Александр Павловский
Тоска

Нам всю жизнь будет казаться, что мы всюду успеваем.

Но только в конце мы поймем, что никуда и не шли.

А. Павловский

Пролог.

…Вечность, как время всегда заканчивается очень быстро. Не в том месте и не так, как хотел бы это увидеть. Твои правила будут проигнорированы обстоятельствами. Это одна из высших сил в которой ты – случайное число, загаданное не для трюка с картами, а только, чтобы судьба у незнакомых людей сложилась правильно. Несчастья тоже входят в это понятие, ведь без дождя из слёз не прорастёт поле правды и принятия.

Ты и твоя вечность это что-то эфемерное, в границах узкого коридора из желаний и реальности. Одно с другим не совпадает, так уж получается. А ты считаешь, мол это будет так, а вот это будет вот так, и было бы здорово всё увидеть вот таким образом. Затем секунда фантазии перестаёт быть эластичной и становится статичным атрибутом воспоминания. Никто не вспоминает, чтобы додумать. Каждый вспоминает для уточнения.

Век живи – век учись, а у глупости будет лучшее поколение. Поэтому вечность всегда заканчивается очень быстро. Ей отведено столько же, сколько твоим легким сделать вдохов. На выдохе всё лучшее – твоё естество…

Глава 1. Неделя начинается с завтра

Утро в очередной раз началось с дождя. Улицы напоминают город после наводнения, но такого быстрого, что многие просто не успели достать и подкачать лодки, как их снова пришлось убирать обратно. Этот сопливый сентиментальный апрель, как ребенок, что вместо сладкой ваты получил подзатыльник и теперь всю свою обиду вымещает на тех, кто не рад в этом участвовать. И ты просто слушаешь, как очередной удар бьет не только по карнизу окна, но и по карнизу в висках.

Моё утро в очередной раз начинается с головной боли. Ощущение, что вместо мозгов у меня древняя окаменелость, которую зубрила-археолог смог высмотреть среди фолиантов прошлого. Или надышавшись пыли со старых карт, он решил, что именно в этой точке, ткнув в мой мозг, находится открытие века. Но стоило бы спросить об этом у меня, и я бы ответил, что там разочарование года, нежели находка столетия. Только динамит уже заложен, фитиль подожжен и стоит мне открыть глаза, как начинается подрыв. И чем медленнее я встаю с кровати, тем ближе к находке становится этот археолог.

В самое обычное будничное утро мне бы стоило приехать к четырнадцати тридцати в издательство. Желательно заранее, можно голодным, но обязательно с новой рукописью на руках или хотя бы черновиками, в которых черт ногу сломает, пока поймешь, как читать строчные буквы, если они все похожи на зубья пилы. Главное, что Лиза приловчилась это читать и даже отмечать хорошие отрывки красным карандашом. Лиза – мой агент по превращению мусора в бестселлер. Серым она отмечала бред, занудство, демагогию, лишние повторы или фразы, которые можно трактовать, как оскорбления меньшинств. И синей ручкой она ставила вопросительные или восклицательные знаки, а затем устраивала мне разнос по каждому из них. В её мире всегда существовало понятие: «Терпила», но не в обычной трактовке этого слова. Под этим она всегда понимала отрывок или предложение, которое не несет в себе никакой ценности для текста или задаёт безответный вопрос, после чего ты всю главу терпишь и ищешь обоснованность сказанному, но не находишь. И глазами она всегда спрашивала: «Нахрена?» А вслух повторяла: «Для чего?».

Лиза казалась слишком молодой для работы в издательстве, но острый ум, которым она обладала и такой же язык давали фору любому редактору. Она не соревновалась в знании моды и носила то, что было удобно. Волосы собирала в гугульку и подкалывала невидимками, на носу держала очки с толстыми линзами, а на правой руке, вместо часов у нее были три большие родинки в ряд. Она ими гордилась, говорила, что это какой-то знак.

Но, время восемь тридцать, и я хочу спать. И из всех подручных средств я хочу видеть только одеяло, что нежно облизывает мои пятки, пока я переворачиваюсь на новую еще не отлежанную сторону и холодную со всех сторон подушку. А вообще меня уже целый год никто не ждет в издательстве. Можно сказать, что у меня отпуск. Я взял его после нервного срыва, когда случился припадок в торговом центре.

За всё это время Лиза ни разу не позвонила, хотя, обычно, могла обрывать мне телефон в любую секунду, когда ей вздумается узнать, что я пишу и пишу ли вообще что-нибудь. Единожды она отправила мне сообщение и поздравила с каким-то праздником, и я не задумываясь ответил: «взаимно». А сам даже не потрудился погуглить, что за праздник. Может там было что-то типо: «С днем собачьей верности» или «С голубиной пасхой», а я, что собак ненавижу, что к голубям не испытываю никакой симпатии, а тем более к их пернатым праздникам.

И вот уже целый год я бесполезно отлёживаю бока. Ищу в себе смелости начать новый роман, но он не стремится начать со мной отношения. Муза – плохая советчица, когда из любовницы становится подругой и вместо слова привет, записывает короткое голосовое на отъебись. А ты ей посвящаешь оды, да, только в мыслях, но чем хуже текст, рассказанный про себя от того, что остается корявками на бумаге? Ага, вот и я не вижу разницы, когда и то и другое одинаково плохо. Что-то тянешь из себя, как корову подоить пытаешься, а у тебя то струя вбок, то мимо ведра, то корова не стоит на месте. Еще этот дождь постоянно гремит за окном консервными банками.

– Доброе утро! – говорит Катя, вскользь проходя мимо комнаты.

Я вместо ответа только киваю, а сам стараюсь найти силы, чтобы выбраться из капкана. Меня засасывает в простыню, будто в болото, подушка, как русалка – приветливо тянет на дно, а у самой кромки льда одеяла, я понимаю, что руки и ноги устали барахтаться и совсем окоченели. Мне остается принять уготованное и опуститься в пучину вездесущего сна, накрывшись с головой сладкой ленью. Ох, как же складно она переманивает на свою сторону, будто все пути, что ты проходишь босиком по гравию реальности, можно спокойно перенести, если обуть мягкие тапочки лени. И спокойно, без суеты остаться там, где вечно тепло, уютно и светит солнце. Там, где тебя могут выслушать и понять, а тебе не нужно прятаться, ведь ты уже и так спрятался и только время знает, что за каждую секунду рая ты платишь часами обычной жизни.

– Может тебе пора приходить к обычному режиму, а не елозить по кровати? – говорит Катя.

– Ты так считаешь?

– Как я считаю ты и сам прекрасно знаешь. Одно и тоже, как попугай тебе повторяю.

– А может я жду, что будет что-то новое и ты меня удивишь.

– Это ты меня удивляешь тем, что тебя ничего не заботит весь этот год. Я, конечно понимаю, что слава всё ещё пополняет кошелек, но от твоего облёживания кровати ничего полезного не приходит.

– А может мой новый роман будет о человеке, что всю жизнь провел в постели и я так собираю материал.

– Если бы это было так, то у тебя глаза бы горели от самой мысли, что ты лежишь. А твои, как потухли в одно утро, так ты и ходишь прокисший со своими мыслями и идеями.

– Да тебе-то откуда знать, что внутри меня происходит? Ты бы лучше за собой присматривала и свои мысли фильтровала, впрочем, как и слова.

– А что тебе в моих словах? – она сделала секундную паузу. – Правда больно звучит?

– Да если бы ты говорила правду, то я может быть менее болезненно всё воспринимал, но ты постоянно думаешь, что твои слова несут какую-то великую философию, будто ты всё знаешь. А на деле, бла-бла-бла и только. В твоих словах правды столько же, сколько в кране святой воды.

– О, а ты значит знаешь другую правду? Можно поинтересоваться, что именно с тобой происходит, раз всё что я говорю, это лишь херня собачья?

– В точку! Хоть в этом мы сошлись за последнее время. То, что со мной происходит – это кризис, выгорание, душевное молчание. Во мне нет больше слов, которые я спокойно могу вытащить и сложить в тексты. Это, как сидеть в лодке посреди пустыни и ждать, что пойдет дождь. Вот это правда.

– Знаешь, ты невыносим.

– Знаешь, ты тоже.

Каждое утро в очередной раз начинается с разговора, после которого я чувствую себя, как прополощенным в тазу с мыльной водой. Будто молчание – это то, что подают после завтрака на десерт, но никак не после сна. Можно наслаждаться им весь день, но с утра обязательно нужно выговориться и поднять градус настроения. Все лучшие мысли приходят в тишине, а раздражение в разговоре.

По холодному паркету в душ. Мои шаги всегда легкие, бесшумные, а вот у Кати, хоть она и девочка, как у слона. И еще меня призывает быть таким же, мол, если шаги будут громкие, то можно услышать, как человек подходит сзади. Как будто за ней всегда кто-то ходит или напугать пытается постоянно, поэтому она на дух не переносит тихие шаги. А меня пока не пугает моя паранойя и, если кто-то захочет подойти ко мне сзади и напугать, то пусть так и сделает. Зачем портить человеку план, если участие в нем куда интереснее?

