Павел Беляев
Крылья нетопыря. Часть 2. Трон из костей

Уравняв с пораженьем победу, с болью – радость, с потерей – добычу, начинай свою битву, кшатрий! И тогда к тебе грех не пристанет.

«Бхагавадгита»

© Беляев П. Ю., текст, 2023

© Издательство «Союз писателей», издание, 2023

Пролог

Небо хмурилось. Дело шло к дождю. В поле колосилась рожь. Кругом не было ни души. В последнее время люди без нужды старались здесь не появляться.

Громыхнуло.

Вдалеке, со стороны слободы, показался мужчина. Он шёл по широкой наезженной дороге. Человек этот выглядел внушительно – широкоплечий, мускулистый. На толстой шее угрюмо сидела косматая голова. Рукава просторной конопляной рубахи были закатаны чуть выше локтей и обнажали татуировку чёрной рыси на левом предплечье. Тяжёлые сапоги с подковами месили дорожную пыль. У правого бедра в такт шагам покачивался одноручный меч.

Рив.

Было тихо. Дул ветер.

Рив добрался примерно до половины поля и остановился. Вынув из-за пазухи мешочек с травами, он бросил в рот щепотку. Мешочек вернулся под рубаху, а наружу из-за голенища показался маленький уголёк. Им мужчина тщательно обвёл татуировку и вернул назад. Рысь на предплечье воинственно скалилась и готовилась к прыжку.

Рив медленно вытянул меч и на полусогнутых ногах сошёл с дороги. Двинул вглубь колосящегося моря. Натренированный с детства слух выхватывал малейшее движение стеблей, порыв ветра, даже сновавших под ногами полёвок и сусликов. И всё равно его чуть не застали врасплох.

Соломенное чучело встало прямо за спиной и бросило обе руки вперёд. В последний момент рив успел кувыркнуться, что, вероятно, спасло его от перелома позвоночника. Описав клинком петлю, охотник на нечисть повернулся в сторону чучела, но того уже след простыл.

Рив выматерился.

Ледащие – духи соломы – жили на всех полях Горнего. Даже там, где не встречались полудницы. Ледащие слыли одними из самых тихих среди нечистой братии. Они в основном спали где-нибудь на дальних концах поля или приглядывали за снопами во время уборочных. А в последнее время вдруг ни с того ни с сего стали бросаться на людей и превращать их в отбивную.

Поначалу, конечно, слобожане обратились к попам. Местный святой отец в компании двух товарищей из соседних весей явились на поле, что называется, в силах тяжких. Они окуривали колосья ладаном, распевали псалмы, читали экзорцизмы и размахивали во все стороны мокрыми кистями, с которых веером разлеталась святая вода. До вечера двоих из трёх ледащие отделали так, что к ночи парочка отдала богу душу.

Третий бежал оттуда дальше, чем видел. Кое-как придя в себя, батюшка вернулся в свой приход и спешно отправил голубя в тигарь-скую епархию с просьбой о помощи. Желательно рытников. Тигарьск был далеко, но просить помощи в Мирограде не стоило вовсе. Не осталось там епархии.

Слобожане же не стали дожидаться рытников: скинулись всем миром и наняли рива. Благо в мироградских землях им всегда работы хватало, а следовательно, и сами чудоборцы водились в избытке.

Дело представлялось странным, поэтому заинтригованный рив согласился сразу же. И не откладывая в долгий ящик, отправился в поле.

Яркая вспышка расчертила небо, и грянул такой гром, будто небесная твердь и впрямь треснула напополам.

В таких случаях правоверный люд крестился.

Рив выругался и осторожно пошёл вперёд. Он учёл свою ошибку и теперь на ходу медленно выписывал вокруг себя мечом восьмёрки и круги, прикрывая те направления, которые не мог видеть.

Благодаря этому, когда ледащий вновь вырос из-под земли, рив почувствовал его и круто повернулся. Обоюдоострый клинок с хрустом врезался в туго перетянутое соломенное тело. Тварь оказалась ростом с человека. На толстой шее сидела непропорционально маленькая голова. Руки и ноги совершенно одинаковы. Вся фигура была точно сплетена человеческими руками из соломы. Такие иногда висят под крышами, как обереги. Правда, раз эдак в двадцать поменьше.

Крутанувшись вокруг себя, охотник на чудовищ всадил клинок ледащему в другой бок. В разные стороны полетели сухие стебли. Чучело покачнулось и для баланса взмахнуло руками. Рив опрокинул его пинком в грудь, а потом пригвоздил к земле мечом.

По соломенному телу прокатилась судорога, и оно развалилось.

Рив не обольщался. Он взмахнул мечом и принялся косить ржаные стебли. Какое-то время ничего не происходило, а потом сразу в нескольких местах выросли такие же пугала, как то, с которым рив только что дрался.

Чудоборец врубился сначала в одну тварь, потом тотчас в другую. Клинок увяз, пришлось раскачивать и отталкиваться от твари ногой.

Человека с мечом постепенно окружали.

Огрев ещё троих, одного за другим, рив кувырком вырвался из окружения и припустил бегом. Ледащие преследовали его в полном молчании.

После очередного громового раската на землю обрушился ливень. Рив тотчас вымок до нитки. Быстро, прямо на бегу, стянул рубаху, чтоб не мешалась, и бросил в грязь. Мешочек с травами зажал в кулаке. Духи соломы, казалось, даже не заметили перемен в погоде. Они носились по полю с завидным проворством. Грязь под сучковатыми ногами тихо хлюпала, и этот звук заглушался шумом дождя.

Рив поскользнулся и сел в лужу. На него тут же набросилось сразу пять соломенных тварей. Не обращая на них внимания, рив высыпал в рот оставшуюся траву из мешочка и только тогда рванул вверх. Раз, другой. На третий риву удалось сбросить с себя ледащих и сесть. Меч тут же засвистел вокруг него. Клинок летал стремительнее, чем раньше. В его скорости читалась невероятная, недоступная обычному человеку сила. Он буквально сметал полевых монстров, крушил их туго перетянутые сухой травой тела, перебивал ноги, начисто сносил головы. Были бы они людьми – живых бы уже не осталось. Но ледащие были духами.

Кое-как отогнав их, рив снова побежал. Мечом он отталкивался от земли, как посохом. Ни один воин ни за что не признался бы в таком, но жизнь таки дороже.

Скоро на горизонте замаячили кудрявые дубравы. Рив поднажал. Ледащие наступали на пятки. Уже на подходе к роще здоровяк прыгнул и щучкой нырнул через невидимую границу между полем и перелеском. Ледащие не успели остановиться и вломились следом.

Рив перекатился через голову, рванул вправо, потом влево и оказался у полувекового дуба, чей ствол на два человеческих роста покрывали древние символы. На ходу охотник на нечисть выхватил из-за голенища нож. Большой, с ухватистой ручкой и дедерски острый. Тусклое иззубренное лезвие описало дугу, а потом заключило один из символов на дереве в круг.

Рив быстро запрыгнул в кусты и выставил оба клинка перед собой.

Впереди девять соломенных фигур бродили внутри незримой окружности семь на семь шагов. Приближаясь к границе, они натыкались на невидимую стену и отскакивали назад. Все деревья вокруг них были усыпаны заклинаниями.

Рив с облегчением выдохнул и вернул меч в ножны, а нож – обратно за голенище.

Ледащие яростно пытались вырваться из ловушки, но капкан держал крепко. Рив усмехнулся.

– Ну-ну, не балуй.

Дождь по-прежнему лил как из ведра. Было очень холодно. Молнии полосовали небо, а гром сотрясал землю. Под кустом, сжавшись в комочек, тряслась маленькая шишига.

Рив заметил её случайно, когда растирал руки и плечи, чтобы немного согреться. Его самого мелкая лестная нечисть заметила уже давно, но от страха не могла сдвинуться с места, вперив в истребителя чудовищ затравленный взгляд.

– Ты ещё тут! – фыркнул рив и пинком запустил шишигу подальше от себя. Та пискнула и улетела в темноту.

– Человеческое высокомерие просто не знает границ, – раздалось совсем неподалёку.

Рив вздрогнул и огляделся. Никого способного говорить рядом не было, только ледащие тупо бились о невидимые стены заклинания, да один из них просто стоял напротив.

– Она ведь ничего тебе не сделала. Вообще никому. Зачем ты пнул бессловесную тварь?

Рив выхватил меч и развернулся вокруг себя. Даже его нечеловеческие глаза не видели того, кто говорил. Словно говорил сам лес.

Ледащие бесцельно бродили внутри западни. Натыкаясь на преграду, они откатывались и продолжали бродить. Один стоял на месте, и рив мог побиться об заклад, что, будь у чучела глаза, они смотрели бы на него.

– Но чаша терпения переполнена! Человеческая вина давно вышла из всех берегов!

Рив в изумлении опустил меч и уставился на соломенную фигуру перед собой. Вне всякого сомнения, говорил ледащий. И этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Чтобы тихий полевой дух когда-то заговорил по-человечески?

Нет.

– Аз воздам! – прокатилось над головой, зашумело в кронах, отдалось в каждом стволе, травинке, капле дождя.

Вспышка. Гром.

Ледащий перешагнул черту, которая ещё мгновение назад надёжно сдерживала его. Рив вскинул меч. Раскрутил его так быстро, как только мог.

– Аз воздам!

Врезавшись в соломенное чучело, меч разбился на мелкие кусочки, будто хрустальный.

– Аз воздам!

Очередная вспышка озарила то, как соломенная рука ледащего насквозь пробила грудь рива. Тот некоторое время в изумлении таращился на окровавленное сено, а потом разинул рот в беззвучном крике.

Рив упал.

* * *

Слобода Большие сулицы была почти городом. Она насчитывала более полутораста дворов, имела четыре улицы, торговую площадь и даже лобное место, где в своё время стоял вечевой колокол, а ныне на восемь локтей высился деревянный помост, на котором инквизиторы справляли свой священный суд. В Больших сулицах держали постоялый двор с харчевней, куда после тяжёлого дня, наполненного трудами тяжкими, любили стекаться мужики, чтобы пропустить кружку-другую хорошего пенного эля или медовухи.

Нечисть здесь знала своё место – не то что в Тигарьске. Домовые, дворовые и прочие банники сидели себе тихо за печкой и носа боялись показать, не говоря уже о том, чтобы как-то напакостить. Тут не забалуешь: мигом святого отца скликают. А у того полная книжка всяких там экзорцизмов. Даже сумасбродные и лихие суседко передвигались по избе исключительно впотьмах и по стеночке, чтобы ненароком не помешать хозяевам.

Так было всегда.

И каково же было удивление Анахиты Гурьяновны, когда почти средь бела дня из-за печки вразвалочку вышла кикимора и бессовестно принялась пить квас ковшом прямо из бочки, где он до этого бродил весь день.

Кикимора была сонная, растрёпанная, но в чистеньком передничке. Она семенила толстыми ножками, точно боялась не успеть до ветру.

Анахита завизжала и бросила в нечисть скалкой. Промахнулась. Кикимора проворно юркнула за печь и принялась грозить оттуда волосатыми кулачками и строить мерзкие рожицы.

– Ах ты, чучундра болотная! – не стерпела хозяйка. – Да я тебя сейчас поганой метлой вымету отсель! И пусть муженёк твой потом локти кусает – сам виноват, что так распаскудил.

Муженьком, конечно же, был домовой.

Анахита повязала на голову плотный шерстяной платок и вылетела на улицу, прямо под дождь. Ливень колотил по крыше весь день и, судя по сплошняком затянутому небу, заканчиваться не собирался.

Баба добралась до деревянной уборной, что небольшой будкой высилась слева от повети, и, настежь распахнув дверь, пошарила рукой в темноте. Выудив наконец веник из веток смородины, которым мела пол в уборной или сметала собачий помёт, Анахита грозно рванула обратно в избу.

Из маленького окошка амбара на неё с удивлением смотрела малышня, что с самого утра прошмыгнула туда якобы чтобы убраться и проторчала до вечера, играя в тёплой и ароматной соломе.

Громко хлопнула дверь, и Анахита Гурьяновна прошлёпала к печке прямо в мокрых лаптях. За ней от порога тянулись следы.

– А ну, выходи, поганка зелёная! – взревела Анахита глубоким басовитым голосом, куда больше похожим на мужской, чем голос её мужа и сыновей вместе взятых. – Ишь, чего удумала! Рожи мне корчить! Ты посмотри у меня! Щас я тебя приструню! – гремела баба, шуруя поганой метлой за печкой.

На крик прибежал муж – плешивый обрюзглый старик на двадцать пять лет старше самой Анахиты. Она ненавидела мужа, а он боялся крутого нрава жены. Посему решил не испытывать судьбу и убрался подальше, ничем не обнаружив своего присутствия.

Снаружи громыхнуло с такой силой, что закачалась изба.

Но Анахите было не до этого. Ей сейчас важнее всего было восстановить почтительное отношение нечисти и показать, кто тут хозяин. Походя баба выкурила из-за печки суседко вместе с домовым, которые, судя по помятым мордам, опять перепились мужниным самогоном и дрыхли, пока их метлой с насиженных мест не согнали.

Духи выкатились из-за печки, от удивления даже позабыв сделаться невидимыми.

Показалась кикимора. Она рванула по стене вверх и уселась за глиняными кувшинами на полке у печи. Высунувшись из-за посуды наполовину, скандальная нечисть принялась строить рожи уже оттуда.

Анахита взревела ещё сильнее и принялась крушить посуду.

– Хватит! – голос исходил, казалось, отовсюду. – Вы – люди – забыли, что не хозяева в Горнем, а такие же простые обитатели, как и другие существа! Довольно!

– Да пошёл ты, хрен с бугра! – Анахиту уже было не остановить. – Сейчас эту сучку отделаю и до тебя доберусь, кто бы ты ни был!

На всякий случай она запустила руку за шиворот пропитанной потом рубахи и выудила оттуда нательный косой крест в круге. Поцеловав его, она запихнула его обратно и, вскинув метлу, как копьё, ринулась на приступ полок с остатками глиняных черепков.

– Аз воздам!

Вокруг бабы с метлой вдруг сильно потемнело, как будто кто-то задул свечи и законопатил окна. Анахита не могла видеть, что в остальной избе по-прежнему более-менее светло – тьма сгустилась только вокруг неё. Через мгновение раздался истошный женский визг. Таким высоким и писклявым голосом Анахита не орала ещё ни разу в жизни. Кричала она всего ничего, поскольку, когда её муж повторно ворвался в светёлку, баба лежала на соломенном полу, раскинув руки в стороны. Тело было истерзано, словно женщину рвала стая волков.

У мужика затряслись губы. Он боялся жены, старался лишний раз не попадаться на глаза, но жил в полной уверенности, что в пору совсем уж глухой старости ему будет кому поднести стакан воды. А теперь он остался один.

За окном пронзительно завизжали. Потом ещё раз и ещё. В конце концов до мужика дошло, что это кричат его дети. Схватив кочергу, он вылетел на улицу, сделал несколько шагов по инерции и остановился. Руки безвольно опустились. Кочерга выпала из ладони.

Большие сулицы громила нечисть. Тут такой отродясь не водилось – огромные чернокожие полулюди – полу летучие мыши. Одноглазые и трёхногие люди с дикими воплями носились и ломали всё, до чего могли дотянуться. Если им попадалась женщина, девушка или девочка – всё равно, тут же насиловали всей толпой.

Муж, а ни на какое иное имя или прозвище он не отзывался уже двадцать пять лет, с ужасом смотрел, как пылают избы соседей. Как чудовища разрывают людей, с которыми он бок о бок прожил всю жизнь. А потом взгляд мужика выхватил из тьмы амбара то, что делали эти твари с его собственными детьми. И растерянность как рукой сняло. Муж подобрал кочергу и бросился на помощь.

Бежал недолго. Не успел он сделать и пяти шагов, как старику срезало голову стальным хвостом чудовищной собаки в два человеческих роста. У неё были перепончатые уши и семь таких хвостов, которые, казалось, жили своей собственной жизнью.

– A3 ВОЗДАМ! – подобно грому катилось по Большим сулицам.

Из леса в слободу валил поток самых разных существ. Тут были и уродливые, с огромными головами и отвисшими грудями богинки, и блазники, что представлялись в виде рваных теней с леденящими кровь улыбками, и тонкие, похожие на червей или гусениц волосни. От лавины этих тварей рябило в глазах. И все они свирепо бросались на первого попавшегося человека. А там уже как природа велела: кто-то рвал несчастного в клочья, кто-то проглатывал живьём, кто бил жалом. Были и такие, кто принимался играть со своей добычей, как кошка с мышкой.

Нельзя сказать, что люди не защищались. Они смело бросались в бой со всем подручным, что хоть немного годилось в оружие. Мужики, как водится, всё больше хватались за топоры да вилы, бабы – за ухваты или коромысла. Старики, у кого сил в руках уже не было, чтобы идти грудь на грудь с оружием, выходили и поливали чудовищ святой водой. Многим это было как кислотой на кожу, но случались и непробиваемые. Совсем уже старые и немощные выходили на крыльцо с молитвой, держа перед собой икону. Таких, как правило, сметали тут же.

Слобожане оборонялись как могли, но против такого количества тварей, что нынче всё пёрли и пёрли в Большие сулицы, ни устояла бы и стольная дружина.

Самым ужасным было то, что слобожане получили удар в спину от собственной домашней нечисти. Все эти кикиморы и суседко, все, кто доселе сидел смирно и боялся нос показать из-за печки, похватались за ножи и острые осколки посуды. Они бросались на своих прежних хозяев и в кровавом исступлении били всех, до кого могли дотянуться. Такого люди никак не ожидали. Больше сотни погибло, так и не сообразив, кто их убил. Те, до кого дошло, что опасность пришла откуда не ждали, были вынуждены разрываться, зная, что помощи ждать неоткуда, а опасность грозит со всех сторон.

Не все домовые обернулись против своих хозяев. Многим и при людях жилось вполне сносно. А когда хранители очага поняли, что пришельцы не только бьют слобожан, но и жгут их жилища и надворные постройки, этого домовые, банники и овинники допустить уже никак не могли. Поэтому они ринулись защищать то, что им от веку защищать положено: домовым – избы, банникам – бани, овинникам – овины и подклети.

Эти тоже оказались в незавидном положении. Даже хуже, чем люди. С одной стороны наседали чудовищные пришельцы, которые, судя по всему, пришли только для одной-единственной цели – убивать и рушить всё, до чего смогут дотянуться. С другой стороны – свои же слободские духи-защитники, которые почему-то с радостью переметнулись на сторону завоевателей. А с третьей стороны были люди. Которые в панике шли вразнос, совершенно сбитые с толку и не понимающие, кто свои, а кто чужие, поэтому до кучи дерущиеся со всей нечистью, какая только была.

Многих из таких духов отлавливали отступники и куда-то утаскивали. Неизвестно, что там с ними делали, но обратно никто не вернулся.

К утру всё было кончено. Люди, все до единого, были мертвы. Скотина, какая попала под горячую руку, – тоже. Хотя овинники смогли отстоять большинство животных. Избы кое-где прогорели до нагих почерневших остовов, кое-где только подпалились совсем чуть-чуть, а пожар, возникший в них, быстро потух под проливным дождём. Хотя домовые и не совсем понимали, почему одна изба выгорела дотла, а другая только подкоптилась.

Когда стало совершенно ясно, что ни одного живого человека в Больших сулицах не осталось, пришлые чудовища заволновались и худо-бедно выстроились в две шеренги одна напротив другой. Уцелевшие местные духи-хранители неловко топтались частью между строем, частью за линиями монстров. Некоторые убрались подальше и схоронились в уцелевших постройках, откуда через щель наблюдали за происходящим. Один суседко набросил кикиморе на голову мешок и утащил в лес. Она сопротивлялась и звала мужа. Но её домового давно убили, не без помощи того же суседко.

Наконец произошло то, чего все бестии ждали.

Меж двух нестройных рядов уродливых созданий появился Нетопырь. Он казался больше всех здесь присутствующих, даже собственных сородичей. Всю нагую фигуру крылана покрывала замысловатая сеть тончайших шрамов, которые сплетались в одну непрерывную вязь древнейших символов. От этого создания за версту чувствовалась такая сила, что даже те, кто видел его впервые, против собственной воли сгибались в почтительном поклоне.

Нетопырь шёл с улыбкой. Он переводил взгляд справа налево и обратно, осматривая своё воинство, но головы не поворачивал. На кого падал этот взгляд, замирали и, кажется, даже не дышали.

Нетопырь остановился перед церковью. Фасад был разобран полностью. Правая стена обгорела так, что непонятно было, почему крыша до сих пор не обвалилась. Все окна выбиты. Но косой крест в круге на деревянном куполе всё ещё высился, будто всё мирское его не касалось.

Нетопырь ухмыльнулся.

Он воздел обе руки к небу и сжал кулаки.

По земле прокатилась судорога. Молния разделила небо на несколько неравных частей. От грома обвалились полусгоревшие стены изб. Ещё одна судорога земли обрушила церковь. Дождь закончился. Гром прекратился, но земля дрожала всё сильнее и сильнее. Из-под неё доносился утробный гул.

Те чудовища, у которых был какой-то разум, заволновались, принялись переглядываться, перешёптываться. Совсем неразумные твари испугались ещё сильнее. Низкий гул, доносившийся из-под земли, доводил их до паники, но внешних проявлений опасности не было, поэтому бестии не знали, куда себя деть от этого гнетущего чувства, и начинали выть и реветь.

Наконец на том месте, где некогда стояла церковь, вверх ударили фонтаны земли, обломков и пепла. А прямо из недр вырастала огромная башня из чёрного оникса, словно и была там всегда, похороненная под всем этим человеческим спудом, дожидаясь своего часа.

Нетопырь всё стоял с воздетыми кверху руками, словно физически доставал башню из-под земли. Когда её блестящая коническая крыша достала своей пикой тучи, Нетопырь опустил руки, и башня тотчас остановилась.

Повернувшись к своей рати, Нетопырь отдал беззвучный приказ, и бестии с готовностью ринулись крушить всё, что ещё осталось целым. Духи – хранители Больших сулиц вынуждены были последовать их примеру, поскольку пойти против Нетопыря не решился бы никто в здравом уме. Кто-то ломал постройки вместе со всеми, а кто-то из домовых и овинников старался вытащить в безопасное место домашний скот.

Когда всё было разрушено и разобрано, Нетопырь вновь поднял руки. Обломки старых зданий развеялись пылью, а на их месте всё так же из-под земли повырастали каменные постройки, больше похожие на замки северных народов, чем на те избы, что стояли здесь до этого. Но ни один даже самый изысканный дворец Бараа-Тору или Катхаир на Сетх Кнойк не мог похвастаться тем зеркальным блеском стен, до которого были отполированы эти дворцы. Стены замков казались целиком вырезанными из чёрного гранита. Нигде даже самый придирчивый взгляд не нашёл бы стыков и сочленений. Высокие витражные окна складывались из кусочков тончайшего стекла, что было слишком дорого даже для самых богатых купцов Сатхаир Арда. Те, например, стеклили только окна первых этажей, всё остальное была разноцветная слюда.

Между замками сама собой выложилась каменная мостовая с таким ровным и прямым булыжником, какого не было больше нигде в Горнем. Вокруг замков зацвели чудесные цветы, а по стенам побежал изысканный вьюнок, какого точно так же больше нигде не водилось.

Кое-где брусчатка вспучилась, поднялась, обнажая широкие зевы новообразованных пещер. Там и здесь проросли исполинские деревья новой, не существовавшей доселе породы. Их ветви сплетались меж собой, образуя мосты, по которым запросто прошли бы трое нетопырей. А стволы были такими широкими, что потребовалось бы четыре дюжины человек, чтобы обхватить их полностью.

Нетопырь взглянул на свою паству. Чудовища молча сбились в кучу и ждали. Их вождь медленно взлетел на четыре пяди, даже не расправив крылья.

– Дети мои! – взревел он. – Я хочу, чтобы вы пошли и взяли то, что принадлежит вам по праву. Что отняли у вас многие века назад, обрекая вас на прозябание на задворках жизни! Вас смешали с грязью! Загнали в такие щели и урочища, где сама жизнь не в радость! Довольно! Я говорю вам: идите и возьмите! Кто был никем, тот станет всем! Я дарю вам Горний! А люди пусть знают: A3 ВОЗДАМ!

Чудовища весело заревели и бросились обживаться в новых замках, что выстроило для них их божество – Небесный Нетопырь, Нетопырь Заступник.

– A3 ВОЗДАМ!

Разумные твари разбирали себе замки, безмозглые тут же рыли норы и устраивали гнёзда. Всё необходимое для этого было рядом. А если не было, то по волшебству появлялось прямо «под рукой».

Нетопырь следил за ними с улыбкой. И если бы кто-то в тот миг отважился подойти ближе, он наверняка бы разглядел слёзы, что стояли в глазах этого грозного и могучего существа. Но все были заняты, и разглядывать было некому.

– Хорошо! – сказал Фаул.

Глава 1

Высокие буруны с кудрявой шапкой белой пены яростно набрасывались на отлогий песчаный берег. Небо на горизонте окрасилось в красивый ало-оранжевый цвет. Усталое солнце медленно ползло к окоёму и плавилось там на самой черте. Берег был пуст. Вдалеке валялись какие-то остроугольные камни в пол человеческого роста – и всё. Только шум волн и крики чаек, тоже где-то очень далеко на пороге слышимости.

Азарь сидел, опустив ноги по щиколотку в воду, а руками загребал мокрый песок и пытался соорудить из него замок, но выходило всё не то.

Подошёл Альхазред. На нём белая рубаха без вышивки и штаны – всё очень просторное. Азарь вдруг понял, что впервые видит некроманта без его белых одежд, в которые чуд кутался, защищаясь от солнца. У Альхазреда была пергаментно-белая кожа и большие печальные глаза, хоть и без зрачков. Тонкие невыразительные губы были растянуты в линию.

– А, здравствуй, Альхаз! – воскликнул Азарь. – Чёртов песок вечно рассыпается! У тебя, часом, нет какой-нибудь формочки для куличиков? Ну, или ведёрка хотя бы. Детского такого, знаешь?

Чуд подошёл и сел рядом. Подняв с земли круглый окатыш, формой напоминающий блин, запустил его в море. Камень подпрыгнул четыре раза и утонул.

– Похоже, чтобы у меня было ведро?

– Ну, чёрт тебя знает, что ты можешь прятать под этой своей сутаной, или как там её?

Альхазред вздохнул и уставился на закат.

– Красиво здесь.

– Ага, – брякнул Азарь.

Он бросил своё занятие и руками разнёс все песчаные башенки, что недавно построил. Потом ересиарх снял рубаху и бросил её к ногам. Под солнцем заблестел красивый южный загар на идеально ровной коже без единого шрама. Азарь плюхнулся в воду, подняв брызги, и на какой-то миг скрылся под ней. Через миг он вынырнул и грустно улыбнулся.

– Ты умер? – тихо спросил Азарь.

Альхазред несколько раз кивнул. Он всё так же с прищуром смотрел на закат и улыбался. Улыбался совсем как человек, который впервые в жизни видит такую красоту.

– Я впервые в жизни вижу такую красоту, – сказал некромант. – Особенности наших организмов не позволяют яфегам находиться под прямыми лучами, а тем более смотреть на солнце.

Азарь пропустил это мимо ушей.

– Ты мёртв, но мы здесь вдвоём, значит, я тоже?..

Альхазред повернулся и серьёзно посмотрел на него.

– А сам ты как думаешь?

Азарь хотел ответить, но очередная волна ударила его прямо в лицо, и ересиарх, наглотавшись воды, принялся отплёвываться.

– Я труп, Азарь, ты понимаешь, что это значит?

Азарь откашлялся и схватился за голову.

– На Безымянную весь напали! Остальные…

– Тоже мертвы.

– Но это значит…

– Что «разрыв» больше некому сдерживать.

Море приобрело красивый розоватый оттенок. Чайки смолкли. Солнце за горизонтом пылало на последнем издыхании. Запахло жареным.

* * *

Стояло раннее утро. В лагере царила суета. Животные тревожно ревели в загонах, а люди поспешно сворачивали своё добро. Акробат Бурян заливал водой костры, заворачивал головокружительные кульбиты и тулупы, строил глазки девушкам – и умудрялся проделывать всё это одновременно. Нежные и гибкие, как лоза, акробатки Забава, Веселина и Сластолина проверяли, насколько крепко поклажа привязана к фургону. Они двигались так изящно и грациозно, что просто глаз не оторвать. Метатели ножей Ферко и Гудко поили лошадей. Четверо скоморохов – Гвидарь, Синяк, Дерищан по кличке Дрищ Ян и тоненькая златокудрая Гасава – сновали туда-сюда, тоже занятые чем-то донельзя важным, но чёрт их разбери – чем. Остальные балаганные артисты рассовывали по кожаным мешкам недоеденную снедь, украдкой отправляя какой-нибудь лакомый кусок себе в рот.

Силач Достослав, что жонглировал пудовыми гирями и рвал аршинные цепи движением плеча, отдыхал в теньке, положив руки под голову. С видом крайней задумчивости он жевал травинку, и, наверное, поэтому его никто не отваживался побеспокоить.

Все эти люди были потомственными артистами и не ведали иной жизни, кроме кочевой. Своего очага они не знали. Вернее, их очагом всегда был лесной костёр, а родной крышей – плотная накидка фургона.

Лугин собирался вместе со всеми. Старому учителю дали простое задание – скручивать в одну вязанку дичь, что метатели ножей настреляли вчера вечером. Тут были тетерева, глухари, зайцы и даже ворона. Рядом со старым философом смолил, а потом закатывал в бочки с солью трёх кабанов здоровенный и широкоплечий дурачок Хали-Гали. Его держали при балагане для самой трудной и черной работы.

Лугину Заозёрному часто приходилось работать руками в передвижном балагане господина Иноша. Работа сплошь была долгая и нудная, в результате чего старый философ начал опасаться отупения. Поэтому, чтобы окончательно не скатиться в пучину темноты, он старался загрузить себя ещё и умственной работой. Лугин вспоминал наизусть стихи великого северного поэта Мореля Геннора, в уме проводил всякие вычисления и геометрические построения, доказывал теоремы, вспоминал аксиомы или – вот как сейчас – припоминал поимённо каждого члена труппы. Это помогало держать память в тонусе.

Но больше всего Лугин думал о том, где же они с Азарем всё-таки просчитались и почему нетопырь поступил так, как он поступил. Ведь в последнее время философ был всегда рядом с Фаулом, они вместе путешествовали, вместе ели и спали. В какой момент прозвенел тревожный звоночек, который Лугин должен был распознать, но так и не смог?

С трёх сторон лагерь обступали могучие дубы, лиственницы и яворы. Они тихо покачивались и шумели кронами от ветра. С четвёртой стороны чуть поодаль виднелась широкая наезженная дорога. По ней лицедеи покинули Тигарьск, где после кровавого дождя и нашествия саранчи творились такие дела, что маленький передвижной балаган даже к городскому мосту не подпустили. Пришлось поворачивать оглобли и ехать дальше. А ближайшим большим городом был как раз Родов.

По пути артисты давали представления в маленьких городишках, которых даже не было на картах, и ещё меньших слободках и весюшках, где люди были настолько бедны, что рассчитывались едой. Что, впрочем, было не так плохо в большом путешествии. Выступали там и здесь, но нигде не задерживались дольше недели. Для большинства представлений даже толком не разбирали реквизит и не разбивали шапито.

Свистнула плеть.

– Эй, пошевеливайтесь, сучье племя! Я собираюсь выехать отсюда ещё до полудня!

Это показался у фургонов сам господин Инош. Он стоял, держась одной рукой за козлы, а в другой сжимал плетёный хлыст. Судя по красной морде, вчера он снова упился вдрызг.

– А если не управимся до полудня, – продолжал он, – вы все у меня как миленькие побежите рядом с фургоном. Прямо под солнцем! И не дай вам бог отстать!

Инош огрел по спине скомороха Дрища Яна, следом метателя ножей Ферко и снова забрался на воз.

Лугин исподлобья наблюдал за реакцией артистов. Те сначала сбежались к пострадавшим товарищам и помогли им встать, а потом и впрямь стали проворнее собираться. Скоро всё было слажено. Балаган господина Иноша двинул в путь.

* * *

Лугин сидел в тесном фургончике, в котором жили и метатели ножей, и скоморохи. Всюду были разбросаны цветастые тряпки, колпаки с бубенцами, жалейки, свирели, трещотки. На первый взгляд впечатление было такое, что шуты захватили тут всё пространство, а остальные пляшут под их дудку.

Лугин знал, что это не так.

Перед философом лежал на животе Дерищан и слегка постанывал. Старик делал ему примочки и краем глаза следил за метателями ножей и силачом, который заглянул на огонёк. Вся компания шумно резалась в кости.

– Эй, Гаса! – позвал громила. – На твою прелестную задницу играем! Кто победит, того она сегодня согреет!

Мужики разразились дружным хохотом.

Гасава вздрогнула, как от удара, и сильнее закуталась в лоскутное покрывало так, что остались одни глаза. Девчонка зажмурилась, точно не хотела никого видеть.

– Разговоры у вас какие-то не мужские, – хмыкнул Лугин, будто между делом.

Перед ним тотчас вырос здоровяк Достослав и загрёб кулаком рукав жёсткой рубахи, что была на философе.

– Ты, старикашка, помалкивай. У вас, говорят, с возрастом кости всё более хрупкие, не ровён час сломаются. Береги себя, понял? А в наши дела не лезь, козёл старый.

Метатели с готовностью заржали. Силач вернулся к ним и принялся трясти берестяной стакан. Потом высыпал из него кости и о чём-то сильно задумался.

– Да ладно! – выпалил Ферко. Он уже и забыл, что с утра по нему прошлись хлыстом. – Я видел, ты случайно выронил. Перекинь ещё.

Все согласно закивали. Достослав удовлетворённо засопел и принялся трясти стакан по второму разу.

– Спасибо вам, – скоморошка подобралась ближе к Лугину. Говорила она очень тихо, как весенняя листва на ветру. – Но не надо. Они всё равно своё возьмут, так только хуже будет. И вам… и мне.

– Но разве можно так жить? – изумился старый философ. Он тоже перешёл на шёпот. – Разве это жизнь?

Гасава покрутила головой.

Старик вздохнул и привалился спиной к бортику. Его тошнило, и Лугин не смог бы сказать с уверенностью, от чего больше – от качки или от этих мужиков, которые играют в кости на беззащитную девчонку.

Рядом завозился Дрищ Ян. Он встал на четвереньки и постоял так некоторое время, собираясь с духом, чтобы натянуть на исполосованную спину жёсткую холщовую рубаху. Надел. По гримасе было ясно, что скомороху очень больно. Кивком он поблагодарил философа и выскользнул из фургона на козлы.

Повозкой правил другой скоморох – Синяк. Прозвище ему дали за то, что пил не просыхая. Вот и сейчас он одной рукой держал вожжи, а другой – мутный бутыль, к которому постоянно прикладывался. Когда Дерищан сел рядом с ним, Синяк молча протянул бутыль ему. Дрищ Ян с благодарностью присосался к горлышку.

Потом полог закрылся, и Лугин больше ничего не видел.

Дорога, по которой они ехали, была вполне себе сносной, но, несмотря на это, повозку всё равно сильно шатало. Было душно, но если откинуть полог, то налетят комары и мошкара.

– Ты могла бы сбежать, – тихо, почти не размыкая губ, произнёс Лугин. – Я знаю одно место, где тебе будут рады. Главное правило этого места – свобода. Там никто не посмеет принудить тебя к чему-нибудь.

Скоморошка молчала.

– Если захочешь, я могу отвести тебя туда. Я знаю дорогу. Мы уйдём, как только сможем.

Девочка всхлипнула.

Раздался победный рык. Судя по всему – какая неожиданность! – выиграл силач Достослав.

– Выметайтесь все! Мне тут советчики ни к чему! – оскалился Достослав, пожирая взглядом маленькую, завёрнутую в одеяло фигурку.

Скоморох и метатели ножей покорно выкатились на козлы. Как они там все уместились, оставалось только гадать. Должно быть, кто-то перемахнул на соседний фургон.

– А тебе, старик, особое приглашение надо?

Лугин молча испепелял его взглядом и не двигался с места. Гасава выскользнула из одеяла и прижалась к философу.

– Всё хорошо, – прошептала она, – идите, пожалуйста. Пожалуйста!

Лугин долго не сводил со здоровяка взгляда, но потом всё же откинул полог и выбрался наружу.

– То-то же, – услышал он за спиной.

Вся компания игроков и впрямь куда-то запропастилась. Повозкой правили два пьяных скомороха.

Всего вдоль пыльного истоптанного тракта вытянулось восемь таких фургонов. В каждый была запряжена пара лошадей. Первым правил зазывала Лежан, который назубок знал все дороги неревской равнины от Острога до Арапейского нагорья. Это был поджарый шустрый старик, который смотрел на тебя так, будто видел насквозь. В последнем фургоне ехал сам господин Инош.

Что и говорить, его повозка выгодно отличалась от остальных размерами и убранством. Снаружи ничего особенного, конечно, она собой не представляла, зато внутри была настоящая кровать, на которой с лёгкостью умещались четверо (именно четверо, поскольку сёстры-гимнастки зачастую ночевали в его фургоне), столик, изящные и дорогие столовые приборы, сундуки с гардеробом и прочее. Там же, наверное, скрывались и сундуки с заработанным добром. И всё это при том, что остальные члены труппы спали в возах прямо на полу или на вещевых мешках. Кто-то сооружал себе лежанку, но всё равно она не слишком отличалась от того, как если бы хозяин выспался прямо на днище телеги.

Поезд двигался не спеша, чтобы одни не ушли вперёд, а другие не отстали.

По левую руку всё дальше и дальше отступал густой смешанный лес. За зелёными громадами еле-еле проглядывались снежные шапки Арапейских гор. Справа раскинулось бескрайнее ровное поле.

Стояла глубокая ночь. На ясном небе ярко светила полная луна и густая россыпь звёзд. Правда, особого света всё это великолепие не давало. По крайней мере, глаза Лугина ничего толком разглядеть не могли. Даже при том, что к каждому фургону было прилажено два зажжённых факела, которые тотчас же менялись по мере прогорания.

Из фургона послышались тихие стоны. Синяк подмигнул философу и похабно улыбнулся. Дрищ Ян присосался к бутылке и долго пил. Лугин заскрежетал зубами.

– Ладно тебе, – ткнул его плечом скоморох-алкоголик, – дело молодое.

Лугин уставился на него в немом изумлении. Наверное, Синяк что-то понял в своей хмельной голове, поскольку мигом стал серьёзным, отвернулся и щёлкнул вожжами, чтоб кобылы шли порезвей.

Дерищан отчаянно пил.

Из фургона, что ехал перед ними, высунулась смазливая мордашка гимнастки Веселины. Она тотчас увидела старого философа и замахала ему руками.

– Эй, господин Пазей, – именно так Лугин всегда назывался новым знакомцам, прежде чем решить, стоит им говорить своё истинное имя или нет. Всякий раз приходилось напоминать себе, что в нескольких государствах его заочно приговорили к колесованию за некоторые слишком резкие высказывания в адрес святой церкви. Вернее, так: Святой Церкви. В частности, благодаря одному подобному заявлению он и познакомился с Азарем. Фраза была примерно такой: «Человек создал бога по образу своему и подобию».

А Веселина между тем продолжала махать ему рукой.

– Господин Пазей, там ваш друг очнулся!

– Вот Пазей-ротозей! – всполошился Лугин. – Синяк, дружочек, не мог бы ты…

– Ща сделаем, батя! – воскликнул скоморох, который если и был моложе философа, то весьма ненамного.

Скоморох вновь щёлкнул вожжами и взял чуть левее. Он выровнял свой воз с передним фургоном и повёл почти борт в борт.

– Звиняй, батя, ближе не могу.

– Ох, занесла ж меня нелёгкая на старости лет, – ворчал философ, перекидывая ногу через борт. – Нормальные люди отвары попивают у очага в кругу семьи, а мне всё неймётся… Воистину, дурная голова ногам покоя не даёт. И нет бы мне, старому, жить по-человечески…

Лугин едва не сорвался прямо под колёса, но таки перелез на другой фургон, упал между бортом и натянутым пологом и какое-то время лежал, переводя дух.

Синяк тем временем натянул поводья и вернулся на прежнее место.

Отдышавшись, Лугин снова спохватился и на четвереньках забрался в фургончик. Внутри было тесно так же, как и в предыдущем. Только что всюду царил порядок. Кругом стояли изящные сундучки с реквизитом и костюмами. В середине маленький столик на четырёх гнутых ножках, на таких в Арагузе высокородным дамам завтрак в постель подавали. Сверху на железных дугах тоже висели костюмы и предметы женского туалета, вроде корсетов, палитр для грима и всяческих рюшечек-побрякушечек. Пахло чем-то приторно-сладким.

Справа, между двумя громоздкими сундуками, лежал Азарь. Всё произошедшее не украсило его. Нос всё так же был свёрнут набок и иногда при дыхании издавал свист. Русые с проседью волосы на голове торчали проплешинами там и здесь. У левого уха вообще не было верхней части. Ересиарх лежал голый по пояс, и все могли видеть его исполосованное шрамами туловище, руки с полосками от кандалов и клеймо в виде перечёркнутого крест-накрест круга под левой ключицей. Кожа была пергаментно-белой, как у покойника.

Азарь с удивлением рассматривал фургон и красавицу гимнастку с густыми чёрными волосами.

Лугин добрался к нему всё так же – на коленях и взял ученика за руку.

