, что и самое незначительное…» Не это ли вы называете флегматичностью, доктор? – не без иронии осведомился Клим.

– Вы хотите об этом поговорить? – ничуть не растерялась Селия.

– А что, можете предложить кушетку?

– Оторвитесь от стереотипов, мой друг! – она продолжала изображать психотерапевта. – Как вам другое высказывание Франкла: «Живи так, словно живешь уже во второй раз и при первой попытке испортил все, что только можно было испортить»?

– Оригинально, – согласился Клим. – Но мне больше нравится: «Счастье подобно бабочке – чем больше его ловишь, тем больше оно ускользает. Но если вы перенесете свое внимание на другие вещи, оно придет и тихонько сядет вам на плечо»…

***

В итоге до деревеньки в Высоких Татрах, где у Клима теперь был собственный дом – Аглае за глаза хватало княжеского имения – путники добрались лишь к ночи: Селии требовалось останавливаться каждые два часа в придорожных кафе, чтобы «не умереть с голоду», и Климу пришлось ей уступить, чтобы не свихнуться «от шума в ее голове». Он чуть было не проехал мимо, спеша сначала доставить пассажирку до усадьбы в горах, но вовремя заметил свет в своей избушке и повернул к ней. У калитки стоял серебристый кроссовер Эрхартов. Теренс уже второе столетие хранил верность одной и той же марке. А Вик вообще не стал обзаводиться собственным автомобилем, предпочитая путешествовать тропами между миров, дескать, так и экономнее, и экологичнее.

Едва спорткар остановился, визжа тормозами, из домика выбежали Виктор и Элинор.

– Явились – не запылились! – Вик крепким рукопожатием поздоровался с другом, пока Эль обнималась с Арселией. – Ты что, брат, разучился быстро ездить? Мы уже третий час вас дожидаемся, Эль успела пыль во всем доме протереть…

– С вашей гостьей быстро не получается, – буркнул Клим. – Хорошо, что вообще добрались.

Вик сочувственно поглядел на приятеля.

– Вижу, ты совсем измотался… Что, пришлось всю дорогу занимать девушку приятной беседой? И о чем говорили?

– О темпераментах. Она меня сходу во флегматики определила, представь себе!

– Представляю! – рассмеялся Вик. – «Суета сует и всякая суета»…

– Мне больше по душе вольный перевод классика: «Чепуха чепух и всяческая чепуха»*! – и Клим тоже расхохотался, в компании друга наконец позволив себе расслабиться.

* «Фраза «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» выдумана флегматиком» (А.П. Чехов. Фельетон «Темпераменты»). Само же библейское выражение «Суета сует и всякая суета…» приписывается царю Соломону.

– Они что, над Соломоновой мудростью так ухахатываются? – спросила Селия у Элинор, в свете фар подозрительно разглядывая развеселившихся парней.

– О нет! – заверила ее подруга. – Они всегда смеются только над собой…

Интермедия 1. Запись в дневнике

«Никогда в жизни не вел дневник. Зачем бы я это делал? Чтобы фиксировать на бумаге события прошедшего дня? Так я и без этого помню все, что нужно, а ненужное какой смысл запоминать?

Или чтобы запечатлеть свои умные мысли? Долгое время это было очень модно: записывать свои размышления в назидание потомкам. Дескать, прочтут и станут мудрее, избегнут многих ошибок на жизненном пути… Право же, смешно! Человек учится исключительно на собственном опыте, на своих достижениях и ошибках… особенно на ошибках.

Хотя есть еще один способ – встретить настоящего наставника, учителя жизни. Только мало кому так везет, потому что настоящие учителя – большая редкость. И они предпочитают общение вживую. А записанные мысли, даже самые уникальные, уже через несколько лет перестают казаться таковыми. Потому что ничего не стоит на месте, и люди тоже меняются: идущие вперед мудрость прошлого уже воспринимают как само собой разумеющееся, а те, кто катятся назад, не воспринимают ее вовсе…

…Так зачем я это пишу? Во-первых, случайно прихватил с собой записную книжку – вчера нашел в кармане плаща, вместе с половинкой карандаша. Во-вторых, здесь больше совершенно нечем заняться…»

Глава 3. Брешь между мирами

Он успел вовремя: солнце только-только поднималось из-за соседнего хребта. Контуры горных вершин светились золотисто-розовым, тогда как склоны, поросшие хвойным лесом, оставались темными, фиолетово-зелеными. Но картина менялась с каждым мгновением, по мере того, как разливалось по небосклону золотистое свечение. Еще несколько минут – и лучи дневного светила вырвутся на простор, и уже невозможно будет любоваться красотой неба, не щурясь от слепящего света.

Виктор жадно вдохнул, набирая полную грудь воздуха. Влажный ветер с озера, мерцающего внизу свинцовым пятном, приятно холодил тело после пробежки. Он еще раз окинул взглядом фантастическую панораму, которую можно было увидеть только отсюда, с Пифагоровой Скалы. Затем выпрямил спину, расправил плечи, подставил лицо восходящему солнцу и уже собирался закрыть глаза, чтобы погрузиться в утреннюю молитву, как неожиданно услышал торопливый топот у подножья утеса.

Мгновенье спустя над краем каменной площадки показалась чубатая голова Клима. Вик молча подвинулся, освобождая место для друга, и тот, тоже не говоря ни слова, проворно уселся рядом.

Климу пришлось несколько раз медленно вдохнуть и выдохнуть, чтобы выровнять дыхание. Однако мысленный поток остановить не удалось – слишком суетны были последние дни, да и все последние месяцы: защита диплома и церемония вручения in pompa magna, затем прощальная гулянка сокурсников на взморье, уже без всякой помпы, но еще более шумная, а на следующее же утро – поездка в Австрию, сумбурные выходные у Кауницев и снова поездка, теперь уже в Татры. Как же ему не хватало тишины этих гор! Как он соскучился по занятиям с Мастером, по ночным беседам с Тобиасом – глубоким, вскрывающим потаенную суть вещей, и, конечно же, по бесконечным приключениям с Виком, с которым что ни день, то авантюра…

А ведь новая жизнь Клима Галицкого, настоящая жизнь, можно сказать, как раз на этой скале и началась – в то первое утро, когда Виктор Эрхарт позвал его встречать рассвет. И сразу закрутилось, завертелось и понеслось – стремительным потоком, постепенно охватившим все больше людей, стран, даже целых миров. Когда же это было?..

Всего шесть лет назад! Клим, обычный мальчик, выросший в обычной маленькой семье – он, мама и бабушка с дедушкой – моргнуть не успел, как обзавелся маститой и именитой родней. Теперь с трудом верилось, что когда-то в его жизни не было Вика, Тоба, их сестер, которые и ему стали как родные; не было шумной оравы детей – те и подавно воспринимались как общие; не было чудесной усадьбы Эрхартов, аристократического особняка Кауницев и пропахшего колдовством домика прабабки Зофии; наконец, что не было единорогов из Заповедного Леса и Великих Мастеров Дхама, наследниками которых они все являлись. Одна большая дружная семья! Уже даже не семья, а целое племя – Дети Зари…

– Клан! – подсказал Вик.

Клим открыл глаза: друг смотрел на него со всегдашним насмешливым прищуром светлых глаз, краешком губ улыбаясь в ус. Надо же, Вик усы успел отпустить! В сочетании с длинными русыми волосами, зачесанными назад и стянутыми в хвост, получился вылитый барон Мюнхгаузен из старого фильма…

– Спасибо, мне это уже говорили! – рассмеялся Вик.

– Я что, так громко думаю? – Клим невольно поморщился.

– Почти кричишь.

– Похоже, заразился от этой общительной пигалицы…

– Не просто же тебе пришлось вчера, дружище, раз до сих пор еще не отошел! – сочувственно покачал головой Вик, хотя глаза при этом лукаво блеснули.

– А то! Даже Рериха проспал, – Клим кивнул на горную панораму, уже залитую прозрачным утренним светом.

– Зато успел на Куинджи*.

*Имеются в виду горные пейзажи русских художников Николая Рериха (1874-1947) и Архипа Куинджи (1842-1910), известные ярким колоритом и необычной игрой света.

– И то верно… Мне бы быстрее переключится, вернуться в нормальное состояние! Давай сходим в Лес.

– Давай, – легко согласился Вик. – Только попозже. Там сейчас девчонки.

– Кто?

– Эль повела гостью.

– Селию… впустили? – изумился Клим.

– Наверняка, раз они еще не вернулись. Тебя это удивляет?

Клим озадаченно почесал затылок.

– Есть маленько… Помнится, в прошлый раз, осенью, тебе не удалось провести ее в Лес.

– Думаю, в этом был виноват тот дурацкий талисман в виде черепа. А сама Селия – отличная девчонка, ну, быть может, слишком любопытная…

– И болтливая без меры, – добавил Клим.

– Это пройдет – по сути, она же еще ребенок.

– Она старше твоей Эль!

– Ну ты сравнил, брат… Все, хорош рассиживаться! – Вик встал и потянулся, словно пытаясь обнять безоблачное небо над головой. – Дома наверняка уже заждались…

Клим попытался его остановить:

– Ты ничего не сказал про то, как продвигаются поиски!

– Расскажу обязательно – сразу после завтрака, – пообещал Вик и стал первым спускаться по выбитым в камне ступенькам.

Климу не осталось ничего другого, как последовать за ним.

Приятели легкой трусцой отправились в усадьбу, обогнув озеро и прихватив по дороге велосипед, оставленный Климом у задней калитки. Стол на террасе уже накрыли к завтраку – утро было слишком прелестным, чтобы сидеть в доме. Однако сразу утолить здоровый аппетит, присущий представителям мужского пола в двадцать с небольшим, не удалось.