Но не об этом. Я раньше не задумывался над важной ролью душа в квартире. А сейчас раскрыл истинный его потенциал. Это единственное место, где можно запереться от всех остальных и поговорить с самим с собой. Стоишь под водопадом горячей воды, наливаясь смысловой тяжестью, где и похвалить, и поругать себя можно; под водопадом холодной звучит, будто ты морж или закаляешься. Намываешь голову, а про себя говоришь разные приятные вещи, даже те, что ты ещё не заслужил услышать. Просто нахваливаешь себя за разные мелочи, настроение поднимаешь, налаживаешь невидимую связь с миром и устанавливаешь коннект, сразу чтобы вселенная понимала, что ты настроен решительно изменить свою жизнь, но ровно до момента пока не вышел из душа.

Зарядка – общий привет всему организму. Растянул и потряс костями, похрустел спиной. В зеркале сразу новый человек, а по внутренним ощущениям старый запыхался и присел перекурить на бордюр. Но сделал это за подъездом, чтобы его не было видно Аполлону утренней разминки.

Завтракаю один. Сижу спиной к окну и доедаю холодный омлет. Кажется, что в одиночестве кухня выглядит иначе. На всём следы масла, будто со шланга обрызгали. На мебели частичные сколы, хотя откуда им взяться на том, что всю жизнь стоит на одном месте? Кто дерется с мебелью пока мы спим?

Холодильник, как братская могила для магнитов, что всю жизнь будут напоминать о том, что когда-то было, но уже не повторится. Вообще, что за мода на магниты? Мне кажется такая же, как и на фотоальбомы. Запихнуть как можно больше всего, написать в каком году это случилось и поставить галочку, мол, год не просран, а документально запечатлен. У стены уставший стол, на нем кашляющий чайник, что нужно выключать самостоятельно и две солонки, что достались по наследству и выглядят, как два бессмертных воина в борьбе соли и перца. На столе обязательно лежит еще какой-то бесполезный мусор, а над ним круглые настенные часы – классика постсоветского дебилизма. Как будто были какие-то негласные соревнования, и каждая семья бессознательно старалась победить при выборе очередных аляпистых часов.

Интересно, Бог именно это задумывал, когда нас создавал или был какой-то другой план, но мы его успешно сожгли на первом костре? Все вещи что нас окружают, они вообще полезные или без них можно обойтись? Люблю такие вопросы, над которыми можно подумать в тишине, представляя, что будет, если…

Вот, что будет, если убрать обои из квартир? Останется голая отштукатуренная стена, но с такими же пятнами от жира и масла по всем углам. Ощущение, будто у масла есть пулемет, из которого оно по ночам обстреливает кухню. Или стены были бы зеленого цвета, как в подъезде. Тогда можно и подъезд называть комнатой, только общего пользования и спать там можно, только все пялиться будут. Неприятно. В общем такие вопросы – часть моего утреннего ритуала.

За стеной булькает телевизор, пока я булькаю в раковине. Чайник тоже булькает, но ему нужно помочь выключиться.

– Кать, где новые губки?

– Там же, где и всегда.

– А может ты мне координаты скажешь или геолокацию отправишь, чтобы я не заблудился в поисках?

– Под раковиной, Леша. Под раковиной.

– Спасибо. Спа – си – бо!

Среди туч проглянуло солнце и небольшим лучом проникло в десяток квартир высотки. Дождь не прекратился и за горизонтом поднялась радуга в четыре ярких полосы. Из окна это выглядело также, как смотреть на картинку через монитор. Как, если хочешь кого-то обмануть и фотографируешь море, сидя на продавленном кресле у монитора, прежде чем откроешь браузер и наберешь слово из пяти букв, начинающееся на «П». В мире кредиток и визиток, никогда не хватает времени на себя. Если успеваешь за кем-то, то считай, что рабочий день удался, если успеваешь за несколькими, то считай, что преуспел на учебе. А, если тебе удается и, то и другое, то значит ложишься рано и встаешь раньше всех, но все равно времени на себя не оставляешь. Безделье, пьянство, наркомания – тоже труд, наравне с остальными, но делается исключительно для себя, поэтому не имеет оплаты в денежном эквиваленте. Всё, что для себя – без оплаты, для других – с оплатой, но это всё отнимает время, которое у всех одинаковое.

На рабочем столе всегда порядок, не то, что в мыслях. Чувства тоже стали мешаниной, но с ними хотя бы не стараюсь бороться. Возможно сегодня этот белый лист документа я замараю парой предложений, которые мне понравятся. Живой истории не выходит, но возможно, как беллетрист я смогу что-то придумать, приврать. Не назову совсем враньем то, что я делаю, ведь сочинительство не собирательный образ фактов, а лишь часть фактов на бобину вымысла. Берешь удочку, катушка – вымысел писателя, крючок – факты из жизни, червяк – немного правды и закидываешь в океан с маленькой рыболовецкой шхуны. А дальше ждешь, когда нужно будет вовремя подсечь и вытащить свой неизбитый и оригинальный сюжет, который станет твоей отправной точкой в несколько месяцев бессонной разделки бестселлерового тунца.

Вспоминаю строчки из стихотворения:

В этом городе нету бокалов,

Каждый пьет из разбитой души.

Каждый пятый не знавший обмана,

В совершенстве обучен во лжи.

В чистом блокноте ни одной записи. Страницы пахнут, как новая книга. Щелкаю ручкой в воздухе. Затем снова и снова. Пытаюсь разрезать пустоту тонким лезвием с чернилами. Прорезать путь. Хотя на деле выглядит, как судорога большого пальца.

– А ты можешь перестать щелкать?

– Могу, но не хочу.

– Твоё щелканье действует мне на нервы. По мозгам мне стреляешь.

– Это же не пистолет, чтобы стрелять по мозгам, а обычная ручка.

– Я прошу тебя прекратить. Ты не видишь, что я занята и пытаюсь закончить работу, которую мне нужно сегодня вечером уже сдать.

– Я вижу, что ты что-то пытаешься, но, как тебе мешает моя ручка? Я ведь не лезу в твою работу с исправлениями своей ручкой или не отобрал у тебя ручку, чтобы саботировать твою работу своими щелчками. Что тебе мешает?

– Ты мне мешаешь! – Катя заводится с пол-оборота. – И твоя вечная апатия. Ты, как будто один в квартире и никого не видишь. Ведешь себя, как придурок, у которого не получается что-то сделать, и он ушел в себя, чтобы вообще ни с кем не общаться.

Заканчивая фразу в движении, она вскочила с дивана и ушла.

Нда, как будто я во всем виноват? Но в принципе хорошая идея. Надо записать: «Затвор шариковой ручки напоминает выстрел. Одиночный, глухой, последний. Такой, что оставляют для себя, а не для мести или злобы. Этот выстрел – шанс закончить одну из своих главных историй даже не проставив ни одной точки или запятой. Сделать щелчок и оставить после себя лишь бесконечную тоску и сожаления. Чужие причитания о твоей жизни и ни капли сострадания. Лишь тоску о том, что ты эгоистичная сволочь, что принял решение, которое зреет в каждом депрессивном уме, но только у тебя перешло в смелость совершить поступок – закончить с блядским миром на своих условиях».

Нет, слишком мрачно. Удалить.

И уже несколько месяцев подряд я натыкаюсь на одно и тоже препятствия. Дальше двух предложений не могу уйти. Сюжет не простраивается в далекое странствие в моей голове, не вижу яркой вспышки, с которой мне приходили картинки будущего сюжета и я, словно опьяненный придумывал мир, сидя с бумажкой на коленке. Такие моменты приносили мне удовольствие, ведь их не приходилось контролировать, ты просто наблюдаешь, как водопад сам создает естественное падение. А сейчас я только удаляю то, что невозможно простроить в путь. То есть всё.

Возможно, моя ошибка в том, что я так и не начал вести дневник. Обычно дневник ведут, чтобы отмечать свои самые неудачные моменты жизни и выплакаться, а мне нужно было вести дневник и отмечать моменты приходящего вдохновения. Выписывать в него всё, что заставило мою фантазию ловить неизвестные сигналы далеких ненаписанные сюжетов. Отмечать своё внутреннее состояние, что со мной происходит, может там всего один момент позволил пожару мыслей разгореться до масштабов катастрофы, а я этого не запомнил и тем более не записал. Так и остаются забытыми эти моменты, что играют большую роль в жизни. Я помню, как рождались мои самые лучшие тексты, где я примерно был, но ряд мелочей уже не могу вспомнить: музыку, эмоции, о чем думал, или о ком.

Эмоции всегда дороже, сколько бы ты не платил за события. Всё, что возможно купить за одну поезду в метро или билет в кассе, удорожает будущая эйфория, которую ты можешь получить взамен этого. А где же в быту эти эмоции? Всё, что называют обыденностью – всегда приторное и безвкусное, не имеет цвета и оттенков. Это что-то постоянное, местами колючее и пахнет освежителем вперемешку с лаком для волос. В обыденность возвращаешься переждать грозу, а туда, где есть хоть небольшая плата идешь, чтобы эту грозу создать, а потом промокнуть до самых трусов, но остаться довольным. Сейчас же я, что там, что там не ощущаю ничего. Будто стою посреди города без указателей и номеров и понятия не имею куда идти, где нужное мне место. Может в первом доме от меня, а может в четвертом на следующем перекрестке.