– Малыш, ты как? Помнишь меня?

Азарь сфокусировал зрение на старом философе и какое-то время смотрел так, словно не узнал. А потом крепко вцепился в руку учителя и выпалил:

– Луги, нам конец! Всё пропало!

Глава 2

Азарь чувствовал себя здоровым, ничего не болело, голова не кружилась, но сам ересиарх оставался таким вялым, будто нетопырь выпил у него все соки. Любой разговор, даже самый короткий, стоил ему невероятных усилий, после которых ересиарх подолгу отлёживался и молчал. Сходить до ветру он мог самостоятельно, но после этого буквально падал на свою лежанку и засыпал.

Однажды Азарь заметил, что с запястья пропал его давний шрам в виде буквы V. Тот самый, который, как верил сам ересиарх, приносил ему удачу. От этого открытия калека взвыл и уткнулся лбом в доски телеги. Вокруг него засуетились девушки, думая, что у мнимого сына Лугина что-то болит. Через какое-то время Азарь замолчал и ещё долго не проронил ни звука.

Лугин всё время очень странно на него смотрел, как будто ждал, что вот-вот Азарь расклеится окончательно, а может, и вовсе отдаст концы.

Так продолжалось день за днём, потом по крупице Азарь постепенно стал крепнуть. Даже пытался помогать труппе по мере сил. В основном, конечно, гимнасткам, которые всё это время за ним ходили, как справные знахарки. Разумеется, когда не скрашивали одиночество господина Иноша. Вместе с Азарем они штопали костюмы, плели венки и рассказывали ему много путевых баек.

Но всё равно это был уже не тот Азарь. Он как будто лишился чего-то, что делало его самим собой.

* * *

Стоял прохладный сумрачный день. Было так душно, как обычно бывает перед дождём, но тучи ещё не собрались. Наверное, разразится ближе к вечеру. Дул знойный ветер.

Они остановились на поляне, подальше от проезжего тракта. Стреноженные лошади вяло щипали траву и хвостами отбивались от слепней. Вся труппа во главе с хозяином балагана собралась вокруг костра, над которым дымил объёмистый котелок.

Сегодня кашеварил зазывала Лежан. Он мешал густую похлёбку с загадочным видом, по меньшей мере магистра мистических искусств, и временами подбрасывал каких-то пряностей.

Между артистами лениво текли разговоры. Скоморохи терзали струны гуслей и пели скабрезные частушки. Гимнастки звонко, как колокольчики, смеялись и прихлопывали в такт. Между Веселиной и Сластолиной сидел господин Инош и тоже громко хохотал. Руки его при этом бесстыдно гладили обеих девиц по коленкам и бёдрам.

Синяк дрых под телегой, закутавшись в лоскутное одеяло Гасавы.

Наконец Лежан торжественно произнёс, что можно есть, и протянул плошку с ароматным варевом господину Иношу. Странники повыхватывали деревянные ложки и накинулись на обед.

Всё это время Азарь молчал и не сводил пристального взгляда с горизонта. Там – где-то очень далеко – курился сизый дымок, а больше ничего разглядеть не получалось. Пальцами правой руки он тёр место, где ещё совсем недавно был шрам, без которого ересиарх давно уже себя не представлял. Его талисман.

Подсел Лугин и подал черепок с густой похлёбкой. Азарь кивнул, зачерпнул ложкой. И тут же забыл про неё, опустив назад.

Лугин пристально посмотрел на него. Старый философ немного помялся, будто подыскивая слова, потом заговорил:

– Слушай, малыш, то, что тебе приснился Альхазред, ещё не значит, что все мертвы и на нас несётся дикая невидаль, которая пожрёт весь Горний.

– Это не было похоже на обычный сон, Луги…

– Пазей! – зашипел на него Лугин. – Я же просил называть меня Пазеем!

– Пазей, Пазей, – примирительно произнёс Азарь. – А я хоть кто?

– Ты? Малыш. И хватит с тебя.

Азарь усмехнулся. Оставаясь при этом мрачнее тучи.

– Понимаешь, его речь была слишком осмысленной. Слишком логичной. Я знаю, во снах часто так бывает, что тебе кажется что-то очень правильным. Но ведь, когда просыпаешься, обязательно понимаешь, что это была полная чушь! Здесь не так. Мне кажется, когда очнулся, я понял слова некроманта даже лучше, чем во сне.

– Что ж, это очень просто проверяется, – хмыкнул философ.

– Как?

– Если беляк явится тебе во сне ещё раз, попроси его потолковать и со мной тоже. И коли чуд уважит, стало быть, это действительно он и дела наши плохи. А на нет и суда нет.

Азарь задумался.

– Ну, может, – и продолжил после паузы: – Я не понимаю, почему нетопырь ничего не делает. Он ведь прекрасно знает, что «разрыв» угрожает всем. Включая его возлюбленных сородичей, для которых он собрался очистить Горний от людей. Неужели ему так крышу снесло от всемогущества?

– Нетопырь нетопырем. В конце концов, чего с него взять? Страховидла – он и есть страховидла. Я вот никак не пойму: почему бездействует создатель?

Азарь иронично посмотрел на учителя.

– Я не про бога Храмовых скал.

– А, – протянул Азарь и наконец приложился к каше. – Тот самый загадочный бог, истинный создатель Горнего?

Лугин кивнул, а потом вздрогнул и воровато огляделся.

– Я думаю, не стоит это обсуждать сейчас.

– Да, Лу… Пазей, ты прав, – Азарь нахмурился и устало потёр лоб. – Что-то я расклеился после Борича. Почему нетопырь шарахнул только по мне, а тебя пощадил? Из сентиментальных чувств?

– Может, посчитал тебя опаснее, – пожал плечами Лугин Заозёрный. – Ты как-никак его громоотвод. А я? Что я? Всего лишь выживший из ума философ. Признаться, сначала я решил, что он тебя насмерть умордовал. А ты вон – ничего, выцарапался. Ты самый живучий сукин сын, что я видел. Оглоблей не перешибёшь!

– Ну, спасибо, старая перечница!

– Как ты, малыш? Никаких изменений в себе не чувствуешь?

Азарь призадумался.

– Вроде нет.

Лугин в который раз очень странно на него посмотрел, а потом принялся с аппетитом хлебать варево.

– Эй, красавчик! – окликнул Азаря господин Инош, намекая, разумеется, на его увечья. – Ты тут спишь с нами, жрёшь, слабосильный вельми, может от тебя хоть какая-то польза быть?

– Он нам костюмы штопать помогает, – заступилась за него Веселина.

– Белошвейка, значит! – осклабился балаганщик.

Азарь уставился ему прямо в переносицу.

– Э, – окликнул ересиарха Дрищ Ян и протянул лирообразные гусли с игровым окошечком, – слабо?

Азарь одарил его мрачным взглядом, и скоморох отстал.

– Мой сын стремительно идёт на поправку, – вклинился Лугин с поклоном, – он будет помогать по мере сил. Прекрасная Веселина уже говорила, что парень помогает со штопкой. Ещё он умеет писать и превосходно читает… гм… на скольких языках?

– На семи, – сказал Азарь.

– О! – Инош воздел вверх палец. – Надо ж сирина покормить!

Азарь вздрогнул и напрягся. Инош истолковал его реакцию по-своему.

– Ты не боись, приятель! Да, люди про них многое болтают, но на самом деле сирины безобидны, можешь мне поверить. Вот давай-ка ты и будешь за ней смотреть.

– Господин Инош! Мой сын ещё не до конца оправился, он может в пути споткнуться и упасть. Нехорошо, если корм для птицы изваляется в траве. Или вовсе разольётся. Смотря чем вы там собрались её кормить. Давайте лучше я…

– Я справлюсь! – непослушными губами вымолвил Азарь.

– Вот и славно! – балаганщик хлопнул в ладоши и, чуть привстав, пихнул Лежана в плечо. – Собери там по-быстрому.

Зазывала кивнул и, отправив в рот последний кусок хлеба, скрылся в вагончике.

Лугин вцепился в руку Азаря.

– Не ходи!

Ученик пристально посмотрел на философа.

– Почему?

– Ты ещё слаб. А они, говорят, людей зачаровывают.

– Ну, ты же слышал, что сказал господин Инош, – Азарь по-прежнему не сводил с учителя глаз. И взгляд этот, казалось, видел старого философа насквозь. – Слухи о сиринах весьма преувеличены. Кстати, а почему я узнаю, что в труппе есть сирин, только сейчас?

Лугин надулся и ничего не ответил.

Тем временем вернулся зазывала с почерневшим от копоти глиняным горшком. Перелил туда часть похлёбки, накидал в узелок хлеба с луком и торжественно вручил это всё Азарю. Кажется, Лежан всё делал исключительно торжественно и с большой помпой. Профессиональное – не иначе. Потом зазывала принялся объяснять, как кормить вещую птицу, но Азарь его перебил:

– Да-да, знаю!

Ересиарх встал. В последнее время от него никто не ждал такой прыти. Чуть качнувшись в сторону, калека тем не менее устоял. Он практически вырвал у зазывалы из рук снедь и пошёл к фургону.

– Стой, болезный! – со смехом окликнул его Лежан. – Туда! – зазывала указал в противоположную сторону, и Азарь развернулся на пятках. – Во как проняло бедолагу! – довольно оскалился Лежан.

Лугин сжал кулаки. Старый философ очень внимательно следил за тем, как Азарь подходит к фургону с вещей птицей. Как ученик всё вернее замедляет шаги, точно ему приходится продираться сквозь невидимые путы.

Фургон был самый маленький из всего поезда. Вместо обычной накидки, натянутой на железные дуги, на телегу было поставлено что-то коническое, отдалённо напоминающее шатёр.

Руки стали ватными, ног Азарь уже давно не чуял. С каждым шагом он всё сильнее сжимал узелок и горшок, чтоб ненароком не обронить. Он шёл, а фургончик с сирином, казалось, становился всё дальше. А потом он вдруг сам собой оказался прямо перед носом.

Азарь отогнул полог шатра. Сначала поставил на телегу еду, потом влез сам. Внутри было ещё более душно, чем на улице. Царил мягкий полумрак. В середине в кованом прорезном стакане теплился масляный фонарь. Пол телеги был выстлан старыми, поеденными молью коврами и забросан подушками. Всюду валялись перья.

Азарь подобрал еду и успел сделать шаг, прежде чем увидеть её.

Сирин подняла изумрудные глаза и часто задышала. При этом её пушистые ресницы затрепетали, как это обычно бывает, когда пытаешься сдержать слёзы.

– Молиба? – сказал Азарь и не узнал своего голоса.

– Добронрав!

Она разрыдалась. Он всё-таки выронил горшок с узелком.

Добронрав

– Добронрав!

Он вздрогнул, но не смог сказать ни слова.

– Добронрав!

Во рту всё пересохло. Ладони стали влажными. Он вдруг почувствовал, что вот-вот упадёт в обморок.

– Добронрав, чёрт бы тебя подрал!

Наконец он нашёл в себе силы и посмотрел на господина учителя.

– Ты что, спать тут вздумал? – дьяк, которого отец нанял, чтобы обучить сына грамоте, стоял весь красный от злости и гневно сжимал гусиное перо.

Мальчишка втянул голову в худые острые плечи.

– Епифан Радомилович, простите меня! Я вчера умаялся на ратоборстве, всю ночь ноги судорогой тянуло, не спал вовсе. Простите, Епифан Радомилович, я не нарочно!

Дьяк побледнел.

– Судороги – это сиречь от крови застоявшейся! – он воздел палец вверх. Добронрав похолодел – он уже понял, куда клонит наставник. – Во время упражнений мышцы забиваются кровью, отчего неправильный ток её. Отсюда и судороги. Но есть одно вельми могучее средство от забившейся крови. Пожалуйте, милостивый государь, на правку.

Дьяк любезно указал на лавку вдоль стены.

Добронрав сглотнул. На лбу выступил пот. Мальчишка медленно встал и на негнущихся ногах дошёл до скамьи. Развязал пояс, потом завязки на портах и с голой задницей растянулся во весь рост. Зажмурился.

Дьяк подошёл к бочке, где в солевом растворе вымачивались тонкие гибкие пруты. Вынув, он стряхнул излишнюю влагу и подошёл к мальчишке. Тот закусил кулак.

– Десять ударов для начала. Считай. Вслух.

Розги свистнули.

– Раз!

Свист.

– Два! Три!

На шестой раз мальчишка выгнулся в спине и упал. Лёжа на полу, он заскулил и свернулся клубком.

– Не считается. Ты не сказал. Лезь назад, и продолжим.

Глубоко дыша, Добронрав собрал последнюю волю в кулак и влез на лавку.

– Шесть! Семь! Восемь!

Дьяк бил размашисто, с оттягом. После каждого удара мальчишка извивался ужом, но из последних сил держался, чтобы не упасть и чётко выговаривать слова.

– Девять! А-а-а! Десять!

Дьяк бросил розги обратно в воду. Утёр рукавом трудовую испарину. И вернувшись за стол, сказал как ни в чём не бывало:

– Продолжим. Поторопись, пожалуйста, у меня ещё дел вдосталь. Не сидеть же мне весь день с таким неучем, как ты.

Добронрав натянул портки и, не завязывая, дотащился до своего стола. Сел. Перед ним лежало две стопки: одна с берестой, другая с пергаментом. Рядом стояла чернильница, из которой торчало четыре пера. На концах они были заточены по-разному, чтобы рука привыкала к разным способам письма. Сегодня они повторяли саньтарский алфавит.

– Итак, – сложив руки на столе перед собой, чинно заговорил дьяк, – империя Саньтар в те годы достигла своего наивысшего расцвета и занимала весь Мырьский континент. Она была столь велика, что имела аж две столицы. Представляешь! – Епифан Радомилович постепенно входил в раж. Он всё активнее жестикулировал. На щеках вновь проступил румянец, только теперь от удовольствия. – Северную и южную. Южная столица находилась там, где теперь Мыс Теи и Анея. Город назывался Поконь. И ничего общего с конями тут нет. Принято считать, что город назывался так благодаря тому, что в южной столице находился самый большой на континенте храм жрецов-молчальников. Они хранили своё молчание в честь великого божества саньтарцев – кое, безусловно, являлось ложным божеством – по имени Эзеот. Эзеот почитался по всей империи. Саньтарцы считали его старшим сыном верховного божества…

Добронрав слушал учителя через слово. У мальчишки ужасно болела задница, и ощущение было такое, будто он сидит верхом на раскалённой сковородке прямо в дедеровой кузнице. По внутренней стороне бёдер что-то текло – не то пот, не то кровь. Не то он обмочился.

Скорее всего, всё вместе.

– …Арралун. Это был великий храм солнца. Паломники и подношения стекались туда со всего материка. Особенно на урродогерей, или как-то так… Э, Добронрав, ты меня слушаешь?

Мальчишка старательно закивал.

– Хорошо, – удовлетворённо закрыл глаза дьяк и снова понёс свою чушь про погибшую империю, на месте которой теперь стояли неревские земли, чудские, псеглавские, да какие только не стояли. В империи Саньтар одна южная столица была по размерам примерно как княжество Лихоборское.

Добронрав шмыгал носом и рукавом стирал слёзы, которые так и лились градом. Он ничего не мог с собой поделать. Мальчишке хотелось реветь в голос от обиды и несправедливости. Он ведь не врал учителю – действительно не спал всю ночь. Наставник Ратибор Ослябьевич так загонял под вечер, что ноги не гнулись.

А ещё Добронраву хотелось выть от того, что он ни с какого боку не понимал, для чего ему учить всю эту белиберду про давно почившую империю. Зачем тревожить прах мертвецов? И зачем вообще знать про них, если самой Саньтар уже не было так давно, что и названий городов никто не помнил, кроме столицы?

С грехом пополам Добронрав дослушал наставника и, когда урок закончился, поклонился по чину и вышел.

На лавке, где он сидел, осталось кровавое пятно.

* * *

Добронрав шёл через широкий двор, держа под мышкой связку деревянных мечей разной длины. Всюду была суета. У будки брехала собака. Челядинки хлопотали по своим делам. Время от времени на пути попадались княжеские дружинники. Они кивали Добронраву на ходу и спешили дальше. Богатый двор замыкался высоким резным забором, где в достатке была символика Храмовых скал, лики святых и даже четверостишья из саптиентии.

За забором вразвалочку гуськом шли пятеро парней с удочками и красивая девица с ведром. Они щурились от палящего солнца и еле слышно о чём-то переговаривались. Поравнявшись с Добронравом, они остановились и окликнули его.

– Эй, мученый, пойдёшь с нами на рыбалку?

Мученый – так они звали Добронрава, и от этого прозвища хотелось удавиться. Сперва его звали учёным, потому что мальчишка всё время учился. А когда не читал и не писал, то постигал воинскую науку. Свободного времени у него не было. Добронрав учился, учился и ещё раз учился. А однажды острая на язык Фрезия обозвала его «ученый-мученый», и прицепилось.

У Фрезии отец был странный сам и потому назвал дочку странным заморским именем. Но уж лучше странный, чем такой, как у Добронрава.

– Какая ему рыбалка! – выпалила девчонка. – Смотри, он уже улов тащит!

Все заржали и пошли дальше.

– Пока, мученый! Гляди, стрел не налови!

Добронрав смотрел им вслед. Щёки покраснели, на скулах играли желваки. Он запрокинул голову, сдерживая навернувшиеся слёзы. Мальчишка знал: чтобы не разреветься, нужно сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Это уймёт сердцебиение. Но почему-то не помогало.

Добронрав всё смотрел вслед весёлой компании и понимал, что всё-таки расплачется, если вот прямо сейчас, сей же миг не отвернётся и не пойдёт своей дорогой. Он всё понимал и не мог ничего поделать.

Постепенно компания скрылась за пригорком, и теперь только острые концы прутов-удочек слегка торчали будто бы из-под земли. Взгляд Добронрава скользнул вниз и зацепился за густые кроны дубовой рощи. Исполинские деревья росли одно к другому. Размеры некоторых из них поражали воображение. Это была самая большая и старая лихоборская дубрава. Деревья там росли так тесно, что в роще даже в самый ясный день всегда царил полумрак.

Было в этом что-то зловещее и притягательное.

– Даже не думай туда ходить, – раздалось поблизости.

Мальчишка вздрогнул и повернулся. Перед ним стояли двое – дьяк Епифан и незнакомый поп. Говорил, конечно же, наставник Добронрава. Он высился над мальчишкой, уперев руки в бока, и гневно дырявил его взглядом.

– Это место дедера, – веско обронил дьяк, и священник перекрестился накосую.

– Да, – вымолвил Добронрав, – я знаю.

– Будь благоразумным отроком. Батюшка у себя?

Добронрав пожал плечами. Дьяк пристально на него посмотрел долю мгновения, а потом за руку поволок попа в сторону терема. Добронрав проводил их хмурым взглядом и поплёлся дальше.

На задворках его ждал Ратибор. Он был главный в личной дружине отца и заодно учил Добронрава воинским премудростям. Когда отец просил его об этом, то настоял, чтобы Ратибор «выжал из пацана все соки, но сделал его воином, не чета другим». И Ратибор выжимал все соки.

– Здорово, дядька Ратибор!

– Ага, и тебе не хворать! Чего нос повесил?

– Да! – мальчишка дёрнул плечом. – Плохо спал.

– Мм, – понимающе протянул дружинник. – Знаешь, как говорил наш воевода…

– Тяжело в учении, легко в бою, – терпеливо повторил Добронрав.

– Именно! – улыбнулся Ратибор. Он был хороший мужик. Даже действительно понимал мальца, но слово отца – закон. – Так и быть, сегодня чутка спущу тебе. Только бате не говори! – он заговорщицки подмигнул. – Разминайся.

– Угу. Я, пока шёл, размялся.

– Нет. Давай так, чтоб я видел.

Добронрав бросил мечи и принялся грести прямыми руками вперёд, будто плыл.

– Эт-то что ещё такое? – нахмурился учитель.

– Простите, Ратибор Ослябьевич!

Добронрав тут же подобрал деревянное оружие и унёс в сторонку. Там он бережно положил мечи в тенёк.

– Вот то-то, – одобрительно покивал Ратибор. – Имей уважение к своему оружию. Однажды оно спасёт тебе жизнь.

Добронрав отчаянно не понимал, за что уважать какую-то полосу железа, или в данном случае дерева, которую он выбрал сегодня, чтобы огреть кого-то по голове? Но прикинулся, что всё понял.

– Меч – первый друг для воина, – продолжал наставлять Ратибор. – Некоторым редким клинкам даже дают собственные имена.

Добронрав это знал. Меч его отца звали Лют, и иногда Добронраву казалось, что свой меч папа любит больше, чем его.

Мальчишка разминался от кончиков пальцев на руках, потом выше – кисть, локоть, плечи. Кистям уделялось особое внимание, поскольку именно на них ложилась основная нагрузка при работе с любым длинномерным оружием, будь то меч или кистень. Даже если это деревянное оружие. Добронрав уже понимал, что завтра на уроке Епифана ему вряд ли удастся удержать тонкое писало.

Дальше разминалась шея, грудные мышцы, тазовые и ноги.

– Сегодня тренируем силу удара на балде, – заявил Ратибор.

Балдой назывался кожаный мешок с песком, который висел под козырьком старого амбара, что отец Добронрава выделил для воинских упражнений. Мешок крепился только сверху, поэтому по мере того, как по нему наносились удары, начинал раскачиваться из стороны в сторону с каждым разом всё сильнее. В конце концов, его движение становилось настолько размашистым, что, когда меч сталкивался с балдой, клинок отскакивал. Вместе с Добронравом.

Но это действительно походило на послабление, потому как Ратибор мог объявить вместо балды поединок. Ощущения при столкновении с тренировочным мечом наставника были примерно такими же, как и с мешком, – тупая вибрация, отсушающая всю руку до плеча, – так ещё и удары сыпались со всех направлений.

– Какой меч брать? – спросил мальчишка.

– Полуторник.

– Спасибо! – Это тоже было своего рода послабление. Полутораручный меч при желании можно было держать как одной, так и двумя руками, что экономило силы. Одноручный приходилось держать только в одной. А если она уставала, то перекладывать в другую, что помогало совсем ненадолго. Двуручник одной рукой удержать уже не получалось вовсе. Даже несмотря на то что деревянный бастард был значительно легче своего боевого аналога, из-за его длины при столкновении с балдой меч вылетал из рук, если держать его в одном кулаке. Да и если двумя – обычно тоже.

Короче, биться с балдой полуторником Добронраву было удобнее всего.

Взяв меч обратным хватом – клинком к низу, мальчишка потащился к снаряду.

Из кухонь высыпала ребятня черни. Мальчишки и девчонки лет по двенадцать, как и Добронрав. С заливистым смехом они принялись охаживать друг друга мокрыми полотенцами и дружески обзываться.

Добронрав стоял перед балдой и с обидой смотрел на них. Деревянный клинок лежал в руке вдоль предплечья.

Из окна кухни высунулась челядинка. Она была вся красная и потная. Волосы торчали в разные стороны из-под засаленного цветастого платка. Баба пригрозила ребятне кулаком и отправила воды натаскать. Те двинули к колодцам всей толпой, всё ещё смеясь и сражаясь на ходу.

Добронрав вздохнул и от души врезал балде по диагонали.

Следивший за ним Ратибор грустно покачал головой.

* * *

В горнице было душно. Царили пряные запахи приправ, жаркого и пива. Пиво лилось рекой. Рекой же лились тосты, здравицы и славления. Славили, конечно же, главного виновника торжества – Велюру Богумиловича, собственноручно завалившего на сегодняшней охоте могучего тура.

Велюра и сам здорово смахивал на быка. На толстой широкой шее сидела крупная голова с красным носом картошкой и бородой лопатой. Крепкими, похожими на волосатые сосиски пальцами он разрывал мясо и молодецки бросал в рот. Тут же подхватывал большую пузатую кружку, сделанную на манер бочки, и выливал в глотку сразу половину. Потом он выкрикивал что-нибудь навроде: «Всё равно в земле лежать, дай за титьку подержать!» — и хватал жену жирными руками. Та безропотно сносила, ожидая, когда муж успокоится или отвлечётся на что-то другое.

Столы стояли покоем[1]. Между ними дудели в жалейки с сопилками и били в барабаны личные скоморохи Велюры. Сам Велюра был лихоборским боярином, да не из последних. Он ходил в славные сражения, ещё когда Владимир – нынешний князь Лихобора – от мамкиной титьки оторваться не мог. Ратными подвигами и лихостью Велюрка Твердолобый заслужил наследственный титул и всё своё немалое состояние. А Твердолобым его окрестили потому, что по молодости Велюра любил врубаться с двумя секирами в стену щитов. Он цеплял одним топором за один щит, другим за другой и рвал их в стороны. А после тотчас же бил головой в нос кому-нибудь из щитников. Бил много и часто, пока однажды не получил копьё с той стороны. Выжил, какое-то время, наученный горьким опытом, одёргивал себя и берёгся. А потом махнул рукой и заработал головой с ещё большим азартом.

После четвёртого тяжёлого ранения, когда через полгода он наконец-таки смог ходить не под себя, Велюра Твердолобый понял, что пора остепениться. Так он сошёл на мирную землю и стал Велюрой Богумиловичем – богатым и уважаемым боярином Лихобора.

– Что, малой, гордишься?

Добронрав согнулся под тяжестью мясистой пятерни, которая легла ему на плечо. Посмотрел наверх. Мужик был смутно знаком, но ни имени, ни того, кто он вообще такой, Добронрав не вспомнил. И на всякий случай кивнул.

Мужик сел рядом. Поёрзал, удобнее устраивая задницу на лавке, а потом стукнул по столу здоровенной кружкой, каку самого Велюры.

– Да, таким папкой можно гордиться.

Добронрав понял, что опять надо кивнуть, и кивнул. Хотя на самом деле он совершенно не понимал: чем тут можно гордиться? Жрать в три горла, пить, как не в себя, и прилюдно выказывать неуважение к своей женщине? Или с толпой дружков загонять единственное животное, которое в панике отстало от своих? Может, когда-то отец Добронрава и был великим воином, но сейчас всё его величие ушло в величину языка.

– Эх, братец, батяня у тебя, да…

– Да… – согласился Добронрав не то с уважением, не то с грустью.

– Не робей! – мужик огрел парня по спине, чем вышиб из него дух. – Ты тоже таким будешь! Даже ещё круче. Ей-ей! – и, запрокинув голову, вылил остатки пива прямо в глотку. Громко рыгнув, мужик подмигнул парню.

Добронрав выдавил улыбку. А по спине пробежали мурашки.

– Да вот же он! Вон-вон! – воскликнул хозяин терема. Добронрав вдруг понял, что отец тычет пальцем в его сторону, и тотчас захотелось щучкой уйти под стол. Несколько голов быстро повернулись в его сторону. А боярин продолжал: – Мой сын. Старший. У Ратибора учится.

Мужики, что сидели вокруг Велюры, уважительно закивали. У Добронрава запылали уши.

– Добронрав, мальчик мой! Встань, пожалуйста, и подойди к своему старику!

Ловя на себе взгляды, мальчишка поплёлся к отцу.

– Вот он какой, мой богатырь, – отец с гордостью положил ладонь сыну на плечо, совсем как тот мужик до этого. – Ратибор его гоняет, как не гоняли даже меня! – Мужики снова уважительно загудели. – Двоих твоих заломает с лёгкостью.

– Ой ли! – воскликнул тот, что сидел справа от отца. – Ты, Твердолобый, ври, да не завирайся. Пацан, сразу видно, хват! Но чтоб моих заломать, да ещё двоих! Воробьи стреляные, лиха повидали.

– Такого лиха, как мой сын, они ещё не видали! – расхохотался Велюра. – Помяни моё слово, мир ещё узнает моего Добронрава!

– Всё! – воскликнул всё тот же мужик, с которым спорил отец. – Этому кретину больше не наливать!

– Что?! – взревел Велюра и с размаху ударил кулаком по столу. Звякнули приборы. Три кубка упало, разлив вино. – Ты, козёл старый, смеешь сомневаться в моём сыне? В моих словах?! А ну, вели своим…

Одесный довольно осклабился и похлопал в ладоши. Тут же к Добронраву двинулись двое в лёгких конопляных рубахах с короткими рукавами. Наверняка их обрезали специально, чтоб девки могли видеть узловатые мышцы, коими бугрились руки и плечи. На квадратных подбородках росла жидкая не то щетина, не то бородка.

Они напали согласованно, не сговариваясь и не предупреждая противника. Добронрав ушёл в сторону интуитивно, почти случайно. У него всё ещё болел зад от розог Епифана Радомиловича, и словно этим больным местом мальчишка почувствовал момент атаки. Он нырнул первому под руку и, крутнувшись на пятке, угостил того пинком, который наставник Ратибор Ослябьевич называл «подсрачник».

Толпа загоготала.

Второй обхватил Добронрава сзади. Чуть присев, мальчишка тычком таза заставил «стреляного воробья» податься вперёд и встать в неудобное положение. Потом ловко сбросил хватку и, не поворачиваясь, ударил локтем в голову. «Стреляный воробей» отлетел и, перегнувшись через стол, свалился по ту сторону.

Гости восторженно ревели и в азарте бились об заклад. Одни спорили на то, сколько двенадцатилетний мальчишка протянет против опытных бойцов, другие – насколько крепко бойцам достанется от ученика Ратибора.

– Давай, сын! – ревел Велюра. – Покажи этим ублюдкам, где раки зимуют! Ату их! Ату!

Добронрав услышал это и встал как вкопанный. В упор уставился на отца.

– Что остановился? Давай! Мочи их, гадов! Мочи!

Бойцы воспользовались его замешательством и навалились сразу с двух сторон. Тут же скрутили и ногами вперёд поволокли в сторону выхода.

– Ты что творишь?! – ревел Велюра. – Перестань меня позорить и выпутывайся! Сопротивляйся, мать твою!

Всё время, пока его несли, Добронрав пристально смотрел на отца. Когда воины неизвестного мужика с хохотом выставили его за дверь, мальчишка сжал кулаки и тихо взвыл. Надо сказать, что смеялись и шутили вояки по-доброму, как над боевым товарищем, но для двенадцатилетнего пацана в тот момент хуже унижения и придумать было нельзя.

В сердцах он перевернул кадушку с водой и вышел на улицу.

Тучи низко ходили по небу, но дождя как будто не предвиделось. Пахло свежестью и скошенной травой. Из терема доносились звуки пьяного веселья, нестройный гул жалеек. Судя по звуку, пищики пошли вразнос.

Добронрав многое знал о музыкальных инструментах. Иногда, если у него вдруг появлялась свободная минутка, мальчишка бежал к личным скоморохам своего отца. Когда они были пьяны, то давали поиграть гусли или жалейки. Если на старого глумца Звонаря находила глубокая тоска, то в такие моменты он мог даже начать учить Добронрава чему-нибудь. И это были единственные уроки, которые мальчишке приходились по сердцу.

Жаль только, Велюра и слышать не хотел о том, чтобы его сын – ЕГО СЫН! – стал каким-то, прости господи, музыкантом. А то и, не дай Господь, скоморохом. Его сын должен был стать воином, и только воином. Великим. Таким, чтоб после смерти о нём легенды слагали. Чтоб отец мог гордиться. А в дудочки свистеть – каждый дурак может.

Сам Добронрав нет-нет да мечтал о том, чтобы топтать сыру землю с котомкой за плечами и гуслями под мышкой. Сколько всего интересного можно было бы увидеть и узнать!

Сколько друзей он мог бы себе найти.

Звуки из терема на миг стали громче, а потом снова притихли. Это вышла на крыльцо мама. Она набросила на плечи цветастый платок и села рядом.

– Не злись на отца, он любит тебя.

– Как зверушку. Я видел, он так же хвастался перед охотой, как хорошо выдрессировал арапейских волкодавов.

– Ну, ты чего? – мама нежно улыбнулась и прижала сына к себе. – Как это тебе только в голову пришло? Ты – отцовская гордость. Каждый мечтает о таком ребёнке, как ты.

Добронрав насупился, но промолчал.

– Правда. Ты же у нас такой молодец. Умный, послушный. Наставники тебя хвалят…

– Я устал, мам. Я ничего не делаю, только учусь, учусь, учусь, учусь, учусь, учусь, учусь…

– Ну-ну, тихо, мой хороший. Ну что ты?

Добронрав плакал, уткнувшись в материнскую понёву. Арта Микуловна нежно гладила сына по голове.

– Хорошо, давай я попробую упросить отца, чтоб завтра устроил тебе свободный день?

Мальчишка тотчас поднял голову и почти с ужасом уставился на мать.

– Думаешь, получится?

– У женщин есть кое-что, чем можно убедить мужа, – загадочно улыбнулась мама.

Добронрав так обрадовался, что сразу же испугался: а ну, как с отцом это «кое-что» не сработает?

* * *

Ранним утром Добронрав стоял там, где он уже давно не чаял появиться, – на берегу Смолянки. Смолянка – маленькая речушка, которая разделяла Лихобор на две неравные части. Грунтовыми водами она выходила из Ниствы, прорывалась на поверхность в Лихоборе, а потом плавно возвращалась под землю, впадая в Велигорский океан уже оттуда.

Кроме него, на берегу было ещё пятеро парней с удочками и красивая девица с ведром. Они появились тут ещё засветло и кое-что успели наловить. Теперь они с удивлением таращились на Добронрава.

– Тебе чего, мученый?

– Можно попробовать? – сказал он, кивнув на удочку.

Парни переглянулись.

– Ну, попробуй.

Добронрав подкрался на цыпочках, словно боялся спугнуть удочку. Взял её и, сев на замшелый камень, уставился на поплавок из берестяного кубика.

Парни переглянулись, а потом принялись рассаживаться вокруг него, всё ещё не веря своим глазам.

Фрезия осторожно приблизилась к Добронраву и ткнула ему в плечо веточкой.

– Слышь, мученый, а ты это чего? А?

– Ничего, – ответил тот.

– А ты чего тут забыл?

– Рыбачу.

– А…

Какое-то время все молчали.

Добронрав сидел и с видом счастливейшего из людей наблюдал, как береста качается на волнах. Все остальные смотрели на него.

Приближался полдень, берег Смолянки наполнился и другими людьми, а Добронрав так и сидел. Почти не двигался и не отводил взгляда от поверхности воды. Наконец он заметил, что на него все смотрят, и смутился.

– У меня нет друзей. Можно я иногда буду гулять с вами?

Парни многозначительно переглянулись.

– Можно, – кивнул самый низкий из всех по кличке Жжёный. Он был рыжий, щербатый и слегка шепелявил. Совсем чуть-чуть. – Но в нашей ватаге только самые отчаянные головорезы. Мы готовимся на следующее лето попытать счастье в дружине. Поэтому у нас все дела – опасные.

– Не забоишься? – тут же подхватил второй.

Добронрав замотал головой.

– Папка меня тоже в дружину хочет. Он у меня боярин. Может, и вам пособит.

– До этого ещё дожить надо, а ты собираешься с нами гулять уже сейчас, – продолжал рыжий. – Но так просто в нашу ватагу не попасть!

– Мы очень крутые! – поддержал второй. Этот был долговязый и худой, с землистого цвета кожей. На упыря чем-то смахивал, но кличка у него была Медок.

Девица вдруг надула щёки и отвернулась. Добронраву показалось, что она кашляет. Или чихает.

– Что я должен сделать?

– Доказать своё бесстрашие! – отчеканил Жженый.

– Доказать, что ты – мужчина! – поддержал Медок.

– Доказать, что ты не тряпка! – сурово обронил третий – Куница. Такой же хитрый и пронырливый, как и зверёк.

– Вспомнить всё, чему тебя учили дружинники твоего отца! – выпалил четвёртый, как там его?

– Ратибор? – немедленно уточнил Добронрав.

– И он тоже! – не растерялся четвёртый.

– Доказать, что ты достоин быть одним из нас! – закончил рыжий.

– Так что делать-то надо? – произнёс окончательно сбитый с толку Добронрав, и парни хитро переглянулись.

– Пошли.

И они пошли.

Оказалось, что для вступления в лихую ватагу Добронраву нужно сделать много всего странного.

Для начала ему нужно было поймать пять бабочек-пожарниц и съесть их. Добронрав посмотрел на своих друзей округлившимися глазами, но сделал это. Потом они все вместе лазали по чужим дворам и воровали там что-нибудь съестное. Старались выбирать такие, чтобы у хозяев не было денег на охрану, тогда пробираться было проще. Крали яблоки, грушу, какую-нибудь ягоду. Ещё лихая ватага из-за угла бросалась огрызками в прохожих. В основном, конечно, дело отводилось Добронраву, но и остальные не слишком отставали.

Мальчишка не понимал, каким образом все эти проказы докажут его мужественность, но ему было всё равно.

До этого дня Добронраву ещё ни разу не приходилось целоваться с полканами, вырезанными на воротах купца Лихослава. Никогда до этого он не ходил босиком по крапиве. И уж конечно, не подбегал к одинокому пареньку и резким движением не стаскивал с него портки.

Добронрав сам не ожидал от себя всего этого. Он и не знал, что способен на подобное. Да и вообразить такие глупости ему никогда бы не пришло в голову. Мальчишка пьянел от собственной бесшабашности быстрее, чем от любого, самого крепкого вина.

Вот она – долгожданная свобода! Ещё лучше, чем он себе представлял.

Для последнего испытания они явились к старой дубовой роще. Деревья здесь росли настолько широкие, что понадобилось бы семеро таких, как Добронрав, чтобы полностью обхватить ствол. Кроны громоздились одна на другую, ветви переплетались между собой, образуя огромную зелёную крышу, через которую даже свет пробивался с трудом и далеко не везде.

– Так, – азартно протянул Добронрав, потирая руки, – что мы будем делать здесь? Срубим дуб?

– Ты войдёшь в рощу, – буднично сообщил Жжёный. – Пробудешь там до вечера и выйдешь. Один. Мы подождём здесь.

Добронрав захохотал и ткнул рыжего кулаком в плечо. Тот сердито сдвинул брови, и мальчишка понял, что Жжёный не шутит.

– Т-то есть как?

– Вот так, – рыжий, напустив важный вид, с прищуром стал осматриваться по сторонам. – Ты думал, мы тут в игрушки играем? У нас есть серьёзное дело.

– Но все предыдущие задания…

– Все предыдущие задания, – перебил его заводила, – были, чтобы до тебя дошло, что ты способен на большее, чем протирать портки за столом со свитками. Ты – человек действия. Действуй.

Добронрав оторопело уставился на рыжего, не веря собственным ушам. Потом он посмотрел сначала на Куницу, потом на Медка, Ротаню, Лукошко… Все они отводили взгляд и мялись, как нашкодившие щенки.

– Хватит, Жжёный, – бросила Фрезия. – Пацан и так нормально себя показал. Это уже не смешно.

– А кто здесь шутит? – по слогам произнёс рыжий. Он не сводил с Добронрава жестокого взгляда. – Давай, мученый, последнее испытание – и ты мужчина. Ты один из нас. Или проваливай и оставайся мученым до конца дней.

Добронрав медленно перевёл взгляд на рощу. Дубы мрачно покачивались на ветру и чуть слышно скрипели. В глубине царил сумрак.

– Жжёный!

– Заткнись, Фрезия! Ну, мученый, давай!

Мальчишка сглотнул. Медленно, как на экзекуцию к дьяку Епифану Радомиловичу, он побрёл к дубраве. За спиной загудели парни, шёпотом о чём-то переговариваясь меж собой.

Туда, куда сейчас направлялся Добронрав, не ходил никто. В дубраве обитали сирины и алконосты, и ни один лихоборец в здравом уме ни за что не оказался бы там добровольно. Всякому было известно, что сирины зачаровывают людей своим сладким голосом до такой степени, что несчастные забывали, кто они и откуда. Для очарованного не оставалось иной доли, иначе как прислуживать сирину до конца своих дней. Человек не знал и не хотел знать ничего, кроме этого.

Но так было, если напороться первым на сирина. Алконосты же ненавидели людей до того, что убивали сразу, как только видели. Единственные, кого они не трогали, – это слуги своих крылатых собратьев. А точнее, сестёр. Сирины метили людей особым образом – оставляли на запястье небольшой шрам в виде галки или норальской буквы V. После того как знак оказывался на руке, у несчастного не оставалось обратной дороги.

Священники ничего не могли с ними сделать, а сами лихоборцы боялись приближаться к лесу вещих птиц. Сирины и алконосты нападали только в черте своей рощи, весь остальной мир их нисколько не интересовал, поэтому до сих пор никто не нанял ни ривов, ни рытников. За долгие века люди научились уживаться с волшебными существами и поняли, что худой мир лучше доброй ссоры. Просто не суйся в дубраву – и всё будет хорошо. Сиринам и алконостам же и вовсе, окромя своих деревьев, ничего на свете не было нужно.

Добронрав сделал несколько шагов и обернулся.

Все тотчас заткнулись и уставились на него. Парни мялись. Фрезия, стиснув зубы, прижала два кулачка к груди. Жжёный забиякой выгибал грудь и враждебно смотрел на Добронрава.

– Вы смеялись надо мной. Да?

Все молчали. Кто изумлённо, кто со смущением. Жжёный – с угрозой.

– Нет никакой бравой ватаги. Нет испытаний. Вас просто веселило заставлять «мученого» вытворять всякую ерунду. Верно?

– Иди в лес, мученый! – сказал, как плюнул, рыжий.

– Не ходи! – выпалила Фрезия.

Кажется, у неё из глаз выкатилась слезинка, но Добронрав не был уверен.