Помешала сцена, развернувшаяся там же, на террасе Эрхарт-холла: Арселия Кауниц, долгожданная гостья, рыдала в объятиях хозяйки дома. Хозяин растерянно топтался рядом, а Тео и Дора, похожие, как две капли воды, наблюдали за происходящим, аж рты раскрыв от любопытства. И только Элинор безмятежно улыбалась, держа в руке стакан воды – очевидно, для подруги.

– Что тут происходит? – понизив голос, спросил Виктор у отца. – Неужто ее выгнали оттуда? – никак иначе он не мог объяснить себе обильные слезы Селии.

– С чего бы? – пожал плечами Теренс. – Просто такая вот нетипичная реакция на единорогов…

Тут Эмилия, что-то успокаивающе шептавшая на ухо гостье, повернула голову и с укором глянула на мужа и старшего сына:

– Не такая уж нетипичная! Я тоже плакала, когда впервые увидела волшебное создание, словно плывущее по лугу – от красоты, от полноты чувств…

– А м-малыш! – Селия подняла заплаканное лицо. – Боже, к-какое чудо! – громко всхлипнув, она вдруг широко улыбнулась: – Представляете, он т-тыкался м-мордочкой мне в ладони, будто п-просил погладить…

– Не он, а она! – возмутился Тео. – Это единорожка, и зовут ее Бланш – мы так назвали!

– И она просила не погладить, а поиграть с ней в догонялки! – добавила Дора тоном «учительницы года». – Нежели непонятно?

Однако Эмилия одним вопросительным взглядом заставила двойняшек умерить менторский пыл.

– Ничего, Селия тоже научится общаться с единорогами. Просто сегодня она растерялась от неожиданности, да, девочка моя?

– Да, тетя Эмилия, – Селия благодарно покивала. – Эль могла хоть бы одним словечком меня предупредить…

– Нет, не могла, – Эмилия обняла гостью за талию и легонько подтолкнула к двери, ведущей с террасы на кухню. – Пойдем в дом, ты умоешься, успокоишься, и я расскажу тебе все по порядку… А еще покажу портрет твоей пра-пра-пра-прабабушки Изабель ди Вентимилья – если захочешь…

– Конечно, захочу! – донесся взволнованный голос Селии уже из глубины дома.

Оставшиеся на террасе облегченно переглянулись.

– А я уж было испугался, – Вик выхватил стакан с водой из рук Элинор и одним залпом опустошил. – Спасибо! – он чмокнул невесту в щеку, отчего та слегка зарделась.

– Здравствуй, Клим, рад тебя видеть, – пробасил Теренс, обретя обычный невозмутимый вид. – Давайте завтракать, и так уже все остыло.

– О, лепешечки! – Вик потянулся к подносу, игнорируя укоризненный посыл невесты: «А руки мыть?»

– Со шпинатом, – торжественно доложил Тео.

– И сыром, – добавила Дора.

– Мы помогали маме готовить! – дуэтом закончили двойняшки. Впрочем, они за столом не задержались – схватили по лепешке и убежали в сад.

В отсутствие хозяйки дома Элинор взяла на себя ее роль – разлила по чашкам кофе. Теренс тем временем обратился ко второму гостю. Впрочем, Клима здесь давно уже не считали гостем: он мог приехать в любой момент и оставаться столько, сколько захочет.

– Надолго в наши края?

– Очень на то надеюсь, – признался Клим. – Хочу присоединиться к поискам, если Мастер позволит.

– Даже не сомневайся, – отозвался Вик. – Мы только тебя и ждали: сейчас начнется самое трудное – и самое интересное!

– Ты уже похвастался нашими последними успехами? – Теренс не спеша попивал кофе, с одобрением глядя, как приятели уминают завтрак.

– Не-а, еще не успел, – Эрхарт-младший торопливо запил лепешку крепким черным кофе. – Если вкратце, в июне мы обнаружили целых три семьи наследников: в Канаде, в Египте и в Исландии! Большинство ребят нашего с тобой возраста, но есть и постарше, и совсем еще мелкие, как Тео с Дорой. И всех пропустили в Заповедный Лес, представляешь!

– Здорово, конечно, – порадовался Клим. – Нашего полку прибыло!

– По подсчетам Мастера, нас уже больше двухсот. Пока проверили лишь родственников тех, кто числился в картотеке Магистериума. Но следы некоторых были утеряны еще в глубоком прошлом, их потомки, соответственно, тоже неизвестны. Так что, скорее всего, придется привлечь к поискам даже наших прекрасных дам! – и Вик шутливо поклонился невесте, сидевшей рядом.

«Я только «за»», – взглядом ответила Эль.

– К тому же Мастера не покидает уверенность, что это надо сделать как можно быстрее, – продолжил вместо сына Теренс. – Эмилия тоже так считает, да и у меня на душе неспокойно. Пока непонятно, откуда ветер дует, но есть ощущение опасности. Так что присоединяйся, Клим Галицкий, будем рады любой помощи!

– Я так и планировал, – кивнул Клим. – Откровенно говоря, мне в последнее время тоже как-то тревожно, что-то свербит и свербит… – он машинально приложил руку к широкой груди. – Прямо сейчас и отправлюсь к Мастеру.

– Я с тобой! – Вик вскочил из-за стола, дожевывая завтрак. – Эль, ты как насчет проведать малютку как ее там… Бланш?

Элинор отрицательно помотала головой, отчего искорки рыжего пламени заплясали на распущенных по плечам волосах.

– Думаю, в данный момент я больше нужна Селии. Но если соберетесь отправиться куда подальше, я с вами.

– Договорились.

Поблагодарив за завтрак, друзья быстрым шагом направились к задней калитке в вечнозеленой изгороди, что окружала усадьбу. Двойняшки, игравшие в индейцев, пристроились было следом, но Теренс окликнул их с террасы:

– О нет, мои хорошие! Вы вчера весь день прогуляли, так что сегодня вас ждет огород. Бегом за мной поливать теплицу!

А Элинор, собрав посуду, отправилась на кухню. Уборка не заняла много времени, и четверть часа спустя она поднялась в свою комнату, где, как и предполагала, застала мать и гостью: портрет доньи Изабель с некоторых пор висел там, над кроватью Эль. Селия как зачарованная переводила взгляд с холста на хозяйку Эрхарт-холла и обратно.

– Я открыла Арселии основное, – обратилась Эмилия к дочери, поднимаясь со второй кровати, Евиной: Селия спала здесь этой ночью, но портрет разглядеть не успела, так как девочки легли в темноте, а встали засветло. – Однако подозреваю, что у нее осталось еще много вопросов…

– Я расскажу, – пообещала Элинор.

Поцеловав дочь в макушку – Эль была на голову ниже матери – Эмилия нежно погладила по плечу Селию и вышла из комнаты, деликатно притворив за собой дверь.

– Итак, с чего начнем? – бодро спросила Элинор, с ногами забравшись на постель и обхватив колени руками.

Селия тотчас уселась на вторую кровать, скрестив ноги по-турецки.

– Пожалуй, еще раз с самого начала!

И Эль неторопливо поведала подруге историю спасения единорогов, в которой Эрхарты, ее приемные родители, играли не последнюю роль.

*Эта история рассказывается в романе «Смех единорога».

***

Уже вечерело, когда Великий Мастер Илларион проводил учеников до гигантского черного дуба, раскинувшего узловатые ветви у самого края луга: здесь, собственно, и заканчивалась волшебная тропа, соединяющая Заповедный Лес и мир людей. Попрощавшись с ними до завтра, Мастер спокойно повернул обратно, в свою избушку посреди дубравы. Ему и в голову не могло прийти, что молодые люди не собираются отправляться домой.

Виктор остановил ничего не подозревающего друга сразу за поворотом тропы и, заговорщицки подмигнув, неожиданно нырнул в сторону, в гущу лиственного леса. Клим, естественно, пошел следом, стараясь не приминать вольготно разросшийся папоротник. Подлесок здесь был такой густой, что, пройдя всего несколько шагов и обернувшись, тропы за спиной он уже не увидел. Он не помнил, чтобы за столько лет хоть раз сходил с единственной лесной дорожки. Его друг Искатель, похоже, здесь окончательно освоился – ну или совсем страх потерял…

Стоило ему так подумать, как Виктор остановился у высоких кустов молодого орешника, двумя руками раздвинул гибкие длинные ветви, нагнулся – и пропал. Обреченно вздохнув, Клим снова последовал за ним и мгновенье спустя оказался в зеленом шалаше: гибкие побеги и веточки орешника были переплетены так, что образовали некое подобие купола. Правда, места здесь едва хватало для двоих, и то если скрючиться в три погибели.

– Смотрю, ты вовсю готовишься к семейной жизни – уже и запасную норку себе обустроил! – не удержался от дружеского подкола Клим.

– Просто чтобы не маячить на тропе – вдруг кому-то из наших вздумается прогуляться в Заповедник на ночь глядя, – пояснил Вик, ничуть не смутившись. – Устраивайся поудобнее, ждать долго.

– Чего ждать-то?

– Рассвета.

– Мы что, всю ночь будем здесь прятаться, как трусливые зайчата? – Клим поерзал, косой саженью плеч задевая упругие живые стены шалаша. – От кого? И зачем?

– Ну, от единорогов и Мастера нам вряд ли удалось бы скрыться – если бы они захотели нас найти… Однако с чего бы им нас искать? Так что мы просто ждем, брат. А вот зачем – это пока секрет. Хочу сделать тебе сюрприз!

– Терпеть не могу сюрпризы, – проворчал Клим. – Давай рассказывай!