На меня просто нашла ТОСКА. День стал похож на предыдущий, завтрашний будет, как тот, что еще только случится через месяц. И любовь больше ни о чем мне не говорит. Все самые лучшие тексты писались в состоянии влюбленности или её неразделенности. А, когда ты внутренне устал, то о каких чувствах может идти речь? Тебе себя то становится тяжело любить, не то, что кого-то близкого. Да и кто теперь ближе: Ручка или Катя? Они сейчас равнозначно удалены от меня, и ни никто в треугольнике не испытывает чувств. Получается, что одна сама не хочет со мной говорить, с другой не хочу говорить я.

Щёлкаю ручку в надежде разговорить это гнетущее молчание и вывести из себя Катю. Во мне закрадываются сомнения, что я выгляжу как чужой в собственной квартире. Больше, как мебель, как интерьер, как что-то, что можно двигать из угла в угол, пока на мне скапливается пыль. Может в этом и заключается моя тоска, что я больше никому не нужен. Лиза не ждет моих текстов, Катя не ищет близости, а Мама не звонит, потому что обижена, что я ей не звоню.

Понятия не имею в какой момент это произошло. Точнее, как это всё могло случиться одномоментно? Нельзя же сразу проснуться в пиздеце. Туда попадают обоснованно. Это, как на секунду зазеваться на шоссе и вот ты уже в кювете, нос разбит, голова трещит и на лобовом цветы с обочины. Тут результат твоих действий, а у меня провалы в памяти. Помню шоссе по обычным дням недели, а затем «бац» и просыпаюсь в квартире, когда реабилитация уже прошла. Момент создавшегося пиздеца где-то в подкорке, но, чтобы его вытащить на свет, нужно разобрать хлам, выписав его на бумагу. Но ручка пока только щелкает, а не пишет.

– Знаешь, я подумала, что мне нужно сменить работу, – вернувшись в комнату начала Катя.

– А чем тебя не устраивает старая? – поддерживаю разговор, не отрываясь от монитора. – Ты что выполнила все квесты?

– Да, блять, осталось только убить босса, и я вольна идти в новые земли покорять целые народы. Ты так меня представляешь? А ты хотя бы помнишь, чем я занимаюсь и почему устала от этого?

– Ты работаешь в нотариальной конторе. Кстати, время полдень, а ты не на работе, не опаздываешь?

– Сегодня воскресенье.

– И это повод не работать? Я вот, как видишь, дней не различаю и потому работаю в каждый. Даже не смотря на личное самочувствие и отсутствие видимых результатов, что прискорбно, но не критично.

– Да я и так работаю за двоих. Твоя работа ни рубля за этот год нам не принесла, но ты совершенно спокойно себя чувствуешь сидя дома и постоянно щелкая мне по нервам.

– Не всегда, только, когда ты дома.

– Всегда! Ты ведь даже не замечаешь, когда я прихожу. Раньше, хотя бы выходил ко мне, когда я появлялась в дверях, а сейчас я тебя вижу, только когда мы спать ложимся, но и тогда, ты отстраненный и холодный. Будто с куском льда ложишься спать и согреваться приходится самостоятельно, ручками. Так понятно?

– Ты этим прям в постели занимаешься? Когда я спать ложусь?

– Ты совсем идиот? Я говорю, что у тебя проблемы с головой.

– А мне кажется, что наоборот. Ты меня совсем не хочешь вот и занимаешься всем, только не мной.

– Это ты сейчас прибедняешься? Не выставляй меня виноватой во всем, что происходит в этих стенах. Ты сам довел до того, что белый лист тебе заменил девушку. Хоть я от тебя ничего не прошу, вхожу в твоё положение, но долю внимания заслуживаю.

– А ты его не получаешь? Что за предъявы?

– Когда? Вспомни хоть один день, чтобы ты меня просто поцеловал. Не помнишь? Я тоже такого не припоминаю. А может ты помнишь, что прикасался ко мне, да и вообще меня хотел? Ощущение, будто, если я сама не проявляю инициативу, но ты просто хер клал на это. Я въёбываю каждый день, как проклятая и вечером хочу услышать, что-то хорошее от тебя, а ты лишь молчишь, будто никого кроме себя не видишь. Что за херня с тобой происходит?

– Со мной всё в порядке, – тяну фразу на выдохе. – Я просто не хочу.

– Чего ты не хочешь? Жить ты не хочешь, говорить или что? Дай мне понять, что делать, пока я ещё хочу что-то понять.

– Ничего не нужно делать. Я скоро начну писать новый роман и всё будет, как раньше. А сейчас у меня творческий тупик. Небольшое помутнение.

– Не будет, как раньше…

– Что не будет?

– Ничего.

– Ты же уже начала говорить, так заканчивай. Или ты хочешь, чтобы я сидел и догадывался?

– Я устала бороться в одиночку. От тебя нет никакой поддержки, ты лишен этого и этого лишена я. – её глаза стали влажными. – Знаешь, мне не хочется возвращаться домой. Может, любви никакой больше и нет? Может, мы просто привыкли друг к другу и потому еще вместе, но стоит лишь закрыть глаза и представить, что тебя нет, так и жить становится проще.

– Ну, если тебе так проще. Так сделай, чтобы и с открытыми глазами стало проще. Тебе же одной всегда сложно в этой жизни, только свои проблемы привыкла замечать. Я прибедняюсь, а ты усложняешь. Получается, что на выходе: я – холодный, а ты – рукоблудишь. Отличная пара.

Леша вскочил из-за стола и бросил ручку в стену. Стук консервных банок за окном усилился и в их оркестре стало на один инструмент больше – удар молотка о шифер. Редко, но очень громко.

Катя уткнулась в подушку и зарыдала. – Тебе ведь всегда только одному плохо, а на боль других можно не обращать внимание.

И почти каждый день одно и тоже, я стараюсь найти хоть маломальское вдохновение, словно воробьев хватаю за хвосты, а Катя бесцеремонно вторгается за тонкую грань дозволенного, чтобы высказать мне какой я подонок. Да может и так, может всё, что она говорит – это и есть та правда, которую я игнорирую в течение этого года. А может и что-то другое, может, причина совершенно в другом, но в потоке взаимной ненависти мы никогда не сможем договориться. Я просто никогда не дослушиваю, что она действительно хочет, если она действительно еще что-то хочет. Не питаю ложных надежд, если сам не могут ничего гарантировать. Будто на кассе тебе не хватает одного рубля на оплату и улыбчивая продавщица предлагает занести на днях этот рубль. Вроде мелочь, а ты никогда не занесешь и специально еще будешь обходить магазин или приходить, но к сменщице, которая не знает, что произошло.

Усложнять – не моя прерогатива. Но и упрощать не моя способность. Оставляем, как есть.

Закуриваю сигарету. Проблесковый маячок с моего остекленного буйка посреди океана таких же буйков. Когда-то пытался завести привычку писать дневник в заметках телефона. Сейчас самое время возобновить эту практику и начать писать действительно важные вещи. То, что не останется на затухшем клочке бумаги, посреди таких же прокисших слов. Все предыдущие заметки – удалить. В них ничего важного. Напишу новые и начну так:

«Здравствуй дорогой дневник. Мне кажется, что так пишут сопливые девочки, коей я не являюсь, но в моей памяти с приветствия начинается любой диалог. А тут больше исповедь, чем монолог или диалог себя настоящего с собой из будущего, который станет оценивать мои поступки и шаги со стороны правильности и приведших последствий. Но, я ведь еще мне знаю, что совершил и к чему это привело, поэтому могу говорить и делать всё, что не станет осудительным именно сейчас. Другого времени у меня нет. И, возможно, правильным будет говорить не просто с дневником, а действительно с собой. Значит, здравствуй, Леша!

Раньше мне казалось, что Катя – единственная кто действительно понимает и не осуждает за всё, что я делаю. Порой мне казалось, что она чересчур сильно всё понимает и способна достраивать фразы, когда я еще сам не знаю, что именно хочу сказать. Это была любовь. А сейчас Катя – единственная, кто меня не понимает. Мы стали другими и потеряли общую связь. Я не желаю ей ничего плохого, но время от времени осознаю, что делаю именно то, чего совсем не желаю. Неосознанно. Ненамеренно. Так выходит и это, увы, уже не изменить. Как и не изменить того, что ей со мной тяжело.

Возможно, если бы я ушел и не вернулся, то она в будущем могла бы стать счастливее. С кем-то, кто сможет оценить её по достоинству. Как будто, «я самый херовый из тех, кто был рядом. Жизнь пахнет дождем, а я пахну ядом, и в небе ванильном под песни амура, ты крикнешь: козел, а я крикну: дура». Чувствую себя погано даже от одних таких мыслей, но в них сейчас больше правды. Выйти и не вернуться. Может, даже, если меня собьет машина с зазевавшейся в соц. сети телочкой, то Катя сможет оплакать забытые чувства и отпустить по ветру все свои обиды. Или выскажется над моей могилой, выругается на чем свет стоит, зачертыхается за всё. Но, если ей станет от этого проще, то так даже лучше.