Из-за крон вверх взметнулись три тени, и бравая ватага мигом растянулась в траве. Добронрав вздрогнул и быстро повернулся назад. Исполинские птицы с человечьими головами медленно парили на огромных чёрных крыльях, улетая в сторону Траволесья. Добронрав проводил их взглядом и обернулся к дружкам. От страха они закрывали головы, как будто это могло защитить их от алконостов.

Сообразив, что опасность миновала, бравая ватага принялась медленно один за другим подниматься.

Добронрав тяжело дышал. Он хмуро наблюдал, как поднимаются из грязи те, кем ещё совсем недавно восхищался до щенячьего восторга. Бледные от ужаса, сгорбленные, будто готовые нырнуть в траву повторно. Даже Жжёного перекосило от страха. Наверное, он и сам это понимал, поскольку злился ещё сильнее.

– Что, мученый, зассал? – Рыжий стоял в полуприседе. Он будто бы всё ещё прятался за высокой травой. На Добронрава он кричал и делал резкие движения, как будто был готов в любую минуту сорваться и броситься на мальчишку.

Добронрав чуть не плакал. Его губы время от времени тряслись, но мальчишка титаническим усилием держал себя в руках.

– Конечно, это же не огрызками в прохожих бросать, – продолжал рыжий. – Ты мужик или нет?

– Жжёный, пошли, а? – сдавленно проговорил Куница. – Чёрт с ним. Они же щас вернутся. Или новые прилетят.

– Нас уже могли заметить! – вторил ему Медок.

– Цыц, я сказал! Значит, так, мученый. Если ты сейчас не идёшь в сраный лес, мы с парнями разворачиваемся…

– Слышь! – зашипела от возмущения Фрезия.

– Если ты сейчас не идёшь, – терпеливо повторил Жжёный, – мы и Фрезия разворачиваемся и уходим. И не дай тебе бог ещё раз попасться мне на глаза. Ну!

– Я не пойду.

– Ссыкло!

Добронрав показал неприличный жест. Рыжий заревел и бросился вперёд, но вся остальная компания повисла у него на руках. Видя, что его держат крепко и не дадут подойти к лесу слишком близко, Жжёный стал рваться ещё сильнее.

Добронрава трясло от страха. Он мысленно молился, чтобы парни всё-таки удержали безумца. Мальчишка с ужасом смотрел, как тот беснуется в руках друзей. Как краснеет лицо Жжёного не то от ярости, не то от напряжения. Не то от страха.

Сзади что-то хрустнуло, и это решило всё. Парни бросили рыжего и со всех ног припустили обратно к обжитым людьми концам Лихобора. Лишившись опоры, Жжёный от неожиданности рванул вперёд и вспахал носом землю. Парень встал и медленно утёрся кулаком. Посмотрел на струйки крови, стекавшей с костяшек на пальцы, и перевёл взгляд на Добронрава.

– Жжёный, пошли! – уговаривала его Фрезия. Тянула за руки. – Мне страшно!

Она смотрела на рыжего такими умоляющими и одновременно преданными глазами, что было совершенно ясно: Фрезия умрёт, но не двинется с места без Жжёного.

Как бы Добронраву хотелось, чтобы на него смотрели так же. Чтобы на него так смотрела Фрезия. Ну, что она – такая красивая, весёлая, живая – нашла в этом придурке? Сейчас она убедит Жжёного уйти, возьмёт его за руку и уберётся подальше от дубрав сиринов и алконостов. А его – Добронрава – снова будут ждать душные, пропахшие воском и пергаментом стены кельи дьяка или монотонный скрип балды, раскачивающейся на толстой верёвке. Ни друзей, ни приятелей. Ни девушки.

У Добронрава не было ничего.

Мальчишка зажмурился, и две слезы одна за другой скатились по щекам. Открыв глаза, он встретил довольный оскал Жжёного – тот всё видел. И Добронраву захотелось провалиться на месте.

За спиной снова что-то хрустнуло. Жжёный усмехнулся и позволил Фрезии себя увести. Добронрав долго смотрел им вслед, пока парочка не скрылась. Потом он обернулся к дубраве, но в лесу как будто всё было спокойно.

И тогда мальчишка дал себе расплакаться. В горячке он пнул ногой высокую траву. Потом ещё раз и ещё. Добронрав бил её, пинал, рвал и бросал так далеко, насколько позволяли утомлённые после балды мышцы. Потом он сел на землю, закрыв лицо руками, и ревел до тех пор, пока не упал на спину полностью без сил. Его всё ещё сотрясали спазматические всхлипы, но слёз уже не было. Добронрав смотрел, как по небу плывут пушистые белые облака.

– Небо такое прекрасное потому, что там нет людей, – прохрипел он себе под нос.

Пролежав так ещё некоторое время, Добронрав встал и принялся отряхиваться. После того как закончил, он ещё долго смотрел в сторону жилых концов Лихобора и не двигался с места. Вздохнул. Медленно, точно боялся увидеть что-то жуткое, повернулся к дубраве.

Сжал кулаки.

– Эти задания для того, чтобы ты понял, что можешь больше, чем сидеть за письмом, – Добронрав, как запомнил, повторил слова Жжёного. – Ты можешь, Добронрав?

И не давая себе опомниться, он быстро зашагал вперёд. Деревья шуршали кронами и пугающе быстро становились всё ближе. Против двенадцатилетнего мальчишки они казались такими огромными и могучими, что невольно замирало сердце.

Добронрав перешагнул невидимую черту, которая отделяла волшебную рощу от остального Лихобора, и поёжился. Вдруг стало как-то прохладнее и темнее. Старые деревья скрипели сами по себе даже тогда, когда ветра почти не было. В густых кронах кто-то нет-нет да носился туда-сюда. Из темноты квакали какие-то существа, но не лягушки. Лягушки так не квакают. Мох под ногами вспучивался и рвался, если на него наступить. Иногда после этого тонкой струйкой брызгала мутная жижа.

Мальчишка с ужасом разглядывал, как толстые ветки одного дерева сплетались с другим, образуя целые мостики, по которым такой парень, как Добронрав, сумел бы пройти без проблем.

Мальчишка чувствовал себя очень маленьким и ничтожным. Он ощущал неотступное, всеобъемлющее, гнетущее присутствие тайны. Лес хранил множество секретов. Десятки леденящих кровь историй ходили об этом месте, и никто не знал наверняка, что из этого выдумка, а что случилось на самом деле. И наверняка здесь было много такого, о чём никто так и не узнал.

«Даже не думай туда ходить, – припомнил он слова наставника Епифана. – Это место дедера».

– Ладно тебе, Епифан Радомилович, – срывающимся голосом произнёс Добронрав, – дубрава как дубрава. Ничего особенного. Ничего.

Мальчишка шёл по замшелой тропе, которая то сужалась, почти полностью исчезая, то раздавалась так, будто по ней ежедневно кто-то ходил. Под ногами стелился мох, то и дело похрустывали широкие корни. Было так тихо, что, когда дул ветер, шорох листьев над головой казался оглушительным. Но это сверху, в самой же роще никакого ветра не было. Воздух был застоявшийся.

Когда дорога сужалась или пропадала совсем, молодая поросль подлеска подступала очень близко и царапала плечи острыми тонкими ветками. Норовила ткнуть в глаз.

Тропу перебежал какой-то зверёк. Добронрав не успел разглядеть его как следует, но был совершенно уверен, что ничего подобного он не видел никогда до этого.

Постепенно пробираясь вглубь дубовой рощи, Добронрав стал замечать, как по земле стелется низкий рваный туман. Становилось всё холоднее. В лесу темнело быстрее, чем в городе, и мальчишка буквально кожей чувствовал, как вокруг сгущается мрак.

Снова ветер зашумел в кронах.

Где-то далеко раздался шум ломающихся веток и громкий треск, словно через лес на полном ходу проламывается что-то большое. Мальчишка окаменел и, тяжело дыша, принялся осматриваться по сторонам. Добронрав почувствовал, как струйки пота медленно стекают за шиворот. Совсем рядом что-то истошно заорало, а потом утихло так же неожиданно, как закричало. Сверху вновь раздался какой-то шорох. Ветки закачались, и вниз посыпались листья.

Мальчишка ощутил, как кожа покрывается маленькими пупырышками, а волосы на загривке встают дыбом.

Туман тем временем всё поднимался. Сначала он скрывал только ступни, облачённые в тонкую кожу сапог, теперь поднимался выше колен. Вдалеке какие-то птицы заверещали ужасными голосами, которые временами напоминали человеческий крик.

Добронрав решил, что посмотрел уже достаточно и с него хватит. Мальчишка сначала попятился, не отрывая взгляда от тёмной чащи впереди, потом круто развернулся и быстро пошёл, почти побежал в ту сторону, откуда явился. На ходу он постоянно оглядывался, отчего спотыкался и едва не падал. Дыхание сбилось. Парень то и дело рукавом стирал со лба пот, от которого уже щипало глаза.

Листва по-прежнему сыпалась на голову, как будто сверху, где-то очень далеко, среди сплетения ветвей кто-то пробирается следом. Добронрав чувствовал на затылке чей-то жадный взгляд и надеялся, что это кто угодно, только бы не алконост.

Наконец туман поднялся выше головы и заключил мальчишку в почти непроглядный белый кокон, откуда можно было увидеть только смутные очертания ближайших деревьев. Что делало их ещё зловещее.

Над головой пронеслось что-то тёмное.

Добронрав пригнулся, обхватив голову руками, тварь пролетела мимо и исчезла в тумане. Со всех сторон что-то ухало и квакало. Вдалеке показались какие-то зеленоватые огоньки, которые медленно парили и исчезали в серовато-белой хмари. Дубрава будто наполнилась жизнью, сама стала ею, воплотившись неведомым, непостижимым существом.

Если бы подул пусть слабый ветерок, он бы хоть немного развеял туман, и тогда Добронрав смог бы что-нибудь разглядеть. Но здесь, среди густой поросли дубов, непролазных засек из кустов и прелого валежника, ему неоткуда было взяться.

Вдалеке снова кто-то истошно завизжал. Потом вопль сменился ужасающей какофонией безумного смеха разных голосов, а потом превратился в плач. От него у Добронрава кровь стыла в жилах.

Он пробирался вперёд медленно, осторожно, шарил руками перед собой, чтобы сослепу на что-нибудь не наткнуться, на ветку, например, и не выколоть себе глаз. Было холодно, но вся рубаха Добронрава насквозь промокла от пота и противно липла к телу. Он так сосредоточился на опасностях, подстерегавших сверху, что почти не смотрел под ноги. И споткнувшись о высокий корень, растянулся во весь рост.

Судя по звуку, кто-то носился мимо, то справа, то слева. А то казалось, что и вовсе за спиной, над самым ухом. Мальчишка уже был даже рад, что туман скрывает от него нечто, способное издавать такие звуки и так быстро бегать.

Добронрав поднялся на четвереньки и прополз так несколько шагов, пока из тумана медленно и плавно не выплыл могучий шершавый ствол. Тогда мальчишка развернулся и прижался к нему спиной. Взгляд метался из стороны в сторону.

Внезапно ему показалось какое-то движение справа. Поворачиваться туда было слишком страшно, поэтому Добронрав присматривался, насколько позволяло боковое зрение.

Через какое-то время парень понял, что там действительно кто-то есть. Он таится, скрытый ватными завихрениями тумана, и ждёт. Или медленно подбирается всё ближе.

Добронрав стиснул зубы, чтобы не закричать. Он понимал, что даже если там действительно кто-то есть, а это, без сомнения, было так, то, возможно, этот кто-то так же плохо видит его – Добронрава – или пока не видит совсем. И поддавшись страху, мальчишка мог выдать себя криком с головой.

Время тянулось ужасно медленно. Добронрав до боли напрягал глаза, чтобы увидеть, кто же прячется за сероватой завесой. И есть ли там вообще хоть кто-то, или это всё-таки воображение играет с ним злые шутки.

Добронрав не понял, в какой момент, но вдруг из тумана стало проступать лицо. Это была девушка. Круглолицая, прямой нос, выразительные губы. Скоро мальчишка смог лучше разглядеть огромные глаза глубокого изумрудного цвета.

Девица в ужасе, но с интересом рассматривала парня, и у Добронрава отлегло от сердца – это не алконост. Всем известно, что алконосты – это огромные птицы с чёрным оперением и человеческой головой. И ещё алконосты все мужчины. По крайней мере, про женщин-алконостов никто не рассказывал. А это была просто девчонка, которая каким-то образом, скорее всего, случайно, попала в дубраву вещих птиц и заблудилась.

Добронрав выдохнул с облегчением и улыбнулся. Он сам не ожидал, но улыбка вышла совершенно искренняя – такая красивая была незнакомка, что при взгляде на неё улыбка так и просилась на губы.

Сообразив, что её разглядывают, девушка отступила назад и вновь почти скрылась в тумане. Она медленно обходила Добронрава по широкой дуге, ни на миг не отрывая взгляд. Шла она как-то странно, слегка подпрыгивая, как будто у неё что-то с ногой. Возможно, девица была ранена.

Парень разлепил непослушные губы. Он хотел спросить, верно ли, что она тоже заблудилась. Может, её надо как-то успокоить. Но так и не смог вымолвить ни слова. Всё это время Добронрав сидел абсолютно неподвижно – боялся спугнуть незнакомку.

Видимо, это помогло, поскольку девушка отважилась выйти на несколько шагов вперёд. Прекрасные изумрудные глаза снова обрели чёткость. Вместе с ними из тумана плавно проступила высокая красивая грудь, которая почему-то была голой, и нежные плечи.

Взгляд парня заметался между двумя соблазнительными холмиками. Во рту тотчас пересохло, и мальчишка облизал губы языком, который показался шершавым, как наждак.

Девушка сделала ещё один шаг, и Добронрав вдруг понял, что изящные плечи плавно переходят в большие сизые крылья, а под грудью постепенно пробиваются и уходят ниже перья такого же цвета.

Внутри у Добронрава всё оборвалось. Он покрылся потом ещё сильнее прежнего и задрожал. Мальчишка вжался спиной в шершавую кору дуба и продолжал давить, как будто надеялся провалиться сквозь него.

Это была сирин.

Она словно почувствовала его страх и приблизилась ещё на несколько шагов. Добронрав увидел мощные птичьи ноги, четырёхпалую ступню и загнутые когти на пальцах. Он вдруг явственно представил себе, каково будет ощутить их на собственной шее, и в горле застрял ком.

Сирин прищурилась и чуть склонила голову набок. Нахмурилась.

– Ты боишься? – пропела она сладким голоском, чудеснее которого Добронрав ничего в своей жизни не слышал.

Мальчишка решил, что нет смысла врать, и кивнул.

– Меня?

– Да, – выдохнул он, всё сильнее вжимаясь в дерево. Отчего спина и затылок уже начинали болеть.

Сирин хихикнула, как обычная озорная девчонка. Совершенно неожиданно это немного успокоило Добронрава. Какого дедера какая-то девка над ним смеётся? Даже будь она трижды волшебной птицей, всё равно, как она смеет? Он – сын знатного боярина! Да не где-нибудь, а в самом Лихоборе! Поэтому парень нахмурился и наконец оторвал спину от дуба.

– Что смешного?

– Ты забавный. Никогда раньше не видела людей.

– Я тоже. Ну, то есть не людей, конечно, – сиринов, – вздохнул Добронрав. И только теперь до него по-настоящему начало доходить, что он и правда впервые видит настоящую птицу сирин! Возможно, он первый за годы или десятилетия, кто в Лихоборе говорил бы с этой чудесной птицей. От этого становилось одновременно жутко и волнующе. В хорошем смысле, как волнуешься перед тем, как получить подарок на именины. Кровь закипала в жилах.

Птицыдева снова начала обходить человека кругом, рассматривая с ног до головы. Перед ней сидел худой долговязый парень. Короткая светлая шевелюра стояла дыбом, что придавало ещё большей схожести с соломой. Голубые глаза от страха были размером с блюдце.

Добронрав тоже с удивлением рассматривал крылатую девчонку. От головы и до грудины она была человеком, на вид лет шестнадцати-восемнадцати. Распущенные светло-русые волосы свободно спадали за плечи. Несмотря на то что в затянутом туманом сумрачном лесу стояла почти темень, перья, которые покрывали всё остальное тело сирин, временами немного поблёскивали и отливали зелёным.

Взгляд мальчишки метался туда-сюда, не зная, на чём сосредоточиться. Ему хотелось смотреть на всё разом: на фантастическое тело огромной птицы, на чудесную и вполне человеческую грудь или на божественно прекрасное лицо. Остановился на втором.

Сирин это заметила и посмотрела вниз.

– В чём дело? С ними что-то не так?

Добронрав понял, что его раскрыли, и покраснел до корней волос.

– Что? – испугалась сирин. – Тебе плохо? Ты сейчас умрёшь? Ты весь красный! Это нормально для людей? Вы меняете свой цвет в зависимости от времени дня? А ты не лопнешь сейчас, как перезрелая ягода? Это было бы фу. А как люди умирают?

Она наконец замолчала и на всякий случай отошла подальше.

– Твои… – Добронрав указал пальцем.

– Груди? – подсказала птица.

– Да!

– А что с ними?

– Они голые! – прошептал мальчишка в ужасе и с восхищением одновременно.

– Ну да, – в свою очередь оторопело вымолвила птица. – Чтобы летать, грудь должна быть свободна. А зачем её прятать? Тепло же.

И тут Добронрав понял, что да – совершенно незачем.

– Ты здесь один? Что ты тут делаешь? Люди в нашем лесу не живут. Откуда ты взялся?

– Я… Да я… ну, э, – он принялся чесать затылок в надежде что-нибудь придумать. Признаваться, что просто проверял себя на вшивость и сдуру сунулся туда, где от страха чуть концы не отдал, почему-то не хотелось. – Гулял тут мимо. Забрёл.

– Ты просто гулял? – Глаза птицы загорелись интересом. – Значит, никаких дел нет? Расскажи мне про людей!

– Э…

– Вы носите эти тряпки, потому что у вас нет перьев?

Добронрав посмотрел на свою одежду, и ему почему-то стало стыдно.

– Да. У нас нет перьев, и нам нечем прикрыть, – Добронрав замолчал, потому как сообразил, что, хоть у сирина и есть перья, кое-что они всё равно не прикрывают. И это ничуть не беспокоит саму птицу. – Ну, короче, чтоб не мёрзнуть. Да.

– А что вы едите? У нас говорят, что люди едят корни растений.

– Э, ну… да… И такое бывает, лук там… Разное едим.

– Ты птенец? – вдруг спросила сирин.

– Чего? А… Ну да. Нет. Я не ребёнок, я уже отрок. Почти муж.

– А сколько тебе лет?

– Двенадцать. А тебе?

– Двадцать четыре.

– Сколько?! – почему-то тот факт, что птица старше его в два раза, оказался весьма неприятным открытием. Тем более что выглядела она гораздо моложе.

– Двадцать четыре, – оторопело произнесла сирин, не понимая, почему человек так удивился. – А ты недавно вылупился, получается.

– Ну, получается, так, – упавшим голосом вымолвил Добронрав.

– Странные у тебя крылья.

– Крылья? – Добронрав не сразу сообразил, о чём это она. – А! Это руки. Они не для того, чтобы летать. Они для того, чтобы что-то ими делать. Еду выращивать или там оружие держать.

– Оружие? – снова удивилась птица.

Добронрав уже открыл было рот, чтобы рассказать подробнее, но сирин вдруг взмахнула крыльями и взлетела. Туман на том месте, где стояла птицыдева, закрутился в две спирали и поплыл в разные стороны.

Мальчишка облегчённо выдохнул. Он думал, что разговор окончен, но, как только встал, сирин опустилась на толстую ветку прямо перед ним.

– Скоро здесь будут алконосты! – зашипела она, почти не раскрывая рта. – Срочно уходи!

– Я не знаю куда!

– Ты что, заблудился?

Парень удручённо кивнул.

– Ладно, я выведу тебя!

В лесу стало ещё темнее. Добронрав вдруг понял, что ещё и очень холодно, особенно в насквозь мокрой рубахе. Туман по-прежнему висел над землёй, но с каждым шагом его становилось всё хуже видно. Мир просто погружался в беспросветную тьму.

Сирин постоянно летала вперёд на разведку. Потом возвращалась и говорила, куда нужно идти. Несколько раз мальчишке приходилось прятаться и отсиживаться в кустах.

Алконосты будто чувствовали его. Если путь был чист и Добронрав направлялся в его сторону, обязательно где-нибудь впереди появлялся алконост, и приходилось тут же сворачивать. Может, их в роще водилось так много, что встречались буквально на каждом шагу, но у мальчишки было иное мнение на этот счёт.

Его сирин тоже с каждым возвращением нервничала всё сильнее. Добронрав хотел верить, что это от того, что ей хочется вывести его из рощи живым, а не по какой-то другой причине.

Когда за деревьями замаячил просвет, все вздохнули с облегчением.

Добронрав выбежал под открытое небо, и с плеч будто свалилась гора. Туман обрывками последовал за ним, словно не хотел отпускать, но уступил, растворился в лучах заходящего солнца. Мальчишка вздохнул и упал на колени в траву. Было теплее, чем в лесу, но беглец всё ещё дрожал.

Снаружи оказалось и куда светлее. Даже несмотря на тучи, что ходили уже давно.

– Ну, чего остановился? Алконосты чуют тебя и скоро будут здесь!

Это отрезвило его. Добронрав быстро встал и повернулся к лесу.

Сирин видно не было, но он знал, что она ещё там.

– Постой, как тебя зовут?

– Беги отсюда, дурак!

– Меня – Добронрав!

– Молиба! Ну же!

Добронрав послал лесу широченную улыбку и что есть мочи припустил обратно к Лихобору.

Глава 3

– Молиба, – выдохнул Азарь.

Он держал её на руках. Сирин закуталась в крылья, как в покрывало, и положила голову человеку на плечо, уткнувшись носом в шею. Она уже не плакала, лишь изредка остаточные спазмы схватывали её горло, и Молиба вздыхала совсем как человек.

– Ты пахнешь не как все остальные люди, – сказала она, немного задрав голову.

– Это радует.

Губы сирин чуть дёрнулись, что можно было бы счесть за улыбку.

– Не хочешь быть одним из них?

– Зачем задавать вопрос, на который заранее знаешь ответ?

– Добронрав, я не читаю твоих мыслей. Потому и спрашиваю.

– Жаль, что не читаешь. Словами я не смогу выразить и половины того, что хотел бы.

– И не надо. Именно это видно даже тем, кто не умеет читать мысли.

– И что же меня выдало? – сказал Азарь и посмотрел на разбитые черепки у полога фургона и жирное пятно на ковре от похлёбки.

Молиба проследила за его взглядом и улыбнулась.

– Скотина! – выругался ересиарх. Он отчаянно тянул левый рукав ниже на запястье, чтобы Молиба не заметила отсутствия V-образного шрама, который сирин оставила ему для защиты. – Тебя же нельзя этим кормить!

Сирин дёрнула плечиком.

– К этому можно привыкнуть.

– Да и духота здесь, – продолжал Азарь, задумчиво осматривая шатёр Молибы. – Тесно. Хуже клетки.

– Я привыкла. Забудь об этом, Добронрав, пожалуйста! Лучше расскажи мне, как ты жил? Что…

– Что со мной случилось? – усмехнулся он, на миг став похожим на себя прежнего.

Сирин подняла голову и печально заглянула в глаза. Осторожно, едва касаясь, провела кончиками перьев крыла по обезображенному лицу.

– Поделись со мной своей болью.

– Нет. Нет, Молиба. С тебя довольно и твоей собственной.

– Раньше ты мог рассказать мне обо всём.

Азарь вздохнул и нежно усадил сирин подле себя. Потом он встал и размял затёкшую спину.

– Молиба, я сделал много такого, чем не могу гордиться. О чём даже не хочется вспоминать. Может, потом, – он немного помолчал и добавил: – Я сейчас вернусь.

– Добронрав! – сирин закричала так отчаянно, что Азарь вздрогнул. Сжал кулаки и глубоко вздохнул, запрокинув голову. – Не уходи…

– Я быстро.

– Добронрав!

Ересиарх ещё несколько раз вздохнул, потом склонил голову и ладонями потёр глаза.

– Не зови меня больше так. Я – Азарь.

И не давая ей более возможности себя остановить, Азарь решительно выпрыгнул из фургона.

Свежий воздух резко ударил в нос, отчего мир слегка закружился. В голове зазвенело. Ересиарх продул уши и отыскал взглядом костёр, за которым ели лицедеи. Теперь там остался только громила Достослав, который блаженно выскребал из котелка остатки похлёбки. Остальные работники балагана собирались в путь. Господина Иноша нигде не было видно.

Азарь решительно двинул к костру. По пути ему попался Лежан. Калека схватил его за грудки и хорошенько встряхнул. Глаза старика полезли на лоб.

– Э, ты это чего? А?

– Кто вам сказал кормить так сирин?

– Так это… Господин Инош. А ему хмырь тот, у которого он птицу-то прикупил.

Азарь недоверчиво прищурился.

– Ему кто-то продал Молибу по собственной воле?

– Так я это, откуда ж мне знать? – Лежан принялся разводить руками. – Мож, там и как иначе было, кто ж его знает? – потом зазывала хитро заулыбался. – Так ты чего, знаком с ней, чё ли?

– Знаком, знаком. Отныне кормить Молибу буду только я, понял? Пока она у вас тут концы не отдала на таких харчах. Так своему Иношу и передай. Я знаю, как нужно правильно кормить сиринов. Понял?

– Усёк! – послушно закивал Лежан.

– Ну, и добро.

Азарь отпустил балаганного артиста и пригладил ему рубаху. А потом как ни в чём не бывало двинул в сторону, где поляна плавно переходила в редкий берёзовый подлесок. Проходя мимо костра, ересиарх подобрал небольшой топорик. По давней привычке он держал его почти у самого обуха.

Азаря окликнули. Он обернулся и недоумённо уставился на Лежана. Зазывала смотрел на него прямо, без какого бы то ни было намёка на страх. Разве что с толикой лукавого любопытства.

– Слышь, а величать-то тебя как? А то этот твой Пазей – всё малыш да малыш. Мы, конечно, люди ко всему привычные. И всё же.

Азарь поколебался, но всего мгновение.

– Азарь.

– Ну, вот и славно, – Лежан расплылся в улыбке. – А то не по-людски как-то. Давай не задерживайся!

И махнув рукой, зазывала удалился куда-то в сторону фургона акробатов.

Судя по его реакции, зазывала ничего не слышал про Азаря.

– Или он очень хорошо притворяется, – задумчиво произнёс вслух калека.

Но долго размышлять об этом времени не было: его ждала Молиба.

Азарь снова пошёл к лесу и с удовольствием отметил, что ему удаётся идти почти бесшумно. В последнее время тело так часто подводило, что он едва не заплакал от удовольствия. Когда ты здоров, молод и полон сил, то не замечаешь, насколько проворен. А коли и замечаешь, то не ценишь. Это было у тебя всегда, ты привык принимать всё как данность. Но стоит отобрать здоровье и силы – и начинаешь понимать цену таким моментам, как этот.

Добравшись до подлеска, Азарь коротко размахнулся топором раз, другой, третий. Время собирать бересту наступит ещё не скоро, но сейчас и так сойдёт. Счистив со ствола внушительный кусок, калека свернул его и засунул под мышку. Потом, расчищая себе дорогу топором, он пошёл глубже в лес.

Некоторое время Азарь ходил и собирал бруснику себе в подол. В какой-то момент ему встретились метатели ножей. Они тащили дичь аж в трёх кожаных мешках.

– О! – удивился Гурко, увидев Азаря. – А ты чего? А, ягодки решил в дорогу набрать? Эт правильно.

– Это для сирин.

– Чего? – лицо Ферко вытянулось, став похожим на правильный треугольник. – С чего бы?

– Я разбираюсь в сиринах. Если вы продолжите кормить её так, как кормили, она протянет весьма недолго.

– Ты что, когда-то тоже ходил с балаганом? – весело спросил Гурко, заподозрив в Азаре товарища по цеху.

– Нет.

– А откель тогда знаешь? – Гурко хитро сощурил один глаз и встряхнул мешок с дичью на плече, чтоб лежал удобнее.

– Я изучал сиринов.

– Расскажи Сластолине, она обычно сиринку кормит, – выпалил Ферко, который внезапно ни с того ни с сего стал очень хмурым. – Идём, Гурко. У нас ещё забот полон рот.

Метатель ножей ухватил товарища за рукав и поволок вон из леса. Гурко с удивлением уставился на него. Они уже прошли мимо Азаря, когда он их окликнул:

– Эй, мужики!

Оба остановились и повернулись к нему. Ферко, кажется, стал ещё мрачнее.

– Ну?

– Что у вас в мешке?

– А тебе не всё ли равно?

Гурко фыркнул и примирительно положил ладонь на плечо другу.

– Эй, Ферко, ты чего взъелся-то? Он даже ничего такого не сказал. Дичь у нас. Глухарь, куропатки, пара белок.

– Тоже солить будете?

– Не, – Гурко расплылся в улыбке. – Этим пусть Хали-Гали занимается, а с нас на сегодня довольно. Верно я говорю?

Он подчёркнуто весело ткнул локтем в бок второго метателя ножей. Ферко немного повеселел.

– Да уж известное дело! Ладно, будет лясы точить, пошли. И ты, птичник, давай пошустрее.

Азарь придержал его за рукав.

– Оставьте пару белок для сирина.

– Да потом возьмёшь, сколь надо. Всё ж в бочках будет у Лежана, – отмахнулся Гурко.

– Нельзя солить, – веско обронил Азарь.

– А, вон оно чё…

– Оставим, – посулился Ферко и наконец увёл товарища подальше от Азаря.

Калека краем уха услышал последние несколько фраз, что сказал Ферко товарищу:

– Видал, как он топор держит? Это хват профессиональных убийц, которые навыкли драться в самой гуще, где как следует не размахнёшься.

Азарь мрачно ухмыльнулся.

Сам ересиарх ещё некоторое время собирал бруснику. Потом голыми руками выкопал охапку корней лопуха и чистотела. Со всем этим он вернулся в лагерь, забрал у метателей ножей белку и освежевал её. Шкурку отдал акробаткам – авось чего из неё потом сошьют, а заодно рассказал и показал, как готовить правильную трапезу для сирин. Уж это-то наверняка пригодится.

Сборы почти закончились, бродячие артисты снимались с постоя и готовились снова в путь.

Разложив белку на куске бересты, Азарь присыпал её ягодами, зажал под мышкой коренья и двинул к фургону. Уже на самых подступах дорогу ему преградил философ.

– Луги, давай потом, я сейчас немного занят.

– Пазей! – зашипел на него Лугин и принялся махать руками. – Я же просил называть меня здесь Пазеем!

– Пазей, Пазей…

– Тебе же хватило ума не назваться Азарем? – подозрительно спросил старый философ.

Азарь пожал плечами.

– Ой, дурак, – Лугин сморщился.

– Слушай, Лу… Пазей, Пазей. Мы с тобой не такие важные птицы. Быть может, нас и ищут сейчас все рытники Горнего, но должна пройти ещё пара-тройка месяцев, прежде чем в балагане что-то о нас услышат. До истории с нетопырем мы были не так известны. Это всё, что тебя беспокоит? – Азарь красноречиво посмотрел на разделанную белку.

Лугин поморщился.

– На самом деле нет. Насколько я понимаю, эта сирин – та самая девица, что не даёт тебе спать по ночам и заниматься нормальными человеческими вещами.

Азарь кивнул. Лугин продолжал:

– И что ты собираешься проводить с ней много времени.

– Да.

– Соответственно, и ехать ты будешь в одном фургоне с ней.

– Точно.

– И вряд ли позволишь мне так уж долго находиться вместе с вами.

– Именно.

– Хочу, чтобы ты знал: я не вижу в этом ничего хорошего, – Лугин серьёзно посмотрел Азарю в глаза. – Но зная тебя, я даже не собираюсь тратить время на уговоры не видеться с ней.

– Мудрое решенье.

– Ещё бы. Из нас двоих мудрец пока ещё я, а не ты. И как мудрец я решил попросить тебя о другом. Узнай у сирин про «разрыв». Как его закрыть? Если кто-то и может на это ответить, то только она!

– Ты в своём уме, Луги?

Лугин побагровел.

– Пазей, Пазей, – ересиарх примирительно закивал. – Мы не виделись почти десять лет. Десять! Думаешь, у нас не найдётся темы поинтереснее твоего «разрыва»?

– Моего «разрыва»? – старый философ едва не взорвался, но невероятным усилием воли взял себя в руки. – Может, это я разрезал ту звезду?

– Ну, знаешь! – Азарь тоже рассвирепел. – Я спасал твою дряхлую задницу, старый ты пердун!

– Я-то, может, и старый пердун, а только если кое-что не заштопать, то и твоей птичке придётся солоно наравне со всеми остальными. Подумай об этом, юнец ты наш! – Лугин помахал у Азаря перед лицом указательным пальцем и ушёл.

Ересиарх посмотрел ему вслед.

Вздохнув, Азарь забрался в фургон.

Молиба сидела на широкой дубовой жёрдочке и нервно чистила перья в ожидании его. Сирины стареют медленнее людей, поэтому сейчас – после стольких лет – Молиба выглядела лет на семнадцать. Когда Азарь показался на пороге, она бросила своё занятие и слетела к нему. Обняла крыльями, укрыла, как коконом. И прижавшись к груди, тихо вымолвила:

– Тебя не было целую вечность.

– Покушать тебе вот принёс, – тупо брякнул Азарь, чувствуя, как по нему медленно скатывается белка. Ягоды дробью молотили по дощатому полу. – Торопился как мог.

Молиба оторвалась от него и взглянула со стороны на это зрелище.

– Ужас, – заключила она.

Зрелище было и впрямь не для слабых духом. Азарь стоял весь больной и скособоченный, он никак не походил на того бравого парня, которого запомнила сирин. Нос перебит и свёрнут набок. На голове зияли лысины. Нет половины левого уха. Губа слегка вздёрнута вверх из-за неправильно сросшегося шрама, в результате чего немного приоткрывались зубы. По драной лоскутной рубахе медленно сползает тушка белки. За ней остаётся кровавая дорожка.

Азарь подхватил белку и снова уложил на бересту. А потом прокашлялся, приосанился и принял гордый вид подавальщика знатнейшего из трактиров Великого Новиграда.

– Не желаете откушать, сударыня?

Молиба прыснула и изобразила нижайший поклон. Насколько вообще позволяло строение её тела.

Через мгновение Азарь уже кормил сирин белкой вприкуску с кореньями. Ягоды он решил оставить на сладкое и собрать позже.

– Как ты узнал, что мы едим? Я же ни разу ничем не закусила при тебе!

– Ну, ты ведь не единственная сирин на свете, – улыбнулся Азарь. – Да и умные книжки никто не отменял.

Молиба лучезарно улыбнулась. Если бы не окровавленные губы и тонкая алая струйка, что тотчас пробежала из уголка рта к точёному подбородку, улыбка сошла бы за милую.

– Ты самая красивая, – выдохнул Азарь. Он, не отрываясь, огромными глазами смотрел на вещую птицу.

Сирин зарделась и потупилась. Но заулыбалась ещё шире.

– Да ну тебя!

Он не удержался и поцеловал её. И ересиарху было плевать на кровь на её губах. Его нисколько не волновал запах свежего мяса изо рта птицы. Азарь даже не понял, что фургон качнулся и поехал. Для него ничего не существовало в тот момент, кроме Молибы и её губ.

Наконец оторвавшись от птицы, ересиарх предложил ей ягоды. Сирин тепло улыбнулась и принялась ртом собирать красные точки с его ладони.

Перекусив, Молиба устроилась у человека на коленях. Азарь сидел с вытянутыми ногами, привалившись спиной к бортику, а руками гладил Молибу по голове.

Они молчали.

Повозку сильно шатало и подбрасывало на ухабах. Задняя ось монотонно скрипела. Снаружи поднялся ветер и порывами бил в плотную ткань фургона. Сидящий на козлах Дерищан вполголоса костерил погоду, которая, видимо, с каждым шагом портилась всё сильнее.

– Прости меня.

Молиба вздрогнула от неожиданности и задрала голову вверх, чтобы посмотреть на Азаря.

– За что?

– За это, – мужчина весьма неопределённо мотнул головой, но не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что он имел в виду.

Сирин отрицательно помотала головой и прижалась щекой к его груди.

– Ты не виноват.

– Именно я. Если бы не я, ты бы по-прежнему жила в своих дубравах. Любовалась рекой, бегущей вспять. Летала меж ветвей Царь…

– Добронрав! – сирин перебила его, и Азарь слегка поморщился. Он не любил своё прежнее имя. Оно напоминало ему слишком о многом из того, что бы он хотел забыть. И ещё Азарь, кажется, примерно начал понимать, что чувствует Лугин, когда ученик называет его по имени, в то время как философ уже столько раз просил называть его Пазеем. А вещая птица тем временем продолжала: – Перестань корить себя. Это было давно и неправда. Я не злюсь. Никогда не злилась.

– А должна бы.

Молиба фыркнула.

– Я разрушил твой мир.

– Его разрушили бы и без тебя. Не раньше, так позже. Люди не любят, когда у них под боком находится то, что не укладывается в их представление о мире.

Азарь вздохнул и склонил голову. Зацепившись взглядом за левое запястье, он натянул рукав почти до пальцев.

– Можешь не прикрывать. Как только ты вошёл, я сразу почувствовала, что знака на тебе больше нет.

Ересиарх с удивлением уставился на сирин. Она пожала хрупкими плечиками и, слегка поёрзав, поудобнее устроилась у него на руках.

– Ты что, думал, я не почувствую, что ты больше ничем не защищен?

– Я на это надеялся.

– Глупый маленький мальчишка, – горько усмехнулась Молиба. – Никогда не думала, что от знака можно как-то избавиться.

Азарь крепче сжал её в объятиях.

– Молиба, я бы никогда об этом даже не подумал! Если бы я мог всё вернуть… Я сам не понимаю, что со мной сделали, чтобы он исчез.

Она поднялась и прикоснулась кончиком крыла к губам Азаря.

– Тише, мальчик мой. Я ведь не обвиняла тебя. Я знаю, что стряслось нечто скверное, раз ты остался без него. Не стану тебя пытать. Расскажешь, как будешь к этому готов, а я подожду.

Азарь улыбнулся. Он хотел сказать, что Молиба самая лучшая. Что ему ещё никогда не было так хорошо и спокойно, как сейчас. Даже несмотря на то что его счастливый шрам исчез, самому Азарю не быть больше таким удачливым, как раньше, а его возлюбленная – пленница в дешёвом передвижном балагане. Он хотел сказать всё это и ещё много чего, но вдруг схватился за голову и завалился на бок. Молиба тоже упала. Её мучили жестокие судороги, а на губах вспухла кровавая пена.

Повозка тем временем всё сильнее грохотала и подпрыгивала. Шатало так, что человек и сирин катались из стороны в сторону. Насест птицы не выдержал и переломился пополам. Ковры, подушки, подсвечники, словом, всё, что находилось в фургоне, перемешалось меж собой.

Азарь угодил Молибе локтем в глаз. Его самого едва не зажало насмерть между двумя дугами, к которым крепился полог.

В какой-то момент раздался громкий хруст. Повозка просела, потом подпрыгнула, её развернуло, и наконец фургон прокатился через бок и замер днищем кверху. Как будто издалека раздалось дикое ржание и женский пронзительный визг. Мимо фургона простучали копыта и стихли.

Азарь не видел Молибу и не мог встать, чтобы найти её. В его силах оставалось только корчиться на полу, обхватив голову руками, будто в страхе, что она вот-вот развалится. Ересиарх то рычал со стиснутыми зубами, то орал что есть мочи, то хрипел, задыхаясь. Перед ним встал призрак Храмовых скал. Азарь будто вновь оказался в пыточном покое привязанным к креслу для дробления костей. Разболелись все его шрамы до единого. Некоторые вскрылись и закровоточили.

Потом его будто окатили холодной водой. Боль отнюдь не прекратилась, напротив – Азарь ещё долго лежал, приходя в себя, не в силах пошевелиться от усталости, боясь даже вздохнуть лишний раз от боли. И тем не менее он отчётливо понял, что всё закончилось.

Ересиарх лежал на спине весь в крови, раскинув руки в стороны. Железные дуги фургона больно упирались в позвоночник и рёбра. Из правого бедра торчала деревянная щепка. От Азаря шёл пар.

– Молиба! – тихо позвал он, едва разлепив губы. – Молиба… ты слышишь меня? Ты как?

Ответом ему было лишь непонятное бульканье.

– Молиба, подожди, я сейчас! Ещё немного, ты только держись, хорошо? Держись…

Азарь застонал и перевернулся на живот. Потом ересиарх медленно подтянул колени к груди и кое-как встал на четвереньки. Переведя дух после нечеловеческих усилий, Азарь слепо пополз. У него не хватало сил, чтобы поднять голову и посмотреть вперёд. Руки и ноги постоянно разъезжались, отчего ересиарх то и дело падал. Но каждый раз со звериным упорством он поднимался и двигался дальше.

Молиба лежала на спине, разбросав крылья в стороны, и не шевелилась. Лицо птицы было перепачкано кровью. В светло-русых волосах застряли перья, щепки и ещё какая-то дрянь, которую впотьмах толком и не разглядишь.

– Молиба!

Губы Азаря затряслись. На краткий миг ему показалось, что земля вновь уходит из-под ног. Азарь не мог потерять её после того, как только что обрёл снова. Он приложил ухо к груди – дышит. Дышит! Тогда ересиарх бережно приподнял голову сирин и стал осторожно стирать кровь рукавом. Он всё повторял её имя, тихо шептал, как молитву.