– Все-таки Селия права – ты ужасно занудный и дико упертый флегматик! – хохотнул Виктор. – Но так и быть, расскажу, все равно делать нечего… В общем, как-то вечером сидели мы всей семьей в гостиной. Мама затеяла сложную вышивку с драконами, и папа стал подсказывать ей цвета разных видов летающих ящеров. Я, естественно, заинтересовался, начал его расспрашивать. Оказалось, отец этих древних рептилий видел своими глазами – правда, еще будучи ребенком. В конце Средних веков драконы, не выдержав агрессивности хомо сапиенсов, покинули наш мир – всей толпой переселились в один из параллельных. Но отец на всю жизнь сохранил впечатление о них как о чем-то невообразимо прекрасном. Он говорит, что полет дракона по красоте может сравнится только с бегом единорога, когда тот пускается вскачь, едва касаясь копытами земли…

Виктор на минутку замолчал, давая товарищу возможность представить столь величественную картину. И Клим попытался. Закрыл глаза и легко нарисовал в воображении белоснежного единорога, мчащегося по зеленому лугу: изящная голова чуть наклонена вперед, острый перламутровый рог рассекает воздух, словно клинок, длинная грива развевается на ветру, мелькание маленьких серебристых копыт сливается в один блестящий растянутый след… А вот дракона, парящего в небе, представить толком не сумел: в памяти всплывали лишь омерзительные звероящеры из каких-то фильмов, нелепые Змеи Горынычи из мультиков, неспособные даже детей напугать, либо совсем уж декоративные создания на китайских шелках и вазах.

– Перестань мучить свою бедную память и скудное воображение! – услышал он добродушно-насмешливый голос Вика. – Просто захоти увидеть – мы же в царстве единорогов…

Но Клим уже понял: можно было попытаться напрямую подключиться к информационному полю Земли. Единороги обладали сей удивительной способностью с рождения, а Виктор, Клим и Тобиас еще только учились этому под руководством наставника. Даже Великим Мастерам не всегда удавалось получить доступ к «планетарной базе данных», как они это называли: некоторые сведения были слишком надежно скрыты. А ученикам и вовсе приходилось прикладывать немалые усилия. Легко, будто по наитию, приходила лишь информация, связанная с их «специализацией» – тем родом деятельности, способности к которому они унаследовали от своих великих предков.

Внезапно перед внутренним взором Клима, словно допотопный фотоснимок в реактиве, проявилась блеклая размытая картинка: огромные птицы с рваными крыльями парят над равниной, выстроившись в ровный круг… Да нет же, это никакие не птицы! Чешуйчатые тела, массивные, но пластичные и гладкие, сверкали на солнце металлическим блеском, а перепончатые крылья с острыми краями – черные, серебристые, золотые, сине-зеленые и багряно-красные – были полупрозрачными: солнечные лучи пробивались сквозь них.

«Невероятно! – изумился Клим. – Как такие тонкие крылья могут удерживать столь огромный вес? Это же противоречит законам аэродинамики!..»

И картинка сразу пропала.

– Ну, твоя хваленая физика даже полет шмеля не может объяснить, – прокомментировал Вик.

Клим открыл глаза.

– Я снова громко думал?

– Нет, просто меня посетили такие же сомнения, когда я впервые увидел полет драконов.

– Наяву?

– Увы, пока нет.

– Пока? – Клим пристально посмотрел на друга.

Вик состроил самое невинное выражение лица.

– Ты наверняка догадываешься, что после того разговора с отцом я задался целью найти мир, где прячутся драконы, – пояснил он обыденно, будто говорил о походе в лес за грибами.

– А как иначе? – хмыкнул Клим. – Полагаю, уже кое-что обнаружил, раз собираешься мне показать?

– Не беги впереди паровоза! Буду рассказывать по порядку, иначе… ну ты сам поймешь, почему. Итак, я рассуждал таким образом: что нам вообще известно о параллельных мирах? Мы знаем, что Великие Мастера Дхама, по крайней мере, некоторые из них, путешествовали по разным мирам – значит, в принципе, мы тоже на это способны. Какие миры мы уже знаем? Дхам и Заповедный Лес. Ну, есть еще Сад Праматери дев-птиц, но это особый случай, его можно не брать в расчет… – Вик отмахнулся от не слишком приятного воспоминания о том, каким образом ему удалось-таки проникнуть в обитель древней жрицы, чтобы вернуть домой Эль. – Итак, в Дхам можно было попасть из нашего мира через девять проходов – пока их не заблокировали. В Заповедник, насколько нам известно, ведет одна-единственная тропа…

– Ключевое тут – «насколько нам известно», – вставил Клим.

– Вот именно. А что, если есть и другие тропы? Ведущие либо в наш мир, либо в другие миры? Мы ведь никогда не ходили дальше избушки Мастера Иллариона. А что находится за ней?

– Как я понимаю, ты это уже выяснил.

– Само собой, Искатель я или кто? – пожал плечами Виктор. – Правда, пока успел проверить только западную часть леса. И обнаружил кое-что… интересное.

– Интересное? Только и всего? – теперь уже Клим откровенно подтрунивал над другом.

– Изумительное! Немыслимое, я бы даже сказал, невообразимое! – с пафосом добавил Вик и сам рассмеялся.

– А что об этом думает Эль?

– Э-э… ничего.

Клим подозрительно прищурился:

– Хочешь сказать, твоя невеста не в курсе? Я думал, она читает тебя как открытую книгу!

– С чего бы? – сдвинул брови Вик, совсем как это делал его отец. – Наша Элинор, знаешь ли, получила хорошее воспитание. Такие дурные идеи, как чтение не адресованных ей мыслей, Эль даже в голову не приходят!

– Ладно, проехали… Это «невообразимое» ты и собираешься мне показать?

– Ага.

– И чего мы ждем?

– Я же сказал – рассвета.

– Почему?

– Потому что она видна только при первых лучах солнца.

– Она?

– Брешь между мирами.

После такого ответа Клим надолго умолк – переваривал услышанное. А Вик, похоже, и вовсе уснул: его дыхание стало ровным, едва слышным. В живом шалаше под орешником было темно и тихо. Клим сидел, думал – и не заметил, как тоже задремал. Проснулся он от толчка в плечо.

– Пора! – сказал Вик.

Они с трудом выбрались из укрытия: мышцы сильно затекли от долгого сидения скрючившись. Прежде чем идти куда-либо, пришлось слегка размяться там же, в кустах. Ночь была темной, тоненький серп молодого месяца едва освещал силуэты деревьев. Однако приятелей это не тревожило: оба неплохо видели в темноте. Не так хорошо, как Тобиас и Эрхарт-старший, но достаточно, чтобы не налететь на ствол дерева или не напороться на торчащий сук. К тому же Вик, хоть единожды пройдя по какому-то маршруту, в следующий раз находил дорогу чуть ли не с закрытыми глазами.

– Давай за мной, только след в след! – предупредил он.

Клим хмыкнул: и так понятно, можно было и не говорить.

Шли долго, не торопясь, стараясь не мять траву и не ломать ветки кустов, то и дело преграждающих путь. Сначала выбрались обратно на тропу, затем обогнули луг – по нему не ходил никто, кроме единорогов – и продолжили двигаться вдоль правого края дубравы, где под сенью тысячелетних деревьев-великанов, собственно, и обитали единороги. Далеко в стороне осталась едва заметная тропка, ведущая к жилищу Мастера Иллариона: с позволения хозяев Заповедного Леса он перенес сюда свою старую избушку прямо из сибирской тайги.

Лес здесь ничем не отличался от того, через который шла единственная до сих пор известная им тропа: сосны и ели попадались, но редко, в основном росли лиственные деревья и кустарники, в ложбинах пышно зеленел папоротник. Было очень тихо, лишь иногда слышалось журчание родников, треск сучьев под ногами да шелест листвы. Один раз удивленно ухнула сова, бесшумно пролетая над головами путников, да пискнула мышь, чуть не провалившись в глубокий след, оставленный Климом во влажной мшистой почве. Джинсы ребят еще в начале пути намокли от ночной росы, хорошо еще, ветровки были водонепроницаемы: теперь Клим понял, зачем Вик велел ему прихватить ветровку, когда они после завтрака отправились к Мастеру. Завтрак, кстати, давным-давно провалился, как и травяной чай, которым их потчевал наставник, и живот недовольно урчал.

– Потерпи, уже почти пришли, – шепотом бросил Вик через плечо. Клим не видел его лица, но по голосу понял, что друг вовсю улыбается. – А там тебе будет не до еды…

«Авантюрист!» – буркнул Клим мысленно.

«Сам такой!» – таким же образом парировал Виктор.

А минуту спустя внезапно остановился. Клим на полушаге застыл у него за спиной, глядя поверх плеча.

Впереди лес рассекал неровный черный провал – овраг, по дну которого, судя по звуку, бежал ручей. Виктор осторожно приблизился почти к самому краю оврага и, указав другу на старый замшелый пень, сам уселся на плоский камень рядом.

– Садись, придется еще немного подождать, – сказал он почему-то шепотом, хотя кто тут мог их услышать?

Клим молча последовал совету.

Постепенно черный лес вокруг стал серым, все четче проступали просветы между деревьями. Померкли звезды на небе, исчез за горизонтом тонкий месяц. Лишь Венера, Утренняя звезда, все еще мерцала над верхушками леса. В белесом свете наступающего утра Клим разглядел остатки толстого бревна, нависающие над оврагом; остальная часть торчала из воды на другой стороне – очевидно, прогнила, отвалилась и упала. На глаз прикинув диаметр бревна у основания и размеры пня, на котором сам сидел, Клим без труда сообразил, что к чему: кто-то спилил дерево, росшее на краю оврага, чтобы по нему, как по мосту, перебраться на ту сторону. Вот только было это очень давно, судя по почти сгнившему пню, десятки лет назад, а то и все сто…

– Смотри! – взволнованный голос друга отвлек Клима от подсчетов.