Как-то кардинально я замахиваюсь. Просто уйти – тоже решение.

Хотя, с другой стороны, если человека собьет машина и он очнется на том свете, то, что с ним произойдет? Точнее, что происходит на том свете, когда появляется новый мертвый человек. А разве там появляется человек или его душа в обличии человека, каким она была в земной жизни? Ну, предположим, что появляется человек, у которого еще сохраняется свой внешний облик и душа, но он уже не может считаться живым, так как перешел на новый уровень восприятия происходящего и удовлетворения потребностей, коих у него сейчас не должно быть. Ведь насыщение происходит теперь не телесное, а больше духовное. Если раньше, ты кормишь тело, чтобы сохранить душу, то теперь ты подпитываешь чем-то душу, чтобы быть в теле.

Получается, что человек застревает в каком-то подобии посмертия – месте, где собираются такие, как и ты, чтобы проследовать дорогой до Рая или Ада. Это так утрированно и заезжено, хоть мне и кажется, что система в посмертии намного сложнее. Бюрократия – это что-то на уровне инстинктов, значит присуще душе, соответственно здесь тоже имеет силу. Возможно, больше, чем в земной жизни.

А ведь такой сюжет можно вложить в новую книгу. Поразмышлять о происходящем на том свете. Придумать аквариум и запустить туда малька, а потом просто следить за тем, что происходит, не нарушая естественное движение и документировать результат. Вуаля, я получаю посмертие, а читатель – идею для размышления. Чувствую гнев христианства.

На этом всё. Буду стараться держать тебя в курсе событий. Ну, то есть себя держать в курсе».

В квартире было тихо. Кухня хрустела сухарями на столе и шелестела пакетиками на холодильнике. Паркет съедал звуки шагов, а стены сужали артерии переходов между комнатами. Не давали ни одному потоку циркулирующей энергии расплескаться за пределы этих перегородок. Катя заперлась в ванне и было слышно, как заработал водопад водопроводной химии. Она собиралась устроить, заплыв баттерфляем в своей бобриной запруде. Это надолго. Можно сходить подышать воздухом.

На лестничной площадке три лифта. И нажимая на серебристый кружок, я всегда начинаю играть в интуицию. Угадываю, какой именно лифт приедет меня забирать. Из десяти случаев шесть всегда безошибочные, один неверный, потому что звук у второго и третьего всегда одинаковый, а три я не угадываю, потому что тороплюсь. В этот раз приехал первый и из новой десятки первый промах, но я его оставлю без учета.

Из зеркала внутри кабины на меня смотрит совершенно другой человек: уставший и апатичный. Круги под глазами, морщины на лбу и от улыбки только две небольших траншеи по бокам губ. Выгляжу так, словно мою кожу сначала постирали при сорока градусах, а потом поставили на двухчасовой отжим, прежде чем пришили обратно и пустили в люди. Ладно, это только прогулка, а не ланч среди джентльменов.

На улице прохладно. Застегиваю молнию и прижимаю воротник. Зонт с треском открывается, будто раскрываю парашют на десятитысячах. Полет нормальный, переизбытка воздуха не чувствую, в ногах не ломит, люди не раздражают. Обычно гуляю в парк, но туда нужно идти, если есть какие-то вопросы, что нужно разрешить. Небольшая терапия при расхламлении чердака. А, когда на чердаке нет лишних коробок, то лучше прогуляться среди людей, подслушать случайный разговор или поплавать в общем потоке. Представить, что ты – как все, кто возвращается с работы или спешит на нее. В общем попытаться успеть опоздать, чтобы прийти вовремя, когда тебя уже не ждут.

Снова думаю о Кате и том, что она сказала, но вместо ответа, слышу строчки: «Мы мысленно делились чем попало, но отдавали то, что не вернуть. В надежде всё сберечь от снегопада, бездумно дали в луже утонуть». Вижу своё отражение в луже на асфальте и наступаю себе на лицо, оставляя лишь брызги на брюках.

А вот, если действительно, на том свете есть какие-нибудь организации, что занимаются новоприбывшими душами. То, что входит в их обязанности и, как они понимают, что кто-то прибыл? Ну, то есть это же не маршрутка, которая прибыла по маршруту и ссадила всех на остановке. После чего их встречает гид, который готов провести куда нужно. А, куда нужно? Да и, как выглядит тот, кто их встречает или отлавливает, или приманивает? Это кто-то из костей в плаще или такой же человек?

Не думаю, что этот кто-то выглядит, как будто по объявлению на работу пришел, а тут график 24/вечность, полный Божественный пакет и питание солнечной энергией, сытное ультрафиолетовое смузи. Звучит, как бред. Жаль, что мы не можем заглянуть на ту сторону. Умереть всего на пару минут, чтобы своими глазами увидеть и походить в другом мире. Идея очень сомнительная, да и какова будет плата, которую можно отдать за короткое путешествие? Нда. А смогу ли я понять, что мертв, если окажусь на том свете?

Леша скользил среди людей и даже не старался обходить лужи. Зонт перекрывал часть обзора, но все равно было видно больше, чем он мог закрыть. И дождь перестал застенчиво барабанить по карнизам, встав стеной. Было свежо и безветренно. Казалось, что и мир затих в единственном желании – сбежать с улицы. Покинуть обращенный на них взгляд неба, сменив его на облака потолков. Где в искусственных окнах весь мир, а в стальных коробках что-то похожее на огонь солнца, но регулируемое по желанию.

И за секунду до того, как Леша ступил на зебру из-за поворота вылетела та, кого он представил, прежде чем решил, что интересно увидеть тот свет своими глазами. Ровно настолько, пока его еще можно будет реанимировать. Ровно настолько, чтобы оказаться случайной жертвой под колесами.

Глава 2. День первый

Голубые стены – это не то, что приятно увидеть после долгого сна. Открываешь глаза в надежде на новый прекрасный день, а узнаешь, что твой вчерашний день обрывается так, что теперь перед тобой больничный холод коридоров и тихие всхлипывания с соседних коек. Пахнет хлоркой, будто воздух, которым ты дышал до этого был отравлен испарениями свободомыслия и наслаждения, а сейчас ты должен вдыхать что-то тяжелое и отрезвляющее. В твоих мыслях не должно оставаться и капли сомнения по поводу выздоровления, но и самого здоровья как такового там тоже не будет. Здоровье – это состояние, при котором ты можешь испытывать весь спектр счастья без каких-либо отклонений в чувствах. А вот выздоровление – это долгая дорога по краю обрыва, когда у тебя перехватывает дыхание на каждой кочке и на вопрос: может мороженого? Ты отвечаешь: а может отвалите?

Раздражение – неотъемлемая часть выздоровления. Ты идешь на поправку и начинаешь замечать, как агрессия сменяется надеждой, а раздражение перерастает в способность видеть прекрасное. Тебя пичкают кислятиной, томно вздыхая, когда ты морщишься. А после выписки натягивают последнюю искусственную улыбку и провожают в путь до очередного свидания в ординаторской. Водоворот больных. Водопад рецептов и таблеток. Вселенная врачей и пациентов.

Леша открыл глаза и к своему удивлению был потерян не меньше, чем Танин мячик, что угодил в речку для сплава по тихому течению своей истории. Палата напоминала подъезд и по виду, и по запаху. Оскалившиеся стены пускали слюну побелки на пол, а подобие люстр, намертво, прилипшие к нёбу освещали толи часть комнаты, толи просто создавали вокруг себя облако света. И в этой тухлой комнате, пропотевая от затхлого запаха ссанины и хлора, очнулся Леша. У него было всего одно желание – спрыгнуть с этого, как кажется, похмельного вертолета и блевануть, причем прежде, чем кто-то осудительно цыкнет. Но всё оказалось намного сложнее.

По коридору шоркали чьи-то тапки. Ни голосов, ни звука каталок за дверью, только чьи-то одиночные шаги, причем такие мерзкие, что они отдавали эхом не только в коридоре, но и по мозгам. Будто тапки шаркали внутри черепной коробки. Будто коридор заканчивается, упираясь в затылок и этот больной целенаправленно стремится протестировать твою нервную систему. И чем ближе он приближается к своей цели, тем невыносимее это слушать и слышать вообще. Затем звук затихает и открывается дверь. На пороге стоит мужчина в халате. Он отрывает нос от бумаг, улавливая запах мочи, затем переводит взгляд на Лешу и натянуто улыбается в пустоту.

– Доброе утро, Алексей Викторович. Меня зовут Виктор Алексеевич и я, заведующий отделением травматологии.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? Катя здесь?

– Ну, как откуда, у нас ваш телефон и мы смогли дозвониться вашей Маме. Она-то и сообщила нам все нужные данные, для того, чтобы мы могли завести на вас карту. Как же без карты?! А то, случись с вами что-то еще, а данных просто нет.