Азарь не знал, сколько прошло времени, но в какой-то момент понял, что Молиба смотрит на него, широко раскрыв глаза.

– Ты как? – спросил человек, озабоченно всматриваясь в её лицо.

– Я в порядке. А вот от тебя пахнет кровью.

Азарь только отмахнулся, но сирин нахмурилась и, поднявшись на локтях, красноречиво посмотрела на бедро ересиарха, откуда всё ещё торчала щепка.

– Перевяжи, пожалуйста! – она с мольбой заглянула Азарю в глаза, и тот не посмел спорить.

Он безропотно вынул кусок дерева из ноги и упал на спину. От боли он ещё некоторое время не мог прийти в себя. Азарь тяжело отдувался, а Молиба нависла над ним и махала крыльями, давая воздуха. Когда человек справился с собой и сел, он вдруг понял, что пальцы его не слушаются. Из запястий всё ещё текла кровь.

Молиба заплакала, своими лапами оторвала от рубахи рукав и кое-как с горем пополам перетянула раненое бедро.

– Как ты? – ещё раз спросил Азарь.

Их с сирин глаза находились друг напротив друга.

– Я в порядке, – повторила она. – А тебе нужен кто-то с нормальными руками. Ступай.

– Нет.

– Да… Азарь, – она запнулась, прежде чем произнести его имя, – пожалуйста, иди! Со мной всё хорошо, правда! Ну, что может случиться, пока тебя перевяжут?

– Многое. – Он сел и закрыл лицо руками. Нервно забубнил себе под нос: – Хотя чёрт его знает, что там снаружи. Ладно, я выйду и осмотрюсь. А ты сиди тихо и, чуть что, сразу кричи во весь голос.

Сирин кивнула.

Азарь ползком добрался да выхода из фургона и, отбросив полог, вывалился наружу. В кожу тут же впилось множество морозных иголок. Изо рта пошёл пар. На небе уже вовсю светили звёзды.

Не успел ересиарх встать и как следует оглядеться, как его тотчас сбили с ног и принялись трясти за грудки.

– Что ты успел уже натворить опять? Я уверен, что без тебя тут не обошлось!

Азарь сосредоточился и узнал в том, кто его тряс, Лежана. Он был в ярости и, вероятно, решил затрясти калеку насмерть. В этом поджаром старике никто бы не заподозрил такой силы. Долю мгновения ересиарх соображал, чего это зазывала так на него осерчал.

– Илия? – с сомнением спросил Азарь.

– Да уж конечно! Не циркач же твой. Отвечай немедленно, что ты ещё натворил?

Азарь впервые видел Илию в таком бешенстве. Даже когда в самые первые дни в Храмовых скалах, тогда ещё адвокат дедера, Илия корчил из себя вспыльчивого простачка, даже тогда он так не орал.

– Это всё ты и то чудовище, что ты создал!

– Именно так! – охотно закивал Азарь. – Правда, это, скорее всего, не то чудовище, о котором ты сейчас думаешь.

– Ты что, создал их несколько? – Лежан перестал трясти калеку и в ужасе попятился.

– Да. Двух. И ещё не известно, которое из них опаснее.

– Чтоб тебя, ересиарх!

Азарь осклабился. На зубах у него была кровь.

– Чтоб нас обоих, преподобный! Во всём этом твоей вины ничуть не меньше.

Зазывала сел на землю и удручённо покачал головой.

– Неужели я так глуп? – тихо вымолвил он.

– Кажется, я уже говорил, что ты – идиот?

Илия метнул в Азаря разгневанный взгляд и кивнул.

– Да, кажется, именно так ты и сказал.

– Слушай, – начал Азарь таким голосом, будто кто-то наступил ему на горло, – я, конечно, ненавижу всю вашу братию, да и ты, я так понимаю, за милую душу меня прибьёшь…

– Но? – поторопил его голос Синода.

– Кажется, мне нужна твоя помощь, Илия, чтобы разобраться с этими чудовищами.

Зазывала серьёзно кивнул, а потом вздрогнул и оглянулся. За ним никого не было.

– Я подумаю над твоими словами, сударь мой ересиарх! – выпалил Илия, и Лежан упал.

А когда поднялся, это был уже сам зазывала. Он тупо и ошарашенно смотрел по сторонам и всё сильнее приходил в ужас.

Азарь тоже наконец смог оглядеться.

Прямо подле него громко стонал в бреду Дерищан. Скомороха придавило повозкой, и, возможно, у него была сломана рука. Дальше ещё два фургона лежали на боку. Почти все лошади уцелели и остались на месте. Одна лежала с пеной на губах. Стоял гомон. Люди носились туда-сюда, что-то тащили, о чём-то переговаривались. Метатели ножей с акробатом покрывалами забивали пожар, который случился в фургоне скоморохов. Хозяин балагана господин Инош с воплями носился от одной повозки к другой и, картинно заламывая руки, вопрошал небеса: «За что?»

Спотыкаясь, Азарь пошёл вперёд. Мимо с ведром воды пробегал звездочёт. Азарь поймал его и потребовал, чтобы тот рассказал всё, что знает о Лугине. Назвал он философа, конечно же, Пазеем. Шарлатан шарахнулся от Азаря, как чёрт от ладана, и поспешил своей дорогой.

– Скотина! – выругался Азарь.

Метатели ножей потушили всё, что могли, и теперь под предводительством акробата Буряна сновали между фургонами и собирали выпавшее добро. Даже Достослав в этот раз не прохлаждался, а примеривался к тому, как половчее поставить телеги на колёса.

Скоморох Гвидарь носился туда-сюда голый по пояс с рубахой в кулаке и в шоке не знал, за что взяться.

Акробатки Веселина и Сластолина со слезами перематывали ногу Забаве. Девушка сидела, запрокинув голову, и пальцами цеплялась за влажную траву. Она пыталась кричать, но уже не могла – охрипла. Судя по лицам её подруг, на канате Забаве больше не блистать.

Навстречу Азарю выскочил Синяк. Скоморох был голый по пояс и весь мокрый от пота. Схватив калеку за плечи, он выпалил:

– Где Ян?

Азарь прищурился в недоумении.

– Дрищ Ян! Дерищан! Где он?

Азарь молча указал большим пальцем себе за спину. Скоморох всё понял и бросился к повозке сирина.

– Эй, ты Пазея не видал? – запоздало сообразив, крикнул ему в спину ересиарх.

Синяк бросил ему в ответ, не оборачиваясь:

– Спроси у Гасы!

Гасава сидела, завернувшись в лоскутное одеяло, и дрожала. Скоморошка уставилась в одну точку и будто спала наяву. Она привалилась спиной к большому колесу единственной устоявшей на всех четырёх повозке и едва заметно покачивалась.

Азарь сел перед ней на корточки и, осторожно коснувшись подбородка, заставил посмотреть на себя.

– Гасава, я ищу Пазея. Ты его видела?

Девчонка тупо уставилась ему в переносицу и не проронила ни слова.

– Оставь её, – рыкнул силач. Он только что попытался вручную перевернуть телегу, но не смог и теперь прилаживал под неё оглоблю, которую, видимо, собирался использовать как рычаг. – Не видишь? Девка не в себе. Как бы не свихнулась!

Азарь резко обернулся, чтобы послать Достослава, но вовремя себя одёрнул.

– Тогда сам скажи мне, где Пазей.

Силач выразительно пожал плечами. Скоморошка всё так же смотрела в одну точку, но ересиарх мог бы поклясться, что видел, как её губы дёрнулись в слабой улыбке.

– За что? – всё ещё голосил где-то неподалёку господин Инош.

Из-за фургона появился сам старый философ. Он выглядел изрядно потрёпанным, но в общем был цел.

– Кажется, нам конец.

Достослав, Лугин и Азарь посмотрели на Гасаву. А скоморошка хохотала, как безумная, и тыкала пальцем куда-то мужчинам за спины.

Силач нахмурился.

– Ты что мелешь, дура?

Лугин и Азарь проследили за указующим перстом скоморошки. Философ побледнел.

– Вот чёрт! – сказал ересиарх.

По лагерю носились черти.

Они были гораздо выше человеческого роста, с густой бурой шерстью по всему телу. Из голов торчали крупные витые рога, как у горных козлов. Раздвоенные копыта на ногах были размером с ладонь Достослава. Такими оглоблю можно перебить.

Черти что-то искали. Они врывались в фургоны, хватали людей и трясли их, как кукол. Потом, видимо, ничего не добившись, бросали и шли дальше. Передвигались рогатые быстро, едва уловимо взглядом. Они толком не ходили, а скорее прыгали с места на место. В конце концов черти схватили господина Иноша, и он тотчас указал пальцем в сторону Азаря, Лугина и Достослава.

Ересиарх притих. Силач завизжал, как баба, и бросился бежать. Гасава сильнее прежнего покатилась от хохота. Лугин покосился на неё и глубоко вздохнул.

А спустя мгновение черти были уже перед ними. Их было восемь. Крепкие рогатые фигуры обступили трёх человек кругом. Потом к ним бросили четвёртого – Достослава, и в круг встал девятый чёрт.

– Кто из вас, придурков, Азарь? – прогремел нечистый. Он ничем не отличался от остальных, кроме разве что размера рогов – они были меньше.

– Я Достослав! Достослав! – закрывая голову руками, завыл силач. Гасава всё не могла перестать смеяться.

– Я Азарь! – хором ответили Азарь и Лугин.

Черти переглянулись и схватили обоих за шиворот.

Глава 4

За дверью что-то резко загремело, загрохотало, что-то упало, и кто-то выругался.

Илия сидел, привалившись спиной к прохладной скалистой стене своего узилища. От священника едва заметно шёл пар. Его глаза ввалились, а вокруг пролегли широкие тёмные круги. Лицо покраснело и пошло белыми пятнами. Бывшего голоса Синода всё ещё слегка потряхивало. А совсем недавно его крутило и корёжило самым немыслимым образом. Такой боли он не чувствовал ещё никогда, даже в первый раз, когда нечто подобное уже случилось зимой. Тогда на какой-то миг все Храмовые скалы, от мала до велика, ощутили головную боль и тошноту. Но продлилось это всего несколько мгновений и прошло. Нынче боль накатила такая, что Илия буквально слышал, как хрустят его кости, того и гляди угрожая сломаться. Ощущение было такое, будто в скелет, в каждую, самую маленькую кость, залили раскалённое железо, а потом принялись лупить тупыми гибкими палками. В какой-то момент Илия даже малодушно взмолился о смерти.

Сейчас, когда всё прошло, а боль во всём теле мало-помалу начинала стихать, святой отец устыдился своего мелочного поступка. Какая-то часть его разума между тем холодно и отстранённо отметила: «Как всё-таки быстро и радикально твои взгляды на жизнь могут измениться под гнётом самой обычной боли, если сделать её достаточно сильной и продержать достаточно долго».

Неожиданно громко и визгливо скрипнула дверь темницы. Илия перевёл на неё усталый взгляд и отстранённо проследил за тем, как внутрь заходит Нахор. Этот был бледен, как покойник, и едва держался на ногах. Вездесущее пенсне болталось на тонкой цепи, прикреплённое к петлице на воротнике рясы. Сам член Синода осторожно пробирался вдоль стены, держась за неё двумя руками. Не доходя до Илии пятнадцати шагов, он привалился плечом к шершавой скалистой породе и съехал по ней вниз.

Дверь снова скрипнула и закрылась.

– Я смотрю, тебе тоже досталось? – первым нарушил молчание Илия.

– Да, как и тебе.

Нахор попытался водрузить пенсне на нос, но его руки тряслись, и после нескольких безуспешных попыток он оставил это.

– Я думал, это ты нас всех так, – глухо произнёс член Синода.

– А это не я.

– Я уже понял.

– Есть мысли, что это было?

– Я думаю, что это твой Азарь. Не знаю как. Может, ему как-то удалось удрать от рытников, а может, переловил их всех собственноручно и принёс в жертву какому-нибудь языческому богу. Или я не знаю, что ещё… Но он точно как-то в этом замешан. Мы разберёмся.

Опальный голос Синода иронично фыркнул.

– Даже не сомневайся, – Нахор вздохнул и помассировал переносицу. – Но я не за этим пришёл. Как ты это сделал? Тогда, во время казни.

Илия довольно крякнул.

– Что, обосрались, господа святейшие отцы?

– Не то слово.

– У меня есть объяснение, но оно тебе не понравится, Нахор.

– И всё-таки?

– Это Господь.

– Чего?

– Господь, – невозмутимо продолжал Илия. – Это он вмешался, поскольку я, видимо, тут единственный, кто делает всё ради блага Храмовых скал и во имя веры, а не в угоду собственным мелочным интересам.

– Ладно, Илия, брось. Тут только мы, клянусь, я никому не скажу. Как ты это провернул?

– Боюсь, Нахор, мне больше нечего тебе ответить.

Святейший отец вздохнул и, помогая себе руками, поднялся. Кое-как он всё же нацепил на нос пенсне и в упор взглянул на Илию.

– Думаешь, тебе удастся повторить это снова?

Илия развёл руками.

– Пути господни неисповедимы.

– Ладно, Илия, если передумаешь, дай знать. Я тебе не враг. Тебе нужен здесь хотя бы один друг. Подумай.

– Премного благодарен! – преподобный поклонился с преувеличенным почтением.

Нахор бросил на него ещё один взгляд, потом повернулся к двери, постучал и через мгновение скрылся за ней.

Илия проводил его усталым взглядом. Остатки его сил ушли на браваду перед Нахором. Ещё больше голос Синода потратил на разговор с Азарем. Илия тоже был уверен, что Азарь к этому причастен, но шум отпираемой двери отвлёк его и не дал вытрясти из проклятого ересиарха всю правду.

Илия вздохнул и сполз на спину. Ему нужно было набраться сил.

* * *

Нахор быстро покинул темницы.

Гнев придавал ему силы, с каждым шагом святейший отец чувствовал себя всё лучше. Головная боль постепенно отступала, ноги уже почти не дрожали, и общее состояние улучшалось. Что бы ни случилось некоторое время назад, оно имело временный эффект и не сильно задело, по крайней мере его организм.

Путь святейшего отца пролегал через задворки хозяйственных построек, где к каменным саклям были пристроены вполне обычные деревянные стайки и сараи; мимо бараков для послухов, мимо башни рытников – к центральной площади.

Жизнь здесь кое-как наладилась и потекла своим чередом. Все обитатели Храма вернулись к своим обязанностям и какое-то время даже старались не вспоминать приснопамятную атаку Безумного рива. После сегодняшнего – когда все Храмовые скалы на несколько минут слегли в приступе жесточайших мук – толки о нападении чудовищ наверняка возобновятся.

– Благословите, святейший отец! – служитель в ярко-оранжевом балахоне – сановник не из самых низких – подобострастно согнулся в поклоне и припал губами к перстням на правой руке Нахора.

– Спаси и сохрани, – член Синода перекрестил человека накосую и сложил руки перед собой в ожидании, вдруг на самом деле у сановника к нему какое-то дело, но нет – человек явно удовлетворился одним благословением. Сановник выпрямился и с гордой осанкой прошествовал дальше по своим делам.

Нахор украдкой огляделся. Так и есть – за ними наблюдало несколько дюжин пар глаз. Все занимали какое-то место в иерархии Храмовых скал. И можно было не сомневаться, что нынче же вечером в определённых кругах пойдут толки, что такой-то и такой-то сегодня поздно ввечеру имел быстрый разговор с членом Великого Синода.

Интересно, какую выгоду из этого постарается извлечь сей сановник?

Нахор кивком поприветствовал всех, кто на него смотрел, и пошёл дальше.

Подобного рода мелкие интриги в Храмовых скалах были не редкость – все члены Синода давно привыкли и не обращали на это внимания. Отчасти это было вызвано тем, что в верхушке Храмовых скал дела происходили куда смелее и интереснее. Да и проворачивали их люди куда умнее, чем большинство местных.

Нахор сдержанно улыбнулся – он был старожилом в Синоде и справедливо полагал себя одним из умнейших людей в Храме. Если не во всём Горнем.

Место, где заседал Синод, называлось большим столом. Он находился на девятом этаже третьей из семи башен главного храма. Когда Нахор вошёл, большинство членов уже были на своих местах. Не хватало только Хеттуры, Каина и его самого.

– Доброго здравия, господа! – Нахор приветствовал всех на ходу по пути к своему месту за столом.

Синод закивал и нестройно поприветствовал своего негласного предводителя. Лица святейших отцов были растеряны.

Рыхлый, как тесто, Алеф задумчиво потирал щепотью окладистую седую бороду. Нужно было знать Алефа, чтобы понимать, насколько он сейчас напуган. Обычно ему было плевать решительно на всё, должно было случиться нечто в высшей степени невероятное, чтобы тот задумался хоть на мгновение.

Рядом с ним сидел Мелех. Этот вообще надвинул глухой капюшон себе на лицо, чтобы никто не смог прочесть его выражения. Руками Мелех попеременно то сминал, то разглаживал батистовый платок с искусной вышивкой.

Напротив него сидел кривой Фарра. Он периодически пытался заглянуть под капюшон святейшего отца, а когда у него это не выходило, то мрачно всматривался в лица остальных.

Яфет тёрся горбом о спинку своего стула и матерился, как последний лихоборский ушкуйник. Ругался тихо, но при этом весь Синод слышал его отчётливо, до последнего слова.

У книжных полок метался из стороны в сторону тонкий и изящный Сиф. Он делал вид, что читает, но на самом деле просто перелистывал страницы, чтобы занять себя хоть чем-то.

Ханаан был мрачнее обычного, а для него это уже многое значило. Он сидел в Синоде без малого шесть лет и никогда за это время ничем ни запомнился, ни выделился. Сегодня он посерел ещё сильнее и стал ещё менее заметным.

Салафииль меланхолично чертил какие-то каракули на пергаменте перед собой. Его обычно ухоженная борода сегодня торчала во все стороны, а кое-где даже сбилась в колтуны.

Сарт сидел белее снега. Он был самым новым и необстрелянным членом Синода и по первости считал, что ему повезло сесть на кресло вместо осужденного за блуд и прелюбодеяние Захарии. К тому времени, когда Синод собрался здесь сегодня под сводами большого стола, он уже не был так уверен в своей удаче.

Шонь-рюнец Кота был, пожалуй, единственным, кому действительно удавалось изображать спокойствие. Он сидел, спрятав ладони в рукава, и с непроницаемым лицом смотрел в окно.

В помещении было душно. Пахло свечами и потом.

Нахор приоткрыл высокое стрельчатое окно и обернулся к святейшим отцам.

– Где остальные?

– Каин пошёл за Хеттурой.

Нахор кивнул.

– Подождём.

Он сел на своё место между Яфетом и пустым стулом, где должен был сейчас находиться толстяк Хеттура. Нахор снял с носа пенсне и принялся сосредоточенно протирать линзы.

Синод вновь погрузился в молчание.

Рабочие покои священного Синода находились в просторном трёхкомнатном помещении с высокими сводчатыми потолками. Своды пестрели фресками и подпирались изящными колоннами с лепниной. На стенах между книжными полками и высокими стрельчатыми окнами висели иконы в массивных золочёных рамах. Под потолком висели тяжёлые золотые канделябры на полторы сотни свечей каждый.

Кроме них, вдоль стен тянулись ряды многочисленных лампадок и каганцев на треногах. Сами члены Синода восседали на резных стульях, обитых красным бархатом, за круглым столом красного дерева с зелёным сукном в середине.

Солнце почти спряталось за горизонт. Оконная створка качнулась, а вслед за ней острые огоньки свечей. На миг стало ощутимо темнее, и тут же помещение озарилось вновь тёплым оранжевым светом.

– Может, всё-таки закрыть окно? Не хочу сидеть впотьмах, – сказал Салафииль. Он всё рисовал на пергаменте и не поднял взгляда, даже чтобы посмотреть на того, к кому обращался.

Нахор закончил полировать линзы и водрузил пенсне на нос. Сурово посмотрел на Салафииля.

– Для начала пусть немного проветрится. Задыхаться от вашего благоухания я хочу ещё менее.

Салафииль фыркнул, но не возразил.

В этот момент распахнулась высокая дверь, и сквозняком задуло сразу половину свечей. Совещательный покой большого стола погрузился в полумрак.

На пороге стоял Каин. Крепкая грудь порывисто вздымалась. Каин был по совместительству ещё и отцом-наставителем рытников. Это был крепкий высокий мужчина, более похожий на былинного героя, чем на святейшего члена Великого Синода. И стоял он сейчас с таким видом, будто в одиночку схватился с дюжиной псов дедеровой кузницы.

Все с интересом уставились на него.

– Святейший отец Хеттура мёртв, – громко, как удар молотом, сказал Каин.

Повисло молчание. Первое время члены Синода тупо таращились на отца-наставителя. Каин стоял в дверях с хмурой миной. Он заглянул в лицо каждому святейшему отцу и кивнул, словно в надежде, что это добавит его словам правдивости.

Нахор быстро переглянулся с Котой. Шонь-рюнец выглядел так, будто ожидал чего-то подобного. Салафииль смял пергамент со своими каракулями и, зажав его в кулаке, громко ударил по столешнице.

Яфет выматерился во весь голос.

– Как? – спросил Нахор. Его голос гулко прокатился под сводами.

В окно постучались.

Все вздрогнули и посмотрели в ту сторону, но это оказалась лишь пара мотыльков, которые пробрались сквозь щель открытой створки, которую открыл Нахор. Всего-то два мотылька – обычное дело для позднего вечера.

Но только не здесь. Им тут просто неоткуда было взяться. Ни мотылькам, ни бабочкам, ни пчёлам, только чайки гнездились на вершинах скал. Да ещё крысы – неизменные спутники человека, где бы он ни находился.

А мотыльков в Храмовых скалах не видели никогда.

– Святый боже! – выдохнул Сиф.

Тем временем эти сумеречные бабочки взмыли под потолок и принялись там кружить меж канделябрами.

Священники все как один с ужасом наблюдали за ними, не в силах оторвать взгляд. В помещении большого стола царило напряжённое молчание, какого ещё никогда не случалось в этих стенах. Даже в тот день, когда рати чудовищ под предводительством Безумного рива крушили Храмовые скалы.

Синод пристально следил за каждым взмахом маленьких крыльев, боясь упустить малейшее движение, как будто от этого могли зависеть самые жизни его членов. Зайди сейчас сюда Азарь – он смог бы спокойно перерезать всех святейших отцов одного за другим, а те бы даже не заметили.

Мотыльки кружили без малого десять минут, но потом всё же поддались своей природе, и сначала один коротко вспыхнул и исчез в пламени свечи, а за ним и второй.

Синод ещё некоторое время сидел в гробовом молчании, уперевшись взглядами в кованый золотой канделябр, где сгорели насекомые. Постепенно святые отцы начали отходить от замешательства. Они крестились, разминали затёкшие мышцы и коротко переглядывались меж собой.

– Мы ещё вернёмся к этому, – нарушил молчание Нахор.

Все в изумлении уставились на него.

– У кого-то из вас имеется правдоподобное объяснение?

Объяснений не было.

– Я так и думал. Так что там с Хеттурой?

На сей раз все взоры обратились на Каина, который всё так же стоял на входе. Отец-наставитель рытников коротко откашлялся и пошёл к своему столу. Говорил на ходу.

– Насколько я понимаю, его хватил удар после того, что поразило Храмовые скалы. – Он наконец добрался до своего места и сел так прямо, будто проглотил кол. – Хотя лекари его ещё не осматривали.

– Это всё Илия! – Мелех насупился и обвёл присутствующих взглядом. – Вы видели, что он учинил на собственной казни? Какое представление он устроил? Точно вам говорю, это его рук дело. Наш ход провалился, и он нанёс свой удар.

Нахор поморщился и принялся устало тереть лоб.

– А что? – не сдавался Мелех. – У кого-то есть иное объяснение? Точно вам говорю, Илия на самом деле языческий волхв. Он где-то набрался древней магии, которой уже не одно столетие никто не пользовался.

– Ты впадаешь в ересь, Мелех, – Нахор взглянул на него сквозь только что вычищенное пенсне. – Во-первых, где бы Илия набрался той магии, о которой никто не знал многие столетия? Такие выводы приличествуют материковым кухаркам, но уж никак не члену высшего и негрешимого суда Горнего.

Мелех надулся и демонстративно скрестил руки на груди. Нахор продолжал:

– А во-вторых, я только что от Илии. И могу вас заверить, милостивые государи, ему досталось ничуть не меньше нашего. А может, и больше. Возможно, будь он таким же жирдяем, как Хеттура, и нашего обожаемого голоса Синода ждала бы та же участь. Но после памятной ночи Илия знатно сбросил в весе.

– Ты в этом уверен? – на всякий случай уточнил Сиф.

– В чём? Что Илия похудел или что он едва не отдал богу душу?

Сиф угрюмо поднял одну бровь.

– Ладно, – сдался Нахор, – я понял. Я уверен, что Илие крепко досталось, так же как и нам всем, в той степени, в какой вообще можно доверять хоть чему-нибудь, связанному с нашим преподобным.

– Как это вообще понимать?! – воскликнул Фарра.

Шонь-рюнец Кота попытался внести ясность. Он медленно выудил из рукава чётки с деревянным косым крестом и всё так же медленно принялся их перебирать.

– Я думаю, почтенный Нахор абсолютно уверен в своих словах, но допускает возможность того, что в свете подобных событий…

– Это мы и так поняли! – перебился его Мелех. – Уж простите, святейший Кота. Не надо облекать в ещё более цветастые кружева уверенность Нахора, который всё же оставляет себе лазейку, чтобы в случае чего не выглядеть дураком.

Нахор гневно сощурился и уставился на Мелеха. Нахор не видел лица того из-за капюшона, но был уверен, что Мелех тоже смотрит на него.

– Что ж, допустим, это и впрямь не Илия. В конце концов, зачем бы ему бить целиком по Храмовым скалам, которые он ведь на самом деле любит и которым предан всей душой? – Салафииль небрежно пригладил бороду, отчего она встопорщилась ещё сильнее, и локтями навалился на стол. – Тогда возникает вопрос: кто же всё это устроил? И боюсь, ответ весьма очевиден.

– Азарь, – обронило сразу несколько человек.

– Именно, – Салафииль удовлетворённо откинулся на резную спинку своего стула. – Кто, как не он, готов сровнять с океаном все Храмовые скалы целиком?

– Думаешь, рытники его не нашли? – удивился Фарра.

Салафииль посерел ещё сильнее.

– Как раз наоборот. Я почти уверен, что нашли. Но что если ему нашлось чем ответить? Что если все наши люди мертвы, а то, что случилось с нами сегодня, – его ответ? Кто знает истинные возможности этого человека?

Ему снова ответили хором:

– Илия!

И действительно, кто, как не голос Синода, который чаще других общался с ересиархом? Тот самый Илия, который и сам в последнее время стал чем-то напоминать Азаря.

– Эти двое спелись, – мрачно подвёл итог Каин.

– Ну, разумеется! – надменно бросил Ханаан. – Мы же сами это видели!

За окном сгустилась ночь. Из приоткрытого окна сочился студёный морской сквозняк, и Нахор был вынужден встать и запереть створки.

– Отсюда другой вопрос, – нарушил молчание Мелех, – что с этим делать?

– Прихлопнуть гада! – карлик Яфет кровожадно ударил кулаком в ладонь. Его глаза азартно блестели.

– Я смотрю, тебя это всё веселит? – буркнул Алеф.

Яфет повернулся к нему и, оскалившись, потёр руки.

– Кого из них? – уточнил Салафииль.

– До которого можем дотянуться!

– А можем ли? – с сомнением произнёс Сарт, который до этого не проронил ни слова. Он сцепил пальцы в замок, чтобы скрыть от остальных, как они трясутся, и для верности положил на них подбородок. – Кто знает, на что способен Илия?

Святейшие отцы хмуро переглянулись, а Сарт продолжал:

– Кто-нибудь слышал о чём-то подобном? Я нет. Саптиентия пестрит разными чудесами, но и там такого не припомню. А знаете, на что похожа наша неудачная казнь Илии? – Сарт быстро пробежал взглядом по лицам. Синод выжидающе молчал. – На то, что Илию миловал сам Господь.

Поднялся ропот. Почти весь Синод заговорил разом. Молчали только Сарт и Нахор. Последний мрачно переводил взгляд с одного на другого с таким видом, будто складывал в уме сложные числа. Наконец ему это надоело, и Нахор постучал стилусом по столешнице.

– Нравится вам это или нет, милостивые государи, а святейший Сарт прав. Именно так оно и выглядит. Я не берусь решать, так оно или нет, но для всех остальных именно на то и похоже.

– Вот именно, – кивнул Сарт, мигом осмелевший от того, что его поддержал старейший член Синода. – Все Храмовые скалы сейчас на его стороне, для них он теперь святой. Мы ничего не можем сделать Илие, иначе нам конец. Но если хотите знать, почтенные отцы, после того, что мы видели, я не поручусь за то, на что на самом деле способен преподобный отец Илия.

– Как же меня достало это переливание из пустого в порожнее, – Фарра действительно очень устало потёр переносицу. – Со времени той злополучной казни прошло больше месяца, а Илия всё ещё у нас под стражей. Какие бы силы его ни спасли, они явно не в состоянии вытащить его из наших застенков. О чём это говорит?

– Предлагаешь просто по-тихому прирезать его в собственной келье? – с ноткой недоверия в голосе спросил Нахор, и Фарра торжественно кивнул. – Ты не слышал, о чём только что говорил Сарт? Дело не в том, есть у нас или нет реальная возможность убить Илию, дело в том, что этого делать нельзя! – Нахор начал выходить из себя. Он слегка повысил голос и снова, будто желая придать своим словам пущей убедительности, постучал по столу.

Фарра открыл было рот, чтобы возразить, но его прервали.

Кто-то постучался.

Члены Синода опасливо посмотрели на окно, но на сей раз колотились в дверь.

– Однако, время позднее, – заметил Сиф. – Кто это?

– Войдите! – разрешил Нахор.

Левая створка двери медленно отворилась, из-за неё появился парень. Лет ему на вид было не больше двадцати. Незнакомец был худой и бледный, но при этом мог похвастать значительной шириной плеч. Балахон тусклого серо-зелёного цвета говорил о том, что человек этот занимает весьма невысокое положение в иерархии Храмовых скал. Правый рукав был заправлен вовнутрь, что лишний раз подчёркивало увечье вошедшего – у него не было руки по самое плечо.

Служка вошёл и, прежде чем отбить приветственный поклон, оглядел всех присутствующих.

Мелех наклонился и тихо спросил Алефа:

– Он что, нас только что пересчитал?

Алеф только пожал плечами.

– Доброго вечера, святейшие отцы, – глухо произнёс незнакомец.

– У меня от него мороз по коже, – продолжал Мелех.

Алеф недоумённо покосился на него.

Слово взял Нахор:

– Вечер добрый, молодой человек. Чем обязаны?

– Я знаю, что в связи с не столь давними событиями священный Синод находится в затруднительном положении. Как доброе чадо Храмовых скал, я бы хотел помочь. В меру своих скромных сил, – парень прижал оставшуюся руку к груди и смиренно поклонился.

– Конкретнее, пожалуйста.

– Дело касается преподобного отца Илии.

Члены Синода переглянулись, но никто не проронил ни слова. Парень продолжал:

– Не мне вам рассказывать, что после того, как преподобный отец буквально вышел сухим из воды и оказался невосприимчив к огню, многие в Храме сочли его святым, помилованным самим Господом. Но с тех пор минуло много дней, а преподобного отца Илию более никто не видел. Люди волнуются. Поверьте мне, как человеку, который вкушает с ними свой ежедневный хлеб. Вместе с тем недоверие к действующему составу священного Синода растёт.

Сиф и Фарра фыркнули почти одновременно. Нахор многозначительно кашлянул, призывая их к порядку, и спросил:

– Поконкретнее, пожалуйста, молодой человек. С чего бы людям Храмовых скал не доверять Синоду?

Незнакомец заговорил, не моргнув и глазом:

– Сами посудите. Всё началось с атаки Безумного рива. Потом члены данного состава Синода один за другим восходят на костёр. А один из них – Илия, человек, который в самые короткие сроки не просто восстановил Храмовые скалы, а вознёс их выше прежнего. Тот самый Илия, который сам первый же занялся чистками в рядах высшего духовенства. Многие решили, что его просто подставили, чтобы устранить, поскольку отец Илия стал слишком опасен для разложившейся верхушки Храма. Но если до казни у кого-то ещё были сомнения на сей счёт, то после того, как Господь помиловал преподобного, они отпали. Отец Илия для всех святой. Возможно, он единственный сейчас в Храмовых скалах, кто отмечен Господом лично.

– Вы в это верите? – осведомился Нахор.

– Неважно, во что верю я, главное, что в это верят все остальные.

– Извольте отвечать прямо, когда вас спрашивает член Великого Синода! – взорвался Сиф.

– Я думаю, что отец Илия призвал какие-то силы или не призывал, но они сами решили его пощадить. Но это вряд ли был Господь.

– Что конкретно вы предлагаете?

Парень поклонился и с готовностью заговорил:

– Всё очень просто. Я слышал, на Мырьском континенте объявилось ложное божество, некий Небесный Нетопырь. Кому же ещё разбираться с ложными божествами, как не святым? Отправьте Илию на материк, так вы выиграете время и сможете как следует всё взвесить. А может, и от самого преподобного отца избавитесь.

Члены Синода коротко переглянулись.

– Великий Синод услышал ваше предложение, молодой человек, и принял его во внимание, – сказал Нахор. – Мы благодарим вам за искреннюю помощь и содействие. Как, в случае чего, мы можем вас найти?

– Я служу писарем в канцелярии кашевого стола. Меня зовут Аней.

Нахор жестом отпустил писаря. Аней поклонился и вышел. Когда дверь за ним плотно закрылась, Нахор снял пенсне и сосредоточенно протирал его платком не менее двадцати секунд. Потом он водрузил линзы на нос и посмотрел наверх.

– Что скажете, милостивые государи?

Никто ничего не успел ответить: двери снова распахнулись, и в совещательный покой ворвался рытник по имени Герто. Тот самый, который должен был охранять членов Синода от гостей вроде Анея. Цепной пёс Храма распростёрся перед святейшими отцами ниц.

Нахор нахмурился и набрал в грудь побольше воздуха для отповеди нерадивому рытнику, но тот вдруг поднял взгляд и затараторил:

– Не велите казнить, святейшие владыки!

Вообще, «владыкой» в Храмовых скалах принято было называть архипрелата, который правил Великим Храмом независимо от Синода. Но после смерти Ерга – последнего архипрелата Храмовых скал – нового так и не выбрали, а Синод за несколько лет мало-помалу узурпировал полную власть. Поэтому Герто не сильно кривил душой, называя святейших отцов владыками.

– Ну, – Нахор разрешил ему говорить.

– Андрогин пробудился. Опять!

Нахор глубоко вздохнул и, закрыв глаза, снял с носа пенсне.

Глава 5

На широком тракте стояла небольшая застава человек на пятьдесят, не больше. Свежие брёвна острога говорили о том, что сложили её здесь недавно, а может, и ещё продолжают класть. Занимался рассвет, и дозорные на башнях уже слегка клевали носом. Ещё чуть-чуть – и бойцы отправились бы в желанные объятия сна, но не стряслось.

– Тревога! – услышал Гундарь прежде, чем понял, что кричит он сам. – Тревога! – повторил он уже осмысленно и принялся остервенело звонить в колокол. – Тревога! Всем подъём!

К нему присоединились две соседние башни, а уже через несколько секунд звонили все пять колоколов заставы. Острог утонул в гуле, потоке отрывистых приказов и дробного стука подкованных сапог.

Гундарь перестал звонить – он своё дело сделал, теперь оставалось только ждать. Подобрав с пола самострел, ратник взвёл тетиву, наложил стрелу и сел, хоронясь за брёвнами своей башни. По правую руку стоял резной тул на четыре дюжины коротких стрел. Воин выглянул наружу и понял – мало.

На заставу медленно и неотступно ползло войско в несколько сотен мечей. Может, пара тысяч. В утренних сумерках было не разобрать, под чьими знамёнами оно шло, поэтому воины на заставе готовились к самому худшему.

Гундарь услышал, как стучат его зубы. Князь повелел не пропускать через кордон никого, и ратник знал, что острожане костьми лягут, но исполнят его волю. А вот Гундарю вдруг начало казаться, что его попросту сметут и не заметят.

Гундарь записался в ополчение, когда услышал про Борич. До этого парень просто жил себе и не тужил в веси под названием Соловки. Весюшка была маленькая, всё было тихо и мирно, пока не приехали вербовщики. Они рассказали про кровавое побоище с нечистью в Бориче. Хорошо так рассказали, на диво красочно, после чего все мужики веси и записались в ополчение. А потом случилось какое-то лихо в Больших сулицах, всех несемейных мужиков веси кое-как вооружили, назвали ратью и отправили сюда – на заставу, где их уже ждал гарнизон настоящих мироградских ратников. Задача у заставы была проста, как тарганский шиллинг, – никого не пускать. Ни со стороны мироградских земель, ни тем более со стороны Больших сулиц.

Здесь были опытные воины. Многие из них пережили осаду Мирограда Ложей Семи Мужей почти семь лет назад. Воробьи стреляные. Но Гундарь ещё не бывал ни в одной серьёзной драке, и парню до слёз не хотелось, чтобы его первый же бой оказался и последним.

Поэтому юный ратник с замиранием сердца следил за тем, как войско сначала постепенно замедляет ход, а потом и вовсе останавливается на расстоянии одного перелёта стрелы. Но расслабляться было ещё рано. От армии отделились три всадника и не спеша двинули к заставе.

Гундарь до рези в глазах всматривался в их стяги. Первый был совершенно точно белым, значит, нападать не собираются. По крайней мере, сразу. Второй парню ещё долго не удавалось разглядеть, но наконец показался и он. Стяг был разбит на две секции. Сверху на синем фоне летел белый голубь – это говорило о том, что, из какого бы города ни явилось войско, он явно входил в состав княжества Мироградского. В нижней части знамени изображён четырёхлистный клевер. Поле тоже было синим, клевер – золотым. Что за город символизирует это знамя – тут уже знания весьевого пацана заканчивались. Бойцы из мироградских земель – и ладно. Свои, поди, не тронут.

Навстречу пришельцам из острога вышло тоже трое. Все пешие. Во главе шёл сотник Буслай. Людей на всей заставе было шестьдесят пять, то есть не было и сотни, но зато был сотник, который всем тут руководил. Следом за ним шли Долимир и Заруба – те самые ратники из Мирограда, которые пережили лютую осаду.

Говорили стороны меж собой недолго. Кончилось тем, что Буслай склонил голову, и трое незнакомцев поскакали в свой стан. После того как они проделали больше половины пути, сотник задрал голову и крикнул, явно обращаясь к парням на вышках:

– Шуруйте в гридницкую!

– Но… – Гундарь высунулся из укрытия и красноречиво указал на войско, что стояло в каком-то перелёте стрелы от заставы.

– Живо! – проревел Буслай и без лишних слов вошёл в ворота.

Спустя самое короткое время всё население острога собралось в гридницкой. Окна и двери были накрепко заперты, чтобы никто чужой не подслушал. Было душно. По лицам ратников ручьями катился пот.

– В общем, дела такие, други мои, – сотник не стал ходить вокруг да около и начал с главного, – варианта у нас два. Либо мы собираем пожитки и топаем до Больших сулиц вместе с войском, либо… Собирайтесь и мотайте отсель аккурат до родной избы.

Бойцы принялись удивлённо переглядываться. Пошёл ропот.

– Тише! – Буслай поднял руку, и все правда замолчали. – К нам пожаловал не кто-нибудь, а сам Поволод.

Судя по тому, как у большинства ратников отвисли челюсти, здесь знали, о ком идёт речь.

– Да, – кивнул сотник, – тот самый Поволод Змееборец.

Про этого Гундарь слышал. Поволод Змееборец был князем Дхоницы – средней руки городка на севере княжества Мироградского. Ничем, кроме своего князя, город знаменит не был. Зато сам Поволод гремел знатно. Прозвище Змееборец он получил ещё лет десять назад, когда вспорол брюхо своему первому летучему змею. И ещё двоих, говорят, положил года два назад в самой Змиевой топи. В общем, Поволод был живой легендой, богатырём, вышедшим прямиком из былин.

– Как вы понимаете, – продолжал сотник, – чинить ему какие-либо препятствия у меня нет ни малейшего желания. Опять же, я думаю, вы уже поняли, зачем и куда он ведёт своё войско. Тех, кому хочется славного боя, я ни осуждать, ни отговаривать не могу. Но честное слово, лучше бы вам никогда не стоять против нечистого.

– А ты сам куда, Буслай?

– Князь велел мне сторожить сей предел. Тут я и останусь.

– Тогда пошто нас срамишь, сотский? Мы тоже остаёмся! – выкрикнул кто-то, и его тут же поддержали другие.

Сотник покрутил головой.

– Не срамить я вас хочу, други, но спасти. Войско Поволода не только пройдёт сквозь заставу, но и заберёт все припасы. Скорее всего, раздвинет или снесёт ворота и стены. Короче, от заставы ничего не останется. Кто тут задержится, будет сидеть голодом без крыши над головой.

– Чай не в первый раз! – снова крикнул кто-то, и его снова поддержали.