Он резко поднял голову, следуя направлению красноречивого жеста Вика. На другой стороне черного оврага, прямо напротив того места, где они сидели, плотный частокол деревьев слегка расступался, образуя подобие высокой арки. Кусочек неба, проглядывающий сквозь этот просвет, заметно отличался по цвету от всего небосклона: он явно отливал лиловым, тогда как пространство над лесом было бледно-серым.

Дальше – больше. На глазах у изумленного Клима и восторженного Вика лиловый слой – похоже, это были облака – стал зеленеть, пока весь просвет не окрасился в нежно-изумрудный. Сами же облака сделались золотистыми, а из них вдруг выкатилось маленькое ярко-пурпурное солнце. Оно стало быстро подниматься по зеленому небу– и неожиданно, в один момент исчезло! Изумрудное свечение тоже исчезло: теперь небо в просвете было таким же, как везде, то есть бледно-серым, переходящим в голубое.

«Какой необычный световой эффект! Восход солнца, а похоже на северное сияние…» – невольно подумалось Климу.

– Обернись! – резко сказал Вик.

Клим обернулся.

Солнце, обычное, родное оранжево-красное солнце неторопливо вставало у них за спиной.

«Брешь между мирами», – вспомнил Клим слова друга.

И тут у него перед глазами заплясали световые круги, он часто заморгал, затем вообще зажмурился, чтобы дать отдохнуть ослепленным солнцем глазам, а когда вновь открыл их, увидел перед собой море. Да-да, пенные морские волны бились о рифы, торчащие из воды поодаль от берега, а по берегу, по узкой песчаной полосе, бежала девушка. Ее черные волосы, длинные и прямые, безжалостно трепал ветер, бледное лицо исказил испуг… нет, ужас…

«Надин!»

Да, это была Надин. Она бежала по мокрому песку, хватая воздух открытым ртом, чуть не падая – бежала из последних сил. Как вдруг споткнулась о деревяшку, выброшенную морем, и с криком полетела прямо на острые камни, пробивающиеся из-под песка…

– Надин! – закричал Клим, кидаясь вперед.

… и очнулся в объятиях Вика. Тот с трудом удерживал его, не давая упасть.

– Клим! Что с тобой?

– Привиделось… – выдохнул Клим и медленно выпрямился, слегка пошатываясь.

Вик все еще держал его под руку.

– Надин привиделась? Ты звал ее.

– Да. Потом… расскажу… – Клим опустился на тот же пень, с которого вскочил минуту назад, и какое-то время сидел, собираясь с силами.

Вик озабоченно наблюдал за ним.

– Клим, дружище, ты идти сможешь? Или давай воспользуйся фибулой…

– Еще чего – заряд попусту тратить! – голос Мастера Иллариона грянул словно гром с ясного неба. – Как пришел, так и уйдет!

Друзья обернулись. Старец стоял в двух шагах от них, тяжело опираясь о посох. В зыбком утреннем свете морщины на его худом лице казались особенно глубокими.

– Мастер… – начал было Виктор, но осёкся под строгим взглядом чёрных глаз.

– Искатель чертов, нашел-таки… – Илларион покачал седой головой. – И приятеля привел поглазеть. Хорошо еще, не весь род человеческий!

– Мастер… – снова попытался Виктор, явно не чувствуя себя ни виновато, ни даже неловко.

Однако старец опять прервал его:

– Позже поговорим. Отправляйтесь домой! – он скосил глаза на Клима, все еще очень бледного и заметно приторможенного. – Ладно, задействуйте фибулы…

Молодые люди одновременно потянулись к серебряным заколкам, прикрепленным к воротникам плотных ветровок.

А в следующее мгновенье оказались перед калиткой в высокой изгороди из вечнозеленой туи. Элинор, с ног до головы укутанная в просторную синюю накидку, шагнула навстречу и уткнулась лицом Вику в грудь, прошептав:

– Доброе утро, Искатель… приключений!

Глава 4. «Я иду искать!»

– Надин, дорогая!

– Софи? Вот так сюрприз!

Две молодые дамы, яркая брюнетка и романтичная блондинка, обе утонченно-элегантные, подчеркнуто сердечно поздоровались: обнялись и слегка соприкоснулись щеками. Затем обе синхронно шагнули назад и стали откровенно разглядывать друг друга, восторженно кивая и жестикулируя. Ритуал, обязательный в определенных кругах, расшифровывался как «неожиданная встреча давних подруг после долгой разлуки», однако со стороны сильно смахивал на брачный танец розовых фламинго.

– Надин, ты стала еще краше – не боишься гнева ревнивицы Афродиты? – проворковала белокурая Софи.

– Ну что ты, дорогая! Богиня скорее разгневается на тебя, – с таким же умилением отозвалась Надин. – Какие шикарные волосы! И не требуют ежедневной укладки…

Сцена происходила в вестибюле салона красоты в центре французской столицы, где обе красотки регулярно чистили перышки. Софи только что вышла от мастера с новеньким маникюром, а Надин приезжала освежить стрижку: идеально ровная челка требовала особого ухода.

– И какой хороший загар – прямо золотистый! – продолжала нахваливать подругу мадмуазель Девон. – Не на самом ли Парнасе ты его подхватила, затесавшись среди муз Аполлона?

– О, ты умеешь сказать!

Комплимент, так умело сочиненный Надин, имел двойной смысл: Софи была известной певицей и ведущей суперпопулярного блога «Звезды Монпарнаса», в котором освещала личную жизнь «людей искусства», зачастую в их же «уютных гнездышках». Так что на профессиональном поприще составляла серьезную конкуренцию Надин, ведущей подобное ток-шоу на телевидении – что, впрочем, не мешало девушкам на публике разыгрывать искреннюю дружбу. Хотя почему же «разыгрывать»? Вопреки сложившимся представлениям об отношениях в мире шоу-бизнеса, они действительно испытывали некоторую симпатию друг к другу: обе были молоды, хороши собой, по-своему талантливы – что им делить? Мир большой, всем места хватит: кому под солнцем, кому в тенечке…

– И да, ты почти угадала насчет загара, – вполголоса добавила Софи после некоторой паузы, как будто сомневалась, говорить – не говорить, но все же доверие подруге взяло верх.

– В каком смысле? – Надин изогнула красиво очерченные брови.

– Я только что из Греции: целую неделю провела на яхте с… ах, это пока секрет! – и Софи прикрыла рот ухоженной ручкой – так, чтобы колечко с великолепным бриллиантом точно не осталось незамеченным.

Надин, разумеется, заметила и восхищенно всплеснула руками, отчего эффектно заколыхались полы ее длинного свободного жакета: сегодня она была в брючной паре из струящегося голубого шелка.

– Какая пре-е-лесть! – пропела она. – Да только, дорогая моя, уже ни для кого не секрет имя ее дарителя: вас видели на Крите и на других островах. Вся сеть кишит вашими фотографиями, кстати, весьма откровенными…

– Ох, когда люди счастливы вдвоем, они ничего и никого вокруг не замечают, – Софи вздохнула, машинально расправляя складки облегающего платья цвета «бешеной фуксии», который в этом сезоне вернулся в моду – не без помощи Софи, надо сказать. – Энрике не хотел огласки раньше времени, но так уж получилось!

– Надеюсь, став замужней дамой, ты не забросишь свой блог? – спросила Надин, хотя должна была надеяться на обратное, и они обе это знали. – Подписчики тебе этого не простят!

– Даже не знаю что сказать, – легкомысленно отмахнулась Софи. – Сейчас я ни о чем, кроме свадьбы, и думать не могу, а после посмотрим…

Что из этого было правдой, Надин пока не поняла, да и собеседница не дала ей времени подумать.

– А ты, дорогая, все так же без устали разоблачаешь мифы о великих мира сего? – продолжала Софи, слегка ошибившись в выборе идиомы: Надин приглашала на свою программу исключительно деятелей разных искусств, а не политиков и финансовых магнатов. – Тогда тебе наверняка будет любопытно узнать, какую редкую птицу я случайно встретила на одном из греческих островов!

– Птицу? – разочарованно протянула Надин. – Ты что-то путаешь – я не интересуюсь орнитологией и вообще кокой-либо фауной, даже исчезающими видами…

Ее недогадливость должна была подхлестнуть приятельницу выложить карты на стол – что и произошло.

– Ну, про птицу я просто так сказала, в переносном смысле, – принялась объяснять Софи. – На самом деле речь идет о мужчине… очень даже симпатичном! И довольно известном! Вот только он исчез года полтора назад…

– Исчез? Как это?

– А так – пропал из виду. Совсем пропал, понимаешь? И никто не знает, где он прячется… кроме меня!

Надин невольно поморщилась от откровенно ликования собеседницы, однако продолжала все тем же безразличным тоном:

– Может, ты уже назовешь мне имя этого загадочного персонажа?

– О, его имя тебе должно быть хорошо знакомо, ведь он как раз по твоей части: талантливый дизайнер, создатель весьма необычных интерьеров, самобытный художник – так о нем говорят. К тому же молод и очень хорош собой!

– И? – Надин с трудом сохраняла равнодушное выражение лица, внутри закипая от предчувствия: она уже начала догадываться, о ком говорит Софи.

– И-и-и встречайте – Леонард Балла! – торжественно объявила та тоном конферансье. – Ну что, удивлена?

– Весьма, – не стала отрицать Надин, затем как бы засомневалась: – Ты уверена, что не обозналась?