– А как разблокировали?

– Ручками. У вас же их не оторвало, что было бы очень прискорбно, – врач усмехнулся.

– Вы издеваетесь?

– Простите, неуместный врачебный юмор. – он выждал секундную паузу. -Скажите, как вы себя чувствуете?

– А для ответа можно использовать любое слово?

– Абсолютно, если вы чувствуете, что именно оно сможет охарактеризовать общее самочувствие.

– Ебано. Ну, то есть плохо. На три из десяти.

– Ага, хорошо, – врач отметил что-то в бумагах и продолжил, – вас тошнило сегодня? Может, сходили под себя?

– Бля, я что похож на овощ, который ссыт под себя? – что-то внутри завопило от злости.

– Я этого не говорил. Я лишь хочу понять, как вы себя чувствуете и можно ли вас будет выписать или нужно еще оставить на пару дней под присмотром? Поэтому, мои вопросы не имеют за собой ничего такого зазорного, только уточнения и чисто в медицинских целях.

– Нет, я не ходил под себя! Это кто-то с соседней койки, я его еще не видел, но сразу почувствовал, как проснулся. И меня сильно тошнит, будто я с похмелья. Ощущение, что по мне, как катком прошлись.

– А что вы последнее помните? Знаете, где вы сейчас?

– Я понимаю, что в больнице, но не могу вспомнить почему именно здесь оказался. Такой большой провал в воспоминаниях, как в сериалах, когда человек ушел в кому, а потом проснулся через несколько лет и понятия не имеет, что в мире происходит. А у меня в воспоминаниях, я иду по улице, а затем просыпаюсь здесь и мне хочется блевать. И я вообще ни черта не понимаю.

– Ага, хорошо. – Врач снова что-то отмечает и продолжает, – вас привезли вчера вечером к нам в отделение, после аварии на перекрестке. У вас легкое сотрясение мозга, можно сказать ушиб и многочисленные гематомы по всему телу. Еще несколько трещин в ребрах, но это не критично, желательно не поднимать никаких тяжестей и дать костям спокойно срастись вновь. А, чтобы гематомы быстрее рассосались я выпишу вам мазь и рецепт вы получите на выписке. Там же я пропишу таблетки, что нужно пить при острой головной боли. Вы должны не игнорировать боль, а приглушать стимуляторами.

Врач напоминал типичного мужчину лет сорока с огромной щеткой над губой. Его голубые глаза в тон стенам бегло искали на чем остановиться, чтобы не смотреть в глаза пациенту. Двойной подбородок выпирал вперед, наградив его неправильным прикусом, а где-то под халатом на толстой цепи висел крестик. Не обязательно быть верующим, чтобы носить крестик, но престижа это добавляет в глазах пациентов.

И пока он объяснял последствия аварии, Леша видел свою картину происходящего. Всего за секунду до удара, визг колес отчетливо отразился от гладкого асфальта. Эхо коснулось проходящих мимо людей, оставив вне участия. Никто не обратил внимание на звук, но каждый увидел падение. Леша налетел на капот машины и отскочил на несколько метров, так, что хватило удариться головой об асфальт, но остаться живым. Мысли предательски рисовали картину того, что могло случиться, если бы удар был чуть сильнее и он смог бы увидеть тот свет. Тогда и удар был бы оправдан и само его появление, пусть и случайное. Только всё случилось иначе и тем лучше, ведь никогда не знаешь, кто придет тебе на помощь?

Лишняя секунда могла обернуться крахом всего путешествия. Экскурсионная прогулка могла закончиться реальным заточением в месте, которое до этого никто не видел. Получается, что чем сильнее желание, тем быстрее оно исполняется и совершенно не важно как, главное, что для тебя.

– Можете сказать, сколько вам полных лет и назвать адрес проживания?

– Это зачем?

– Хочу проверить, не связан ли ушиб с потерей памяти. Бывают такие случаи, что после аварии человек не может вспомнить простейших вещей. Так сказать, кратковременная потеря памяти. После нескольких дней лечения и должного ухода пациент восстанавливает полную картину происходящего и к нему возвращаются воспоминания. Тогда человек может полностью рассказать, что он знает о себе и соответственно вернуться в мир. Но, если у вас этого не будет наблюдаться, то для нас обоих это будет лучше. Быстрее сможете вернуться к привычной жизни.

– Мне тридцать один год. Я проживаю в Люберцах…

– Достаточно. Точную улицу, дом, квартиру помните?

– Да.

– Добраться сами сможете или за вами кто-то приедет?

– Смогу. А кто знает, что я в больнице? Только Мама, но она слишком далеко живет, чтобы приехать за мной.

– Вы назвали имя Катя в самом начале.

– Да, это моя девушка, но вы сказали, что ей не звонили. Значит, она не знает и не приходила. Можете вернуть мой телефон?

– Он лежит в кладовой за регистратурой. Но, насколько я помню, он разряжен. Мы успели дозвониться до вашей Мамы, а после он разрядился.

– Так и когда я могу уйти домой?

– После обеда. У вас будет еще одна перевязка и вы сможете спокойно уйти домой. У сестры заберете одежду и рецепт на таблетки и мазь от гематом. Еще я оставлю направление на повторный осмотр и напишу названия нескольких лекарств, которые нужно пропить курсом.

– Спасибо.

– И еще, Алексей, не забрасывайте писать начатый дневник. Я уверен, что то, что вы будете там отмечать, поможет в дальнейшем. А вас ждет нечто более трудное, чем столкновение с машиной. Возможно, самое трудное из того, что с вами происходило в реальной жизни, нежели произойдет в Пробуждении. До свидания!

– Не понял. Что вы имеете ввиду?

Врач проигнорировал последний вопрос и вышел. Леша успел запомнить, что на ногах у него были тапочки, похожие на те, что носил раньше отец. И рваный на пятке носок. Очень странное дело, но тоже похожий на тот, который мог носить отец. Почему именно отец вспомнился Леше он не понимал, но больше всего его заботили последние слова заведующего. Он будто начинал фразу так, как мог говорить в мыслях, а закончил так, как он закончил бы сам для себя вслух.

Снова шлепанье тапок в коридоре, но уже в обратную сторону.

День, как день рождение без даты. Не помнишь, как уснул в прошлом дне, но проснулся так, словно этот день для тебя первый. Такое видимое разделение на то, что было вчера и то, что происходит сегодня. Два разных дня и, как будто две разных жизни. С сегодняшнего дня нужно смириться, что гематомы – это теперь часть моего сегодня, впрочем, как и боль в области ребер. Раз мне теперь нужно быть осторожным, то привычные раньше вещи не смогу выполнять с простотой. Не думаю, что и напрягаться придется, но осторожным быть обязан. Головная боль, как она есть сейчас – это тоже что-то новое для меня. Раньше я испытывал похмелье, но после одного сеанса «очищения» в тазоприёмник становилось легче и день приобретал окрас не флешбеков высадки во Вьетнаме, а вполне человеческой жизни. Помыт, побрит, сыт и уже окунулся в бездонный порноокеан информации интернета. Быт, обыденность, забытие.

Если получается крутить головой, то нужно посмотреть кто рядом со мной. Уж больно странный этот тип, да еще и нестерпимая вонь, которая его окружает, а меня выворачивает.

Леша помассировал шею руками и сфокусировался на размякшем потолке. Точнее на остатках белого суфле, что свисает с него, как жуткие ожоги. Попытка крутить головой без тошноты должна решить один неразрешимый вопрос: кто ссытся рядом с ним, да еще и стонет, словно парализованный. Может ему нужна помощь, но что Леша, что заведующий, который проигнорировал и этот вопрос, точнее ответ, не обращают на него внимание. Может, заведующий что-то знает и это вполне нормальная практика в отделении, но вонь, что сопровождает всё это утро, уже перестает быть шуткой.

И стоило ему развернуться, как он остолбенел и потерял ход мысли.

Блять, а где человек, что рядом со мной стонал? Если это какой-то прикол, то чертовски не смешной. Может я вообще не в аварию попал, а это был какой-то запланированный розыгрыш, вышедший из-под контроля на дороге, но в этом отделении продолжающийся? Я знаю только одного человека, что мог такое придумать и продолжать реализовывать, даже с негативными последствиями. Это в его стиле и за это я его люблю, но вряд ли он сейчас в этом городе. Он обычно предупреждает, когда вернется, а мы последний раз с ним разговаривали пару месяцев назад, когда он только заселился в бунгало на Бали. Значит, это не может быть он. Еще и позвонить ему не могу. Но, тогда предположим, что это даже не звук из моей палаты, раз я тут один, а предположим из соседней. Тогда откуда этот нестерпимый запах мочи? Не может человек за стеной так уссатся, что провоняет всё отделение. Если только… – Леша одернул одеяло, но там было сухо, – обоссался не я.