Гундарь не хотел голодать, и спать под открытым небом – тоже, но остальные были настроены решительно. Поднялся шум. Бывалые рубаки спорили и рвались исполнить свой долг до конца. Те, что помоложе, помалкивали. Гундарь и ещё пара мужиков из его родного селения молча продвигались к дверям.

Когда им оставалось не больше пары шагов, дверь неожиданно распахнулась, впустив утреннюю прохладу, и на пороге гридницкой показался Поволод Змееборец. Вся его внешность так и кричала о героичности своего обладателя.

Поволод был высок, плечист, а красный плащ за его спиной воинственно развевался бы, наверное, даже и без ветра. На квадратном подбородке прорисовывалась аккуратно подстриженная борода, чуть тронутая сединой. Легендарный воин имел прямой нос и гордый взгляд привыкшего повелевать ещё с пелёнок человека. Поволод прогрохотал подкованными сапогами по деревянному полу и подошёл к столу, вокруг которого собрались воины. Змееборец вонзил в столешницу широкий кинжал и произнёс:

– Вот!

Все с интересом уставились на кинжал, будто в ожидании, что он сейчас пустится перед ними вприсядку.

– Вот что мы приготовили для твари, обосновавшейся у вас за кордоном! – продолжал витязь. Голос его был под стать остальному образу – низкий, глубокий, таким бы былины сказывать под гусли. Или звать народ на ратные подвиги. – Ваш сотник тут красиво плёл, и, наверное, он даже по-своему прав. Но! Если отбросить лишнее и сказать конкретно, по факту, то выбор у вас такой: отсидеться тут за нашими спинами или стать плечом к плечу с величайшими воинами современности и начать битву, о которой веками будут петь баяны. Вот какой у вас выбор, братцы.

Гундарь видел, как смущённо стали переглядываться ратники, и это смущение парню ох как не нравилось. Кажется, всё складывалось ещё хуже, чем он боялся изначально.

А Змееборец продолжал:

– Со мной войско бывалых вояк, каждый из которых побывал в десятке, а то и сотне битв. Они брали города и рушили стены. Может, слыхали про Сверидея Каменного?

– Что, и он с вами?! – вдруг выкрикнул кто-то прямо из-за спины Гундаря.

– Известное дело, – кивнул Поволод. – Он, а ещё Тамаш Рыжая Борода, Хостомар Окаянный и весь десяток атамана Грицько.

Ратники заставы потрясённо загудели.

Но и это было ещё не всё, что приготовил для нечистых Поволод Змееборец.

– Со мной все эти почтенные люди и ещё много других. У нас осадная машинерия. В моём войске есть даже вурдалаки из Родова и опричники из Мирограда. Как вы понимаете, они лазутчики, и благодаря им у меня есть подробнейшая карта земель врага! – Поволод запустил руку за спину и вытянул из-за пояса пожелтевший свиток пергамента, а потом для вящей убедительности помахал им у всех перед глазами. – А ещё с нами полтора десятка ривов и трое рытников. В Горнем нет войска более грозного, чем моё. Ну а вы что? Вы отдадите всю славу этим ублюдкам, у которых её и так хоть жопой жуй? Или всё-таки пойдёте и возьмёте своё?

Ратники заставы грозно заревели. Некоторые повыхватывали из-за пояса ножи и принялись воинственно потрясать клинками. Сотник Буслай вздохнул и покрутил головой. Гундарь чуть не заплакал.

* * *

Погода была преотвратная. С самого утра зарядил холодный проливной дождь. Не по-летнему зябкий ветер пробирал до нутра. Но несмотря на всё это, Припортовая весь полнилась жизнью. Наряженные в плотные шерстяные плащи грузчики мрачно суетились в доках и у сходней. Кони месили грязь и стучали по деревянным тротуарам. Они волочили за собой тяжёлые, крытые конопляным брезентом телеги. В большом количестве там и здесь мелькали воины в полном боевом облачении, будто каждую минуту были готовы к схватке. Перекликались часовые.

Здесь всегда было людно и суетно, но то утро било все рекорды.

Когда до полудня оставалось ещё порядочно времени, со стороны Ниствы показалась длинная ладья. Она шла на вёслах и со спущенными парусами. Причалив к берегу, крепкий, как буйвол, кормчий перебросил сходни, и на сушу потянулась цепь из новых воинов. Во главе шёл статный мужчина в богатом красном плаще с золотым шитьём по краям. Слева из-под полы временами показывалось яблоко меча из чёрного булата. Воин не прикрывал голову от дождя, предоставив студёным каплям свободно литься на тронутые благородной сединой волосы.

К мужчине подбежал молодой крепкий парень и согнулся пополам в приветствии.

– Князь Милослав приветствует Владимира Лихоборского на своей земле! – единым махом выпалил отрок. – Пожалуйста, следуй за мной, государь!

Владимир кивнул парню и действительно пошёл следом. Вместе с ним из ладьи потянулись и гридни. Парень вёл их грязными серыми улицами. По обе стороны от дороги ютились хозяйственные постройки разного покроя. Здесь, у причала, в основном хранился товар гостей и в многочисленных стойлах и загонах отдыхала от беспрестанной качки завозная скотина. Жилые улицы начинались дальше. А сами местные обитали ещё дальше – почти на другом конце веси.

– Я помню, постоялый двор был в другой стороне, – как бы между делом заметил князь Владимир.

– С твоего позволения, государь, но я веду тебя в трактир, а не на постоялый двор.

– Что так?

– Князь Милослав велел, – парень беззаботно пожал плечами. – Сказывал, как лихоборский князь причалит, тотчас его туда. В трактир, значит. На старый постоялый двор сейчас никто не ходит – там нечисть ноне собирается. Новый достраиваем, но жить там рано покуда.

– Понятно, – лихоборский князь нахмурился. Он пробыл в пути почти седмицу – сначала в седле, потом на лавке в ладье – и сейчас, сойдя на берег, надеялся на отдых, но у Милослава, очевидно, были другие планы.

Тем временем приближались звуки шумного веселья. Вероятно, нужный трактир был уже близко. Парень-провожатый молол языком без умолку, словно не замечая хмурого настроения гостя.

– …«Булочки Ауд очки». Это очень здоровский трактир! Я там три раза был! И знаешь что, государь? У этой Ауды Лихославовны булочки и впрямь что надо!

Гридни за спиной сдержанно засмеялись.

– Но перво-наперво я вам посоветую приналечь на её жаркое! Вот где диво, так уж диво! Молвить можно справедливо!

Владимир подумал о том, что где-то уже слышал это выражение, но тут его проводник встал как вкопанный перед затрапезного вида избой, из которой не доносилось ни звука. Над косой дверью на старой щербатой деревяшке была выбита косая надпись «Булочки Аудочки».

Рядом находилось как минимум три приличного вида заведения, откуда лилась разного толка музыка, слышался смех и здравницы. Владимир скептически посмотрел на провожатого. Отрок, нимало не смутившись, перегнулся в пояснице и вытянул руку в сторону иссохшей двери.

– Прошу, государь!

Владимир вошёл. На него тотчас повеяло теплом и запахом выпечки, от которого действительно побежали слюнки. Лихоборский князь оказался в просторном помещении, расположенном руной «Г». На окнах были развешаны занавески с геометрическим узором. Пол там и здесь выстлан серыми домоткаными дорожками.

Прямо перед выходом за стойкой суетилась статная женщина. Она была в теле, что отнюдь не портило незнакомку. Между стойкой и входом стояли обычные дубовые столы. За ними на массивных лавках завтракали мужики. Одеждой они ничем не отличались от обычного весьца, но выправка и разговоры выдавали в них дружину.

– Чем могу служить? – женщина за стойкой одарила Владимира лучезарной улыбкой. Доли мгновения ей хватило разобраться, что к чему, и незнакомка воскликнула: – А! Понимаю! Приветствую почтенного князя здесь, в моём скромном трактире. Меня зовут Ауда, и нынче я буду рада услужить вам всем, чем только смогу. Ваши воины могут отыскать себе место за столом и отдохнуть от тяжкой дороги, – она величественным жестом указала туда, где сидели дружинные, и снова повернулась к лихоборцу, – а вас прошу сюда.

Она повела его за угол, где за длинным столом, покрытым красным сукном, уже сидели князь Милослав, владыка здешних земель, и великий князь Новиграда, лысый и надменный князь Тигарьска Чиримень и Фатьян из Родова. Последний, увидев Владимира, тотчас встал с места и приветствовал гостя крепким рукопожатием. Остальные князья приветствовали лихоборца кивками.

Владимир бросил мокрый плащ на лавку и сел рядом с Милославом – поближе к очагу. Тотчас подле него возникла Ауда Лихославовна с охапкой чистого белья.

– Коли желает княже, может переодеться в сухое, а мокрые вещи отдать служанкам на просушку.

Владимир только отмахнулся.

– Пустое, чай не сахарный. Очаг у тебя добро натоплен, и того довольно будет. Ты лучше вот что, красавица, поставь-ка мне кубок зелена вина, мясца какого, зелени там… Ну, чего мне тебя учить?

Трактирщица понятливо кивнула и исчезла. Не успели князья перемолвиться и парой слов, как перед новоприбывшим появились блюда с ароматной снедью и кувшин с вином.

– Вот это по-нашему! – одобрил Владимир, принимаясь за еду. – Так чего такая спешка? Почему не в чьём-нибудь тереме, как обычно? Что стряслось? Выкладывайте.

Милослав пригубил из глиняного стакана вина и в упор посмотрел на Владимира.

– Честно говоря, мы сами знаем не больше твоего. Это Сота просил вас собрать. Давайте дождёмся хотя бы его. Сдаётся мне, наш бывший регент будет вскорости.

– Буду рад встрече, – кровожадно оскалился Чиримень. Дело, конечно, крылось в том, что Тигарьск с Мироградом находились в состоянии донельзя странной вялотекущей войны, смысла которой никто не понимал. Разве что сам Сота, который её и развязал, но мироградец пока не спешил поделиться своими соображениями на этот счёт.

– А, – с пониманием протянул Владимир. – Должно быть, дело в Бориче. Я слышал, там дела ещё те.

– Да что там Борич? Просто город вырос достаточно, чтобы сбросить ярмо Соты со своего горба, и всего делов. У нас дела почище будут, – князь Тигарьска понизил голос до шёпота и навалился на столешницу, призывая остальных последовать его примеру. – У нас же тут кровавый дождь случился. Люди решили, что это знамение этого, как его? – Чиримень пощёлкал пальцами. – Нетопыря Заступника или вроде того. Всех попов перерезали, включая инквизиторов.

Владимир Лихоборский присвистнул.

– Думаешь, они не правы? – с ноткой иронии обронил Милослав.

– Не знаю, – всё так же шёпотом ответил Чиримень. – Но кроме дождя, были ещё кузнечики.

– Кузнечики? – переспросил новиградский великий князь.

– Кузнечики! – кажется, тигарьца уязвил его тон. – Тучи кузнечиков. Вот таких, – Чиримень многозначительно ударил себя ребром одной ладони по другой. – Чёртовы тучи. И если на их пути оказывался человек, то через миг от него оставался голый скелет. Я лично это видел, вот этими самыми глазами!

Последнее заявление заставило князей немного иначе взглянуть на байку из Тигарьска.

– Твою мать! – потрясённо вымолвил родович.

– Во-во, – поддержал его Чиримень и выпил.

– А ты где был при этом? – осведомился Фатьян. – Ну, когда горожане решили расправиться с инквизиторами и присными.

Чиримень напыжился и принялся перебирать перстни, коими были усыпаны его пальцы.

– У нас на тот момент были дела важнее храмовников.

Родович задумчиво кивнул.

– Да, – протянул Милослав, – дела. Володь, а у тебя что слышно?

– Да я что? – растерялся лихоборец. – Таких дел у нас пока, тьфу-тьфу-тьфу, – он трижды постучал по столешнице костяшками пальцев, – не стряслось. Ну, из новостей что? Внучка у меня родилась, представляете? Трое внуков, и вот наконец девка! Будет мне отрада на старости лет. Любимой назвали.

Лихоборец расплылся в такой счастливой улыбке, что вокруг как будто даже стало светлее. Остальные князья горячо поздравили товарища и выпили за здравие новорожденной.

– Слушай, а я никак в толк не возьму, – Чиримень снова перегнулся через стол, – а как ты дочку всё-таки за Фауилтиара отдал? У вас ведь даже до войны дошло из-за того, что Блажена за недомерка не хотела идти.

– Да, знатно вы с Фатьяном тогда этим катхаирцам вломили! – хохотнул новиградский князь и отсалютовал стаканом лихоборцу.

Владимир как будто немного смутился.

– Да как? Не поверишь. Подрос парень, слегка ума набрался. Была как-то у арагузского графа гулянка. У них это балом называется. Там мы и увидели впервые уже не катхаирского волчонка, а серьёзного конунга. Ну и как-то паршивец уболтал мою девку. Уж не знаю как. Чего-чего, а настойчивости засранцу не занимать.

– Аминь!

Чокнулись, выпили.

– Ну, и как ей с ним?

– Да шут их знает. Вроде нравится. Детей вон строгают одного за другим.

– Да, хоть одна хорошая новость, – вымолвил Фатьян. – Поздравляю, дружище.

По мере того как пустел кувшин с хмелем, становилось всё теплее. Князя Владимира перестал бить озноб, у остальных на лбу выступил пот. Вороты дорогих рубах расстегнулись, пояса ослабились.

За соседними столами вполголоса переговаривались дружинники. Время от времени с их стороны раздавался сдержанный смех. Бойцы казались расслабленными, но опытный глаз тотчас бы заметил, как они украдкой осматриваются и прислушиваются. В любой миг воины были готовы схватиться за оружие. И несмотря на смех, в их компании то и дело сквозило нервное напряжение: во взгляде, в голосе, в осанке.

Дверь трактира распахнулась, и на пороге возник старик. Шириной плеч он выдавал в себе привычку к тяжкому труду или ратному делу. О втором говорили ещё красный воинский плащ за плечами и крепкий, хоть и изрядно потёртый меч у бедра. Старец опирался на сучковатый костыль и выглядел весьма потрёпанным, к тому же был мокрым до нитки. Обведя заведение хмурым взглядом из-под густых насупленных бровей, пришелец захромал к стойке. За ним тянулась свита крепких молодцов.

– Ну и проклятая же погодка выдалась! – ворчал старик. – Чтоб ей пусто было!

– Доброго утречка! – просияла Ауда Лихославовна и бросилась к гостю. – Рада приветствовать почтенного князя в моём трактире! Я – Ауда, и сегодня я буду рада услужить вам всем, чем только смогу.

Дальше она слово в слово – видно, что уже не в первый раз – сообщила пришельцу всё то же самое, что до этого Владимиру, и привела к столу с князьями. Человек остановился в двух шагах от стола и с кривой улыбкой произнёс:

– Ну, здравствуйте, господа.

Владимир не ответил. Он молча стиснул зубы и в упор посмотрел на пришельца. Фатьян, напротив, сдержанно кивнул, при этом не удостоив старика и взглядом. Чиримень вперил в человека и сощурил свои и без того маленькие глазки. Сложив тонкие изящные пальцы домиком, князь Тигарьска процедил сквозь зубы:

– Доброго здравия, Сота.

Один только Милослав поприветствовал мироградского князя кивком, как и всех предыдущих. Жестом он пригласи Соту присаживаться.

Мироградский престолодержец посмотрел сначала на одну сторону, где сидели Фатьян и Владимир, потом на другую, где его испепелял взглядом Чиримень, и позвал подручного:

– Благодей!

Перед ним тотчас вырос высокий жилистый мужик в кожаном доспехе.

– Слушаю, княже.

– Притащи мне лавку.

Благодей кивнул, и уже через мгновение небольшая – человека на три-четыре – деревянная скамья стояла в торец к столу, прямо напротив Милослава. Сота отколол фибулу, снял плащ, а затем стянул через голову рубаху. Взорам открылось изрезанное застарелыми рубцами бледное тело. Верхнюю одежду князь Мирограда отдал подручному и жестом отпустил его. Потом, не проронив ни слова, сел и уставился в очаг.

Остальные князья так же молча сверлили его взглядами.

Трактирщица благоразумно бочком, бочком убралась прочь.

– Итак, – не выдержал Милослав, – Сота, зачем просил созвать князей? Или ты хочешь дождаться остальных?

Мироградец нахмурился и медленно покрутил головой.

– Нет. Богоруча даже не ждите, это я вам гарантирую. А Вериян ещё наверняка очень далеко. Ему потом можно обсказать вкратце.

– Замечательно. – Милослав сложил ладони и опустил на них подбородок. – Тогда рассказывай.

Сота помедлил, подбирая слова. Раньше за ним такого не водилось, что привело остальных князей в некоторое недоумение. Наконец мироградец заговорил, и это сбило всех с толку ещё сильнее.

– Что я могу сказать, государи? Кажется, нам пришла пора объединиться.

Князья в мёртвом молчании таращились на него несколько ударов сердца, потом Владимир не выдержал и расхохотался, а за ним и Чиримень.

Им обоим в своё время Мироград вонзил нож в спину.

– Да, – кивнул Сота. – Вероятно, я должен объясниться.

– Как минимум, – выдавил Чиримень.

– Именно! – поддержал Милослав. – И давай сначала. Ты же был честным воином, Сота, что с тобой стряслось?

– Да.

К этому времени перед Сотой уже появились блюда со снедью и выпивка. Даже не взглянув в сторону еды, мироградский князь схватил кувшин и долго пил прямо из горлышка. Потом он отёр усы и заговорил:

– Знаете что? Я не собираюсь перед вами оправдываться. Мне давно уже плевать на ваше мнение и мнение кого бы то ни было вообще.

– Мы это заметили, – надменно бросил Чиримень, сложив руки на груди.

– А собрал я вас из-за него, – Сота указал большим пальцем на тигарьчанина.

– Из-за Чирименя? – удивился Фатьян.

– В том числе. Вернее, из-за того, что стряслось в его столице. Кровавый дождь, а потом не менее кровавые расправы над попами. Полчища саранчи, которые неизвестно откуда взялись и чёрт знает куда подевались. Да вы, верно, уже знаете. Даю руку на отсечение, что тут замешан некий Нетопырь Заступник.

Князья в который раз переглянулись. Сота горько усмехнулся.

– Знаешь, Чиримень, тебе ещё повезло. Ты саранчой отделался, а у меня эта тварь обосновалась под самым боком.

– Небесный Нетопырь? – выпалил Милослав, совершенно забыв о том, что сам же призывал не перебивать Соту. – Хочешь сказать, он существует?

– Как я и ты, – кивнул мироградский государь. – Я видел эту падаль собственными глазами, когда он в компании таких же образин летел в сторону Больших сулиц. Правда, я тогда не знал, куда он направляется, и как дурак радовался, что он наконец убрался.

Князья все обратились в слух.

– А началось всё с того, что он заявился в Борич и принялся там судить и рядить всех без разбора. Устроил показательную казнь местного князя. Разорвал в клочья пару бояр, что ещё народу надо, чтобы он уверовал в тебя всей душой? Скажи им, что пришёл заступаться, и убей кого-нибудь побогаче – вот путь к успеху. Тогда я не знал, с чем связываюсь, а потому пошёл с войском, чтобы восстановить порядок в городе.

После этого Сота замолчал и несколько раз глубоко вздохнул и взялся за сердце. Посидев некоторое время без малейшего движения, он вдруг схватил со стола кувшин с вином и допил остатки.

– Есть у него такая привычка… Гаденькая. Когда видит, что его дело в шляпе – не раньше! – начинает реветь на всю округу: «Аз воздам!» – Сота округлил глаза и повторил ещё громче. А потом ещё: – «Аз воздам!», «A3 ВОЗДАМ!», и знаете, что? Воздаёт. Он, мать его, правда всем развешивает! Я повидал чертовщины на своём веку. Поболее, чем вы все вместе взятые. Но такого… Мы быстро вошли в город. Там и защитников-то толком не было. Какое-то ополчение. Кто они против моих воинов? Мы прошлись по ним, как… – Сота вновь замолчал, подбирая удачное сравнение, но, так ничего и не придумав, просто продолжил: – А потом мёртвые встали, и теперь они не боялись ни меча, ни топора. Они с голыми руками стоили десятерых, а то и более моих воев. А рядом с ними, прямо из праха земного, встали твари с железными хвостами. Их не взять никаким оружием, зато хвосты эти пройдут через любой твой доспех и не заметят.

Сота Хромой навалился на стол и мрачно заглянул в глаза поочерёдно Фатьяну, Владимиру, Милославу и Чирименю.

– Армии Мирограда не стало быстрее, чем я успел отдать приказ к отступлению.

Князья потрясённо молчали. Милослав буравил взглядом столешницу. Фатьян нервно тёр ладони и пытался подать какие-то знаки своему другу, но Владимир в изумлении смотрел куда-то сквозь Соту. Чиримень закрыл лицо руками и притих.

Несколько раз из-за угла показывалась трактирщица Ауда, но, быстро оценив настроение за столом, всякий раз благоразумно убиралась прочь.

– Хляби вам небесные, мужики, – выдавил Сота и потянулся через стол, чтобы забрать кувшин, который стоял перед Владимиром.

Лихоборец не возражал.

Выпив, Сота крякнул и занюхал кулаком. Снова заговорил:

– Он перебил всех в Сулицах и теперь собирает туда нелюдь со всего Горнего. Как думаете, для чего?

Ему никто не ответил, но это молчание было красноречивее любых слов.

– Вот то-то и оно, милостивые государи. Так что, видно, пришла нам пора забыть всё былое и встать плечом к плечу.

Чирименя передёрнуло, но на сей раз на это никто не обратил внимания.

– Но этого мало, – продолжал Хромой. – С нами должны встать удельные князья, чьи наделы не входят в состав Совета. Нам понадобится твой зять, Владимир, с его морскими волками. А ещё кто-то должен просить помощи у Храмовых скал. Меня они слушать не будут, но вы – добрые чада Святой Церкви. Вам должны поверить. Нам нужны все. И времени у нас, боюсь, что нет.

– А что твои друзья в шляпах? – спросил Чиримень.

– Они меня послали. Либо у них есть дела поважнее, либо не хотят связываться.

– Ты оставил кого-нибудь наблюдать? – это уже Фатьян.

– Разумеется. Я ещё не настолько выжил из ума. Но послал я туда Поволода, боюсь, как бы дров не наломал. Он же у нас герой.

– Поволода Змееборца? – уточнил Владимир.

Сота кивнул.

– Коли ты не выжил из ума, на кой ляд ты отправил того, кто может наломать дров? – вспылил Чиримень.

– А остальные остались под Боричем, – развёл руками Сота. – Этот просто с нами не пошёл тогда. Сказал, что бить своих же недостойно воина. А вот нарваться на Нетопыря – это, пожалуй, по его части.

Чиримень выругался. Милослав понимающе похлопал его по плечу. Хозяин новиградской земли, на которой они все сегодня собрались, сложил пальцы домиком и опустил на них подбородок.

– То, что ты поведал нам, Сота, надо переварить. Давайте встретимся вечером?

– Отлично, – ворчливо отозвался мироградец. – Наконец-то вытяну мои старые кости. Знаешь, как перед дождём колени ломит? Да откуда тебе знать? Я в твоём возрасте, помню, тоже…

Но что там помнил Сота о своей молодости, так никто и не узнал. Мироградец просто замолчал на середине фразы и, опираясь на костыль, тяжело поднялся. Потом он сгрёб всё ещё мокрый плащ и поковылял к выходу.

– Эй, ты куда? – крикнул вслед Милослав.

– На постоялый двор, – не оборачиваясь, бросил Сота.

– Не ходи, там, говорят, нечисть! – выпалил Владимир.

На это Сота обернулся и в упор посмотрел на лихоборца.

– Это вам, светлым князьям, приличествует её бояться, а я уже привык.

С тем он и вышел из «Булочек Аудочки».

Снаружи всё ещё лил дождь.

* * *

Ещё не спала полуденная жара, а лагерь уже был разбит. Там и здесь – на широком тракте и кой-где в лесу меж деревьями – грозили небу острыми пиками походные палатки армии Поволода Змееборца. Работа кипела. Кто-то собирал палатки и шатры. Вбивались колья, натягивались верёвки и опоры. Другие шли в лес, чтобы пополнить запасы еды и воды. Третьи занимались лошадьми – поили, кормили. Распрягать никто не торопился. Всюду раздавалось ржание, глухие удары топора по дереву и зычный окрик десятников, раздававших приказы.

Поволод Змееборец находился в самой большой и просторной палатке лагеря. Он стоял в компании десяти приближённых у квадратного стола, покрытого зелёным сукном. На столе лежали стопки пергамента и карта окрестных земель.

– Лазутчики внесли пару изменений, – Поволод делал пометки прямо на карте гусиным пером, которое временами обмакивал в тонкую изящную чернильницу. Змееборец сурово смотрел на план Больших сулиц, как будто хотел разобраться с ним по-мужски прямо сейчас. – Вот здесь и здесь у них основные укрепления. Башня вот тут, – он начертал огромный крест примерно в семи верстах от лагеря на северо-восток. – Эта тварь там. Ударим сразу со всех сторон. Основные силы направим на северо-запад, там у врага ещё не закончено строительство стен. В бой их поведёшь ты, Хостомар.

Хостомар Окаянный кивнул огромной косматой головой.

– Свиридей, ты ударишь им с тыла. Можешь уже выдвигаться и прихвати с собой осадную машинерию.

– Понял! Славная будет битва, дружище!

– Воистину, брат!

Свиридей Каменный выхватил меч и, отсалютовав своему предводителю, бравым шагом выкатился из палатки.

Поволод оглядел остальных.

– А мы ударим в лоб. Подождём, когда Остеней со своими ребятами выйдет на позицию, и ударим!

Воины дружно заревели.

К Поволоду подошёл высокий крепкий блондин. Это был его друг детства. Тот самый, с которым они сидели верхом на заборе, размахивая прутиками. С тех пор утекло много воды. Поволод стал прославленным героем, а Лука так и остался его верным другом и советчиком. Но не более.

– Слушай, нас послали сюда наблюдать. Может, для разнообразия так и поступим?

Змееборец грозно посмотрел на Луку.

– О нет. Нет, нет, нет. – Друг похлопал Поволода по груди. – Я знаю этот взгляд. Ты так смотришь, когда кто-то или что-то вдруг встаёт между тобой и очередным подвигом. Но сейчас совсем другой случай, Поволод. Тебя отправил сюда великий князь с конкретным поручением. Ты понимаешь, какие могут быть последствия?

– Победителей не судят, Лука.

– Зато проигравших пинают все.

* * *

Вечер ещё не настал, а войска уже были на позициях. Большинство из них скрывалось под сенью лесов. Кто-то прятался за холмами, что тянулись с севера на северо-восток в сторону Борича. Но остальные силы под предводительством Поволода Змееборца медленно продвигались вдоль тракта прямо в лоб неприятелю.

Едва на горизонте замаячил шпиль чёрной башни Небесного Нетопыря, Поволод скомандовал остановиться. Глашатай трижды протрубил в рог, и конница постепенно стала переходить на шаг, а немного погодя остановилась. Казалось бы, пехоте должно быть с этим проще, но нет. Задние ряды напирали, сделав несколько шагов по инерции. Если задние ряды прошли на шаг больше необходимого, то те, кто шёл перед ними, вынуждены были пройти лишних два шага, следующие – три-четыре и так далее. Это катилось, как снежный ком. В итоге войско шло ещё пару минут после того, как раздался сигнал, прежде чем остановиться окончательно.

Поволод тем временем открыл чересседельную сумку и выудил оттуда небольшую раздвижную штуку, похожую на тубу или свиток. Это был дедерски дорогой подарок, который ему поднесли на одном из приёмов в Северных землях. Змееборец раздвинул её и поднёс к правому глазу. Теперь он мог разглядеть всё, что делается за семь вёрст впереди.

– Что за?.. – процедил сквозь зубы дхоницкий князь. Некоторое время он всматривался, не веря собственным глазам, а потом побагровел от злости и прохрипел: – Привести мне этих лазутчиков. Быстро!

* * *

Хостомар Окаянный расположил свой отряд в половине версты от границы Больших сулиц. Люди стояли в полном доспехе, готовые в любой момент вступить в бой. Легковооружённая рать на всякий случай рыла окопы и волчьи ямы. Вокруг стана каждые пятьдесят шагов стояли лучники с частичной натяжкой луков, чтобы в решительный момент не терять времени. Тяжёлая пехота строилась квадратами и колоннами в зависимости от той местности, что была перед ней. По ровной готовились пройти квадратом. Где начинались спуски и подъёмы, там сподручнее было идти строем по четверо в ряд. Витязи подтягивали подпруги и сбрую, проверяли крепления сёдел и уздечек.

Сам Хостомар, назначив заместителей, ушёл во главе пятерых лазутчиков, чтобы собственными глазами посмотреть, что к чему. И каково же было его удивление, когда не прошли они и сотни саженей, как нарвались на засаду.

Шесть человек в лёгком доспехе – для быстроты – осторожно пробирались кустами и перелесками, когда им в бок ударило никак не меньше десятка нетопырей. Твари непостижимым образом умудрились скрыться в густых кронах деревьев, а когда здесь показались люди, буквально упали им на голову. Огромные кожистые крылья, на которых чёрные создания словно скользили по воздуху, не дали им разбиться.

Двоим лазутчикам нетопыри прыгнули прямо на спину. Мелкие острые зубы тотчас вцепились воинам в шею. Те истошно заорали, но не запаниковали. Один упал на колени и, выхватив засапожный нож, вонзил клинок прямо в голову крылану.

Второй просто ухватил меч двумя руками и быстро занёс его за спину, как если бы колол дрова. Меч только поцарапал нетопырю ключицу, отчего тварь ещё крепче вцепилась разведчику в шею.

Хостомар взмахнул мечом и бросился на ближайшего нетопыря. Тварь ещё не успела коснуться земли, а Окаянный уже прирезал её, как собаку. Ногой оттолкнув крылатую тушу, освободил клинок и тут же рубанул вправо. Нетопырь, в которого он метил, успел отпрыгнуть, но тут же получил в затылок яблоком меча от другого человека.

– Милош, живо беги в стан и предупреди всех! – приказал Хостомар. Дружинник кивнул и со всех ног помчался обратно к войску.

Сам же Хостомар развернулся на пятках и тут же получил крылом. Легендарного воина оторвало от земли, и Хостомар спиной наткнулся на дерево. Из лёгких выбило весь воздух. Перед глазами потемнело. А когда воин падал, то отбил себе копчик о торчащий из земли корень.

Чёрное кожистое крыло было последним, что увидел прославленный воин.

* * *

Лука лично проследил, чтобы всех лазутчиков до единого поставили пред светлы очи государя. Их нашлось без малого двадцать пять человек. Все с удивлением смотрели на князя, ничуть не понимая, чего их сюда всех притащили.

– Как это понимать, мать вашу? – выпалил Поволод и указал подзорной трубой в сторону Больших сулиц. – Что это за хрень?

Лазутчики недоумённо проследили за круглой штукой в руке князя и, разумеется, ничего толком не увидели.

– Там всё совсем не так, как вы, уроды, мне рассказывали! – охотно пояснил Поволод.

– Но этого не может быть! – воскликнул лазутчик, что стоял одним из первых, прямо перед князем. Большинство этой братии Поволод набрал из Мирограда, часть из Родова, но именно этот относился к тем, кто пришёл вслед за ним прямо из Дхоницы. Этого Поволод знал лично. Даже помнил его имя – Горята.

И оттого было вдвойне обиднее.

Змееборец одним движением выскочил из седла. Он оказался прямо перед лазутчиком, мог посмотреть Горяте в глаза. Выхватив меч, князь упёр его жало в яремную впадину. Из-под клинка побежала тонкая струя крови.

– Ты смеешь мне перечить, холоп?! – проревел князь Змееборец.

Горята попятился и, споткнувшись, упал. Инстинктивно он поднял руку перед лицом, словно пытаясь защититься.

– Вы за кого меня принимаете?! – гремел Поволод, обращаясь уже ко всем лазутчикам без исключения. – Вы заигрались, ребятки. Я такого не прощаю…

Лазутчики потупились.

– Но прежде чем вас повесят, скажите, почему? Чем вас подкупило это чудовище? Деньгами? Властью? Женщинами?

Горята встал и ухватился ладонью за клинок князя. Посмотрел ему в глаза.

– Нет. Вы просто осмелились пойти против бога и будете наказаны.

– Аз воздам! – грохнули все лазутчики как один.

После этих слов меч Поволода рассыпался прахом.

Змееборец в ужасе уставился на бесполезное перекрестье и попятился. Его замешательство не длилось долго. Поволод нахмурился и закричал:

– Измена! Казнить ублюдков!

Ещё не успев закончить, он ринулся врукопашную. Лазутчики поймали князя, как мальчишку, и, связав, куда-то потащили. Поначалу Поволод сопротивлялся, но стоило ему на миг отвлечься и увидеть, что происходит, как знаменитый воин оцепенел.

Его прознатчики, которых приволокли сюда чуть не как котят – за шкирку, теперь голыми руками крушили тяжеловооружённое воинство. Причём это не фигура речи – они буквально отбивали меч собственной рукой и даже не царапались. Крепкие юшманы и бахтерцы сминались под тяжестью их кулаков.

Тем временем самого Поволода подняли и подвесили на толстом суку. Теперь он мог ещё лучше видеть, что происходит. Поволод медленно крутил головой из стороны в сторону и всё повторял: «Нет… Нет, нет, нет. Нет!»

Пока неубиваемые лазутчики громили войско в голове, из леса посыпали твари одна уродливее другой. Отвратительные нагие богинки, похожие на человеческих женщин, с дедерски огромными головами и отвисшими до колен грудями, хватали всадников длинными многосуставчатыми руками и стаскивали вниз. Там они душили людей и рвали зубами в клочья. Витязи сопротивлялись. Будучи ещё на конях, они рубили тварям головы, но нечисть была куда проворнее. Даже оказавшись на земле, мужи проявляли недюжинную стойкость и отбивались до последнего. Истекая кровью, все в ошмётках собственной плоти, они отмахивались ножами, били палицами или просто кулаками. Случалось, даже утаскивали вслед за собой одну-две богинки, но после этого неизменно умирали.

По земле ползли волосни. Они были похожи на больших червей, только мохнатые, как гусеницы. Волосни обвивались вокруг ног и копыт и ломали их. Если кто-то из дружины падал, эти твари тотчас накручивались ему на шею и душили. Они были такими юркими, что воины за всю битву не затоптали или случайно не зарубили ни одного червя.

Вместе с богинками и волоснями из леса выпрыгивали уродливые стрыгари. Они походили на помесь огромной собаки и лошади. А ревели так громко, как не орут все грешники дедеровой кузницы.

Местность сразу в трёх направлениях прочертили белые лучи. Это вступили в дело рытники. Поволод поразмыслил, почему они не вмешались раньше, и пришёл к выводу, что просто пробирались поближе к передовой, чтобы не задеть своих. О других вариантах князь даже думать не хотел.

Рытники выжгли всё на пятьдесят локтей окрест, и какое-то время казалось, что они одержали верх – твари перестали ломиться. А потом бестии повалили с новой силой. Воины Храма косили их белыми лучами, как траву, но направлений было слишком много, слишком широко растянулось войско. Три рытника при всём желании не могли везде поспеть, хоть разорвись.

К чести дружины Поволода, воины быстро разобрались в положении. Бойцы перегруппировались и выстроили стену из щитов. Шесть десятков витязей ринулись в бой, привыкшие к превосходству конницы над пехотой, и тут же оказались сметены ордами чудовищ, которые всё пёрли и пёрли из леса.

Несколько человек локтями прокладывали себе путь в сторону, откуда армия только что явилась. Поволод присмотрелся – ривы. Князь так кичился наличием этих охотников за чудовищами в своём войске, а они удирали во все лопатки.

– Стойте, чёртовы предатели! – заревел он и забился в путах.

Ривы его либо не услышали, либо не послушали.

Из-за щитов посыпали стрелы. Первый залп был сумбурным и нестройным, зато во второй раз стрельцы ударили слаженно, как один. Несколько стрел ушло в молоко, но большинство попало в цель. Поражённые чудовища валились на землю кто с диким рёвом, а кто и в гробовом молчании. Другие пёрли вперёд прямо по их телам. И даже если кого-то ранили не сильно, то свои же заканчивали дело.

Одна из стрел угодила Поволоду в живот. Он стиснул зубы и зарычал. Рык превратился в кашель. Изо рта потянулась тонкая струйка крови. Знаменитый воин Поволод Змееборец постарался взять себя в руки и принялся глубоко дышать, чтобы умерить боль. Одно радовало – терпеть уже не долго.

– Нет, – будто прочтя его мысли, вымолвил лазутчик, который остался караулить, чтобы князь не сбежал, – ты не умрёшь. Не сейчас. Смотри. Это ты привёл этих людей на смерть.

– Ты поработил их, да? Моих прознатчиков больше нет, да? Я говорил не с ними – с тобой. Ты – Нетопырь.

Лазутчик ничего не ответил.

Дружинники всё ещё пытались удержать стену щитов, из-за которой остервенело работали копейщики и лучники, но с каждым мгновением становилось всё труднее. Твари из леса просто брали числом. Они слепо лезли вперёд по трупам своих и чужих, даже друг по другу.

Поволод услышал хлопки и посмотрел в их сторону. Это со стороны чёрной башни летели нетопыри. Их были сотни. Каждый держал что-то в руках. Когда они подлетели на достаточное расстояние, князь смог разглядеть, что это камни. Ещё немного – и булыжники полетели вниз, прямо на головы дружинников.

Воины быстро вскинули щиты, и тем не менее неожиданная атака с воздуха положила треть войска – булыжники пробивали щиты насквозь.

Стрельцы разбились надвое. Первый ряд продолжал стрелять в лесных тварей, а второй заработал по нетопырям. Крыланы бросились врассыпную и исчезли за уцелевшими кронами.

Рытники шли вглубь лесов, выжигая всё вокруг себя. Одна вспышка света, исходившая из ладони цепного пса Храма, развеивала пеплом десятки тварей любой величины и бронированности. Но рытников было слишком мало, они двигались в трёх разных направлениях, всё вперёд и вперёд, и некому было прикрыть им спину. Поэтому сначала на северном направлении перестали мигать белые лучи. Следом за ним исчезли они и на восточном. Западный рытник держался дольше всех, но в конце концов и он исчез, погребённый под тушами нападавших существ.

Поволод выругался.

– Нравится? – участливо поинтересовался лазутчик нетопыря, теперь уже в этом не было сомнения. – Да, дружочек. Это всё из-за тебя.

– Будь ты проклят! – взорвался князь Дхоницы. – Слышишь? Будь ты трижды проклят, нетопырь! Чтоб все черти дедеровой кузницы…

Поволод говорил ещё что-то, но его слова потонули в хохоте сущности, что вселилась в его лазутчика.

– Знаешь, если бы мне давали по медяку каждый раз, когда кто-то меня проклинал, я бы уже давно собрал собственное княжество, даже не прибегая к божественным силам. Лучше заткнись и смотри.

И Поволод посмотрел.

Остатки его войска рассеялись по лесам, где людей преследовали чудовища и неизменно настигали. Там и здесь мелкие группки дружинников ещё пытались отбиваться, но силы были неравны.

И уже очень скоро на тракте, где ещё несколько мгновений назад стояло многотысячное войско, остались только уродливые создания, которые лениво слонялись меж трупов, выискивая себе кусок пожирнее.

Лазутчик нетопыря развернулся всем телом и посмотрел на князя.

– Ну, вот и всё, Поволод Змееборец.

Лазутчик ударил кулаком по стволу, и ветка, к которой был привязан Поволод, с громким хрустом отвалилась. Сам прославленный герой мешком упал на мягкий мох. Лазутчик взял его сзади за шею и крепко сжал. Кожа лопнула, из образовавшихся разрывов потекла кровь. Поволод заревел и забился от боли. Лазутчик сжал хватку сильнее и рванул на себя. Князь Поволод Змееборец несколько раз дёрнулся и обмяк. Его голова неестественно завернулась назад.

В руках у лазутчика остался кусок позвоночника в полпяди длиной.

* * *

Милош бежал так быстро, как только мог. Несколько раз он падал, запинаясь о корни и валежник, бился лицом, царапался вообще всем, что было открыто, но всё равно бежал. Дыхание давно сбилось, а цвета перед глазами поблекли.

Ещё далеко до самого становища дружинник услышал шум, характерный для жестокой сечи, кажется, засаду устроили не только на их разведывательный отряд.

Умом он понимал, что всё плохо, скорее всего, никого уже не спасти, но честь воина велела спешить. Судя по крикам, рубка стояла лютая, но такого Милош не ожидал.

Когда вдалеке меж проплешинами зелёной растительности только-только замаячил отряд, ничего толком нельзя было понять – всё мельтешило в дедерском калейдоскопе. Но когда воин подбежал ближе и разглядел, что происходит, то от удивления постепенно перешёл на поступь, а потом и вовсе остановился.

Против товарищей Милоша восстал лес.

На людей бросались со всех сторон звери и птицы. Они выклёвывали глаза, бросались в лицо и кусали за ноги. Лисы и волки, чьи шкуры пропитались кровью, остервенело рвали мышцы людей, грызли их за всё, до чего могли дотянуться. Ломая зубы о металл доспехов, погибая под ударами оружия, животные всё равно лезли, как будто их кто-то гнал, не оставив возможности отступить. Медведи вламывались в толпу тяжеловооружённых воинов и разбрасывали тех, как тряпичных кукол. Бурым монстрам могли противостоять только копейщики, но тем на головы прямо с веток прыгали рыси и вгрызались в шею.