– Да я видела Леонарда вот как тебя сейчас! – заверила ее белокурая красотка.

– Где? На Крите? Там его давно бы вычислили…

– На Крите, конечно, вычислили бы. Как и в любом другом месте, наводненном туристами. А вот на маленьком, можно сказать, безлюдном острове на краю моря… – Софи интригующе умолкла.

Надин по-прежнему демонстрировала недоверие:

– А разве в Средиземном море есть такие острова?

– Не знаю, – пожала плечами приятельница, продолжая загадочно улыбаться. – Но в Эгейском точно есть!

– В Эгейском? И каким ветром тебя туда занесло?

– Попутным. У Энрике была деловая встреча на Хиосе – это почти на границе с Турцией, – охотно пояснила Софи недогадливой подруге. – Но что-то случилось с двигателем яхты – не знаю что, я в этом не разбираюсь – и нам пришлось причалить к острову Распа. Смешное название, правда? Там всего одна деревня, и та полупустая, смотреть не на что. Но мы с Энрике все равно пошли прогуляться, пока команда разбиралась с поломкой: постоянная качка ох как надоедает!.. Представь себе мое удивление, когда, едва сойдя с трапа, я лицом к лицу столкнулась с таинственно исчезнувшим Леонардом Балла!

– Что он там делал?

– Понятия не имею. Но выглядел не очень: хмурый какой-то, в дешевых тряпках, словно местный рыбак. И очень спешил. Представляешь, он меня даже не узнал!

– Представляю… точнее, не представляю! – спохватилась Надин. – А ты говорила с ним?

– Ты что, при Энрике? – Софи многозначительно хмыкнула. – Я тоже сделала вид, что его не узнала, иначе мой суженый закидал бы меня вопросами…

– А дальше что?

– Ничего. Мы полчаса погуляли, затем вернулись на яхту обедать. Леонарда я больше не видела… Ну что, заинтересовала тебя моя история?

– Еще бы! – неохотно призналась Надин. – Вот бы разыскать его…

Теперь настала очередь Софи демонстрировать сомнение.

– Ну найдешь ты его, и что с того? Думаешь, Леонард тебе расскажет, почему прячется от общественности?

– Думаю, да, – Надин вызывающе вздернула подбородок.

– Ничего у тебя не выйдет, подруга! Этот парень – крепкий орешек…

– Я и покрепче раскалывала!

– Хочешь пари?

– А давай!

Софи на минутку задумалась, чуть сощурив большие кукольные глаза.

– Если ты найдешь и раскрутишь на интервью Леонарда Балла – так и быть, я сделаю сюжет о твоей маме. Думаю, она очень обрадуется: ведь люди уже стали забывать несравненную Лидию Ристич…

– Договорились!

Девушки церемонно пожали друг другу руки, еще минутку поболтали ни о чем и разошлись по своим делам. Софи поспешила к знаменитому кутюрье примерять свадебное платье: вопреки мнению публики, она была искренне влюблена в своего жениха, намеревалась стать ему хорошей женой и даже думала сменить направленность своего блога – отныне она будет апологетом семейных ценностей!

Ну а Надин отправилась в свое убежище на Монмартре: когда-то, еще в самом начале совместной жизни, здесь ютились ее родители. Теперь у них были апартаменты близ Елисейских полей и вилла на Лазурном Берегу, где они, собственно, и обитали последние пять лет. Однако Надин в промежутках между путешествиями по миру с проживанием в лучших отелях останавливалась исключительно в родном Париже, хоть он и сильно изменился со времен молодости ее родителей. В крошечной однокомнатной квартирке на верхнем этаже не было места даже для ванны, пришлось откусить для нее полкухни. Но ни прежнюю, ни нынешнюю хозяйку это не смущало: ни мадам, ни мадмуазель Девон тяги к стряпне не испытывали, к плите не подходили месяцами, довольствуясь лишь холодильником да кофе-машиной. Зато в этом убежище очень хорошо думалось. А Надин было о чем подумать.

«Баллалео»…

Нет, сначала был просто Балла Лео: почему-то у венгров, как и у японцев, корейцев и китайцев, фамилия предшествует имени. Он родился и вырос в деревне на севере Венгрии, откуда до Австрии было рукой подать, а Словакию так вообще было видно невооруженным глазом – на другом берегу Дуная. Парню едва исполнилось шестнадцать, когда в автомобильной аварии погибли его родители. Сразу после похорон юный Леонард Балла покинул родную деревню и никогда больше туда не возвращался. Его отец и мать всю жизнь трудились на виноградниках, но не оставили ему ничего, кроме звучного имени. Прошло чуть меньше десяти лет, и это имя стало известной дизайнерской маркой – «Баллалео».

Где он провел юные годы, чем занимался – этого не знал никто. Леонард никогда об этом не говорил. Многие пытались выяснить, хотя бы где он учился: рисованию, дизайну, проектированию, наконец. Но так ничего и не вызнали. Звезда Лео Балла вспыхнула внезапно: вчера его нигде не было, а сегодня вот он – ярче всех сияет на небосклоне. Звезда под названием «Баллалео»…

Это была не просто дизайнерская марка, вдруг ставшая невероятно популярной. Это была совершенно новая тенденция в дизайне интерьеров и проектировании жилых домов в целом. Именно жилых домов: Леонард Балла принципиально не занимался интерьерами общественных зданий, офисов, торгово-развлекательных центров и ресторанов; исключения делал лишь для школ, гостиниц и пансионатов. Причем последние, особенно сиротские приюты и дома престарелых, зачастую проектировал бесплатно, а иногда даже строил и оборудовал за счет фирмы. «Новая форма благотворительности», как это называли журналисты, некоторым пришлась не по вкусу: какие-то жалкие, никому не нужные старики влачили свои последние дни в немыслимо красивых домах, тогда как миллиардеру или поп-звезде не удавалось заполучить сверхмодного дизайнера даже за огромные деньги.

Хотя… дело было не в моде. В эстетике. Все, что творилось под маркой «Баллалео», было действительно красиво. Стиль молодого венгерского дизайнера основывался на принципах ар-нуво и частично ар-деко, он использовал лишь натуральные материалы: дерево, металл, керамику, стекло, в особенности цветное. Однако его интерьеры были изящнее и проще… и уютнее. Да, главным их достоинством был именно уют – категория, уже почти забытая в современном мире.

Неудивительно, что тут же появились подражатели. Удивляло друге: сам Лео их только приветствовал, поощрял и даже изъявлял готовность делиться своими идеями! Его копировали все, кому было не лень. Вот только мало кому удавалось сотворить главное – ощущение дома. Потому что Леонард Балла в точности чувствовал, какой именно дом требуется конкретному человеку, даже если сам заказчик этого не понимал. К примеру, один программист, ярый приверженец хайтека, делился с друзьями в соцсетях, что впервые за долгие годы смог нормально выспаться в спальне, обустроенной мастерами «Баллалео» в консервативном викторианском стиле. Другой семье, доселе предпочитавшей рустик, Леонард Балла предложил почти аскетическую обстановку, с минимальным декором – и обоих супругов перестали донимать хронические гастриты…

Сам же дизайнер к тридцати годам так и не удосужился обзавестись семьей и вообще слыл человеком замкнутым. Отказавшись от личной жизни, он дневал и ночевал в офисе. Многие удивлялись, откуда же он черпает вдохновение. Он работал сутками, создавая проект за проектом, которые затем воплощали мастера, подобранные им самим. Количество зданий, к интерьеру которых прикоснулся гениальный венгр, стремительно росло. И вскоре появилась статистика: в этих домах почти не болели дети, обретали потерянную жизнерадостность старики, а супруги не разводились! Когда журналисты спрашивали его о последнем факте, столь невероятном в современном западном обществе, Леонард отвечал коротко и просто: «В этом нет никакой мистики. Просто я не берусь за дома, хозяева которых, по сути, чужие друг другу: им ведь требуется совершенно разное, несовместимое под одной крышей. Такие люди в итоге все равно расходятся».

И вот почти полтора года назад Леонард Балла пропал без вести. Не погиб, не умер – просто исчез из виду. Сотрудники «Баллалео» продолжали воплощать в жизнь проекты, созданными им, но клялись, что понятия не имеют, где он находится: Леонард ни разу за все это время не вышел на связь с кем-либо из друзей и коллег, однако на электронный адрес бюро регулярно поступали письма с его чертежами и эскизами.

Да, негусто…

Увы, на этом исчерпывались сведения, которые Надин удалось накопать о столь известном человеке. Он был публичной персоной, но при этом никак не афишировал свою личную жизнь. Наоборот, тщательно ее скрывал. Если бы Софи случайно не увидела его на том островке… как его там? Распа!

Надин хватило двадцати минут, чтобы прочитать всё, что было написано в интернете об этом острове, одном из многих в архипелаге Восточных Спорад. Его впервые упомянул Гомер в «Одиссее», хотя люди жили здесь со времен неолита. Форпост пиратов, гнездо мятежников, революционеров и патриотов, остров Распа всегда славился своими судами. Он мог похвастаться богатой историей, однако на сегодняшний день от былого богатства остались жалкие крохи. Когда-то здесь обитали десятки тысяч жителей, теперь лишь несколько сотен. Тимьяновый мед, обилие рыбы в прозрачных водах и древний монастырь – вот и все, чем сейчас могут похвастаться распиоты. К тому же остров почти со всех сторон окружён рифами, по проливу, отделяющему его от Хиоса, крупного морского порта, вечно гуляют бури. Так что тому, кто хочет спрятаться, здесь самое место…

«В прятки играем, значит? – глядя на фотографию острова Распа в экране ноутбука, Надин улыбнулась краешком губ. – Что ж, готовься, Леонард Балла! Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать!»