Соседнюю кровать тоже никто не занимал. Леша находился в пустой палате, окнами выходящей не на улицу, а на спину соседнего здания. Кирпичи отражали дневной свет, но недостаточно, чтобы в комнате было светло днем. Ощущение времени в такой обстановке, также, как и галлюцинации становятся реальными. Звуки, слова, запахи могут стать обманом не только зрения, но осязания и обоняния. В любой момент реальность повернется таким образом, что ни одно из происходящих событий не сможет называться настоящим. И никаким временем вообще. Обман, в который придется поверить, ведь этот розыгрыш подстраивает не ситуация или человек, а мозг и он уже верит в это. И где бы не оказался, ты все равно увидишь то, что не хочешь принять.

Внезапно ребра потянуло так, будто весь сеанс иглоукалывания пришелся лишь на правую сторону и точечно под ребра. На стенах нет ни одного подобия часов, впрочем, как и тех, кто мог подсказать время. Леша вышел в коридор, но и там практически никого. Тишина. Если есть понятие гробовой тишины, то она звучала именно так, как Леша слышал её в стенах этого отделения. Склизкая, ватная, в которой ты увяз. Само отделение навевало дежавю, точно в таком же он лежал в двенадцать лет, когда сломал ногу в первый раз; в этом же отделении он был и в двадцать три, когда попал в аварию на мотоцикле и сломал ногу во второй раз; и в этом же отделении он в свои тридцать один. Разница была только в том, что это было в разных городах. Закольцованный шаблон.

Когда придумывали больничные халаты для персонала, тогда и разработали дизайн отделений, чтобы пациенты могли ощущать себя спокойно в одинаковых коридорах. Где бы ты не жил, ты всегда попадешь в одно и тоже отделение. Не удивительно было бы увидеть и персонал похожий друг на друга. «Один персонал во все регионы. Одна медицина для всех регионов» – утопичный слоган, но почему- то не кажущийся таковым.

– И что, совсем никого? – Леша покрутился на одном месте и увидел мужчину, сидящего рядом с его палатой. – Подскажите, а сколько сейчас время?

– Ровно четырнадцать часов. – мрачно ответил мужчина, закрывая лицо газетой.

– Отлично, пора уходить. – и уже про себя спросил: Так, где тут регистратура?

Прежде чем искать медсестру, Леша решил удостовериться, что всё происходящее реально. Он наклонился к незнакомцу и посмотрел на верхних полях газеты дату выпуска: 1 мая 2022 года. А на главной странице фотография человека в метро и большими буквами: «Человек пропал в метро». Внезапное облегчение вернуло его в реальность, и он выдохнул. Если вчера был последний день апреля, то сегодня соответственно должен быть первый день мая, как это и случилось. Пусть хоть одна вещь сошлась с тем, что должно существовать. Остальное можно списать на галлюцинации, да и вообще не предавать особого значения. Мало ли, что может происходить с человеком после ушиба головы. Слышать и чувствовать странности находясь в больничной палате, там, где испытывают твою волю к выздоровлению – это вполне нормальные вещи. На свежем воздухе эта блажь исчезнет.

В конце коридора появилась медсестра. Она вышла из крайней палаты и пошла в сторону сестринской. Туда же пошел и Леша. Они столкнулись у двери и только тогда девушка оторвала взгляд от бумаг и произнесла:

– Вы опаздываете. – начала она противным писклявым голосом. – Вам сказано было прийти в обед и ни минутой позже. Почему я должна вас ждать?

– Так я и пришел вовремя. Сейчас четырнадцать часов. – Леша начал оправдываться, хоть и был уверен, что прав.

– Сейчас вообще-то пятнадцать часов, а не четырнадцать. И лишний час мне пришлось провести не за обедом, а разыскивая вас по всему отделению. Разве, так поступают порядочные люди?

– Но откуда я знал, сколько сейчас времени, если в палате нет часов?

– Но вы же с уверенность мне назвали время, значит откуда-то знаете. Иначе просто промолчали, а не вздумали выяснять отношения.

– Да я и не выясняю отношения. Просто говорю, что узнал время и пришел. Мне мужчина в коридоре подсказал, а то, что он перепутал четырнадцать и пятнадцать, так это не моя проблема.

– Ну и не моя точно. Вы опоздали, и я осталась без обеда. Так что давайте не будем пререкаться.

– Да я и не собирался с вами пререкаться. Давайте перевяжемся или что там нужно сделать, и я пойду домой.

– Одолжений мне тоже не нужно делать. Садитесь на кушетку, – девушка показала рукой на серую лавочку, обтянутую клеенкой, – и распутывайте бинт на голове.

– Сам?

– А вам в этом нужна какая-то помощь?

– Ну, ведь там травма или ушиб, я точно не знаю? Вы ведь медсестра, вам виднее.

– Мне то виднее. Травма – это отсутствие рук, а у вас они на месте. Так что садитесь и распутывайте бинт.

– Снова шутка про руки. У вас тут какие-то странные шутки, что у заведующего, что у медсестры. – произнес вполголоса.

– Что вы говорите?

– Ничего. Я понял, что нужно распутывать всё самому.

– Начинайте! Я заполню бумаги и подойду.

Бинты были больше не нужны. Все ссадины за ночь зарубцевались, и медсестра обработала их только мазью, после чего отпустила Лешу. Он забрал свои вещи из кладовой и первым делом достал телефон. Он действительно разрядился и по стеклу пошли трещины, но раз с него вчера успели дозвониться Маме, значит телефон еще фурычит. Возможно Катя с ума сходит? В Москве слишком много больниц и не думаю, что она смогла бы не дозвониться во все. Или она совсем никуда не звонила и не искала? Её ведь нет в приемном отделении. Её вообще нигде нет. Как и того незнакомца, что подсказал время. Кого он тогда ждал, если в палате кроме меня никого не было? Ведь не было, я же крутил головой, а кровати все были не заняты. Странное место. Хорошо, что не придется здесь остаться надолго.

У входа в больницу стояли бомбилы. Работенка не пыльная, считая, что каждый больной, что выходит, обязательно будет искать машину. Не было случаев, чтобы кто-то после голубых казематов согласился еще с людьми ехать в несколько пересадок до дома. Комфортнее сесть в машину, переплатить за удобство и всю дорогу размышлять о том, как прекрасен мир, когда вся твоя жизнь не делится на прием лекарства, больничную утку и просмотр телепередачи – невероятная жизнь за окном. И не важно какой водитель, главное, чтобы всю дорогу играла музыка и он чрезвычайно учтиво молчал. Сейчас точно не до разговоров и вряд ли хоть один будет интересный. Скорее у водилы пол семьи лежало в больницах, а кто-нибудь и вовсе совершил побег, чтобы напиться водочки, потому что трубы горят, а спиртягу медсестры не дают, грымзы. Или же он поделится душещипательной историей о том, как ему вырезали аппендицит, после чего он заболел ветрянкой, чего не произошло с ним в детстве, а потом и вовсе коронавирус застал не вовремя. В общем молчаливый водитель – золото, пиздлявый – разочарование.

– Шеф, сколько возьмешь до Люберец?

– За пятьсот. Поедешь?

– Не наглей, четыреста, ты же не в Москву меня повезешь.

– Ладно, садись.

– А может за триста пятьдесят?

– Теперь ты не наглей, я же согласился на четыреста. Или уже не едешь?

– Еду, еду, шеф.

Дорога успокаивала в своем стремлении куда-то виться, словно ручей, бесконечно уходящий всё дальше и дальше от источника. Между камней-высоток, бурелома игровых площадок и валежника парков. Скользкая тропа, ведущая толи на погибель, то ли на спасение. Смотря, что выбирает сам путник. Вся цель в глазах смотрящего, дорога – средство достижения, а не сам результат. И выдвигаясь в путь ищешь отмщение каждому своему слову, как будто в великом побоище цели и мотивации, победили слова, сказанные не в пользу одного или другого, а для общего ободрения самой идеи. И сколько бы ты не прошел, каждое это слово должно быть не в укор, чтобы не пришлось оправдываться перед самим собой. Это последнее дело, когда оказывается, что виноват ты сам.

И весь мир за грязным окном куда-то стремился. Пытался изменить что-то важное, что-то такое, что еще можно или нужно изменить. И вот эти призрачные фигуры из мыслей и чувств куда-то бегут. В вечном желании успеть, всегда опаздывают. И здесь не время в этом виновато, его, как ни крути никогда не хватает, как бы заранее ты не выходил. Его ровно столько, сколько могут пройти три стрелки на циферблате и не больше чем, якобы, могут удержать в себе сутки.

А на самом деле времени в состоянии, когда его можно потрогать или почувствовать просто нет. Его не существует. Возможно и всего остального, что придумано, тоже не существует. Но времени в большей степени. Время – это субъективное отношение нас к тому, что было минуту назад и мы можем это еще помнить и тем, что случится дальше, что мы можем придумать, но это вряд ли будет таковым. Ожидание и результат не имеют общей точки выхода.