А ветки, ветки – это отдельный разговор. Большинство из них лишь тихо колыхались на ветру, как это и положено нормальным кронам. Но иные, извиваясь змеями, обвивали людей по рукам и ногам. Они выдёргивали всадников из седла. Они хватали за колени и утаскивали орущих дхоницев куда-то в лесную тьму. И, конечно, ветви душили каждого, кому могли дотянуться до горла.

Дружину охватила паника. Многие бросали оружие и пытались удрать. Никому это не удалось. Кого-то разорвали напополам деревья. Другие напоролись на медведя. Третьи угодили в собственные ловушки и волчьи ямы.

– Господи боже, – сказал Милош.

В горле стоял ком.

Дружинник вытер потную ладонь о штаны и покрепче перехватил меч. Левой рукой вытянул из-за сапога нож. Глубоко вздохнув, он взял разбег…

…И вдруг ощутил, как грудь и пояс Милоша обмотали две крупные ветки. Мужику стало трудно дышать. Он захрипел и схватился за шею. А потом его передавило пополам. Обе части тихо шлёпнулись на травяной замшелый наст недалеко друг от друга.

* * *

Гундарь и сотник Буслай сидели за столом друг напротив друга. Они остались единственные на всей заставе для охраны рубежей грядущего великого сражения, чтобы никакой слободский увалень по ошибке не угодил прямо в дедерову кузницу. А что там была именно дедерова кузница – не оставалось сомнений. Земляной пол дрожал. Глиняные стаканы на столе слегка дребезжали, стучась друг об друга и о столешницу.

Гундарь ел краюху чёрного хлеба с крупными зёрнами прямо в мякише. С ним всегда такое случалось, когда становилось страшно или парень о чём-то волновался, – он ел. Но сейчас это ничуть не помогало. В животе урчало.

Сидевший напротив Буслай был спокоен и собран. Он монотонно скрёб точильным камнем ослепительное полотно меча и попеременно смотрел то на дверь, то в окна.

– Ну, червячка заморили – и будет, – вымолвил он. Встал и одним движением бывалого рубаки вогнал меч в ножны у левого бедра. – Идём, у нас всё ещё есть дело.

Гундарь вздохнул и, нахлобучив на голову подшлемник, потащился следом за сотником. По пути парень цеплялся ножнами за всё, что можно, обронил каганец, разлил по полу масло, ударился об косяк и плечом задел образ святого Арефа Затворника. Иконка покачнулась и упала прямо ликом в масло.

– Дурной знак, – заметил Буслай.

Гундарь громко сглотнул.

Едва они подошли к приоткрытым воротам, как увидели, что к заставе идёт незнакомец. Ни одеждой, ни лицом он не выделялся, разве что нёс кожаный мешок, из которого то и дело капала красная жидкость. Гундарь догадывался, что едва ли это было вино.

– Началось, – почти весело сказал сотник и потянул меч из ножен.

Гундарь тоже выхватил клинок, отнюдь, правда, не уверенный, что готов пустить его в дело.

Человек всё приближался, и с каждым его шагом парень всё вернее понимал, что смотрит незнакомец исключительно на него – на Гундаря. Молодой ратник перекрестился накосую и зашептал молитву.

Губы пришельца тронула злорадная улыбка.

– Стой, добрый человек! – Буслай меж тем вышел вперёд и перегородил собой дорогу. – Извини, но дальше тебе путь заказан. Повергайся назад.

Незнакомец никак на это не отреагировал. Он шёл, как и шёл, не отрывая взора от Гундаря. Буслай замахнулся.

Тот поймал клинок голыми руками, и меч обратился во прах. Вторым движением незнакомец отмахнулся от сотника, и воина разорвало надвое.

Время для Гундаря словно растянулось. Он видел, как верхняя часть сотника медленно вращается в воздухе и летит вон с дороги. Наблюдал, как разматываются и кольцами, как верёвка, падают на землю его кишки. Нижняя часть сделала несколько шагов и упала в огромную лужу собственной крови.

Гундарь хотел закричать, но лёгкие схватил спазм, и парень не мог выдавить из себя ни звука.

Существо, похожее на человека, но явно не человек, подошло на расстояние одного рукопожатия и безучастно посмотрело на разорванного Буслая.

– Двое мне не нужны, – бесцветным голосом произнесла тварь. – Ты моложе, выносливее. Сгодишься.

Гундарь хотел спросить – для чего? Но по-прежнему молчал как рыба об лёд.

– Ты должен пойти и передать всем моё послание, – молвило существо. – Минул век человечества, настала эра Великого Нетопыря! Все расы и народы Горнего должны покориться и преклонить колено или будут наказаны! – Тварь перевернула мешок и вытряхнула содержимое. Оно с тихим плеском упало в кровь.

Гундарь не видел, что там, поскольку не мог оторвать глаз от лица существа.

После этих слов за спиной что-то очень громко затрещало. Гундарь оглянулся.

Острог хрустел и рушился, осыпаясь трухой, словно с момента, как его поставили, прошли сотни лет, а не несколько недель. Истлело всё, вплоть до железных петель на дверях и ставнях. Скоро от крепкого деревянного сруба остались только разновеликие кучки гнилой щепы. Подул ветер и частью смёл её в сторону. А то, что осталось…

…Лежало в виде огромных нетопыринных крыльев.

Гундарь вздрогнул и мигом вспомнил про незнакомца, обернулся, но твари уже не было. Тогда ратник медленно перевёл взгляд под ноги и вздрогнул: там лежала голова великого воина, прославленного чудоборца – Поволода Змееборца.

Глава 6

– Ох, не к добру это всё, – ворчал на ходу Мелех. На его и без того обезображенном лице сменялись гримасы, одна уродливее другой. – Ох, чует моё сердце, глупая была идея.

– Не каркай! – фыркнул на него Нахор. Ему самому всё это нравилось ничуть не больше. – В прошлый раз андрогина загнали в спячку рытники, прошедшие через обряд Ронаха. Сейчас их нет в Храме, может, хочешь сам разобраться с этой тварью?

Нахор посмотрел на брата Мелеха поверх пенсне. Тот моргнул.

– Я так и думал, – проворчал Нахор. – Ну и не каркай тогда.

Синод в полном составе продвигался быстрым шагом, почти бежал вдоль мрачных коридоров храмовых казематов. Впереди всех на значительном расстоянии держался сам бывший голос Синода преподобный отец Илия. Он ступал уверенно и размашисто, покачивая на ходу руками, как маятниками. На сером лице решительная мина. Маленькие глазки устремлены вперёд.

Илия не казался ни сильным, ни устрашающим, и тем не менее святейшие отцы с опаской глядели ему в спину.

Впереди раздавались крики и топот, громкие удары, как если бы одним исполинским булыжником колотили по другому. Скалистый пол дрожал под ногами. С потолка сыпала каменная крошка.

– Кажется, пора начинать привыкать к этому, – проворчал Сиф, угрюмо стряхивая пыль со своего рукава.

– А ещё было весьма мило с вашей стороны, если б вы, мать вашу, сбавили шаг! – выпалил мокрый от пота карлик Яфет.

– Прости, святейший брат, но дело не терпит, – отозвался Алеф.

Илия не ввязывался ни в какие разговоры, но с большим вниманием слушал всё, о чём болтали его бывшие соратники.

Звуки боя приближались, становясь всё громче и заглушая реплики членов Синода.

Внезапно из-за очередного поворота вылетел человек в сером балахоне с островерхим капюшоном, который болтался через плечо на груди. Рытник ударился о стену и спиной сполз по ней на пол. Лицо воина Храма было истолчено в кашу.

Святейшие отцы окружили тело и уставились на него с таким видом, будто крайне недовольны поведением мёртвого рытника. Алеф шумно втянул носом воздух. Фарра присвистнул. Яфет грязно и изобретательно выругался.

– Воистину, – кивнул ему шонь-рюнец Кота.

Илия подошёл к мертвецу ближе всех. Бывший голос Синода сел перед ним на одно колено и возложил ладонь на студенистую грудь рытника.

– Спи спокойно, брат мой. Ты принял мученическую смерть, счастливой дороги на небеса.

После этих слов Илии святейшие отцы недоумённо переглянулись.

Опальный голос Синода поднялся, опираясь одной рукой о стену, и быстро пошёл туда, откуда вылетел рытник. Почти перед самым носом Илии в стену ударила короткая белая вспышка, а за ней раздался каменный грохот. Преподобный отец осенил себя священным знамением и повернул за угол.

Остальные слегка помедлили, но, поддавшись любопытству, всё-таки подошли и украдкой заглянули за поворот.

Вокруг царственного гермафродита кружили рытники. Они поливали тварь белыми лучами, но той было что с гуся вода. Сам андрогин охаживал храмовников каменными хлыстами, скалистыми блоками и собственными кулаками. Весь пол был уже залит кровью и усеян телами.

– Прекратить! – скомандовал Илия.

На удивление его послушали. Четверо рытников, что были ещё способны сражаться, проворно отскочили назад и встали в боевые позиции, готовые тотчас же вновь ударить по андрогину.

Существо тоже опустило руки и мрачно уставилось на Илию.

– Снова ты.

– Здравствуй, Кадмон. Давно не виделись.

– А как будто вчера, – андрогин зло оскалился. Потом он нахмурился и подошёл ближе, внимательно рассматривая преподобного отца. – А ты изменился. Да… Надо же. Кажется, ты ещё и сам не понимаешь, в кого превратился, священник!

– Кем бы я теперь ни был, я ещё и тот, кто вернёт тебя обратно.

Но Кадмон словно не слышал. Он продолжал разглядывать Илию, как занятную игрушку.

– Иронично, – продолжал андрогин, – ты теперь почти как тот, кому поклоняешься. Словно сам жнец передо мной.

После этих слов члены Синода удивлённо переглянулись. Они прятались за углом, выглядывая из-за него, чтобы следить за происходящим. И конечно, слова Кадмона не прошли мимо их ушей.

Илия тем временем перестал сотрясать попусту воздух и подошёл к андрогину. Кадмон поднял брови, будто не мог поверить своим глазам, столь поражённый происходящим, что оцепенел. Или он не мог двинуться по какой-то другой причине. Илия запросто, будто обычному человеку, положил ладонь ему на грудь и произнёс ровно то, что сказал до этого мёртвому рытнику:

– Спи спокойно, брат мой.

Андрогин покорно улёгся прямо на изрытый его же собственной силой камень и заснул.

Настала очередь святейших отцов не верить своим глазам. Они медленно один за другим выкатились из-за угла и в суеверном ужасе уставились на древнее существо, которое вольготно развалилось прямо перед ними и похрапывало.

Яфет коротко выругался.

– Я так понимаю, теперь вы попросите меня вернуться в свою келью? – спросил Илия.

Даже Азарь не смог бы улыбаться так самодовольно, как улыбался сейчас преподобный.

Нахор вздохнул и, стянув с носа пенсне, принялся протирать линзы. Водрузив его обратно, он посмотрел Илие прямо в глаза. Он был единственным, у кого хватило на это смелости.

– Да. Это было бы весьма любезно с твоей стороны.

Илия отбил картинный поклон и, заткнув большие пальцы за пояс, вразвалочку пошёл туда, откуда явился.

* * *

Фарра громко захлопнул двери. Их стук раскатился по всему большому столу и множество раз отразился от куполообразного потолка.

– Это чёрт знает что! – кипятился Яфет. Его мрачная согбенная фигура пересекла совещательный покой и остановилась напротив красного угла. Иконы бесстрастно смотрели на калеку. – Мать вашу, что это, чёрт возьми, было? – выпалил горбач, не переставая креститься и кланяться образам.

– Я бы не поминал здесь лукавого, особенно в красном углу, – заметил Кота, усаживаясь на своё место.

Карлик сверкнул на него злобным взглядом.

– Да что ты, мать твою, говоришь!

– И матушку мою не трогай.

После этих слов Яфет разразился длинной отборной бранью.

Ханаан подошёл к окну и, распахнув его, вдохнул полной грудью несколько раз. Выглядел он как покойник. Сиф подошёл к полкам и начал просматривать одну книгу за другой. Остальные члены Синода расселись по своим местам. Большинство из них потрясённо блуждали взглядом по столу, словно надеясь найти там все ответы. Нахор стянул пенсне и принялся скрупулёзно протирать его рукавом. Сарт покачивался вперёд-назад, уставившись в одну точку, как умалишённый.

Прошло порядочно времени, а все по-прежнему молчали. Нахор всё тёр свои линзы, хотя они давно уже были идеально отполированы.

Когда Яфет зазвенел у буфета арагузским стеклом, это прозвучало как гром.

– Грёбаная вода! – фыркнул карлик. – Надо вместо неё вино поставить. Во имя Господа, добрый кубок вина сейчас бы не помешал!

– Воистину, брат, – согласился Сиф, не отрываясь от книжных полок.

– А что ты там ищешь? – спросил Нахор.

– Что-то, – Сиф неопределённо пожал плечами. – Что-то, где может быть описан случай, похожий на то, что вытворяет Илия.

– Здесь ничего такого нет.

Все уставились на Каина. Он сидел, навалившись мускулистыми руками на стол, и жевал кусок пергамента.

– Я тоже об этом подумал, но моё чутьё рытника не находит здесь ничего подобного.

– Твоё чутьё рытника научилось читать по сотне книг за раз? – скептически поинтересовался Мелех.

– Нет. Но когда мне нужно что-то найти, я сосредотачиваюсь на этом и обычно нахожу. Здесь не на чем сосредоточиться.

Сиф пожал плечами и хмыкнул.

– Я всё же гляну.

– Нет, вы это видели? – вдруг выпалил Кота. – Вы видели это вообще? Когда он проснулся в первый раз, Кадмон дал дрозда всем рытникам, включая прошедших обряд Ронаха, прежде чем его удалось успокоить… А Илия пожелал ему сладких снов, и тот, как послушная собачонка, улёгся на боковую!

Они все это видели. А шонь-рюнец продолжал:

– И эти слова андрогина: «Теперь ты совсем как тот, кому поклоняешься»'. Или что-то вроде того, неважно! Как будто Илия действительно какой-то святой!

Слово взял Нахор:

– Илия кто угодно, но точно не святой. Я в это не верю.

– Но откуда у него такое могущество? – упорствовал Кота. – Ладно андрогина усыпить, кто его знает, каким колдовством мог заниматься Илия всё это время, но казнь! – для убедительности шонь-рюнец воздел вверх палец. – Тут он точно никак не смог бы колдовать. Как будто сам Господь укрыл его своей дланью.

– Ты прав, – кивнул Нахор, – это всё весьма загадочно. Но лично меня сейчас интересует кое-что другое.

– Что же? – отозвался от буфета горбун.

– Что нам делать? Рытники видели, с какой лёгкостью Илия уложил андрогина. Скоро под нашими окнами соберётся толпа с дрекольем и потребует, чтобы мы освободили их святого заступника.

Мелех вскочил с места и помахал перед всеми указательным пальцем.

– А я говорил, что это плохая идея – отправлять туда Илию!

– Да? – Нахор посмотрел на него поверх пенсне. – А что было бы хорошей идеей? Ждать, когда рытники Ронаха вернутся с континента?

Мелех смутился и сел.

– По крайней мере, – продолжал Нахор, – мы теперь знаем, что Илия может ещё и это.

Все согласно закивали.

– Кажется, я знаю, что делать, – сказал Кота. На его скуластом лице появилось что-то похожее на улыбку. И вообще, казалось, что шонь-рюнец пришёл в себя. – Илию нужно отправить подальше, как нам предлагал этот парнишка, как бишь его?

– Аней, – подсказал Салафииль.

– Вот-вот, – покивал Кота. – Тревожные вести идут с Мырьского континента, дескать, объявилось там ложное божество…

– Да, нетопырь Азаря, кто про это уже не говорил? – отмахнулся Яфет, всё ещё поглощавший воду у буфета.

– Азаря не Азаря, а дел он уже успел наворотить. Вот пусть Илия попробует разобраться с ним. Пока суть да дело, уйдёт никак не менее полугода. За это время мы, пожалуй, что-нибудь да придумаем.

Нахор кивнул ему.

– Мысль здравая, но меня беспокоит, что предложил нам её не пойми кто. Что за Аней такой? Почему мы раньше о нём ничего не слышали, если он такой умный?

– Одно другому не мешает, – задумчиво произнёс Мелех, потирая подбородок. – Сплавим Илию и разберёмся с Анеем. Сейчас главная забота – возлюбленный наш голос Синода, а Аней – никто. Его можно отложить на потом.

– Что ж, наверное, так и поступим, – кивнул Нахор. – Если других предложений нет.

Других предложений не было.

Арей

Арей Элефант вошёл в трактир. Внутри царила духота и смесь запахов хмельного, пряностей, жареного мяса да пота. Помещение было маленьким – всего на шесть небольших столов. За четырьмя сидели люди – мужчины и женщины. Они ели и пили из деревянной посуды без особого аппетита. По левую руку стояла стойка трактирщика, по правую пылал очаг. У очага на короткой лавке сидел музыкант – ещё совсем мальчишка. Он с видом крайней сосредоточенности настраивал девятиструнные гусли.

Арей прогрохотал подкованными сапогами к трактирщику и заказал выпить да поесть. Положив рядом с собой на лавку вещевой узел и свёрток с мечами, лютич сел.

Пока Арей ждал, какой-то патлатый незнакомец ввалился трактир и с удивлением уставился на вещи Элефанта. Некоторое время он просто таращился на них, а потом обвёл помещение взглядом и спросил:

– Это чьё?

Заранее предчувствуя неприятности, Арей ответил:

– Моё.

Мужик уставился теперь уже на лихоборца и смотрел ничуть не меньше, чем на его вещи.

– Ты ж не против, если я с тобой присяду? – скорее утверждал, нежели спрашивал незнакомец. – Я всегда сижу за этим столом.

Арей пожал плечами.

– Сиди.

– Вот это по-нашему! – губы мужика растянулись в довольной улыбке. Незнакомец тоже подошёл к стойке и облокотился на неё. – А ты, я гляжу, пришлый?

Арей кивнул.

– То-то, я смотрю, харя незнакомая. Тутошних-то я, вишь, знаю кажного, как облупленного.

Арей покивал.

Наконец объявился трактирщик. Он замелькал туда-сюда между стойкой и кухней, скоро перед Ареем Элефантом возникло блюдо с яичницей, полкраюхи хлеба, кусок колбасы, луковица, деревянная кружка и горшок с каким-то пойлом, видимо, хмельным.

Бывший купец первым делом налил себе полную кружку и залпом выпил. Поило было крепким, из тех, что сразу бьют по мозгам, и горьким на вкус. Старый прощелыга облегчённо вздохнул, как после доброй работы, и налил ещё.

– Ого, а я смотрю, ты не дурак хорошенько тяпнуть! – с восхищением произнёс незнакомец, что уселся рядом. Перед ним была такая же кружка, только с пивом, пучок колбы и хлеб. Отхлебнув, он принялся жевать черемшу.

Арей рыгнул и расплылся в улыбке.

– Давно не пил.

– А, – буркнул незнакомец. – Я Крутило.

– Странное имечко.

– И не говори.

– А я Арей.

– Ну, тоже не так чтоб шибко частое.

– И то верно.

– Слышь, Арей, ты сам-то откель будешь?

– Из Лихобора.

– Эко тебя занесло!

– И не говори.

Мальчишка у очага закончил с настройкой и ударил по струнам. Раздалась бравурная мелодия.

Арей снова выпил и задумчиво уставился перед собой пустым взглядом.

Некоторое время они ели молча и оба набирались выпивки – каждый своей. Арей почти не делал перерывов. Пил так, будто хотел утопиться в этом пойле.

– У тебя что-то случилось? – наконец не выдержал Крутило.

Элефант поднял на него покрасневшие глаза и долго смотрел, решая, стоит отвечать или нет. Потом опустил взгляд и несколько раз кивнул.

– Моя дочь умерла.

Лицо его собеседника вытянулось.

– Извини, я…

– Не знал. Понятно. Бывает! – Арей вдруг ударил кулаком по столу и уставился на Крутило. – Я нашёл ублюдков! Каждого, понял?

Мужик потрясённо закивал. Арей снова выпил.

Помолчали.

Пацан у очага пел.

Кипит котёл, и мухоморы
Варятся живьём.
За окном крадутся воры,
Жалятся огнём!

Возьми мечи, достань из ножен
И отвар испей.
Ты и волк – вы с ним похожи —
В битву поскорей!

Клинки струятся, точно искры,
Брызжут, словно кровь.
Твои враги довольно быстры,
Ты им приготовь

Удар берсерка, волчий вой
И дьявольский амок.
Крути мечи, столбом не стой,
Удар и кувырок.

Арей вздрогнул и поначалу решил, что ему послышалось, но нет, пацан именно так и спел: «удар берсерка»!

– Мать его за ногу, какой, к чёрту, берсерк? Ежу понятно, что песня про лютича! – выпалил уже весьма захмелевший с непривычки Элефант и уставился на Крутило.

Тот подавился хлебом и долго пытался откашляться, колотя себя в грудь.

– Тише! – зашипел мужик на Арея. – Тише! Ты не у себя в Лихоборе.

– Какая, на хрен, разница, откуда я?

– Тише, говорю… Лютич там, не лютич, а поём мы нынче только про славные подвиги берсерков. Был бы местный – знал бы. Понял?

Арей оскалился, но промолчал. Кажется, здесь был какой-то берсерк.

И он Арею заранее не нравился.

Впереди идёт полтина,
А хотя б и две!
Для тебя и вся дружина —
Точки на воде.

Размахнись клинком булатным,
Волюшки испей.
Перед родом долг неплатный,
Ты ведь берендей.

– Что, мать твою?

– Наши берсерки родом берендеи, – быстро пояснил Крутило.

– Тогда что они делают по эту сторону Арапейского нагорья?

Крутило не ответил. Он наверняка уже десять раз пожалел, что заговорил с этим мрачным и грубым незнакомцем, который, судя по виду, был старый и неисправимый пьяница. Может, ещё и сумасшедший.

Пацан у очага надрывался всё громче.

Лютый воин, ты защита
Прадедов земли.
Кровушкой земля умыта,
Бой твой позади.

Ты вдохни свободы запах
И земли родной.
Отстоял ты жизнь, и в лапах
Мир перед тобой.

И ты герой, тебя возносят
И боготворят.
Но за спиной молва поносит,
В словесах их яд.

Горький слух народ тревожит —
Ты не из людей!
Кто один весь полк положит?
Тот из упырей!

Одинокий воин в жизни
Тоже одинок.
Но как войско выйдет,
Ты опять в амок.

Держи мечи и убивай
Лютого врага.
Ценою жизни защищай
Ту, что дорога.

Забудь обиды с клеветой,
Наветы отпусти.
И добрый люд закрой собой,
И род вновь защити!

Песня была неплоха, да и пел парень хоть куда, но Арей никак не мог отделаться от мысли, что славу его народа кто-то нагло присваивает. Что не лезло ни в какие ворота. С этими берсерками надо было поговорить по душам…

Арей снова налил полную кружку, выпил и уж было встал, чтобы подойти к молокососу и вежливо попросить его спеть что-нибудь другое, но вдруг дверь распахнулась от пинка, ударилась о колоду, что стояла у двери, и со скрипом покатилась обратно. Входивший в трактир мужик по-хозяйски придержал её и закрыл за собой. Незнакомец был сух, как ремень, но скорее жилист, нежели просто худощав. Голый по пояс человек лоснился от пота. На треугольном лице блуждала самодовольная улыбка.

Кажется, Арей начинал догадываться, что это за тип.

Парень у очага ловко завернул мелодию и затянул её заново. Песню тоже.

Стиснув зубы, Арей пристально следил за пришельцем.

Тот вразвалочку подошёл к столу, за которым уныло пьянствовало трое мужиков и одна баба. Сев за стол, мужик с улыбкой кивнул каждому персонально. Люди похватали свою посуду и быстренько пересели за другой стол. Там и без того было полно народа, но как-то потеснились, и все влезли.

Трактирщик между тем собственноручно принялся метать на стол перед новым гостем разномастную снедь. Тут тебе и перепела в чесночном соусе, и белый хлеб, и зелень, и даже икра. Последней поставили бутылку из настоящего арагузского стекла с красным вином внутри.

Крутило грустно вздохнул и запихал остатки колбы себе в рот.

– Спасибо, Зуйко! – кивнул пришелец трактирщику.

Тот замялся.

– Э, с вашего позволения, господин, я Радослав.

Господин нахмурился, и Радослав задрожал.

– А у меня Зуйкой будешь. А не нравится – зайкой сделаю, понял?

– Понял, господин! Усё понял! Как будет угодно. Я могу ещё чем-то помочь?

– Проваливай. Позову, коли понадобишься.

Радослав подобострастно закивал и задом, задом вернулся за стойку.

Арей повернулся к соседу.

– И чего, всегда он так?

– Тише! – зашипел на него Крутило, стараясь быть как можно незаметнее. – Тише!

– Понятно.

Арей вылил остатки поила себе в глотку. Деревянная ложка заскребла по дну плошки, соскабливая последние куски яичницы. Он приказал себе выбросить наглеца из головы. В конце концов, какое ему дело? К людям относятся так, как они сами позволяют.

Парень у очага закончил петь песню про лютича, наскоро переделанную под песню про берсерка. Он подтянул некоторые шпенёчки, которые во время игры уже успели ослабеть, подстроил инструмент и заиграл плясовую.

– Во! Молодец! – гаркнул мужик, что сидел один за целым столом, кого трактирщик гордо именовал господином. Он поднял кружку и отсалютовал музыканту. – А чего никто не танцует? Под такую-то музыку!

Несколько ударов сердца ничего не происходило, потом люди по одному стали подниматься и выходить между столами. Мужики вяло выкидывали коленца, бабы, сложив руки перед собой, вышагивали вокруг них гусынями и попеременно отбивали ногами дроби.

– Мать твою за ногу! – потрясённо произнёс Арей Элефант.

– Слышь, – Крутило ткнул его локтем в бок, – лихоборец, давай и мы, что ль, разомнёмся?

– Да срать я на это хотел!

– Ну, как знаешь…

Старательно изображая веселье, Крутило с натянутой улыбкой встал и, обойдя Арея кругом, пустился вприсядку.

Арей с кислой миной смотрел на всё это скоморошество и языком выковыривал из зубов куски яичницы, отчего его лицо казалось ещё менее довольным, чем было на самом деле.

– Во дают! – воскликнул с набитым ртом берсерк. Несколько непрожёванных крошек вылетело и упало на стол. Берсерк весело хлопнул себя по колену. – Ай да молодцы! Ай да красавицы! – потом его взгляд остановился на Элефанте, и Арей сразу понял, что между ними возникли взаимные чувства. – А тебе, я погляжу, не весело?

Арей Элефант пожал плечами и сделал вид, что пьёт. Потом рыгнул в кулак и как мог более безразлично сказал:

– Устал я нынче с дороги. А так бы, конечно, я первый в хороший пляс.

С этими словами он ещё раз взглянул, как вымученно ломались под гусли гости трактира.

– Шибко умный, да?

– Не понял, – удивился Арей.

Не отрывая взгляда от чужака, наглец бросил в рот щепотку зелени и со своей кружкой пересел за стол к Арею, прямо напротив него.

– Ты дурачком-то не прикидывайся.

Лихоборец вздохнул. Мужик буравил его взглядом. Арей Элефант хорошо знал этот взгляд. Так смотрит озверевшая от безнаказанности шпана в подворотнях. Навидался таких – молодых и крепких ублюдков, которые приходили интересоваться его товаром или им самим. Им нужны были не столько деньги купца, сколько возможность найти новую жертву. Весь смысл жизни таких молодцов – найти твоё слабое место и давить на него, давить до тех пор, пока тебя это окончательно не доконает.

Арей мог бы много ему сказать, но голова уже отяжелела, руки были как ватные. На ноги и вовсе, пожалуй, не стоило вставать. Будучи волкодлаком – воином, который использует гнев как оружие, Арей Элефант знал, когда его можно пустить в дело, а когда лучше оставить в ножнах. И сейчас был как раз второй случай.

Арей вскинул голову, и лютича повело слегка вбок. Дышать он старался как можно громче.

– Ты берсерк?

– Ты что, не местный? – удивился берсерк.

– Как и ты, видимо.

Незнакомец расхохотался и ударил ладонью по столу так, что посуда подпрыгнула, а кружка покатилась и упала.

– Чёрт меня дери, если б ты не был в сиську пьян, ты бы мне понравился, чудик! – воскликнул берсерк. Потом он прищурился и, перегнувшись через стол, посмотрел прямо Арею в глаза. – Но сперва поглядим, как ты запоёшь, когда проспишься…

Арей икнул, и его снова качнуло вбок.

Берсерк скорчил кислую мину и сказал, как плюнул:

– Дерьмо собачье!

С этими словами он схватил Арея за лицо и с силой оттолкнул. Элефант не усидел и с грохотом завалился под лавку.

– Пьяная свинья, – берсерк процедил сквозь зубы, брезгливо вытирая ладонь о штанину. Ту самую, которой толкнул чужака.

В ответ ему раздался глубокий заливистый храп. Берсерк мгновение смотрел на Арея, а потом плюнул и вышел из трактира.

У Арея тут же возник Крутило. Он стоял на четвереньках и старался говорить как можно тише:

– Слушай, лихоборец, ты молодец, что связываться не стал. Правильно. Не стоит оно того. Ну, ты это, вставай!

Арей действительно встал. Находиться здесь у него не осталось ни малейшего желания, и лютич выкатился вон.

Наутро Элефант отправился на рынок.

Народ уже потихоньку начинал собираться. Открывались ларьки и лавки. К удивлению своему, Арей отметил, что явно не все из них закрывались в полдень, а многие продолжали работу, чтобы не упустить ни одного покупателя.

Арей некоторое время потолкался у прилавков, подслушивая случайные разговоры тут и там, а когда уже слегка примелькался, начал спрашивать и сам. О ценах, о торге, о том, о сём, о берсерках.

И вот когда дело касалось последних, Арей натыкался на глухую стену. Большинство просто замолкало и спешно убиралось прочь. Некоторые повторяли то, что Арей Элефант и так знал: берсерки – настоящие герои, они хранят Межебор от набегов пёсеголовцев. Ещё они родом берендеи. Поселились тут недавно – около года как. Ребята весёлые – это Арей понял как любят нажраться. Девкам нравятся – это Арей рассудил для себя так: им боятся отказать. Ибо по тому, что Арей Элефант видел за те несколько дней, что жил тут, берсерки были те ещё свиньи, буяны и нахалы. И девок тискали любых и далёким от нежности макаром.

Кое-как вызнал имя мужика (одного из), чью жену изнасиловал кто-то из берсерков. Его Арей нашёл совсем уже в сумерках в трактире «Рыба Bo-Бля». Мужиком оказался парень лет семнадцати-восемнадцати, и баба его наверняка была тех же годов. Парень сидел и в одиночку набирался дешёвым пойлом.

Арей бросил вещи на лавку против него. Мечи аккуратно поставил рядом, привалив свёрток к столешнице.

– Здрав будь, парень! – поприветствовал его Арей.

Муж наградил его неприветливым взглядом, который длился всего миг, а потом снова утонул на дне стакана.

– Чего тебе?

– Говорят, у тебя зуб на берсерков, – не стал ходить вокруг да около Арей.

– Тебе-то что?

– Думаю, может, хоть ты мне в таком разе всю правду о них выложишь. Остальные-то глазки прячут.

Парень стиснул зубы, поиграл желваками.

– Шёл бы ты отсюда, чужеземец.

Старый пьяница кивнул и встал. Немного постоял, буравя молодого мужа взглядом, а потом упёр указательный палец в столешницу прямо около его кружки.

– Кажется, они не только бабу твою оттрахали, но и тебя до кучи. Шёл бы ты сам, парень, мож, где по дороге яйца свои найдёшь.

Парень хмыкнул, но ничего не ответил. Вместо этого он взял глиняный кувшин и налил себе какую-то мутную жижу, пахнувшую дрожжами.

Арей вышел.

Когда солнце уже докатилось до горизонта, Арей Элефант оказался на берегу маленькой речушки, почти ручья, что стекала со склонов Арапейского нагорья чуть севернее Ирфата. Здесь речушку называли Бурной, хотя более спокойной реки Арей в жизни не видел.

На Бурной бабы полоскали бельё. Они оживлённо говорили да временами звонко и заливисто смеялись. Рукава их полотняных рубах были закатаны до локтей, а подолы заткнуты за вышитые красным пояса, обнажая ноги.

Завидев Арея, бабы завизжали и принялись опускать подолы. Некоторые начали брызгать на него водой, что этим знойным днём нисколько не отпугнуло старого пьяницу, а скорее наоборот.

– Да будет вам, сударушки! – засмеялся лютич. – Я уж не в том возрасте, чтобы нанести урон вашей чести, – тем не менее он молодецки пригладил усы и бороду.

– Возраст, не возраст, а говорят: седина в бороду – чёрт в ребро! – покрутила пальчиком самая горластая из всех.

– А ещё говорят, что старый конь борозды не портит! – Арей подмигнул бабе, остальные расхохотались.

– Но и глубоко не вспашет! – парировала она, и бабы засмеялись ещё больше.

Так, перебрасываясь с бабами безобидными колкостями, Арей Элефант устроился на берегу. Он лежал, опустив босые ноги в тёплую воду Бурной, а под голову положил заплечный мешок. Сапоги отбросил подальше от себя, чтоб не воняли, а мечи оставил поблизости.

– А ты, добрый молодец, чай, не местный? – спросила его красотка в летах, но годы нисколько не испортили её.

– Известное дело! – откликнулся Арей. – Из Лихобора я.

– Эк тебя занесло, мил человек!

– И не говори. Да я живу так, знаете, сегодня здесь, завтра там. Перекати-поле.

– Ой-ёй-ёй-ёй, – покрутили головами женщины. Люди редко понимали такой образ жизни. Многие так и сходили в могилу, ни разу не сподобившись посетить хоть соседнюю весь или город. Вся жизнь проходила у родимого порога. – Как же ты так, милый?

– Да ничего, – пожал плечами Арей. – Интересно, много всего вижу, со многими говорю. Недавно в весюшке был одной, там, говорят, настоящего лютича видели.

– Да ты что? – бабы постепенно стали бросать своё занятие и подбираться поближе к словоохотливому мужику. – Так и сказывают?

– Да вот тебе круг святой, перечёркнутый! – побожился старый прощелыга. – Говорят, – он приподнялся на локте и заговорил тише, таинственнее, – он вырезал целый острог разбойников. Один. О как!

– А не брешешь? – усомнилась в его словах бледная молодка с бровями такими светлыми, что с первого взгляда и не разберёшь, есть они или вовсе нет.

– Брешут собаки под забором, милая, а я тебе верно говорю: был там лютич. А тебе бы впору молоко с губ утереть, допрежь того, чтобы в словах моих сомневаться.

Девка покраснела и отвернулась.

– В общем, много всякого разного я видал, девоньки, но на вас надивиться прям не могу.

Бабы засмущались, принялись озорно переглядываться, перешёптываться, хихикать. Арей следил за ними из-под опущенных ресниц и молчал.

– По-хорошему хоть дивишься-то?

– Да вот не знаю, – хмыкнул Арей Элефант, чем до крайности заинтриговал женщин. Они подобрались поближе, готовые слушать. – Гляжу я на град сей и в толк никак не возьму. Стоко мужиков крепких, а слюнтяев этих трёх на место некому поставить. Ладно, там у них бугай есть, с ним понятно. А другого-то соплёй перешибить можно.

Слово взяла самая старшая. Она поправила платок, повязанный вокруг головы узлом вперёд, пожевала губу беззубым ртом и вздохнула.

– Ох, милай, не рёк бы ты здесь о таком. Не ровён час прослышит какой недоброхот, донесёт кому следует – не сносить тебе буйной головы…

– А кому следует?

– А никому про то знать не следует, – отпёрлась бабка.

– Ты что, и впрямь не знаешь? – зашипели на Арея со всех сторон.

Он умело прикинулся, что не понимает, о чём речь. У девок в глазах заиграли чертята – дорвались до тайных пересудов, да ещё с тем, кто про то ни сном ни духом.

– Ты, лихоборец, говоришь сейчас о берсерках. Не смотри, что там некоторые не выглядят богатырями, голыми руками врага разорвать могут…

– Да ты что?! – вполне натурально изумился Арей.

И Элефанта замутило.

– Да! – шипела ему почти в самое ухо толстая баба с соболиными бровями. – Силища у них ровно у медведей.

– Да не бреши! – отмахнулся Арей. – Та там один на вид сморчок – голова с кулачок.

– Что ты, что ты? – замахала на него руками другая. – Они настоящие чудовища, ни один мужик с такими не сладит. Да хоть бы вдесятером! Они просто бешеные!

– Говорят, они какие-то уроды, поэтому берендеи и изгнали их из своего племени. Что-то с ними не так, понимаешь?

Арей это понял сразу, как только увидел берсерков.

– Они живут здесь уже порядочно, но никто точно не знает где. Они как перекати-поле: то там, то здесь. Один с ночёвкой на постоялый двор придёт, другой на сон у кого в избе останется. А то и вместе где-нибудь спят, но никто не знает где.

– Поговаривают, могут-де они пить кровь друг у друга. Оттого и сильные такие.

– А говорят…

– А вот ещё…

Чем дальше слушал их Арей, тем нелепее начинались истории, но главное бывший купец всё же выбрал: берсерки не обзавелись своим порогом, значит, либо не собирались оставаться здесь надолго, либо – и это скорее всего – они боялись. Боялись, что с ними что-нибудь сделают во сне, когда они беззащитны. Значит, у них всё же есть слабые места.

– А почему их не прихлопнули, пока спали поодиночке? – спросил Арей Элефант.

– Пытался один. Он ночью подкрался к спящему берсерку, занёс над ним топор…

– И чего?

– Ничего. Вдруг из темноты появился второй и оторвал смельчаку голову. Они её потом весь день как мяч гоняли.

Бабы заохали так, будто каждая присутствовала при этом лично.

Итак, спали берсерки, судя по всему, по очереди. Значит, как Арей и подозревал, местный народец не испытывает к ним такой уж сильной любви, как уверяет при свете дня.

– А что они вообще у вас тут забыли? – вдруг спросил Арей.

Женщины уставились на него в полном недоумении. Лютич пояснил:

– Ну, почему они не у себя? Они же берендеи, что берсерки забыли в неревских землях? Князь их позвал? Или народ?

Женщины переглянулись и принялись расходиться. Кто-то говорил, что не знает, и тут же исчезал. Кто-то убирался подальше, не сказав ни слова. Кто-то – Арей не понял кто – прошептал ему на ухо, что никто их сюда не звал. Но стоило бывшему купцу обернуться, рядом с ним никого уже не было.

Последней ушла старуха в платке узлом вперёд. На прощание она обронила:

– Не задавал бы ты тут таких вопросов, милай. Кошка скребёт на свой хребёт.

И ушла.

– Да, – вздохнул лихоборец, глядя ей вслед. – Те, кто должен бы нас защищать, рано или поздно превращаются в ещё большую угрозу.

Арей вытянул ноги из прохладной воды и принялся наматывать онучи.

Добронрав

Образа святых со строгими лицами взирали со всех сторон. Людей в церкви было мало, отчего Добронрав чувствовал себя ещё глупее. Он всё ещё не определился до конца, была ли хорошей идея поставить свечу за здравие лесной нечисти, но уже стоял перед центральным аналоем. Там он помолился, как умел, и перешёл к иконе Златоуста Заступника. Перед ним он тоже про себя прочёл молитву, лишь слегка шевеля губами, перекрестился накосую и замер в нерешительности. Обычно свечи за здравие ставились перед иконой собственного покровителя прихожанина, но какой святой покровитель может быть у птицы сирин?

Решив, что Господь всеблагой не должен быть против того, чтобы испросить у него милости для твари, спасшей жизнь правоверной душе, даже если эта тварь – птица сирин, Добронрав подошёл к стоявшему особняком кандилу и зажёг свою свечу от тех, что уже горели на нём. Со словами «Ниспошли ей, Господи, здравия и всякого благополучия за избавление от смерти раба твоего Добронрава» мальчишка вставил свечу в полагающееся для того углубление.

И свеча погасла.

Тогда Добронрав зажёг ещё раз и поставил.

Тот же итог.

Мальчишка стиснул зубы и зажёг снова.

– Скотина! – вполголоса выругался он, когда свеча опять потухла.

Те редкие прихожане, что оставались в церкви, стали на него оборачиваться.

Добронрав покраснел и быстренько отошёл от кандила. Решив, что со свечой что-то не так, он не поленился и купил ещё одну, но и эту постигла та же участь. Свеча гасла, как только соприкасалась с поверхностью церковного подсвечника.

Добронрав вздохнул и запрокинул голову. Прямо над ним висело массивное паникадило, сплошь укрытое свечами. Раскалённый воск скатился по кованым узорам и упал точно мальчишке на лоб.

* * *

В кузнице было жарко, как в пыточной дедера, и так же громко. У Добронрава заложило уши, как только он вошёл. Кузнец Тороп, заметив боярского сына, отставил кувалду и махнул подмастерью, чтобы заменил его у наковальни. Сбросив грязные от масел и сажи верхонки, кузнец заткнул их за кожаный фартук и подошёл.

– Поздорову тебе, боярич! Чего надобно?

– Здравствуй, Тороп! Я быстро. Вот такую штуку для меня сработаешь? – Добронрав вытянул перед собой раскрытую ладонь, на которой лежал маленький металлический цилиндр, полый внутри. С одной стороны он был скошен чуть под конус.