Еще десять минут ушло на то, чтобы купить билет: завтра же она вылетит в Афины, а там пересядет на самолет, который доставит ее в аэропорт Хиоса. Оттуда до деревни Распа – 48 морских миль. Надин уточнила, что из себя представляет морская миля – оказывается, 1852 метра – помножила на 48 и, округлив, получила весьма симпатичную цифру: 88,8 км.

Три восьмерки! Вот это удача!

Она немного увлекалась нумерологией и знала: 888 – это такое положение вещей, которое точнее всего определяется выражением «все схвачено». Если у тебя в нумерологической карте три восьмерки, ты – воплощение практицизма и деловитости, однако направление всегда определяешь с помощью интуиции…

Так, и что же ей говорит интуиция?

А интуиция однозначно велела держать рот на замке. Ни одна живая душа не должна знать, что Надин Девон отправляется на далекий греческий остров искать Леонарда Балла, известного дизайнера, более года назад неожиданно пропавшего из поля зрения общественности. Во-первых, велика вероятность, что она не найдет его на Распе: милашка Софи вполне могла обознаться или Леонард уже отбыл оттуда в неизвестном направлении. Во-вторых, не стоит недооценивать конкурентов: если пойдет слух, какой-нибудь шустрый репортер наверняка постарается обогнать Надин и вырвать сенсацию из ее рук.

Поэтому она даже собственному продюсеру ничего толком не сказала, лишь то, что едет на недельку к морю отдохнуть после трудов праведных. Родителям сообщила то же самое, хотя могла вообще ничего не говорить – давно была самостоятельной девочкой. Мама с папой за нее порадовались и пожелали приятного отдыха. Начальство тоже не возражало, так как у них в запасе было еще пять выпусков ток-шоу Надин, записанных наперед. К тому же звезда канала действительно выглядела уставшей: постоянные разъезды, бесконечное общение и вечная погоня за рейтингом программы настолько вымотали ведущую, что даже целой команде визажистов было непросто каждый раз перед съемкой придавать ей цветущий вид. Да и нервы стали пошаливать: всегда неизменно вежливая с техническим персоналом и приветливая с коллегами, на днях Надин вдруг сорвалась на ассистентку, нагрубила звукорежиссеру. Так что несколько дней отдыха ей точно не помешают. Пусть расслабится на жарком солнышке, проветрит голову на морских просторах…

Глава 5. Семейный совет

Разумеется, члены семьи Эрхартов могли общаться между собой мысленно. Телепатия не требовала каких-то больших усилий. В детстве Элинор было даже проще выражаться мыслями, чем словами – до той поры, пока не увлеклась игрой на скрипке и не поняла, что в человеческом голосе музыки ничуть не меньше. Даже больше. Люди такие разные, и голоса у всех неповторимые. А слышать любимые голоса, речь близких людей – это безграничное удовольствие!

Возможно, когда-нибудь люди станут общаться исключительно телепатически. Тогда, наверное, и голос у них пропадет: голосовые связки просто атрофируются как ненужный орган. Но до этого еще далеко в любом случае. А пока они могут говорить и петь, читать стихи и рассказывать сказки, смеяться и плакать…

Поэтому они общались друг с другом, как все люди, и не пренебрегали современными возможностями аудио- и видеосвязи.

После обеда молодежь осталась в гостиной. Ждали звонка Кауницев – Вик попросил Тоба и Еву выйти на связь, как только те освободятся. Сам он нервно вышагивал по комнате, предоставив невесте свой ноутбук.

Раздался звонок, она ответила. Однако вопреки ожиданиям Элинор, на экране появилось не озабоченное лицо сестры, а радостная мордочка племяшки, с неизменной улыбкой, демонстрирующей целую дюжину жемчужных зубиков.

– Оп-па! – восторженно протягивая ручки к экрану, закричал Мишель. – Эли оп-па!

В свои полтора года самый младший Кауниц выговаривал уже с десяток слов – каждое новое Ева тщательно регистрировала в специальном дневничке. Но «опа» было первое словечко, осмысленно произнесенное им. Малыш очень быстро понял, насколько лучше виден мир с высоты роста взрослых, да и преимущества вертикального положения быстро оценил. Прошло несколько месяцев, Мишель давно уже сам ходил и бегал, зачастую даже слишком прытко, однако излюбленное «оп-па!» до сих пор сохраняло универсальный смысл: оно могло означать «привет» и «пока», «пойдем гулять» или «что там у тебя в тарелке такое вкусненькое?» А возможно, и «я тебя люблю». Элинор не успела это выяснить, так как вместо племянника в обзоре камеры появилась Ева.

– Привет, сестренка! Сейчас Тоб отнесет Мишеля в детскую, и ты нам всё расскажешь…

– Вик сам расскажет, – отозвалась Элинор. – А потом Клим – ему тоже есть чем поделиться.

– С каких это пор они стали такие разговорчивые? – подивилась Ева.

– Надо посоветоваться, – коротко бросил Виктор, наклоняясь к экрану, чтобы сестра его увидела.

– Я уже тут! – раздался голос Тобиаса. – И готов слушать.

– Мне, собственно, и сказать-то особо нечего, – начал Вик без особой охоты. – Захотелось сделать подарок родителям на серебряную свадьбу, вот и решил поискать мир драконов…

– Оригинально! – не сдержался Тоб.

– Очень романтично, – добавила Ева.

– Куда более, чем новый обеденный сервиз, – поддакнула Селия. Теперь она тоже принимала участие в семейном совете, сидела рядом с Климом на диване.

Только Клим промолчал. Он почти не разговаривал с момента возвращения из Заповедного Леса, то есть уже полдня.

– Спасибо, я не сомневался, что вы одобрите мою идею! – Виктор поклонился во все стороны, в том числе и экрану ноутбука. – Однако в итоге я обнаружил нечто необъяснимое. Щель в другой мир, дыру, брешь… Брешь – вот, пожалуй, самое подходящее название. С большой буквы – Брешь. Она появляется буквально на минуту перед рассветом, на краю леса в обители единорогов.

– Надеюсь, ты не пытался в ту Брешь протиснуться? – с подозрением спросила его сестра.

– Пытался, конечно.

– Кто бы сомневался! – хмыкнул Тобиас. – И что, не получилось?

– Облом! – с сожалением признался Виктор. – Однажды я заранее перебрался через овраг, чтобы прошмыгнуть в Брешь сразу, как только она появится, но выяснилось, что оттуда ее вообще не видно. Возможно, грань между мирами не доходит до поверхности земли – она где-то в небе… Короче говоря, вчера, то есть сегодня ночью, когда я показывал свою находку Климу, нас застукал Мастер Илларион – и оказалось, что он в курсе этого… феномена.

Тонкое, интеллигентное лицо Тобиаса мгновенно напряглось, утратив добродушное выражение.

– И что он сказал?

– Сказал, что поговорит с нами потом… Кстати, отец ушел сразу после завтрака. Наверняка к Мастеру.

– Ну что ж, подождем, что они решат, – рассудительно изрек Тобиас. Все знали, что его доверие к Теренсу Эрхарту безгранично, а уважение к наставнику незыблемо. – Так о чем ты хотел посоветоваться? Полагаю, об увиденном сквозь эту Брешь?

– Верно.

Тут и Клим наконец ожил, поднял голову. После стольких совместных приключений приятели давно уже понимали друг друга с полуслова, а зачастую и вовсе без слов. Для этого не нужно было даже мысли читать – просто они находились в одном потоке.

– Я сейчас попробую кинуть тебе картинку, как Мастер учил, – сказал Вик.

– Давай, – согласился Тобиас. – Только держи образ подольше и постарайся воспроизвести цветовую гамму как можно точнее.

– Ну, цветовая гамма там… нестандартная! Девчонки, если получится, присоединяйтесь – кино будет прикольное, обещаю…

Виктор закрыл глаза, еще не договорив, и улыбка стекла с его лица. Тобиас исчез с экрана. Ева и Элинор тоже сосредоточились, силясь словить мыслеобраз Вика. Селия даже и не пыталась: понимала, что ее только-только приняли даже не в первый класс – в подготовительную группу детского сада. Не участвовал и Клим: он диковинную картинку видел утром воочию.

Минуты три спустя Виктор открыл глаза. Элинор смотрела на него восторженным, слегка затуманенным взором. На экране ноутбука снова появились лица молодых Кауницев, откровенно обескураженные.

– Что скажете? – Виктор устало обвел взглядом собравшихся.

– Изумительно! – прошептала Эль. – Это точно не наше небо…

– Тоб?

– Я в шоке, – признался тот. Его жена согласно кивнула.

– Не понравилось?

– Почему же? Впечатляет.

– Не слышу энтузиазма!

– Просто я уже видел этот… пейзаж. Мы с Евой вместе видели.

Беззвучный «где?» повис в воздухе.

– В одном офисе во Франкфурте. Офис принадлежит известной дизайнерской фирме «Баллалео»…

– Леонард Балла! – подал голос Клим, первый раз с начала встречи. – Великий человек! Я мечтал работать у него, даже послал резюме. Но мне ответили, что фирма пока не принимает новых сотрудников…

– Неудивительно, учитывая, что ее основатель и руководитель находится неизвестно где, – вставила Ева. – Нам так и сказали, когда мы пришли в головной офис.

– А что вы там делали? – поинтересовался Клим, заметно оживившись.

– Так я еще два года назад заказал «Баллалео» проект интерьера нашей школы, – охотно пояснил Тобиас. – Они согласились за него взяться, в порядке очереди. Правда, с самим Балла мне не удалось пообщаться, он тогда принимал объект где-то в Японии. Мы стали ждать. А потом появились сообщения, что Балла пропал. Мы сами подремонтировали школьный флигель, оживили стены, как могли. А этой весной…

– В конце мая, – вставила Ева.