И вот я наблюдаю за этими людьми, а они мне напоминают аквариум. Мне хочется смотреть и не хочется трогать. Будто весь город – это игровой муляж, такой, который ставят на вокзалах и за пятьдесят рублей можно посмотреть, как сквозь игрушечные туннели и перроны идет поезд. Нажимаешь на кнопки и в этом муляже ночь, на другой кнопке – свет в домах, а на последней можно услышать гудок поезда. И всё в течение двух минут приобретает вполне нормальное движение, живет своей обычной жизнью, как мы к этому привыкли, даже не осознавая, как всё работает. Мы просто привыкли, что движение – это что-то само собой разумеющееся, а не создаваемое кем-то, кого мы не видим. И может всё, что нас окружает – это лишь набор игровых муляжей, даже люди. Стоит кому-то бросить монету в аппарат, и мы живем, куда-то бежим, к чему-то стремимся, а затем время заканчивается, и мы замираем. Может на секунду, а может на час, год. Затем снова и по кругу.

А чтобы заметить, что происходит нужно выключиться из системы, отстраниться, абстрагироваться. Нужно свой проводок закоротить и посмотреть со стороны, как единственному не подключенному к питанию. И вот сидя в такси, как в коробке для сломанных деталей, я отчетливо вижу через грязное стекло, как этот мир в очередной раз на две минуты создает жизнь. Представляю, что я закинул купюру и пальцем нажимаю на кнопку стеклоподъёмника. Сразу в соседнем доме загорелся свет, нажимаю снова и на перекрестке зеленый сигнал светофора, еще раз и где-то загудела скорая помощь. Забавно, как один человек может создать жизнь, просто представляя себя на месте заказывающего музыку, а затем нажимая на кнопки, чтобы получить желаемое. Пусть и ограниченное несколькими действиями.

Внезапно радио смолкло, и пошли помехи. Белый шум заполнил пустоту салона, но водила не обратил на это никакого внимания. Затем в шуме стали проявляться голоса, как в радиоприемнике, когда очень долго настраиваешь нужную волну и вдалеке начинает играть музыка. – Кто-нибудь проверьте у него пульс – раздался женский голос. Шум больше не напоминал помехи, а наоборот имитировал шум дождя. Ливень, такой сильный, как вчера. – Позвоните еще раз в скорую, спросите, как долго они будут ехать – женский голос не переставал напирать. – Он может долго так не пролежать. Слишком много крови теряет. Черт, у него половина лица стерлась об асфальт.

Шум также внезапно прекратился и вновь заиграла музыка.

– Что это сейчас было? – начал Леша.

– Я не знаю, впервые такое слышу, возможно просто помехи на радио или случайно к полицейской волне подключились. Не знаю.

– И часто такое бывает? Ну, чтобы вот такие голоса внезапно начинали говорить или что-то тому подобное?

– Да говорю же, не знаю.

– А почему вы так спокойно к этому относитесь? Вам разве не интересно, что происходит?

– А почему вы так напряжены? Может вы мне скажете, что это было?

– Ааа… забудьте. Может, мне просто показалось, что я что-то узнаю. Возможно просто это была какая-то передача на радио, и мы её словили.

– Вот и я о том, не переживайте. Может, водички?

– Нет, спасибо. Я хочу поскорее оказаться дома, хватит с меня и воды и дождей.

– Скоро будем, еще минут десять, если в пробку на кольце не попадем.

Не знаю почему, но меня обдало мурашками, словно я понимаю, что происходило в том радиошуме, но ничего не могу сказать или сделать. Как будто я сейчас нахожусь там и весь шум – это действительно вчерашний дождь. А, вдруг со мной реально что-то произошло? Да нет, я же здесь. Всё со мной в порядке – я живой. Велико желание думать, что я мертв и это моё посмертие, а тело на самом деле лежит на асфальте. Но, где всему подтверждение? Меня же должен кто-то встретить и точно не бомбила у больницы. Какое-то объяснение должен дать, разъяснить, мол так и так, ты – мертв, это твой последний путь перед Раем или Адом, а теперь пойдем со мной на Божий суд. Но я вполне реально ощущаю боль и еду по Подмосковью домой. Ничего не изменилось в моём сознании, да и в городе я не вижу никаких глобальных изменений. Хотя, откуда я знаю, что должно измениться? Да нет, бред какой-то. Приеду домой, схожу в душ, извинюсь перед Катей и всё придет в норму. У меня просто галлюцинации, от больничной обстановки еще не отошел.

Расплатился с бомбилой последней наличкой из кармана. У самого дома снова пахнет тухлятиной из помойки, как будто больше недели никто не вывозил мусор. Вчера этого запаха не было. Вчера его перебивал ливень. У консьержки как всегда висит записка на стекле: «ушла на четырнадцать минут» и задернуты шторы. Как обычно захрапела в самый разгар рабочего дня. У самых лифтов все измазано песком и штукатуркой. Кто-то из соседей опять затеял ремонт, а консьержка как обычно спит и не предупредила, чтобы они за собой убрали. Кнопки тоже измазаны. Нажимаю на серебряный кружок ключом и жду, когда одна из цифр на табло перед лифтом пересечет значение единицы. Надеюсь первым приедет не грузовой, не особо горю желанием ехать в строительной пыли. Грязные клавиши еще терпимо, но дышать пылью до девятнадцатого этажа – это ощутимый дискомфорт. У самой двери квартиры представляю, как Катя обрадуется, когда я войду… или же наорет, что меня всю ночь не было дома, но, когда узнает, что со мной произошло, станет мягче. Да и я, честно говоря, соскучился, как бы не старался её ненавидеть за все поступки и слова.

Проворачиваю ключи и изнутри до меня доносится странный запах. Как пахнет дом, в котором давно никого не было? Он пахнет пустотой. Пахнет старыми пакетами с крупой, что залежалась на полках и даже моль уже не видит смысла в них поселится. Пахнет мебелью. Когда очень долго в квартире не появляется запахов жизни, то эти самые запахи жизни начинает испускать стоящая мебель. Пахнет клеем и опилками, из которых добрая половина всего гарнитура, пахнет тканью, что впитала в себя всю осевшую пыль, пахнет затхлостью во всех комнатах, что были зашторены на ночь, а остались навсегда. Пахнет всем, но только не жизнью.

Чему я удивляюсь, что никто не встречает меня дома с цветами? Сегодня же понедельник и Катя на работе. Подзаряжу телефон и позвоню ей, предупрежу что со мной все в порядке, и я уже дома. Закажу на вечер доставку чего-нибудь тайского или, на худой конец, сет запеченных роллов. Мы оба их любим. А вообще стоит для начала проветрить квартиру. Запах стоит не хуже, чем был в моей палате. По ощущениям, здесь, словно сто лет уже никто не живет и внутри дивана давно поселился Дракула. Ему тут очень понравилось бы. Так сказать, комфортные условия в шаговой доступности от столицы нашей родины. Трансильвания конечно хорошо, – ха-ха-ха, – но Москва всё же лучше и перспектив в разы больше. Хочешь кровь соси, хочешь телек смотри, одинаково мозги ссыхаются.

В квартире и правда было неестественно тихо. Порой за шутками не видно картины в целом. Ты словно остаешься наедине с собственными ожиданиями, но реальность с ними кардинально разнится и имеет совершенно другой результат. Мы привыкаем к тому, что для нас является привычным, теплым, сохраняющим нашу безопасность и, когда это вдруг нарушается, то шутка переводит страх на иронию. Переводит, как бабушку через перекресток: медленно, нервничая, но сохраняя остатки собственного спокойствия. А потом тебя окатывает холодной реальностью. Ты сталкиваешься с новыми условиями на скорости сто километров в час, вылетаешь через лобовое стекло и тебя размазывает по асфальту, как кусок масла по хлебу. И под струящейся синевой, твоя авария жизненных обстоятельств подобна секунде среди таких же секунд, что формируют бесконечную минуту.

На крючках в коридоре исчезли все сумочки. То бесконечное множество из-за чего были частые ссоры. В открытых шкафах остались зияющие пустоты. Даже сладкий запах магнолии с розами и тот выветрился. Любимый Катин кондиционер и мешочки с сухоцветами. А сейчас там совершенно ничего нет, как будто никогда и не было. Даже след от утюжка, который немного оплавил одну из стенок и тот исчез. В гардеробе ни одной вешалки. Совершенно ни одной, впрочем, как и вещей, что могли на них висеть. Ни зимних, ни осенних. Рота каблуков в красивых коробках тоже пропала. Даже лампочки не было. А она то куда могла уйти? На полках ни одной фотографии, парфюмерный уголок теперь напоминал пустырь. А на кухне не осталось ни посуды, ни одного пакета с крупой. Теперь понятно почему ничего не пахло. Чему пахнуть, когда ничего нет?

Блять, что происходит? Не уж то она меня бросила? После вчерашнего? – Леша схватился за голову и сел на угол дивана, – Ведь я бы извинился за своё поведение, когда вернулся, но меня машина сбила. Как будто я тут один виноват, но ведь можно было бы спокойно поговорить, а не вот так. – Он обвел глазами комнату и замер на входной двери. – Даже ключей не оставила. Точно, ключей не оставила, возможно она решила меня проучить и просто перевезла свои вещи к подруге, той, припизднутой, Оле, у которой до сих пор парня нет. Она еще татухами забивается каждый раз, после неудачного свидания. Сама странная, так еще таких же странных отшивает, как будто ждет единственного и неповторимого мудака. Флаг ей в руки. Значит, она должна была мне написать, ведь судя по всему, она вчера перевезла вещи. Странно только, что она всё так быстро сделала, как будто ждала случая. А вдруг она не к подруге перевезла вещи?