– Хм, – Тороп нахмурился и принялся разглядывать металлическое изделие. – Что это?

– Там. Надо, – уклончиво ответил мальчишка.

– Понятно. Дел у меня и своих вдосталь. Коли время будет, гляну твою ерундовину. Загляни ввечеру.

– Хорошо! – выпалил счастливый мальчишка и тут же умчался.

Он и так опаздывал на занятия к Епифану. Наверняка тот уже полоскал свои розги.

* * *

Добронрав ещё никогда так сильно не ждал вечера. После уроков письма Епифана Радомиловича у него болела задница, а после поединка с Ратибором Ослябьевичем – всё остальное. Боярич еле волочил ноги, но в условленное время постучался в дверь Торопа.

Ему открыла ясноглазая красавица Зарема – дочь кузнеца. Она была на три года старше Добронрава и грядущей весной собиралась замуж. Мальчишка всегда робел в её присутствии, вот и в этот раз он с большим трудом вымолвил, что ему нужен кузнец. Девица, конечно, знала, зачем явился боярич, но ей каждый раз доставляло удовольствие смотреть на его страдания. Впустив ночного пришельца в сенки, девка ушла за отцом.

Добронрав устало привалился к косяку и закрыл глаза. Так он и стоял до тех пор, пока не раздался звук приближающихся шагов и перед мальчишкой не возник кузнец. Тогда Добронрав вздохнул и разлепил веки.

Тороп вытянул перед собой руку и улыбнулся.

– Я подумал, что тебе, боярич, может потребоваться несколько.

Мальчишка просиял при виде десяти мелких, скошенных с одной стороны цилиндров.

– Спасибо, Тороп! Я твой должник! Только вот… есть ещё одна просьба.

* * *

Отец был вне себя. Он метался по светёлке, как зверь в клетке, и потрясал кулаками.

– Что ты за позорище такое? – ревел Велюра Богумилович. – Сначала он позволяет этим мироградским мудакам вышвырнуть себя на улицу, как какую-то дворнягу, а потом ещё и шляется неизвестно где!

Добронрав понуро стоял перед ним и думал о том, как же всё-таки хорошо, что хватило ума оставить жалейку у Торопа. Рядом мялась мать, не решаясь перечить мужу и при этом не в состоянии оставить сына на милость разъярённого отца. Из-за резной арчатой двери опасливо выглядывали братья и сёстры. Им тоже нередко доставалось от Велюры, но Добронрав был старшим сыном и надеждой боярина. Поэтому страдал больше всех.

За окном стояла ночь, в светёлке горели девять каганцев на треногах и множество свечей, расставленных на изящных канделябрах. Пол был выстлан красными ковровыми дорожками с золотой окантовкой, потолок подпирался витыми деревянными столбами, выкрашенными красным и зелёным. Вдоль стен тянулись резные лавки. Сами стены были завешены гобеленами и оружием. Почти в середине светлицы стоял широкий дубовый стол, покрытый красным сукном. На столе лежала раскрытая книга из тех, которыми запросто можно убить. У дальней стены стоял целый стеллаж с такими же огромными фолиантами и свитками из бересты и пергамента. Пахло воском.

Добронрав встал так, чтобы между ним и разъярённым Велюрой оказался стол. Какое-то время это помогало, но в итоге боярин всё же решил лучше видеть глаза сына и подошёл ближе.

– Где шлялся?

– Пап, меня не было всего ничего…

– Заткнись, щенок! – взревел Велюра и наотмашь двинул сыну по лицу. Добронрав врезался в стол и сполз на пол. Потом он снова покорно встал. – Закрой рот, мать твою, а не то я захлестну тебя! Я успел набраться и протрезветь прежде, чем ты соизволил явиться! Ещё я сегодня говорил с Епифаном. Он сетовал, что ты проявляешь недолжное рвение и взялся опаздывать на занятия.

– Всего один раз!

– Закрой свой поганый рот, я сказал! – боярин ещё раз отмашкой огрел сына, на этот раз по шее.

Мальчишка перелетел через стол и спиной вперёд пополз в угол.

– Пап, ну хватит, я же ничего такого…

– Вел, ну, в самом деле, – не выдержала мать и принялась успокаивать мужа.

– Заткнись, Арта! А то и тебе достанется! Не мешай мне делать мужика из этого слюнтяя! – Внезапно он развернулся и, схватив жену за руку, притянул к себе. – Всё твоё – бабское воспитание! Ты его испортила! – и грубо оттолкнув Арту Микуловну от себя, Велюра повернулся к сыну.

Добронрав сидел, забившись в угол, и руками прикрывал лицо. Плакал.

– Велюрочка, – ещё тише и ласковее произнесла жена, – ну, ты что? Я же не защищаю, я на твоей стороне. Просто…

– Что просто? Вышла на хрен отсюда!

– Велюра…

– Пошла, я сказал! И вы все – брысь!

Братья и сёстры тотчас исчезли за дверью. Мать тоже нехотя вышла, бросив на сына исполненный печали взгляд.

Но Добронрав этого не видел.

Добравшись до сына, Велюра принялся исступлённо пинать его.

– Чего забился, ровно баба? Ты мужик или кто? Вставай, гадёныш, когда с отцом говоришь! Вставай, позорище!

Но из-за непрекращающихся ударов, которые сыпались на Добронрава со всех сторон, встать было весьма сложно. А в голове у мальчишки билась одна и та же мысль: как хорошо, что жалейка у Торопа и отцу никогда её не найти.

Кое-как поднявшись, Добронрав заставил себя посмотреть Велюре в глаза. Того это явно удовлетворило. Во всяком случае, отец прекратил побои.

– Где был, я тебя спрашиваю?

– Гулял.

– Ясно. С дружками своими новыми.

Добронрав с горечью подумал о «своих новых дружках». После того, как они с ним обошлись, слышать укоры на эту тему было обидно вдвойне.

– Так и знал, что добром это дело не кончится, – между тем продолжал боярин. – Не надо было вестись на бабские уговоры. Впредь будет мне наука. Значит, так, друг мой ситный, отныне мы забываем окончательно обо всех твоих прогулках даже по двору. Воздухом через окно подышишь – и довольно. Господа наставники могут и тут тебя учить. Уверен, даже Ратибор что-нибудь придумает. Кстати, из Сатхаир Арда к тебе едет толмач – учить их говору. Будущей весной смотаемся туда, хочу, чтоб ты к тому моменту уже справно балакал по-ихнему.

Только за сегодня Добронрава били уже трижды. Первый раз Епифан розгами за опоздание и недостаточное прилежание, потом Ратибор в учебном бою преподал пару болезненных уроков, сейчас вон отец вымещал на нём свои утраченные иллюзии. Лишь за сегодня. Бесчисленное количество раз его дразнили мученым. Те, кого мальчишка посчитал друзьями, в итоге просто смеялись над ним. Недавно он был на волосок от того, чтобы оказаться убитым алконостами.

Но только теперь – после этих слов отца – Добронрав ощутил, что у него выбили почву из-под ног.

Наверное, отец что-то почувствовал. Он схватил сына за грудки двумя руками и хорошенько встряхнул.

– Ты же не собираешься брякнуться в обморок, как какая-нибудь кисейная барышня?

Но Добронрав уже не слышал ничего из того, что ещё долго твердил ему Велюра Твердолобый.

* * *

– Молиба! – голос прозвучал неожиданно громко даже для самого Добронрава, но отступать было уже поздно. Мальчишка втянул голову в плечи и огляделся. Кажется, всё было спокойно.

Добронрав стоял перед дубравой вещих птиц и трясся от страха, как осиновый лист. Небо было чистое. День выдался ясным, но кружившие над головой вороны вызывали какую-то неясную, безотчётную тревогу. Кроме карканья, других звуков не было.

– Мне точно конец. Наверняка. Если меня каким-то чудом не прибьют здесь алконосты, то отец разорвёт совершенно точно, – убеждённо произнёс Добронрав. И, набрав в лёгкие побольше воздуха, заорал: – Молиба!

Лес шумел кронами. Добронрав до рези в глазах всматривался в его тьму. Несколько раз мерещилось какое-то движение, но на свет из чащи ничего не показывалось.

– Молиба!

– Эй, чокнутый! А ну, убирайся отсюда!

Добронрав сразу узнал её голос. Кажется, во всём Горнем другого такого не сыскалось бы – один на весь мир. Потом мальчишка одёрнул себя тем, что видел всего одну вещую птицу и – кто знает? – может, у них у всех голоса на один манер? А если и отличаются, то никто не поручится за то, что человеческое ухо способно уловить разницу.

– Молиба, это ты?

– Я! – из листвы огромного трёхсотлетнего дуба показалась смазливое личико. – Ты погубишь нас обоих. Убирайся!

– Я пришёл… просто хотел поблагодарить, – внезапно смутился мальчишка. – Ты ведь спасла меня тогда. Если бы не ты…

– Да, да, не за что! Это всё? Уходи!

– Не всё! – Добронрав упрямо нахмурился и рукой полез за пазуху. Выудив оттуда небольшой свёрток, боярич решительно пошёл к лесу. – У меня есть кое-что для тебя.

Личико сирин стало ещё более напуганным, но в прекрасных изумрудных глазах заблестели искорки интереса. Она нервно оглянулась и посмотрела куда-то за спину. Потом несколько минут в нерешительности следила за приближающимся человеком. Взгляд её метался из стороны в сторону, пока птица не решилась спуститься вниз. Ступив на землю, сирин сделала несколько шагов навстречу мальчишке, не переставая при этом озираться по сторонам.

– Вот, это тебе. На память. – Добронрав с замиранием сердца развернул платок и вытянул вперёд руку, на которой лежала дудочка.

Трубка и мундштук жалейки были покрыты искусным узором. Берестяной раструб в виде рожка на другом конце сделан из тонкой и почти идеально ровной полоски бересты, благодаря чему имел множество витков и смотрелся вполне основательно. Но главное, Добронрав гордился тем, что, когда он показал своё творение скомороху по кличке Звонарь, музыкант сыграл на ней несколько наигрышей и остался весьма доволен звучанием.

Сирин посмотрела на это, вне всякого сомнения, произведение искусства и разочарованно сложила губки.

– Ты принёс мне вот это?

– Да, – протянул Добронрав, сбитый с толку её реакцией. – Я сам её сделал.

– Это же свистулька!

– Жалейка, – поправил её мальчишка.

– Да хоть котейка, чем я играть-то на ней буду? – и будто в подтверждение своих слов Молиба расправила крылья.

Добронрав вздохнул, потрясённый их размером и красотой. Величием. Сизые перья под солнцем ещё ярче отливали зелёным. По краям изумрудными змейками пробегали искры и блики.

А потом до него дошло, что сирин действительно нечем играть на жалейке, и ему вдруг стало стыдно.

– Ой, прости, – Добронрав залепил себе пятернёй по лбу. – Вот я болван!

– Вот именно – болван! – засмеялась сирин.

Сообразив, что сирин не обижается, Добронрав с облегчением тоже засмеялся.

– Чёрт, а я вырезал её несколько дней, представляешь? Вот дурак-то был, сразу не подумал.

– Вот-вот, я погляжу, ты вообще не любитель думать наперёд! – всё ещё со смехом произнесла Молиба.

Добронрав вдруг перестал смеяться и стал серьёзным.

– Да брось, я не хотела обидеть.

– Я и не обиделся, – насупившись, буркнул мальчишка. – Вот ещё. Ладно, извини, я и вправду сглупил. Впредь буду умнее, – бормотал Добронрав, заворачивая жалейку обратно в платок.

– Эй, куда это ты её?

Мальчишка удивлённо посмотрел на сирин.

– Так я… Тебе же всё равно не надо.

– Ну конечно! Давай сюда свою свистульку.

Добронрав медленно вытянул флейту обратно из-за пазухи.

– Куда тебе её?

– Положи на землю.

Добронрав так и сделал. Молиба склонилась над жалейкой и долго её рассматривала.

– Ты правда сам это сделал?

– Сам, – кивнул Добронрав. Его распирало от гордости за своё творение.

– Для меня?

– Угу.

Молиба взмахнула крыльями и в мгновение ока очутилась прямо перед Добронравом. И прежде, чем мальчишка успел что-нибудь сообразить, мягкие горячие губы прикоснулись к его щеке. Потом сирин схватила жалейку четырёхпалой лапой и взмыла вверх. Описав в воздухе мёртвую петлю, она с задорным клёкотом ворвалась под сень дубравы и пропала.

Добронрав следил за ней с улыбкой на лице, напрочь позабыв про алконостов, отца и всё на свете.

Вдруг рядом с ним плавно из высокой травы поднялся Ратибор с луком наперевес. Стрела была наложена на тетиву и готова сорваться в любой момент. Сам наставник был с ног до головы покрыт травой и соломой так сильно, что с пяти шагов от простой кочки не отличишь.

– Всё? – спросил Ратибор с подозрением.

– Да.

– Тогда уходим. Мы и так слишком долго испытывали судьбу.

Они быстро повернули к Лихобору. Воин шёл размашистым широким шагом, и Добронраву то и дело приходилось переходить на бег, чтоб не отставать. Ратибор молчал, но это молчание было красноречивее любых слов. Добронрав неловко бросал на него виноватые взгляды и наконец решился заговорить.

– Ратибор Ослябьевич, прости меня!

Наставник покосился на него, но ничего не ответил. Мальчишка насупился и отвернулся. Так они и молчали до тех пор, пока дубрава вещих птиц не скрылась из виду.

Шли узким проулком, где деревянные срубы хозяйственных построек так тесно жались друг к другу, что едва ли не тёрлись боками. Там Ратибор остановился и сгрёб мальчишку за грудки. Припечатал к стене.

– Ты подставил меня, межеумок!

– Прости, дядька Ратибор!

– Я старался относиться к тебе с пониманием. Не нагружал работой, когда видел, что тебе совсем тяжко приходится! Старался быть добрым к тебе! Помогать! И так ты мне отплатил?

– Прости, дядь Ратибор! – Добронрав заплакал.

– Навешал мне лапши на уши, а я по доброте душевной повёлся, как девка красная! Додумался же, татья морда! Меня девчонка ждёт, о свидании условились, а батька не пускает! – передразнил Добронрава воин.

– Вы б меня никуда не пустили, если б я правду сказал.

– Да уж конечно! Если б я только знал, с кем ты там собирался свиданкаться, то не на смотрины бы, а прямо в церковь бы проводил. Прям к отцам святым, чтоб бесов из тебя выгнали.

– Это не то, чем кажется, дядька Ратибор!

– А что это тогда? Объяснил бы сразу, глядишь, я б и понял. А то такое чувство, что сирин тебя околдовала, а ты теперь бегаешь туда, как собачонка, с подарочками! – Ратибор разжал хватку и принялся внимательно осматривать мальчишку с ног до головы. Закатывал рукава и штаны, смотрел под рубаху, чуть портки не стягивал. – Где он?

– Кто? – не понял Добронрав.

– Знак! Клеймо, которое сирины оставляют на своих слугах. Галочка. V.

– Нет никакой галочки. Никто меня не метил. Дядь Ратибор, ну, дай же объяснить!

Воин отошёл на него и переплёл руки на груди. Смотрел зло, с подозрением.

– Ну!

Добронрав опустил голову и тихо заговорил. Он рассказал наставнику, как познакомился с рыбаками, которые устроили ему глупые испытания, прежде чем взять к себе в компанию. Как всё понял, что над ним просто смеются, и обо всём, что случилось после. Как устроил себе проверку на прочность и в одиночку отправился в рощу, никого не предупредив. Но самое главное, рассказал, что если бы не Молиба, алконосты бы нашли Добронрава и, вероятно, разорвали.

Добронрав говорил сейчас с Ратибором только благодаря Молибе.

– Да, – протянул воин и в крайней задумчивости почесал затылок. – Дела. Выходит, поступил ты всё-таки как мужик. Но со мной обошёлся подло. Неужели ты думал, что я не пойму тебя и не позволю поступить по-человечески?

Добронрав стоял, понурившись, и молча глотал слёзы.

– Ладно, голова твоя садовая! – Ратибор сгрёб ученика под мышку и похлопал по плечам. – Пошли. Бате твоему скажем, что ходили учиться маскировке. Не зря же всё это добро сооружал, а? – он показал на своё туловище, которое всё ещё было покрыто травой и соломой. – Но больше мне ври мне, понял?

Добронрав кивнул.

* * *

Отец сдержал своё слово. Всю осень и зиму он не выпускал Добронрава из терема. Наставники и учителя посещали его прямо там. Для учёбы специально было выделено две подклети, а занятия ратоборством проходили сначала на первом этаже терема, в приёмной светлице, а к середине зимы рядовичи выстроили целый амбар под это дело.

Мальчишка сносил всё с обречённой покорностью. Он старательно учился и проявлял должное смирение. Учителя хвалили его, а Велюра хвастался им перед многочисленными дружками и прихлебателями.

Арта Микуловна – мать Добронрава – часто вечерами проводила с ним время и успокаивала. Мальчишка не видел никакой другой жизни, кроме учения и пиров отца, на которых он с неизменным постоянством должен был проявлять чудеса образованности и рукопашного боя. Поэтому матери было жаль ребёнка до слёз, но она ничего не могла с этим поделать: Велюра Твердолобый замыслил сделать из своего старшего сына лучшего воина, если не в мире, то по крайней мере на Мырьском континенте, и никто не мог ему в этом помешать. А в самых своих тайных фантазиях Велюра видел Добронрава великим князем – объединителем неревских земель. При таком подходе желания самого Добронрава в расчёт не брались.

Чтобы мальчишка не сошёл с ума, Арта почти каждый вечер проводила с ним по несколько часов. Она утешала его, пыталась перенастроить мысли сына на более весёлый лад. Она убеждала его в отцовской любви. Она уверяла мальчишку в том, что он хороший, что всё, что делает и чего добивается Добронрав, очень ценно для неё. Для всей семьи.

Ни с кем Арта Микуловна не проводила столько времени, сколько с Добронравом, но в ней нуждался не только он. Видя исключительное отношение к старшему сыну как отца, так и матери, братья и сёстры сначала просто отдалились от Добронрава, а скоро и вовсе стали ненавидеть его и бояться. Ненависть произрастала из зависти: никому из них не уделялось столько внимания. Никем отец так не гордился, как Добронравом. Ни с кем так часто не бывала мать, как с Добронравом. Иногда у остальных боярских детей складывалось впечатление, что у Арты и Велюры всего один сын, а они – какие-то подкидыши. От чужих людей рождённые. А боялись Добронрава благодаря его исключительной воинской подготовке. В рукопашном бою старший сын Велюры один стоил остальных его трёх законнорождённых сыновей и ещё троих байстрюков вместе с ними.

Добронрава так любили, им так гордились, его будущее так истово хотели устроить, что обрекли мальчишку на одиночество.

Мать, конечно, всё видела и понимала, но ничего не могла с собой поделать. Если и она отдалится от Добронрава, то ему совсем не останется куда приклониться. Мало-помалу к весне Арта всё же смогла уговорить Велюру дать сыну послабление. Отныне у боярича появился один свободный день, который он мог посвятить чему захочет. Но было уже поздно. Братья и сёстры сторонились его. Друзей у Добронрава не было. И мальчишка бесцельно гулял по Лихобору так же, как и жил в тереме, – совсем один.

Иногда из далёких краёв приезжали купцы и бояре с сыновьями или подручными, и Добронрав проводил с ними время. Он дотошно расспрашивал гостей обо всём, что делается в свете, и с жадностью ловил каждое слово. Временами чужеземцы привозили с собой разные занятные вещицы вроде музыкальных шкатулок или диковинных приспособлений для охоты. Добронрав пристально рассматривал каждую вещь, стараясь проникнуть в её суть. Мальчишка знакомился с приезжими музыкантами и тайком, пока не видел отец, играл им на дудочках или на гуслях. Его часто хвалили.

А потом гости уезжали, и каждый день Добронрава вновь становился похожим на предыдущий.

Время шло. Отмела зимняя пурга, выпал и сошёл снег, земля вновь зазеленела. Добронраву стукнуло тринадцать, и теперь он был уже не мальчишка, но муж. Каждый день ему говорилось, что вести себя нужно соответственно возрасту и положению. А ему с каждым днём всё сильнее хотелось играть.

Он давно перестал тяготиться своим одиночеством и даже нашёл в нём свою прелесть. Как минимум, когда ты один, никто не будет над тобой смеяться, никто не станет подбивать тебя на глупые поступки.

В то время Добронрав пристрастился к чтению и провёл много вечеров у пылающего очага с книгой на руках. Обширные познания в грамоте и иностранных языках позволили парню путешествовать по разным странам и самым отдалённым уголкам Горнего. Даже там, где ему никогда не было суждено появиться в реальной жизни. Мальчишка многое узнал о разных чудесных существах. О садах Бараа-Тору. О песках Саахада. О перевёрнутой пирамиде Михды, что уходила своей вершиной далеко вглубь песков.

И всё же иногда под вечер, изнурённый дневными заботами, Добронрав садился у окна своей опочивальни и подолгу смотрел, как за ним протекает жизнь. Он наблюдал за вялой перебранкой челядинской ребятни и нередко люто им завидовал.

Отрок знал, что жизнь прислуги не сахар, что им достаётся ничуть не меньше его самого, а то и больше, но у них было то, чего лишили Добронрава, – друзья. Им было с кем разделить все тяготы, что выпадали на их долю. Даже спали челядские дети на соломе в общих ложницах, где мужская и женская половина отделялась занавеской. Добронрав не знал даже этого. Велюра Твердолобый был так богат, что мог позволить себе устроить отдельную опочивальню для каждого своего отпрыска.

Но Добронраву иногда хотелось выть от этого.

Однажды он решил перед сном навестить младшую сестру – Любиму. Она всегда теплее всех относилась к старшему брату, но в тот раз, когда Добронрав переступил её порог, Любима взглянула так, будто увидела привидение.

– Чего тебе, Добронрав?

– Да я… Хотел пожелать добрых снов.

– А… Ладно, – кивнула сестра. – Ступай, Добронрав.

Отрок кивнул и вышел. Закрыв за собой дверь, он сломя голову бросился к себе, чтобы никто не видел слёз.

Больше он не пытался первым заговорить с кем-то из братьев и сестёр.

Им тоже было не до маменькиного сынка Добронрава. В отличие от него у них было свободное время. Они могли иметь друзей и гулять с ними. Братья даже встречались с девушками и, будто в насмешку, частенько зажимали их под окном Добронрава.

Парень долго это терпел. Но ничто не может длиться вечно, и в один прекрасный день Добронрав вылил ведро воды на обнимающуюся внизу парочку.

Больше под окном никто не появлялся.

* * *

Добронрав стоял перед лесом вещих птиц. Сегодня был тот редкий день, когда парень мог ничего не делать, поэтому он, по своему обыкновению, отправился гулять, и ноги сами привели его сюда.

Когда боярич понял, где очутился, то похолодел.

Он стоял, заткнув большие пальцы за вышитый красным кушак, и с запрокинутой головой смотрел на величественные деревья, которые словно подпирали кронами небо.

Если бы его кто-то спросил, зачем он здесь, Добронрав не нашёл бы ответа.

Лес хранил молчание. Как и в прошлый раз, в его глубине глаз не различал даже тени движения, но Добронрав уже знал, насколько обманчивым может быть это спокойствие. Он не собирался возвращаться в рощу – не такой дурак, просто стоял неподалёку и смотрел. Всё-таки красиво.

Вечер окрасил деревья мягким оранжевым цветом. От всего вокруг будто исходило тепло. Дул мягкий сухой ветер. Тихо шелестела листва.

Добронрав вздохнул полной грудью и ненадолго закрыл глаза. Потом отрок обернулся и посмотрел в ту сторону, где за чередой двускатных деревянных крыш едва-едва выглядывал покатый, похожий на геральдическую пику фронтон родного терема. Там, возможно, его уже ждал отец, чтобы похвастать толковым сыном перед очередным знакомцем. Там в своих ложницах и светлицах его заморские наставники планировали очередное поучение. Так и сяк прикидывали, как бы впихнуть побольше разной дребедени в голову несчастного боярича.

Потом Добронрав медленно прошёлся взглядом по разновеликим строениям Лихобора. Отсюда можно было рассмотреть многое, почти всё. Низкие двупокатые крыши и старые срубы посада, что утопали в тени детинца и сторожевых башен. Сами башни, которые казались нарисованными на фоне сумеречного неба и совершенно нереальными. Дальше высились терема знати, один другого краше. Они соревновались между собой в яркости крыш, искусности росписи и величине самого сруба. Каждый старался сделать своё жилище заметнее и краше. Чуть далее блистали золотыми куполами, увенчанными золотым же перечёркнутым окружьем, собор святой Софии и лихоборский мужской монастырь елизарианцев. И совсем далеко виднелись башни княжеского крома.

Ему не хотелось туда возвращаться.

Боярич вздохнул и сел прямо на землю на том же месте, где и стоял. Высокая трава скрыла его почти целиком.

– Снова ты? – услышал Добронрав.

Глупо было надеяться остаться незамеченным около запретного леса, куда нормальные люди не ходят даже при свете дня. Бояричу ещё очень повезло, что его заметила именно Молиба, а не кто-нибудь другой.

Добронрав встал и осмотрелся. Птицы сирин нигде не было видно.

– Я, – улыбнулся он. – Здравствуй, Молиба!

– Здравствуй, Добронрав. Зачем ты пришёл? Ты ждал меня?

– Да, – сам не зная зачем, соврал парень.

Зашелестела листва, и сверху сквозь переплетённые между собой ветки показалось нежное лицо сирина.

– Вот дурачок! – посмеялась она звонким, как ручеёк, голосом.

Её губы были соблазнительно красными и блестели на солнце, должно быть, крылатая девушка недавно лакомилась какими-нибудь ягодами. В пушистых русых волосах застряло несколько маленьких веточек. Изумрудные глаза были такими большими и глубокими, каких боярич не видел больше ни у кого.

– Ну, что уставился? – всё ещё с улыбкой вымолвила птица. – Говори, зачем хотел меня видеть?

Добронрав тоже улыбался и смотрел на неё. Вместо ответа он просто пожал плечами.

Птица прыснула и, опасливо оглянувшись, произнесла:

– Ну, заходи, коль пришёл!

И Добронрав вошёл в запретный лес.

Как только над головой сомкнулись кудрявые кроны, откуда-то повеяло холодом, будто тонким пронизывающим сквозняком. Отрок поёжился, но продолжал идти. Сделав добрых три десятка шагов, боярич всё-таки остановился и оглянулся. Позади молодой подлесок и кусты громоздились друг на друга, и только два дуба стояли так далеко друг от друга, что между ними можно было без труда разглядеть деревянные крыши Лихобора. Их кроны переплетались меж собой, придавая им ещё большее сходство с порталом. За ними стоял ясный день, перед – сгустилось царство сумрака.

Обдав парня ветром, птица спустилась рядом. Она посмотрела в глаза человеку и чуть склонила набок голову. Взгляд птицыдевы был прямой и бесхитростный. В последнее время Добронрав всё реже такой встречал.

– Ты же не принёс мне ещё одну свистульку? – подозрительно спросила сирин.

– Да ладно тебе, я не такой дурак – понимаю с первого раза.

– Это радует.

Молиба вновь обходила его кругом, как в день их первой встречи, осматривала с ног до головы.

– А ты изменился, – заключила она.

И в самом деле, тогда это был худой долговязый паренёк, насмерть перепуганный и сбитый с толку после всего, что с ним стряслось в тот день. Теперь же перед птицей стоял высокий широкоплечий юноша с прямым, привыкшим к регулярным физическим упражнениям станом. Он не дрожал, не плакал, смотрел прямо и открыто. Единственное, что осталось от того загнанного мальчишки, – светло-русые волосы с медовым отливом и всё ещё грустные, задумчивые глаза глубокого голубого цвета.

– А ты всё такая же, – прошептал Добронрав и слегка нахмурился от того, как томно это прозвучало.

– Да, кажется, тела сиринов и людей изменяются с разной скоростью, – заключила Молиба.

Почему-то Добронрав испытал несказанное облегчение от этих её слов.

– Ты расскажешь мне о мире людей?

– Если ты расскажешь мне о мире сиринов.

– Отлично! Как хорошо, что ты всё-таки пришёл! У меня столько вопросов!

И она забросала его вопросами, не успел Добронрав вымолвить что-то ещё. Оказывается, Молибу действительно интересовало очень многое из мира людей. Добронрав вздохнул с деланой грустью и сел. Подмяв под себя сухой мох, он заговорил.

Не успевал человек отвечать на один вопрос сирина, как она тут же задавала другой. Бывало, она перебивала Добронрава на полуслове и спрашивала ещё что-то, оставив предыдущий вопрос без ответа.

Он отвечал так подробно, как мог. Рассказывал о Лихоборе, его концах и улочках. О том, что вообще все неревские города строятся концентрическими кругами. Так повелось исстари: сначала ставился острог, потом на его месте или рядом возводился кром, где жил князь со своей семьёй и первое время его ближайшая дружина. Строить старались на возвышенностях или холмах. У крома ставились закрома, куда свозилось всё добро с полюдья, оброков, подарков, словом, доход государя целиком. Там же закладывался главный городской храм. А уже вокруг крома и закромов ставились гридницкие для дружины, бани, хозяйственные постройки, загоны для коней, погреба, оружейные, кузни и остальное необходимое для жизни и содержания войска. Много позже в этой части города бояре обзаводились собственными теремами.

Всё это обносилось по периметру детинцем, который представлял собой деревянный сруб, заполненный внутри землёй и камнями. В определённых участках детинца ставились дозорные башни.

Ниже спускались уже улицы простых горожан. Они по-прежнему шли по кругу. Круги эти делились на сектора, которые назывались городскими концами: Плотницкий, Гончарный, Кудельный конец и так далее.

Ещё ниже город обносился городской стеной, которая строилась по тому же принципу, что и детинец, но была куда больше, имела множество отнорков и бойниц, более широкое заборало, чтобы на нём можно было не только отстреливаться, но и вести бой, если кто-то вдруг заберётся на стену. Часто ещё перед стеной насыпали крутой земляной вал и копали ров с кольями и прочими милыми прибаутками для незваных гостей.

За рвом тоже жили люди. Эта часть города называлась посадом. Обычно посад мало чем отличался от обычной слободы, разве что своей близостью к городу. В случае нападения именно эти люди попадали под удар. Кто успевал, тот перебирался за городскую стену, чтобы переждать. Кто не успевал… тем не повезло.

Добронрав рассказывал про бога, который создал всё сущее в Горнем и о котором сирины, оказывается, не знали ровным счётом ничего. Добронрав рассказал, что Господь Всеблагой творил Горний шесть дней, а на седьмой отдыхал. За это время он успел создать всё, что можно увидеть в мире: горы, моря, подземные царства, даже животных. Только людей не было в этом мире. Идея создания разумных существ – венцов его творений и властелинов мира – пришла Творцу как раз в момент, когда он отдыхал от трудов. И сотворил тогда Господь человека в понедельник.

– Почему такое странное название? – тут же вклинилась сирин. – Понедельник, – произнесла она, спотыкаясь на каждом слоге. Сирины не делили свои месяцы на семидневки.

– Ну, это потому, – важно потирая переносицу, молвил Добронрав – его буквально распирало от гордости, что может так много рассказать девушке, – в общем, потому, что последний день седмицы назывался тогда «неделя». А понедельник потому, что он после недели! По-недельник. Понимаешь?

– Как вы, люди, любите всё усложнять! – колокольчиком смеялась Молиба. – Ну даёте! Неделя, седмица, месяц…

– А месяц стал так называться, – тут же подхватил Добронрав, – по фазам луны. Неполная луна у нас называется месяцем. И неважно, молодая она или ущербная. И вот от самого молодого месяца до самого старого проходит как раз то время, что мы привыкли так и называть – «месяц». Ну, в среднем.

– Понедельник, – нахмурилась сирин, – кажется, я уже слышала это слово. Ну, точно! У вас говорят «дети понедельника». Что это значит?

– Это значит, очень крутые ребята, – состроив самую серьёзную мину, ответил человек.

Забыв про дни недели, сирин снова накинулась на него с расспросами. Добронрав отвечал, терпеливо и обстоятельно объясняя, почему люди носят одежду, зачем им такие большие стены – «да ещё в два ряда!» — вокруг городов. Многое повергло Молибу в глубокий шок. Например, почему братьям запрещено жениться на сёстрах – в её мире это оказалось вполне обыденным явлением. Трудно пришлось Добронраву, когда он пытался объяснить ей суть товарно-денежных отношений. Молиба долго не верила парню, уверенная, что он, пользуясь отсутствием у неё знаний о человеческом обществе, просто смеётся. И бояричу стоило немалых усилий убедить её в обратном.

– Но это ужасно! – наконец воскликнула Молиба. – Насколько же надо не доверять своему племени, чтобы требовать цену за любую безделицу!

Добронраву стало обидно за весь человеческий род. Он вдруг рассердился и выпалил гораздо более резко, чем собирался:

– Вообще-то не всё у нас делается за деньги! Чести у людей тоже хоть отбавляй! Ни один, знаешь, уважающий себя воин не посмеет ребёнка обидеть! Или, там, ну, – Добронрав пощёлкал пальцами, подыскивая подходящий пример человеческой доблести. Как назло, ничего путного на ум не приходило. – Никого, в общем, не обидит просто так. Ясно?

Сирин склонила голову набок и печально посмотрела на человека.

– Добронрав, я не хотела тебя обидеть.

– Я и не обиделся, – отрок ощутил, как запылали от стыда уши. – Просто говорю как есть. Но да, люди и впрямь немного того.

Больше всего вопросов задавала Молиба. Добронрав молол языком без умолку и лишь временами успевал спросить что-нибудь сам. Они проговорили до заката, совершенно забыв о времени. Неизвестно, сколько бы они ещё так болтали, если бы чуткий слух Молибы не различил, что приближаются другие птицы. Тогда она спохватилась и вывела человека из леса безопасной дорогой.

Когда Добронрав вышел на открытое пространство, он обернулся и посмотрел на Молибу. Она стояла в просвете между дубами такая величественная, красивая и совершенно нереальная. Добронрав хотел что-нибудь сказать ей на прощание. Может, поблагодарить за этот вечер, первый за многие месяцы, когда время бежало так быстро – как один миг. Но не мог вымолвить ни слова.

– Ты ещё вернёшься?

– Да, – порывисто кивнул Добронрав. – На неделе.

Сирин улыбнулась.

– Последний день седмицы. Перед понедельником.

– Точно! Прощай, Молиба.

– Прощай, Добронрав.

– До встречи.

– До встречи, Добронрав.

Он постоял ещё немного, а потом, небрежно кивнув, повернулся на пятках и быстро зашагал к Лихобору. Пройдя несколько шагов, Добронрав развернулся.

– Но в следующий раз рассказываешь ты!

Сирин уже исчезла. Перед человеком тёмный лес тихо шелестел листвой. Но Добронрав был уверен, что Молиба его услышала.

* * *

Ровно через неделю Добронрав стоял перед дубовой рощей. На сей раз он пришёл гораздо раньше: покинув родной терем, сразу отправился за околицу к дубраве. Очутившись здесь, боярич уже не чувствовал страха. Его сердце гулко колотилось в груди, но это было совсем другое чувство – гораздо приятнее.

Как только парень добрался до условной черты, за которой начиналось царство вечного сумрака, из тени выпорхнула Молиба, точно ждала.

– Ты пришёл.

– Да.

– Точно дурак! – заключила сирин с широченной улыбкой на лице. Добронрав сложил руки на груди, приосанился.

– Да! Этого у меня не отнять! Так что, – сказал он, входя под сень густых крон, – расскажешь мне сегодня о мире сиринов?

– Лучше! – многозначительно улыбнулась Молиба. – Иди за мной, только быстро!

Добронрав уже привычно нырнул в прохладный полумрак дубравы. Молиба летела вперёд, указывая путь. Временами, чтобы человек не отстал, она возвращалась, делала круг или два над его головой и снова уносилась вперёд.

Сирин привела человека на широкую, почти ровную поляну, на которой высилось лишь несколько небольших холмиков.

– Беги, – распорядилась она.

– Чего?

– Просто беги вперёд!

Не задумываясь, Добронрав со всех ног бросился бежать.

– Расставь руки в стороны!

Он снова подчинился. На поляне прямо в лицо дул лёгкий ветерок, и парню показалось, что он летит. Добронрав развёл руки так широко, будто хотел обнять весь мир. Его накрыло ощущение полной и всеобъемлющей свободы, какого боярич ещё не испытывал. Ему хотелось петь, кричать и плакать одновременно.

А потом мощные птичьи лапы обхватили его плечи. Добронрав ощутил, как ноги отрываются от земли, и тогда он действительно заорал от страха и неожиданности.

– Я не буду рассказывать тебе о своём мире! Ты всё увидишь сам!

Деревья быстро уплывали от них, становясь всё меньше и меньше. Скоро вся дубовая роща стала казаться такой маленькой, что запросто могла бы уместиться на ладони. Добронрав увидел Лихобор, его постройки и терема, казавшиеся отсюда игрушечными. Между ними суетились люди размером с муравья.

У Добронрава захватило дух. Он попытался руками ухватиться за ноги сирина, но девушка осадила его.

– Успокойся! А то я тебя не удержу.

Предельным усилием, собрав всю волю в кулак, парень выдохнул и, насколько смог, расслабил окаменевшие мышцы.

Поначалу Добронрав был уверен, что его хватит удар, но – удивительное дело! – чем выше они поднимались, тем меньше человек боялся. Всё внизу становилось маленьким и ненастоящим. Добронрав просто чувствовал себя великаном, окружённым искусными, но всё же игрушками.

Внизу проплывало лоскутное одеяло полей, леса, пересекавшие их линии дорог и трактов. Вдалеке чёрными точками замаячили истуканы Капища, а с другой стороны почти без труда можно было разглядеть Ривский острог.

Ветер люто трепал одежду и волосы, но Добронраву это нравилось. Он был вынужден щуриться и временами отворачиваться в сторону, чтобы вздохнуть. Добронрав, насколько мог, оглянулся и увидел широко расправленные сизые крылья с зеленоватым отливом. Сирин парила, как орёл или сокол.

И всё это вместе было так восхитительно, что Добронрав не удержался и завопил от восторга.

Летали они недолго. Молиба быстро начала уставать и пошла на снижение. Добронрав у неё в когтях не переставал орать. Когда земля начала быстро приближаться, у него снова перехватило дыхание, и боярич уже сам не знал, от чего кричит – от удовольствия или страха.

– Заканчивай! Если алконосты услышат…

Добронрав закрыл рот.

Сирин снижалась по спирали, постепенно уменьшая радиус кругов к одной точке.

– Когда коснёшься земли, то беги вперёд что есть мочи!

– Понял! – серьёзно кивнул Добронрав.

Когда ноги коснулись земли, Добронрав упал мешком, утянув за собой сирин. Птица упала на него, вдвоём они прокатились по траве и только тогда остановились.

Человек пришёл в себя первым. Он сорвался с места и подбежал к вещей птице. Она лежала ничком, раскинув крылья, и не шевелилась.

– Молиба, прости! Я сам не знаю, как так получилось! Ты цела?

Он простоял рядом в немом замешательстве, не зная, что делать, некоторое время.

Внезапно сирин затряслась.

Добронрав побледнел – кажется, он убил Молибу, и теперь она бьётся в конвульсиях. Или это болевой шок. А потом боярич понял, что птица просто беззвучно смеётся.

Она сложила крылья и поднялась.

– Ну и мешок же ты, Добронрав! Хотя чего ожидать от бескрылого? – сирин, всё ещё улыбаясь, посмотрела ему в глаза, и мальчишка почувствовал, как подгибаются колени.

Он едва устоял на ногах.

– Ну, как тебе мой мир?

– Потрясающе! – выпалил Добронрав с шальными глазами.

Сирин тепло улыбнулась.

– Тебе пора идти, Добронрав. Мы и так знатно пошумели.

– До встречи, Молиба!

– До встречи, Добронрав.

Нетвёрдым шагом он направился к знакомой тропе, что вела вон из рощи. То и дело оглядываясь, он смотрел на прекрасные черты лица вещей птицы. Она не двигалась с места и провожала его взглядом.

* * *

От очага несло жаром. Добронрав слегка осовел от тепла и обильной вкусной пищи. Он сидел одесную от отца, который держал в одной руке свиной окорок, а в другой кубок с пивом. И прикладывался то к одному, то к другому по очереди. Слева от Добронрава сидела Любима. Она манерно держала двумя пальчиками куриную ножку и аккуратно откусывала мясо, будто была на великосветском приёме, а не у себя в тереме. Дальше сидели остальные братья и сёстры, которые ничего из себя не строили и уминали вечерю за обе щёки.

По другую сторону стола трапезничал архиепископ лихоборский Амвросий со свитой из тощего долговязого послушника в чёрной сутане и мрачного одутловатого типа, который ничего не ел и только хмуро смотрел по сторонам. Кто он такой, тоже не уточнялось, поэтому все решили, что это личный охранник Амвросия.

С архиепископом не стоило хвастаться боевыми подвигами или охотничьими трофеями, поэтому за столом то и дело возникало неловкое молчание. Все смотрели в свои тарелки, разве что Лада и Млада периодически бросали на послушника пламенные взгляды, а архиепископ при этом глядел на Любиму отнюдь не целомудренным глазом.

Любима разделалась с курицей и бросила кость мохнатому арапейскому волкодаву, что в ожидании поскуливал у порога.