– Да, в конце мая нас пригласили в офис «Баллалео» во Франкфурте. Показали готовый проект – чего мы уже никак не ожидали! – спросили, все ли нас устраивает. Мы, конечно, были в восторге! В общем, уточнили разные детали и ждем окончательный вариант к началу августа…

– А что насчет моего… пейзажа? – осторожно напомнил Виктор.

Тобиас понимающе покивал.

– К этому и веду. В кабинете, где мы подписывали договор, на стенах висело несколько картин. Весьма необычных. Среди них и пейзаж с зеленым небом, маленьким фиолетовым солнцем и золотыми облаками. Правда, там были еще и деревья наподобие кипарисов – редкий такой лесок…

– Ярко-синий, – снова вставила Ева.

– От кобальтового до лазурного, – уточнил ее муж-художник. – Нам сказали, что это работы самого Балла.

– Не знал, что он еще и картины пишет, – пробормотал Клим.

– Похоже, мы очень многого не знаем об этом человеке, – задумчиво подытожил Вик. – Однако теперь будет от чего оттолкнуться в поисках…

Ева пристально посмотрела на брата:

– В поисках чего, непоседа?

Но Виктор лишь повернулся к Климу: дескать, твоя очередь, дружище. И Клим твердо сказал:

– В поисках Надин.

– А в чем проблема? – Ева озадаченно нахмурила лоб. – Я только вчера звонила тете Лидии – мама просила уточнить, всем ли составом пожалуют Девоны на свадьбу. Тетя сказала, что они с Оскаром пока невыездные – по известной причине. А Надин на море отдыхает, но скоро вернется – не сегодня, так завтра… Так в чем же проблема? – младшая госпожа Кауниц буквально буравила Клима взглядом, не хуже, чем умел ее отец.

Клим набрал в легкие побольше воздуха и выпалил:

– У меня было видение. Надин в беде. Я точно знаю, что видел будущее, но не слишком далекое – скорее, совсем близкое! – и он подробно пересказал друзьям все, что ему привиделось на окраине Заповедного Леса сразу после исчезновения Бреши.

Они слушали молча, сосредоточено. Никому и в голову не пришло сомневаться в опасениях Клима. Они знали возможности друг друга и доверяли им. Клим был из рода Видящих Сквозь Время. Его видения уже не раз спасали жизни.

– Я уверен, Надин как-то связана с тем чужим миром, – в завершение сказал Клим. – А значит, и с Леонардом Балла, раз он тоже видел изумрудное небо и даже запечатлел его на картине. Возможно, это просто совпадение, но все равно стоит проверить…

– Мы с Мастером пришли к аналогичному выводу, – раздался в дверях низкий голос Теренса Эрхарта: хозяин усадьбы незаметно вошел в гостиную и слышал последние слова Галицкого.

Эмилия стояла рядом с мужем. Человеку, плохо знающему хозяйку Эрхарт-холла, она показалась бы абсолютно спокойной. Лишь во взгляде светлых глаз читалась некая отрешенность. Но для членов семьи этого было достаточно, чтобы понять: мама сильно встревожена.

На минутку в гостиной повисла напряженная тишина. Все выжидающе смотрели на Теренса. Первым не выдержал Виктор:

– Что будем делать, пап?

Но Эрхарт-старший обратился к Еве – растерянные лица четы Кауницев застыли на экране ноутбука:

– Дочь, найдешь с кем оставить ребенка? На пару часов.

– Да, пап, – выдохнула Ева.

– Рауль и Аглая дома?

– Да.

– Тобиас, передай им, что их тоже ждем. Единороги откроют проход для вас из парка имения. Ровно через час.

Тобиас кивнул:

– Мы придем, Страж.

Стоило прозвучать этому старому прозвищу, и всем, даже Селии, забившейся в угол дивана, стало понятно: положение крайне серьезное.

***

Они никогда не собирались в Заповеднике всей семьей. Вернее, объединенным кланом Эрхартов, Кауницев и Галицких.

Виктор усмехнулся про себя: да, клан – наиболее точное слово. Откликается в памяти клеток. Как-никак, его отец родился в Шотландии… хоть и давно это было.

А теперь они шли на сход клана – все члены трех семей, имеющие доступ в обитель единорогов. Даже шестилетние Тео и Дора. Родители почему-то взяли их с собой, хотя в случае необходимости двойняшки прекрасно могли побыть одни дома: они не раз доказывали, что умеют сидеть тихо, как мышки – особенно когда подслушивают разговоры старших. Вик снова улыбнулся, вспомнив, как неугомонные близнецы в итоге уснули под столом, когда отмечали восемнадцатый день рождения Элинор; правда, Эль потом уверяла его, что и она, и мама знали, что малышня там прячется… И вот они идут вместе со взрослыми на семейный совет, следом за родителями, дружно взявшись за руки – еще настолько маленькие, что умещаются вдвоем на узкой тропе…

А ведь еще, казалось бы, совсем недавно и Вик с Евой так ходили: и в Заповедник играть с Арком, и на хутор за молоком, и в лес по грибы да ягоды. Он, старший брат, крепко-крепко держал за руку сестру, поскольку та вечно норовила вырваться и убежать. А с виду была такая скромница! Правду говорят про тихий омут… Зато малышка Элинор сама не отходила от него ни на шаг и всегда во всем слушалась. Интересно, она будет такой же смиренной женой, какой была сестрой?

Виктор с нежностью глянул на невесту, и та ответила ему красноречивым взглядом: «Время покажет…» Он лишь крепче прижал Эль к себе одной рукой: им тоже хватало ширины тропинки, чтобы идти бок о бок. И не только потому, что Элинор так и осталась маленькой, жениху едва по плечо…

Арселия Кауниц отважно шагала следом, чувствуя себя весьма неоднозначно. С одной стороны, было здорово осознавать себя членом такой большой, сильной и дружной семьи, с другой – на нее вдруг всей тяжестью навалилось чувство ответственности. Правда, пока оставалось не совсем понятно, за что же отвечает она, Селия – обычная девушка, не наделенная какими-либо талантами, ничего особенного не свершившая за свои восемнадцать лет…

«Все еще впереди!» – вдруг четко прозвучало у нее в голове. Но это была не ее мысль. Селия резко обернулась.

Клим Галицкий замыкал шествие – серьезный, напряженный, замкнутый в себе. Но он кивнул ей ободряюще, посмотрел в глаза, и у нее в голове снова прозвучало:

«Я же предупреждал: ты слишком громко думаешь!»

Селия изумленно уставилась на него и не заметила толстого корня под ногами. И точно упала бы, если бы Клим не подхватил ее под локоть.

«Не зевай!» – сказал он одним взглядом.

Досадливо краснея, она отвернулась и поспешила догонять Вика и Эль.

Мастер Илларион встретил компанию под дубом, где тропа заканчивалась, упираясь в луг. Под раскидистой кроной гигантского дерева уместились все. Почва здесь была влажная, трава росистая, поэтому Клим и Виктор заранее подсуетились: принесли четыре длинных доски, несколько чурочек и соорудили лавочки, составив их квадратом.

Едва они расселись, появились Кауницы – вчетвером, без детей. Аглая с трудом сдерживала волнение, и Эмилия встала, обняла ее, усадила рядом с собой. Рауль устроился рядом с женой с другой стороны, и Селия поспешно пересела ближе к отцу. Двойняшки, не проронив ни звука, втиснулись между Евой и Элинор. В итоге так получилось, что Теренс и Мастер Илларион оказались вдвоем на одной скамье. За все это время никто и слова не проронил.

Наконец Мастер обвел всех внимательным взглядом и остановился на Теренсе, который сидел слева от него с довольно мрачным видом:

– Начинай, Страж.

Старое прозвище или, скорее, звание, прозвучавшее уже второй раз за день, словно пробудило другую, невидимую сторону личности. Перед собравшимися предстал уже не гостеприимный хозяин уютной усадьбы, не известный писатель, не муж, отец, друг. Семейный совет возглавил Страж Ключа – тот, кто пятьсот лет охранял доступ в убежище единорогов, последнее святилище Духа Земли.

– Благодарю, Великий Мастер, – коротко кивнул Страж. Титулы и звания здесь, в этом сказочном месте, в другое время были бы неуместны, однако в данный момент ощутимо подчеркивали важность события. Он так же, как до этого Мастер, обвел взглядом собравшихся.

«Нас тринадцать… Не самое воодушевляющее число! – невольно подумалось ему. – Уже не 12, но еще и не 14, как будто мы застряли в периоде трансформации…»

«До чего ж вы, люди, суеверны! – насмешливый шелест раздался в его голове. – Вечно вам знаки подавай…»

Страж обернулся: бесшумно переступая тонкими ногами, белоснежное существо вышло из тени молодых деревьев. Тот Самый! Люди стали подниматься, но гордая голова, увенчанная необычайно длинным сверкающим рогом, нетерпеливо мотнулась: мол, к чему церемонии? Встав по левое плечо Теренса, единорог замер в ожидании, словно мраморная статуя.

– Итак, нас здесь сегодня четырнадцать – хороший знак! – мягко улыбнулся Страж, дабы как-то разрядить атмосферу. – Все уже слышали, что произошло – вернее, что произойдет: наша Надин в беде, ей угрожает опасность. Что, где, почему – мы не знаем. Знаем только, что в ближайшее время, поэтому действовать надо немедля.

Тут поднял руку Рауль:

– Точнее определить дату невозможно?