– Кухарки сказывали, – как бы между прочим начала она, – что сегодня не то сирин, не то алконост похитил человека. Несчастный так орал, что у коровы на дворе Гвалиора молоко пропало! Что вы думаете об этом, батюшка?

Архиепископ поперхнулся вином. Отершись рукавом, он вперил в Любиму масленый взгляд.

– Сие есть ересь, голубушка. Я тоже слышал об этом. Глупость сие, как есть глупость. Всякому ведомо, что коли алконосты кого и утащат, так к себе в рощу, а не носятся с ним туда-сюда над городом, – он взмахнул рукой, изображая траекторию полёта сирина, – пугая честных людей. Твари в дубравах живут, конечно, богопротивные, но такого в их повадках точно не водилось! Я знаю, я большой знаток всяких тварей.

Добронрав посмотрел на него с иронией. По мнению мальчишки, единственное, в чём хорошо разбирался Амвросий, – это жирная еда и молоденькие девушки.

Сама по себе новость его позабавила. Внутри вновь возникло незабываемое чувство полёта.

Послушник между тем набрался вина и принялся подбивать клинья к средней дочери Велюры – Тамире. Он порылся в котомке, которую до этого старался не выпускать из рук, и, выудив оттуда здоровенный фолиант, с размаху грохнул его на стол. Архиепископ подпрыгнул и укоризненно покрутил головой. Но Велюра в этот момент подлил ему вина, поэтому у святого отца нашлись дела поважнее, чем отчитывать нерадивого спутника.

– Я тут думал пожертвовать, мать их, деньги, – уже слегка заплетающимся языком выпалил хозяин терема. – Не посоветуешь монастырь?

Амвросий встрепенулся и сосредоточился целиком на Велюре.

– Богоугодное дело!

– Вот! – в это же время воскликнул субтильный послушник и с размаху припечатал пятернёй по фолианту. – Сам сделал! Вот этими самыми руками, – он поднял ладони к лицу и уставился на них так, словно это было нечто великолепное и ужасное одновременно.

Боярские дети принялись разглядывать книгу. Толстый переплёт был затянут в дублёную свиную кожу и окован по краям изящными уголками. В уголках поблёскивали рубины и топазы. Название на книге послушник вытравил золотыми чернилами. Оно гласило: «Саптиентия».

Брат Добронрава Аверко – третий по старшинству – уважительно присвистнул.

Служка весь зарделся от самодовольства.

– Сам? – поразилась Тамира.

– Своими руками! Вот те круг святой перечёркнутый! – парень перекрестился накосую, а потом жестом заключил себя в некое подобие круга. При этом рукава его сутаны дважды окунулись в миску со щами и вымокли насквозь. Но послушник предпочёл этого не заметить. Он залихватски подбоченился и взглянул на Тамиру исподлобья. – Эти руки способны на многое.

Аверко и Любима покатились от хохота. Добронрав застыл с зубастой улыбкой, изо всех сил соблюдая достоинство. Тамира кокетливо затрепетала ресницами. Остальные бояричи притворялись, что их там нет, и поспешно уминали снедь.

Внезапно двери светёлки распахнулись и ворвался всклокоченный мужик. Простершись ниц, он заголосил.

– Не вели казнить, государь!

– Чего тебе, Стоум? – нахмурился Велюра.

– Там к тебе боярин Радвило с другами при мечах явились. Видеть тебя желают.

– Так что ж ты, пёс, томишь честных людей? Зови сейчас же! А ну!

Повторять Стоуму не было нужды. Он, всё так же не разгибая спины, попятился и выкатился вон. Скоро в светлицу вошли воины числом шесть. Все при мечах, в кольчугах и юшманах. Шлемы-шишаки держат под мышкой. Грозно хмурят брови.

– Чтоб меня в глотку, Радвило! – Велюра встал и распахнул руки для объятий. – Ты с кем воевать без меня надумал?

– Да куда ж я без тебя, друже? Вот и пришёл! Идём с нами чудищ бить?

Радвило грозно вышел вперёд и выпятил грудь. Остальные за его спиной сбились поближе и подбоченились.

Добронрав понял, что эти, как и отец, пьяны в стельку.

– Эт я завсегда! – Велюра воинственно размахнулся бараньей ногой, как мечом. – Кого мордуем на сей раз?

– Сиринов и алконостов.

Добронрав вздрогнул и крепче сжал свой кубок.

– Ч-чего? – Велюра Твердолобый прищурился с таким видом, будто его только что оскорбили.

Дети уставились на отца. Церковники – на пришельцев. Воины таращились на стол, и их боевой настрой, кажется, начал давать слабину. И только Добронрав смотрел прямо перед собой – на пустой треугольник скатерти.

– Они кого-то из наших упёрли! – потряс кулаком Радвило. Его взгляд бешено метался между его боевым товарищем Велюрой и запечённым в яблоках гусем, от которого пахло так, что у мёртвого бы слюнки потекли. – Бедняга орал на весь Лихобор. Надо по ним вдарить, Вел! – и боярин кулаком продемонстрировал, как именно это нужно сделать. – Али уже обабился тут на мирских харчах?

– Да я всегда был за хорошую драку! Ты ж, мать твою так, и сам знаешь, Радвил! Вырежем всех до последней твари, а лесок со-ожжём к такой-то матери – и вся недолга.

– Чтоб неповадно было! – встрял бугай из компании Радвилы. Его заметно шатало, но мужик выгибал грудь всё воинственнее и воинственнее.

Холодный пот скатился по вискам Добронрава.

– Боже, какие же вы смелые!

С некоторым запозданием до боярича дошло, что это был голос Любимы. Она переводила восхищённый взгляд с одного вояки на другого. Те, в свою очередь, приосанились, подбородки вздёрнули, усы пригладили. В другой момент Добронрав не удержался бы и захохотал в голос. Но сейчас ему было не до смеха.

А сестра продолжала:

– Но бросать честных гостей посредь пира – дело ведь прескверное. Непотребное дело, прямо скажем! – она жестом указала на архиепископа с компанией.

Амвросий сидел с хмурой миной, недовольный тем, что его отвлекли от обсуждения пожертвования на храм. Никакие сирины с алконостами его ничуть не заботили. Он-то знал, что никого они не похищали и всё это – лишь досужие сплетни и домыслы. Он вообще был большой знаток всяких тварей.

Мрачный здоровяк рядом с ним сидел, подобравшись, точно готовился к тому, что вот-вот начнётся заварушка прямо здесь. Вид пьяных вдрызг и вооружённых до зубов бояр явно внушал ему некоторые опасения.

Послушник был белее мела, наверное, оттого, что боялся, как бы и его не снарядили в сей славный поход. Да и перед Тамирой в грязь лицом ударить не хотелось. Не дай Господь, узнает, что он трусоват. Послушник-то из кожи вон лез, чтоб ей понравиться, а тут эвон какое непотребство затевается. Не ко времени сие, ой не ко времени.

Братья тихо перешёптывались меж собой и кое-как, с серединки на половинку сдерживали смех. Аверко локтем толкал Лихослава и то подмигивал, то подавал какие-то знаки.

Сёстры с интересом следили за происходящим и быстро жевали яблоки одно за другим – от азарта.

– Поэтому гостей надобно уважить, а дубовая роща никуда от вас не денется. Вежество прежде всего, – веско обронила Любима.

Велюра грозно зыркнул на дочь и набрал в грудь побольше воздуху для отповеди, но в этот момент Радвило громко вздохнул и произнёс:

– Вообще-то девка дело говорит. Не взыщи, Вел, как-то мы и впрямь не вовремя, – он выразительно посмотрел на Амвросия. Глаза у боярина полезли на лоб от того, что даже не поздоровался со столь значительной особой. Архиепископ надулся от важности и сложил ладони на объёмистом животе. – И ты не гневайся, отче! – Радвило ударил себя в грудь пятернёй и низко поклонился. Потом перекрестился на-косую. – Сам видишь, какие дела творятся.

Архиепископ снова проворчал себе под нос что-то про ересь.

– Присаживайся, Радвило Первакович! – хлопотала между тем Любима. Она проворно выскочила из-за стола и усадила боярина на своё место. – И вы, почтенные государи! Отведайте, чем Господь миловал. Не побрезгуйте!

Гости принялись рассаживаться.

Ни шатко ни валко застолье потекло своим чередом. Стало шумно. Архиепископа уже никто не стеснялся: бояре наперебой матерились и похвалялись боевыми заслугами. Молодой послушник травил скабрезные истории. Девки смущались, но хохотали от души. Братья воспользовались неразберихой и куда-то смылись. Мама снисходительно глядела на отца, который стоял перед ней и воинственно размахивал костью, изображая свой знаменитый бой при Сушенских лугах.

Кто-то скликал скоморохов. Загудели жалейки.

Амвросий что-то ворчал про бесовство.

Вино лилось рекой, одно за другим опустевшие блюда сменялись полными.

И только тогда, когда началось обыденное веселье, которое весьма часто случалось в тереме Велюры Твердолобого, Добронрав понял, что он по-прежнему сидит, уставившись в столешницу, и буравит взглядом скатерть. Мышцы одеревенели от долгого напряжения.

* * *

Добронрав стоял у открытого окна и жадно вдыхал ночную прохладу. Опочивальня утопала во мраке, и только над ложем тускло светилась лучина.

Открылась дверь. На пол лёг узкий треугольник света. Он пополз всё дальше – к окну, по пути расширяясь, а потом вдруг резко свернулся и исчез. Дверь тихонько хлопнула. Кто-то на цыпочках подошёл к лежанке и сел. Во всяком случае, так показалось бояричу.

– Это ведь был ты? – раздался шёпот Любимы. – Тот человек, которого якобы похитила сирин или алконост.

Добронрав несколько раз задумчиво кивнул.

– Как догадалась?

– Да видел бы ты себя. Удивляюсь, как и прочие не дотумкали?

– И что теперь? Отцу расскажешь?

– Вот ещё! – фыркнула Любима. – Да ты, братец, у нас дурачина…

– И простофиля, – вздохнул Добронрав. – Это ж надо было – орать на весь Лихобор. Увидел город с высоты птичьего полёта и завопил от счастья, как младенец. Дундук! – выпалил парень и в сердцах ударил ладонью по подоконнику.

Он привалился спиной к прогретым за день брёвнам внешней стены и медленно сполз на пол. Там он сел, обхватив колени руками, и запрокинул голову, уперевшись затылком в стену. Вздохнул.

За окном стрекотали кузнечики и где-то очень далеко, на самом пороге слышимости квакали лягушки. Жужжали комары.

– Хочешь сказать… – медленно произнесла сестра и осеклась, немного помолчала. Она нервно облизнула пересохшие губы, но Добронрав не мог этого видеть. Как и того, каким ужасом горят её глаза. Он видел только часть белёной ночной сорочки на плече, что едва-едва освещалась лучиной. – Хочешь сказать, что ты летал добровольно?

– Вроде того.

– То есть я поняла, что тебя никто не похищал. Ты же всё-таки здесь. Но я думала, мне показалось…

– Что со мной стряслось что-то скверное.

– Да.

– Что меня куда-нибудь таскали, дабы вынудить совершить нечто ужасное.

– Угу.

– А то и вообще, может, это уже не я, а подкидыш. А настоящий Добронрав сейчас где-нибудь в дубовой роще. Или вовсе гниёт в болоте.

– Именно!

– Спасибо за беспокойство, сестра, – боярич против воли заулыбался. – И что родителям не выболтала – тоже.

– Но как это случилось?!

Добронрав долго думал, прежде чем пересказать ей в общих чертах историю его полёта над Лихобором. Любима обычно умела слушать, но сейчас она постоянно перебивала и забрасывала вопросами. Кое-как, с грехом пополам парень рассказал ей многое, умолчав при этом ещё больше.

Любима узнала, как и почему он появился в заповедной роще первый раз. Как Молиба вывела брата из леса, чем фактически спасла ему жизнь. Когда дело дошло до полёта, Добронрав не вытерпел. От одних воспоминаний у него закипела кровь, боярич соскочил и принялся кружить по ложнице. Активно жестикулируя, он пытался лучше передать свои ощущения от полёта, от той красоты, что открылась ему в тот миг.

Не упомянул он разве что о том, как долго они общаются с сирин.

Когда рассказ закончился, Добронрав упал на полати рядом с сестрой и взял её за руки.

– Представляешь? – выпалил он. – Спасибо, что остановила Радвилку с его синяками. Надеюсь, назавтра они про всё забудут.

– Надеюсь, – эхом отозвалась Любима. – Добронрав, пообещай мне, что не будешь больше к ней ходить.

Отрок выпустил её ладони и встал.

– О чём ты говоришь?

– Она – нечисть, Добронрав. А ты – боярский сын. Вы разного поля ягоды, и ваши встречи ни к чему хорошему не приведут.

Губы парня дрогнули, но – спасибо мраку – Любима этого не видела. Ему захотелось многое на это ей ответить. Например, что, так уж вышло, сирин по имени Молиба оказалась единственной душой в Горнем, кто не избегает его общества или не хвастает им, как породистым кобелём. Что она единственная, кто не завидует Добронраву из-за того, что мать проводит больше времени с ним. Кто не смеётся над ним за его учёность. Но Добронрав вздохнул и ничего не сказал.

Любима продолжала:

– Она погубит тебя, Добронрав. Помяни моё слово. И если ты не совсем дурак, то ты больше и близко у сириновых дубрав не появишься. Я ничего не скажу родителям о своём сегодняшнем наблюдении. А ты не пойдёшь больше к ней. Иначе…

Любима с сожалением развела руки в стороны, изображая смирение и покорность судьбе. Добронрав не видел этого жеста, но каким-то неизведанным чувством ощутил, что сделала сестра.

– Подумай об этом, братец.

Выходя, она громко захлопнула за собой дверь.

Добронрав долго смотрел Любиме вслед.

Сестра даже не представляла, какой он был дурак.

* * *

Молиба от души расхохоталась, когда Добронрав рассказал ей, как пьяные бояре собирались идти войной на вещих птиц. Рассказывал в красках, в лицах, перебегая с места на место, и изображал каждого участника диалога в свойственной ему манере.

Крылатая дева лучилась радостью и весельем от его историй. Смеясь, она тем не менее старалась не отрывать взгляд от Добронрава, чтобы не пропустить чего-нибудь занятного, поскольку даже в его мимике порой крылось нечто, что заставляло сирин смеяться.

– Нет, ты представляешь? – Добронрав наконец упал рядом с ней и блаженно растянулся на ворохе прелой листвы.

Молиба снова прыснула от того, каким резким и неожиданным был переход между озорным и весёлым Добронравом к Добронраву серьёзному и даже слегка виноватому.

– Нам стоит быть осторожнее, – заметила Молиба и огляделась.

Сам боярич улыбнулся – втайне он боялся, что после этого рассказа Молиба посчитает их встречи слишком опасными и решит всё прекратить. Но и скрыть столь глупую ситуацию тоже не мог. Парня так и подмывало выложить это всё. И судя по тому, как звонко Молиба смеялась, он добился желаемого.

Только об одном умолчал в тот день Добронрав – о своём разговоре с Любимой. О том самом разговоре, о котором вообще не хотел вспоминать.

– Значит, будем осторожнее, – посулился человек.

Сирин лукаво на него посмотрела.

– Это я слышу от безумца, который каждую седмицу бегает туда, куда нормальный человек не сунется под страхом смерти?

– Именно так! – выпалил Добронрав и засмеялся. А потом добавил совершенно серьёзно: – Я прослежу за ними. И остановлю, если они вернутся к этой идее.

Сирин пристально на него посмотрела. Парень смутился.

– Даже если это опасно?

– Конечно! Слушай, Молиба, если это случится, то из-за меня. Но я всё исправлю. Верь мне. Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя случилась беда…

Молиба странно, очень серьёзно посмотрела парню в глаза. На краткий миг бояричу показалось, что у неё навернулись слёзы.

– Слушай, а ты выбросила мою жалейку? – Добронрав на всякий случай решил сменить тему.

– Нет, зачем бы мне? – удивилась Молиба, и лёгкий румянец отчего-то тронул её щёки, сделав сирин ещё прелестнее.

– Хочешь сыграю?

– И этот парень мне только что говорил, что будет осторожнее!

– Ай, блин, я не подумал, – Добронрав с размаху припечатал себя по лбу, вспомнив, какой громкий звук у жалеек.

– Вот это уже больше на тебя похоже.

Молиба сидела на поваленном дереве. Пышные светло-русые волосы каскадом спадали на плечи и, к великому сожалению парня, закрывали грудь. Крылатая дева, по своему обыкновению, склонила голову набок и с загадочной улыбкой рассматривала Добронрава. В бездонных изумрудных глазах блистали озорные молнии.

Кругом их обступали могучие дубы. Кое-где кроны поредели, но в большинстве своём листья остались на месте, только пожухли и сделались грязно-коричневого цвета. Трава пожелтела, там и здесь торчали жёсткие, мрачного вида стебли.

Сирин переступила с лапы на лапу и поёжилась.

– Зябко здесь, давай переберёмся куда потеплее.

– Куда? – хмыкнул Добронрав и засунул в рот соломинку. – Если у тебя где поблизости не припрятана землянка с печкой, то ещё теплее, чем здесь…

– Идём!

Вещая птица взмахнула крыльями и взлетела. Человеку ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Добронрав был одет в тугой зипун, тёплые сапоги и шапку с меховой опушкой. Он и так не особенно продрог, а если вспомнить, что всю прошлую седмицу Ратибор гонял его, как горного козла, то делать какие-то лишние телодвижения бояричу совсем не хотелось. Тем более если можно их не делать.

На ходу он почти не отрывал взгляда от сирин, и в какой-то момент парню сделалось стыдно – птица, поди, в кафтанах не щеголяет.

Они быстро продвигались вглубь дубовой рощи, и Добронрав мало-помалу стал замечать, что действительно становится всё теплее. Вскоре он стянул шапку и заткнул её за пазуху, а потом и вовсе расстегнулся.

Здесь всё ещё попадалась свежая трава, а мох и вовсе лоснился сочным зелёным ковром, словно в разгар лета.

Заложив круг над головой, Молиба опустилась на широкую ветку справа от своего спутника.

– Ну, ведь лучше же, правда? – сказала она.

– Лучше, – кивнул Добронрав.

Оглядевшись, он сел на сучковатый пень с ровным спилом. Здесь наверняка потрудились люди или какие-то антропоморфные существа, способные удержать пилу. Но судя по состоянию пня, это случилось очень давно.

Теперь Добронрав сидел так, чтобы Молиба находилась прямо перед ним.

– Можно нескромный вопрос? – спросил Добронрав.

Сирин кивнула, не сводя с него божественно прекрасных глаз.

– Чем ты занимаешься обычно? Ну, – поспешил уточнить он, – когда, конечно, не говоришь со мной.

– Летаю. Соревнуюсь с сёстрами в том, кто пролетит в более опасных местах. Пою. Сплю. Ем. Я бы показала тебе, где на самом деле живут сирины, но людям там не место. А жаль. Там очень красиво и тепло. Особенно это заметно зимой, когда везде кругом холод, а там тепло. Бывает, к нам заглядывают алконосты, но я не люблю эти моменты. Алконосты – они мрачные, злые. Один только взгляд их тяжело вынести. Тебе очень повезло, Добронрав, что ты никогда не встречал алконоста.

– Я думал, вы все живёте тут вместе.

– И да, и нет, – пожала плечами Молиба. – Мы как бы живём в одном лесу, но на самом деле очень редко пересекаемся. Алконосты всегда очень заняты какими-то жутко важными делами. Они вечно собираются, что-то обсуждают, а потом куда-то летят и что-то там делают. А сирины… мы просто любим петь и летать. Ты ведь сам уже знаешь, какое это незабываемое чувство.

Добронрав кивнул и улыбнулся, стоило лишь подумать об этом ощущении, которое однажды подарила ему Молиба и которое отныне останется с ним всегда.

– Мы любим свободу и простор, – продолжала сирин. – Алконосты чтят порядок и долг. Мы разные, поэтому наши миры редко пересекаются, хотя и живём мы бок о бок.

– Но как такое возможно? – изумился Добронрав. У него в голове никак не могло уложиться, что настолько разные личности могут мирно сосуществовать друг с другом столько времени. – Неужели никто ни разу не пытался навязать другому свой уклад?

– Зачем? – в свою очередь удивилась Молиба. – Несмотря на то что все мы разные, и сирины, и алконосты одинаково ценят свою свободу и уважают свободу другого. Честное слово, Добронрав, меня иногда пугают твои вопросы. Ты так удивляешься, как будто у вас всё не так.

Добронрав отрицательно покачал головой.

– У нас всё не так, Молиба. Люди, конечно, любят говорить об уважении, но обычно это касается того уважения, которое относится лично к ним. Безусловно, всякий из нас хочет, чтобы его уважали, буквально требует этого от окружающих, но сам уважать других готов далеко не каждый. Поэтому всю нашу жизнь мы подчиняемся чужому мнению. Знаешь, – Добронрав почесал нос и ухмыльнулся, – иногда мне кажется, что нами управляет вовсе не Господь, не судьба и уж тем более не мы сами. Нашу жизнь и долю определяет мнение окружающих. Серьёзно. Мы боимся его хуже кары небесной!

Добронрав не выдержал и, соскочив с места, принялся метаться взад-вперёд, как зверь в клетке. В сердцах он активно размахивал руками и говорил всё громче. Он так долго слушал всех, не имея при этом возможности быть услышанным, что теперь из него лавиной рвалось всё, что накипело. И лавина эта грозила накрыть боярича с головой.

– С самого детства я только и слышу: «Добронрав, как ты себя ведёшь?», «А что люди скажут?», «И тебе не стыдно?», «Разве мальчики себя так ведут?», «Так не делай, а то над тобой будут смеяться!» И с годами меняется только общий вид фразы, но никак не её содержание. «Добронрав, ты – боярин! Соблюдай достоинство», «Вежество – прежде всего!» Аяне понимаю, Молиба, какое мне дело до того, что там скажут какие-то люди? Мне совершенно плевать на мнение каждого из них. Особенно тех, кого я даже не знаю. Но вместо того чтобы послать всё это в задницу, я смиренно делаю то, что должно. Как хороший сын, хороший послух. Хороший мальчик. В нашем мире быть хорошим – это делать то, что тебе позволяют, Молиба.

Парень внезапно остановился и опустил голову. У него сбилось дыхание, как будто боярич пробежал две версты. Волосы намокли от пота и прилипли ко лбу.

– Знаешь, я вам, сиринам, завидую. Вы молодцы, что ни на кого не смотрите.

– Добронрав… – сирин посмотрела на него большими печальными глазами.

– Да! – Добронрав дёрнул плечом и нервно посмотрел на густые кроны, что сплетались ветвями прямо у него над головой. – Не надо, Молиба, не жалей меня. Всё нормально.

– Добронрав! – зло прошипела она.

– Что?

– Надо срочно убираться!

– Почему?

– Ты так громко рассказывал, что нас наверняка услышали. Сюда идут алконосты, я чувствую их. Если ты так собирался быть осторожнее, то я боюсь представить, что ты имел в виду, когда грозился остановить тех, кто собирался нас тут всех извести.

Отрок ощутил, как пульсируют внезапно ставшие пунцовыми уши.

– Да я…

– Ясно. Туда, быстро!

Ох, не зря его тренировал Ратибор Ослябьевич. Добронрав щучкой, как под шквальным обстрелом, нырнул в кусты и притаился. Почти ни одна веточка не пошевелилась.

Потом они бежали то в одну сторону, то в другую. Вернее, бежал Добронрав, а птицыдева указывала ему путь. Сирин вновь то и дело улетала вперёд – на разведку, потом возвращалась и вела человека дальше.

Это напоминало их первый день знакомства, с той лишь разницей, что сегодня Добронрав не боялся. Он свято верил, что Молиба, как и в прошлый раз, найдёт безопасную дорогу и выведет его.

Они метались из стороны в сторону, и бояричу временами казалось, что они возвращались туда, где уже пробежали. С каждым новым кругом Молиба становилась всё более напуганной. Её и без того большие глаза казались просто огромными. На бледном лице не было ни кровинки. В любой, даже самый неожиданный момент сирин могла выкрикнуть «Стой!» и отправить парня в совершенно непредсказуемую сторону.

Очень быстро от такого темпа Добронрав начал валиться с ног. Икры забились и стали как ватные. Сердце и вовсе грозило выпрыгнуть из груди вместе с лёгкими.

Молиба вполголоса ругалась над головой, из чего Добронрав сделал вывод, что дела на этот раз действительно плохи. Но лишь когда она в последний раз обронила своё «Стой!» и в изнеможении упала рядом, Добронрав понял, что ему конец.

Хлопки огромных крыльев могло услышать уже даже простое человеческое ухо.

Добронрав почувствовал, как у него слабеют ноги, и медленно обернулся к птице. Молиба смотрела на него с ужасом ещё большим, чем он сам смотрел на неё. Должно быть, это оттого, что сирин точно знала, что с ним сделают алконосты. Из нежных изумрудных глаз потекли слёзы.

– Добронрав, я не хотела. Правда. Я думала, что выведу тебя. Я не хотела, Добронрав, понимаешь?

Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Сердце от страха бухало где-то в ушах, а самого парня невыносимо тошнило. Когда Добронрав слышал в каких-нибудь сказках, как у героя дрожат колени, он всегда думал, что это какое-то художественное допущение – для красного словца; а теперь колени вполне себе по-настоящему тряслись у него. А ещё он почувствовал известное напряжение в мочевом пузыре и даже как-то отстранённо подумал: насколько глупым он будет выглядеть в глазах Молибы, если прямо сейчас перед ней обмочит штаны?

– Я не хочу, чтобы ты умирал! – в отчаянии произнесла сирин, и Добронрав понял, что от её слов ему становится ещё хуже. – Не хочу! Прости меня!

– За что?

– За это…

Она приблизилась к нему так плотно, что мальчишка почувствовал её горячее дыхание. Никогда ещё он не видел её глаза так близко. Столь прекрасные и чарующие, что от одной только их близости Добронрав стал меньше бояться. Должно быть, благодаря знаменитой магии сиринов. Её губы были прямо напротив его, и Добронрав впился в них, как в последний глоток воздуха. Дева забилась в его объятиях, но боярич держал крепко, и скоро она обмякла и покорилась.

А потом его запястье пронзила острая боль, которая слегка отрезвила парня. Молиба оторвалась от него и шарахнулась в сторону.

– Ты с ума сошёл! – завопила она шёпотом. Оказывается, шёпотом тоже можно вопить. – Я совсем не это имела в виду!

Добронраву вновь стало стыдно. Чтобы скрыть своё смущение, он потёр расцарапанное запястье. Голова шла кругом, и мальчишка уже почти перестал осознавать, что происходит.

Кусты затрещали, и с трёх сторон появились четыре алконоста. Они были в полтора раза выше Молибы. Добронраву пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на них. А посмотрев, он оцепенел от ужаса. Эти гигантские птицы и впрямь все были с мужскими лицами. С жёсткими скуластыми лицами, на которых глубоко посаженные глаза лучились злым торжеством.

Алконосты принялись клекотать, видимо, переговариваясь меж собой. При этом они выгибали грудь забиякой и кружили вокруг человека, рассматривая его со всех сторон. Их покрытые смолянисто-чёрным оперением тела казались средоточием мрака.

Добронрав почувствовал, как по внутренней стороне бедра побежало что-то тёплое и как мог сжал мышцы ягодиц и гениталий.

Рядом Молиба переминалась с лапы на лапу и глядела на алконостов злым затравленным зверьком. Иногда она отвечала им что-то на их птичьем наречии, отчего алконосты кривились и скрежетали зубами, а сирин нервно подёргивала шеей.

В результате недолгой перепалки чёрные исполинские птицы сбились в кучу перед человеком и сирин. Вперёд вышел высокий, самый чернявый из всех. Его мощные мускулистые плечи переходили в крылья только почти у самого локтя. Он гаркнул ещё что-то непонятное, а потом зло посмотрел Добронраву в глаза и произнёс на чистейшем неревском:

– Ладно, раз этот бескрылый – твой, то пусть живёт!

С этими словами алконосты, как по команде, взмыли в воздух. Тот, что говорил последним, проделал над головой человека круг, отвесив ему подзатыльник, и только после этого скрылся в темноте рощи.

От удара Добронрав покатился кубарем. Потом, кое-как поднявшись, он потёр ушибленное место. А мгновение спустя на него налетело сизое с прозеленью тело и, крепко прижавшись, обвило огромными крыльями. Молиба плакала навзрыд у него на груди так, будто это она только что избежала верной смерти.

Всё ещё ничего толком не понимая, Добронрав освободил левую руку и обнял ею сирин за шею. Ладонь ощутила неожиданно мягкие перья. Из раненого запястья всё ещё сочилась кровь, марая великолепное оперенье. Парня шатало.

– Тише, – услышал Добронрав свой голос. – Тише. Всё прошло.

Молиба что-то пропищала ему на своём языке, а потом опять уткнулась носом в грудь.

Добронрав стоял и обнимал её левой рукой за шею, а правую держал там, где крыло срасталось с туловищем. Уязвлённое запястье оказалось прямо перед его глазами. Присмотревшись к ране, Добронрав вздрогнул – она была в виде норальской буквы V.

* * *

Когда Добронрав вошёл на родной двор, ноги всё ещё плохо его слушались. Сверху мелко сеял первый снег, из тех, что только ляжет – и тотчас сойдёт, поэтому боярич с чистой совестью нацепил тонкие рукавицы, будто бы от холода. На самом деле так он пытался скрыть от всех свою отметину.

У терема толпился народ. В основном дворовые: челядь, рядовичи, дружина, семья. Люди стояли полукругом, упираясь его концами в фасад сруба. Гомонили. Изнутри громче всех гремел Велюра Богумилович.

Уже понимая, что дело не сулит ничего хорошего, Добронрав бочком протиснулся вперёд. Уж кто-кто, а он мог ожидать от своего отца всего. Буквально всего на свете.

И всё равно зрелище повергло в замешательство даже Добронрава.

Внутри полукруга, закрыв лицо руками, дрожала от холода Любима. На ней была тонкая льняная рубаха с зелёной вышивкой и золотой налобный обруч с искусными подвесками. Подвески раскачивались в такт рыданиям. Рубаха вымокла под снегом и прилипла к телу, обрисовав тонкие, но уже весьма оформившиеся линии.

Вокруг неё, заложив руки за спину, ходил туда-сюда сам Велюра Твердолобый. Волосатые кулаки крепко сжимали плеть.

– Верно говорят – предают всегда самые близкие! – ревел отец. – Уж от кого никогда не ожидал такого позора, так от своей любимой дочери! Что у тебя в башке-то было? – он потряс плетью у девицы перед лицом, но та всё равно ничего не видела. Она рыдала, спрятав лицо в ладонях. – О чём ты, мать твою, думала? Или ваша бабская порода думать вообще не привыкла?

Добронрав огляделся по сторонам и, завидев на другом конце Ратибора, поспешил к нему.

– Что здесь происходит?

Ратибор Ослябьевич посмотрел на ученика и глубоко вздохнул.

– За твоей сестрой давно увивался свинопас ваш, как его там?

– Глузко? – помог Добронрав.

Наставник пожал плечами.

– Наверное. Так вот, сегодня Любима разрешила ему себя поцеловать. А твой отец как ж… В общем, как чувствовал.

– Застукал?

Ратибор кивнул. Добронрав шумно втянул ртом воздух и чуть слышно застонал.

Велюра Твердолобый между тем перестал отчитывать Любиму. Стиснув зубы, он обвёл толпу безумным взглядом и остановился на Добронраве. Тот вздрогнул, как от пощёчины.

Велюра гадко ухмыльнулся.

– А! Мой наследник! Гордость и опора всего рода! – отец поманил сына волосатым пальцем. – Подь сюда. Подь, подь. Помоги своему старику.

Медленно, как в тумане, Добронрав подошёл к нему. Велюра сунул парню плеть и как следует огрел по плечу ладонью. Ноги не выдержали, и мальчишка упал на колени прямо в стылую грязь.

– Вот! – загремел Велюра Богумилович, указывая на сына пальцем. Обращался он при этом к Любиме. – Вот, посмотри, как надобно чтить отца, курва ты безродная! Встань, сыне!

Добронрав собрал последние силы и поднялся.

– Чтишь ли ты отца своего, как того заповедовал наш Господь Всеблагой? – спросил Велюра. Это был не просто вопрос – ритуальная фраза, которую отец говорил сыну на пороге какого-то важного свершения, желая заручиться его поддержкой.

Добронрав посмотрел на Велюру, и по щеке парня покатилась слеза. Весь двор, вся боярская дружина смотрели сейчас только на них двоих. Смотрели братья и сёстры. Где-то наверняка смотрела мама.

Обычай повелевал сыну подчиниться, но теоретически наследник ещё мог отказаться. В таком случае сын переставал быть членом семьи, терял все родовые титулы и изгонялся со двора до конца дней. Всем родным отныне запрещалось иметь с ним дела или даже разговаривать. Но сейчас отказать отцу в поддержке он всё ещё мог.

Правда, зная крутой нрав Велюры Твердолобого, одним изгнанием дело бы не обошлось. Добронрав, конечно, боялся остаться без родных, пусть они никогда и не были ему близки. Тогда боялся. Но ещё парень отлично знал, что во гневе отец не знает меры, и неизвестно, чем всё это может закончиться для всех остальных.

Например, для мамы.

– Чту своего отца больше самого себя, сильнее матери, как того завещал Господь наш Всеблагой. Отца сильнее чту лишь Создателя нашего единого и неделимого, великого и Всеблагого, – этой фразой сын признавал власть отца над собой и отдавался в его полное распоряжение. После такого ответа сын уже не имел права на свободу воли. Во всяком случае, пока не будет до конца исполнена воля отца.

Велюра довольно улыбнулся. Он медленно подошёл к Любиме и резко развернул её спиной к брату. От неожиданности девушка едва не упала. Чтобы устоять на ногах, она была вынуждена взмахнуть руками для баланса, и Добронрав успел рассмотреть покрасневшее и опухшее от слёз лицо. А ещё лиловый след от ладони на правой щеке.

– Ты накажешь её, как того требует обычай, – вколачивая каждое слово, как гвоздь, сказал отец. – Как положено наказывать тех, кто опозорил свой род.

У парня затряслись руки. Он едва повторно не растянулся в луже от потрясения. Добронрав в ужасе посмотрел на сестру. Перед ним, сгорбившись, стояла тоненькая, хрупкая девушка. Мальчишка видел, как сквозь промокшую до нитки ткань проступают острые позвонки.

Это была Любима. Та, что всегда относилась к Добронраву теплее всех остальных братьев и сестёр. Та самая, кто не выболтал отцу, что боярич спутался с сирин и голосил на весь город, когда с ней летал.

Меньше всего Добронрав хотел видеть на этом месте её.

– Ну, чего ты ждёшь? – выпалил Велюра.

Толпа хранила молчание.

Добронрав с ужасом смотрел на сестру. Его лихорадило так, будто это она должна сейчас дать ему две дюжины плетей – именно столько полагалось тем, кто опозорил свою семью. Ещё могли изгнать из рода, но Добронрав надеялся, что хотя бы эта участь минует Любиму стороной. Ей и так, после двадцати четырёх плетей, полученных при всём честном народе, едва ли светило теперь выйти замуж.

Из-за какого-то поцелуя.

И надо ж было случиться тому, чтобы Любиму застал именно отец. Мать бы отчитала по первое число, может, всыпала бы хорошенько, пусть бы даже и розгами. От Велюры так легко не отделаться. И чем сильнее он кого-то любил, тем страшнее была кара.

Поэтому Добронрав даже боялся представить, что ждёт его, Велюры Твердолобого, любимую дочь опосля этой экзекуции.

Двадцать четыре удара. После такого вся спина будет исполосована швами. Некоторые люди даже умирали, не в силах вынести боль. Позор своего рода – тяжкое преступление, и кара должна быть соответствующей. Но Добронрав отчаянно не понимал: что такого позорного может быть в том, что незамужняя девушка по доброй воле поцеловала парня, который ей понравился? А ещё ему было невдомёк, почему отец может решать, кого ей целовать, а кого нет. Разве это вообще его дело?

– Добронрав! – теряя остатки терпения, взвыл Велюра.

Если не ударить сейчас, то это будет уже неповиновение. После клятвы, которую он только что дал отцу, – преступление ещё более тяжкое, чем поцелуй Любимы.

Добронрав сделал шаг вперёд. В ушах бухало сердце, заглушая все прочие звуки. Рука вдруг налилась тяжестью. Кое-как подняв её, боярич протянул сестру плетью по спине. Колыхнулась рубаха, от неё брызнули капли. Любима выгнулась и зарычала. Потом снова сгорбилась и закрыла лицо руками.

Добронраву отвесили подзатыльник.

– Что это за хрень, мать твою? – проорал отец прямо ему в ухо. – Нормально бей. Мужик ты или дерьмо, в конце концов?!

Судорожно хватая ртом воздух, Добронрав взмахнул плетью снова. Удар. Тонкую ткань рубахи разорвало. Края тотчас прилипли к мокрой спине и пропитались кровью.

– Вот так! – довольно сказал Велюра. – Вот так. Давай, сын.

Это был третий удар, но отец посчитал его за второй, поскольку первый его ничуть не удовлетворил. Потом четвёртый, пятый.

Добронрава мутило. Несколько раз у него к горлу подкатывал горько-кислый ком, который мальчишка всякий раз проглатывал обратно. У парня разболелась голова. Руку, в которой он держал плётку, стянуло судорогой, поэтому пришлось переложить оружие.

Десятый, одиннадцатый удар.

Любима стоит на коленях по локоть в холодной грязи. Она дрожит от холода, боли, от напряжения, из последних сил держится, чтобы не упасть лицом в грязь. Рубаха на ней разорвана в нескольких местах, свисает окровавленными ошмётками с боков. Голая спина пузырится горячей кровью, от неё валит пар. Неровные рваные края ран разваливаются, как земля после пашни.

Добронрав продолжал бить. Крест-накрест, как в учебном бою. С каждым разом всё быстрее и быстрее. В голове ощущение, будто кто-то вставил соломинку и дует туда, дует. Воздуха уже столько, что она вот-вот лопнет, а он всё дует и дует. Перед глазами всё плывёт. В ушах звон. Добронрав всё ещё слышал, как кричит Любима, но её голос доносился до него как будто издалека.

Добронрав бил и бил, с каждым ударом всё сильнее входя в раж. Внезапно мальчишка почувствовал напряжение в штанах, как его отвердевший член упёрся в грубую ткань портков. Бояричу сделалось так стыдно, обидно, и в то же время его охватила такая ярость, что мальчишка заорал. Но не посмел остановиться.

Добронрав ревел диким зверем и в безумном исступлении колотил свою родную сестру, которая всегда была ему ближе всех, в какое-то время мальчишка даже считал её своим другом. Теперь он был её палачом.

Он бил и бил, не видя уже ничего перед собой. Мир померк, исчез. Кругом не было ничего. Только рука, которая, как заведённая, чертила плетью кресты перед собой.

Кто-то подбежал, отнял плеть. Кто-то бил его по плечу. Кто-то прижимал голову мальчишки к своей груди, которая пахла костром и сталью. Кто-то что-то ему говорил. Добронрав ничего не слышал. Он продолжал орать и биться в истерике. Когда в руке не стало плети, мальчишка принялся бить кулаками в разные стороны, сам не понимая, что он делает и зачем.

Ратибор отвёл его в терем и завернул в плед. Мальчишка охрип, но ещё долго кричал, пока его истерика не перешла в тихий, почти беззвучный плач. Воин пытался напоить послуха травяным сбором, потом вином, но Добронрав не реагировал ни на что.

Внешний мир для него перестал существовать.

Потом Добронрав потерял сознание и проспал до самого утра. А утром у него начался жар и бред.

Глава 7

Их приволокли в просторное помещение. Оба долго находились без сознания, но Азарь первым пришёл в себя. Он открыл глаза и некоторое время водил ими туда-сюда, пытаясь вспомнить, что случилось, и понять, где находится.

В помещении царила пустота – ни мебели, ни ковров, ни дверей, ни даже окон. В последних, правда, не было особой необходимости: стены целиком состояли изо льда. Или хрусталя. Но всё-таки больше походили на лёд. На скользком полу что-то вроде инея. Только вот он совсем не холодил.

Азарь устало потёр лицо, а потом рывком сел. Зажмурившись от внезапно нахлынувшей дурноты, он посидел так некоторое время, приходя в себя, а потом встал и бросился к Дугину.

Старый философ лежал без сознания, но по крайней мере он был жив. От его мерного дыхания из ноздрей струился едва заметный пар.

– Эй, Луги, – позвал его Азарь. – Ты там как? Жив?

Как и следовало ожидать, Лугин ничего не ответил. Азарь принялся тормошить его и бить по щекам, но учитель казался лишь безмолвной куклой. Ересиарх принялся разминать особые точки на голове и мочках ушей Лугина Заозёрного. Не всегда, но довольно часто воздействие на эти точки помогало привести в чувства человека в глубоком обмороке.

Сейчас это не сработало.

Тогда Азарь подбежал к стене. От неё исходил небольшой холодок, и только. Ересиарх ударил кулаком, но ничего не добился. Он ударил снова – с тем же успехом. Потом Азарь разбежался и врезал по стене ногой со всей силой, на которую только был способен. Боль пронзила ногу и отдалась во всём теле, человека отбросило назад на несколько шагов, а треклятая стена осталась невредимой.

Прихрамывая, Азарь снова подошёл к ней и постучал. На этот раз так, как стучат в чью-нибудь дверь – костяшками пальцев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Буквой «П».

Вернуться