Ему ответил Мастер Илларион:

– Нет. Клим понял, что это случится скоро. Однако я уже давно опасался чего-то подобного, поэтому просил молодежь приглядывать за своей родственницей – издалека, ненавязчиво, просто чтобы быть в курсе ее жизненных обстоятельств.

– Есть повод для опасений? – уточнил Рауль.

– Есть. Чуть позже расскажу, – пообещал старец.

Тут снова заговорил Страж:

– В сложившейся чрезвычайной ситуации Мастер Илларион согласился открыть нам еще одну тайну, в этот раз – личную. Выслушаем его, тогда и решим, как будем действовать… Но сначала давайте обменяемся информацией по делу – кто что успел узнать.

– Тетя Лидия сказала, что Надин отправилась отдыхать на море, – начала Ева. – Куда именно, она не знает, но точно не к ним в Ниццу. У Клима в видении тоже было море, рифы, пустынный скалистый берег – точно не гламурный курорт. Я права, Клим?

– У меня создалось четкое ощущение, что она там совсем одна, беспомощна – ей просто не у кого попросить помощи, – отозвался тот.

– Надин в принципе не из тех, кто просит о помощи: она всегда все делает сама, – напомнил им Виктор.

– Верно, – согласился Клим. – И тем не менее, я остро чувствовал некую безысходность – не знаю, как это объяснить…

– Мы уже поняли, не переживай, – вмешался Теренс. – Однако в данный момент наша родственница действительно в полном порядке – это мы все ощущаем, так ведь? – он посмотрел на жену, затем на старшую дочь, самую близкую подругу Надин – настолько, насколько та вообще могла кого-то к себе подпустить.

И Эмилия, и Ева утвердительно кивнули.

– Итак, мы пока не знаем, где находится наша звездочка. Но есть серьезное подозрение, что тут не обошлось без второй звезды… Кстати, где-нибудь можно увидеть картины этого нового Леонардо? – Теренс обратился к Тобиасу.

– Леонард Балла – не художник… то есть художник в широком смысле, но не живописец, – запутавшись в терминологии, Тоб жестами изобразил человека за мольбертом, и собравшиеся невольно улыбнулись, а шире всех Рауль: получилось очень похоже на дирижера за пультом. – Я наводил справки, порылся в интернете. Там вы найдете только произведения Джакомо Балла, одного из основоположников итальянского футуризма: они довольно абстрактны, с претензией на «разорванное движение», «подвижный свет» и метафизику, хотя Джакомо, при желании, мог работать в любой манере… Не знаю, является ли тот итальянский Балла родственником нашего – Леонард, как известно, родом из Венгрии…

– Они не родственники, – вдруг вставил Мастер Илларион. – Я проверял.

Все с любопытством посмотрели на старца – когда это он успел проверить? Но Мастер больше ничего не сказал, и Тобиас продолжил:

– О том, что Леонард писал картины, мы узнали, только посетив офис «Баллалео» во Франкфурте. Сегодня выходной, я не смог туда дозвониться, но завтра позвоню, попытаюсь что-то узнать о происхождении того полотна, что интересует нас – о пейзаже с изумрудным небом и пурпурным солнцем. Хотя остальные два тоже весьма занятны: вроде написаны с фотографической точностью, но при этом в каждом – своя загадка. Я бы с удовольствием взглянул на них еще раз…

– У тебя будет такая возможность, – сказал Теренс. – Давай съездим туда вместе: что-то меня вдруг резко потянуло во Франкфурт.

Тобиас с готовностью кивнул. Тут снова подал голос Рауль Кауниц:

– Как я понимаю, вы уже не сомневаетесь в том, что существует некая связь между известным дизайнером Леонардом Балла, исчезнувшем больше года назад, нашей Надин и каким-то параллельным миром, проход в который обнаружил Виктор? Кстати, любопытно было бы на него посмотреть… Не на Виктора – на проход!

Теренс вопросительно взглянул на Мастера Иллариона – тот поморщился, но ответил:

– Посмотреть можно, если не лень вставать с первыми петухами, – проворчал он, живо напомнив ученикам свою предыдущую ипостась, ворчливого лесника Лавра Лукича. – Только это не проход, а так, замочная скважина… Поскольку мир тот запечатан.

– Запечатан? Значит, туда невозможно попасть? – разочарованно спросил Виктор.

– Очень на это надеюсь, – отрезал старец.

– А где же тогда Балла подглядел изумрудное небо? – не отставал Виктор. – Я уже предположил, что парень из наших – путешествует по разным мирам, а потом их рисует.

– Признаюсь, я тоже так подумал, – поддержал друга Тобиас, а Ева и Эль кивнули в знак согласия.

– Что гадать-то? Вот найдем этого Балла и спросим, – заявил Клим.

– Очень на это надеюсь, – повторил Мастер Илларион. – Теперь мы просто обязаны его найти.

Безмолвный «почему?» повис над поляной.

– Есть вероятность, что Балла как-то связан с Гуалтиеро, Великим Мастером Проводником, потомками которого являются большинство здесь собравшихся, – веско проговорил старец.

Кауницы, Галицкие и Эрхарты встревоженно переглянулись. Все помнили портрет Гуалтиеро в тайной галерее Великой Девятки, в архиве Магистериума, который до сих пор хранился в имении Кауницев. Откровенно говоря, портрет производил не самое благоприятное впечатление: надменное лицо испанского гранда в черном камзоле с широким белым воротником, подчеркивающем смуглость кожи, и колючие глаза под сурово сдвинутыми бровями. А ведь картину писал не кто иной, как сам Илларион!

Общую мысль дерзнул высказать Рауль:

– Похоже, дед, ты слегка недолюбливал старину Гуалтиеро, раз изобразил его столь… несимпатичным?

Мастер смерил правнука снисходительным взглядом:

– Да что ты понимаешь? Гуалтиеро был моим напарником – а в некоторых случаях это больше чем друг…

– И как с ним связан запечатанный мир? – снова за всех спросил Рауль.

Старец не ответил. Они ждали, но Илларион сидел, опустив взгляд на свои руки, сжимающие посох, и молчал. Казалось, он вдруг ушел в себя и забыл о присутствующих. Или просто не находит в себе сил, чтобы открыть правду.

И тогда за него ответил единорог:

«Запечатанный мир – это могила Великого Мастера Гуалтиеро».

Интермедия 2. Запись в дневнике

«Кто и когда придумал это пошлое клише, что настоящий мужчина в жизни должен сделать три вещи: посадить дерево, построить дом и родить сына? Ладно, один брякнул, не подумав, но ведь эту «великую мудрость» так часто цитируют! Неужели кому-то действительно кажется, что этого достаточно?!

Вообще это очень вольная интерпретация цитаты из Талмуда, но там не говориться о жизни в целом, лишь дается практический совет молодому мужчине: «Человек должен сначала построить дом и посадить виноградник, а потом только жениться». А что, весьма дельная подсказка! В особенности про виноградник…

Если же смотреть на вышеупомянутую мудрость как на метафору, да еще разобрать ее подетально, препарировать задачу, так сказать, получается следующее:

Посадить дерево – это отношение человека к природе: взял – восполни! Учитывая, сколько древесины сжигает человек на строительство и отопление своего жилища, для приготовления пищи и так далее, каждый, по-хорошему, должен посадить с десяток акров леса. Насчет прочих природных ресурсов даже не знаю что сказать…

Построить дом – значит, сделать что-то для общества. Тут уже кто как сможет: для всего человечества или для своей маленькой семьи. Главное, быть честным с самим собой, оценивая свои возможности… И да, создавая, хорошо бы не разрушать: ведь в первоначальную максиму не входит задача разрушить дом соседа…

Родить сына – это понятно: продолжить свой род. Судя по тому, как растет население планеты, эта часть предназначения у мужчин пока получается лучше всего. Но потомков надо еще и воспитать. А с этим сложнее…

Так, теперь смотрим, что из перечисленного сделал я. Что успел сделать за весьма долгую жизнь. Итак:

Посадил три сада и один парк. Не собственными руками, конечно, просто дал указание и денег, но все же…

Детей наплодил достаточно – не как арабский шейх, разумеется, зато всех воспитал. Кроме наследника. Но это отдельная тема, слишком болезненная, тут отшутиться не получится…

И наконец, дом. Собственно, ради этого я и затеял сегодняшнюю писанину. Чтобы похвастаться – хотя бы перед самим собой, раз уж больше никого нет поблизости. Дворцов я построил несколько – опять же, не своими руками, просто выделил средства на строительство. А сегодня я воздвиг дом! Собственноручно! Не дворец, конечно, но есть стены и крыша. Главное – крыша! Осточертело смотреть на чужое небо…»

Глава 6. На краю света

Надин вышла из здания маленького аэропорта и потянула ноздрями воздух. Влажный бриз с моря услужливо предоставил целый букет запахов. Увы, не то! Близко, но не то. Запах События она бы почуяла за версту. А тут пахло большим портом: в первую очередь, толпами нелегальных иммигрантов, спешащих дальше, в материковую Европу, поскольку в бедной Греции ловить нечего – а также неизменной скумбрией, цитрусами и какой-то смолой… Точно, мастикой: только здесь, на Хиосе, добывают смолу мастичного дерева.

А еще отчетливо проскальзывали пряные ароматы Азии. И немудрено, ведь отсюда до Турции было всего семь километров… Надин огляделась: так вот он какой, последний греческий форт, именующий себя родиной Гомера! Маленький остров со святилищем Аполлона, которому уже четыре тысячи лет – какая еще европейская страна может похвастаться столь древней историей? Надин часто бывала в Греции, настолько часто, что немного понимала греческий. Однако на Хиосе оказалась впервые – остров был недостаточно обустроен для любителей комфортного отдыха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.