Среди эшелонов мыслей я оказался пассажиром без билета. Человеком, что не должен задавать вопросов, а должен бежать от контролера, который вот-вот настигнет его и высадит на первой попавшейся станции. И среди этих станций к сожалению, нет ни одной со счастливым концом. Его либо высадят на расставании, либо на любовнике. До конечной станции – прощение, нужно иметь, либо билет, либо силу духа, чтоб суметь доехать зайцем.

Я же решил не медлить и взять ситуацию за рога. Поставил телефон на зарядку и вытащил из кармана бутылёк с таблетками. Купил их в аптеке на первом этаже приемного отделения. От череды размышлений я сильно напрягался, чего делать не стоило, и адски заболели ребра. Да и гематомы стали слегка ныть. пришлось выпить несколько таблеток и снова вернутся к телефону.

Так, включайся, родненький. Среди номеров, что могли мне звонить за вчера и сегодня только Мама. Она позвонила четырнадцать раз вчера и столько же сегодня. Но больше никто не звонил. Ни Катя, ни друзья. Ну, друзья то понятно, что не знают про аварию, вряд ли Мама стала бы поднимать панику, раз сама первая узнала о моем состоянии. Но почему не звонила Катя? Что, если вчерашняя авария не случайная? Да нет же. Катя не могла подстроить аварию, она ведь даже не знала, что я пойду гулять и вообще она вчера была в ванне, когда я ушел, так что она даже ухода моего не слышала. Или она хотела вчера поговорить о том, что нам пора расстаться, но я не стал слушать до конца и она решила, что это мой ответ на её решение. Нашла в себе силы так истолковать мой уход от разговора. Она долго терпела, а я просто не замечал. Не хотел замечать, что ей плохо и тяжело. Повел себя, как Отец. Ушел от проблемы, полностью пренебрегая ею, как последний эгоист.

«Нет, нет, нет. Пошли прочь из моей головы, предатели!» – Леша схватился за голову. – «Вы ведь мои мысли, а не соседские, а предаете так, словно я здесь лишний. Будто так мне и надо. Без суда и следствия сразу расстрел на месте. Стой, нужно позвонить! Просто спросить так ли я всё понимаю, вдруг накручиваю себя без особых причин, а дело окажется совершенно в другом. Да, просто позвоню».

На другой стороне не проходил гудок. После десятого раза в тишине прозвучал металлический голос: «Извините, номер не существует или набран неправильно. Пожалуйста, проверьте правильность набранного номера. А затем тоже самое на английском». Сука.

Леша положил трубку и закрыл намокшие глаза. Контролер настиг зайца и вышвырнул даже не на станции, а просто на ходу. Никакого перрона или кассы для одинокого путника, только тишина. Дремучий лес воспоминаний, что с этой секунды попадет под топор лесоруба, а затем на лесопилку. Всё под чистую, как Катя в квартире, он отправит на вырубку. Пусть только пеньки и останутся, разоренные гнезда и затоптанные норы.

Я помню, что купил эту квартиру на свой гонорар и процент от продажи книги «В медленном танце». Это был мой второй бестселлер, после которого фамилия Ильин стала синонимом успеха. Я тогда еще жил один, прежде, чем познакомился с Катей. Это было пять лет назад. С тех пор мало что изменилось, помимо каких-то новых вещей или мебели. Но, глядя на всю эту обстановку я вспоминаю, что до того, как появилась Катя, всё было именно так, как я вижу сейчас. Пустота и тишина. И квартирой это всё стало только благодаря ей. Но ведь так невозможно, чтобы человек ушел и всё вернулось к своему изначальному виду. Так возможно только при одном условии, если – это воспоминание или фотография в альбоме.

Но я ведь всё еще живой и не могу быть в воспоминании. Значит, тут что-то другое и оно находится там, где Катин номер еще существует.

Глава 3. День второй

Дождь больше не мешал думать, наоборот заставлял о чем-то задуматься. Погода диктует не столько свои правила, сколько возможность найти в них свои бреши. Уйти в себя, как ограничение внешней среды на прогулку. Заглянуть в свой солнечный оазис, обливаясь чистой водой из колодца. Утолить жажду понимания себя, но тем самым открыться всему остальному миру и заявить, что ты еще жив и готов жить, сколько бы не было отмерено на невидимом циферблате. И только непогода знает бурю, что разыгралась в твоей душе, знает о той войне, что ведется там не один год. Она видела все кровопролитные сражения за завесой умолчаных мыслей и крайне редких об этом слов. Всё то, что ты никому не расскажешь, увидит тот, кто сможет это понять. Нельзя сказать, что мир враждебен к нам и нельзя сказать, что мы враждебны к миру. Мы враждебны сами к себе и себе подобным, поэтому мир научился молчать и смотреть, стараясь не вмешиваться в то, что суждено каждому разрешить самостоятельно.

Леша в очередной раз набирал номер и не слышал гудков, только одну и ту же фразу о несуществующем номере. Линия связи оборвалась, когда телефонистка перестала понимать в какое гнездо вставлять штекер переключения, чтобы соединить абонентов. Нельзя соединить человека и пустоту. Они просто не смогу выговориться друг другу. Но и нельзя допустить не соединение двух сторон. Один берег всегда должен слышать другой, но, когда эта связь перестает быть стабильной, всем новым судам, покинувшим порт, суждено будет уйти на дно, так и не достигнув берега. И сейчас одно судно медленно наполнялось водой, через брешь в карме.

В зеркале совершенно другой человек. Другие руки, плечи, глаза. Скулы обвисли, как складки у шарпея, мешки под глазами наполнились содержимым и готовы к транспортировке на склад. Складки под носом стали похожи на борозды для пашни, а борода на стройный лес, что давно перестал быть полем. Старые мысли не сменились новыми, вчерашние слова сегодня – эхо, а булькающие шаги утопают в бульоне паркетных костей.

Престол тишины занял законный наследник, что долгие годы был бастардом, а вчера стал императором. В его владениях больше нет жизни, только один человек, который пока не понимает, как ему жить. Что невозможно воплотить для двоих, один будет нести, как крест, затем, как муку, потом, как просьбу. В итоге он захочет кому-то открыться, но сделает это осторожно, стараясь выстрелить рикошетом в себя.

Леша встал под душ не наполняя ванну. Горячий водопад, омывал плечи и с грохотом ниспадал вниз, разбиваясь не о камни на дне, но о ноги. Он поднес руки к лицу и сделал из ладоней лодочку, которой прикрыл нос, чтобы дышать. Затем несколько секунд что-то вспоминал, а потом шепотом произнес:

– О, великая сила Воды! Во имя прилива и отлива. Во имя дождя, града и снега, прошу тебя! Услышь мою молитву и помоги. Смой с меня печаль и груз её отчаянный, позволь мне подышать, но так, чтоб без тоски. Я знаю – виноват, как же быть мне правильным, когда в непонимании сгорели все мосты? И всё, что строит мир мне кажется неправильным, но я не возведу строений в нём других. Позволь мне просто быть! Без гнева, без изгнания, когда всех чувств своих мне просто не забыть. Аминь.

Я надеюсь, что ты всё еще меня слышишь, хоть я давно уже к тебе не обращался. Знаю, что чем лучше мне жилось, тем реже я вспоминал, как мне было раньше. Моих оправданий тебе совсем не хочется слышать, да и ни к чему они сейчас, раз я снова вернулся. Ты всегда была рядом, но я выбирал другой алтарь для своих чувств и мыслей, возвел идол не в том человеке или в том, я до конца теперь не могу разобраться. Слишком много негативных мыслей заняло место и теперь среди них не разобраться: кто желает добра, кто открывает глаза, а кто просто топит меня без права на реабилитацию. И в этом бурном потоке, где у меня нет ни лодки, ни весел, я решил, что обратиться к тебе единственное адекватное решение. Да, возможно обратиться к Богу было бы куда проще, мы ведь дети его, и он слышит каждого и помогает по мере своих возможностей. Но, если Он – отец, то ты – Мать. А Мама всегда слушает внимательнее, чем отец и умеет успокоить так, как этого не сделает он. Поэтому я выбираю тебя, если мне нужен совет или помощь. Поэтому я выбираю тебя, ведь только ты можешь меня обнять, а этого мне сейчас не хватало больше всего – защиты.

Выйдя из ванны Леша вновь взял телефон в руки и посмотрел на пятьдесят исходящих вызовов. На каждый не прошедший гудок и металлический голос на той стороне. На каждую попытку достучаться до небес, кидая камень в одном и том же направлении – вверх в никуда. После чего он открыл заметки и решил добавить новую запись. Сделать второй глоток из своего оазиса, путем разговора с самим собой из будущего. Из не наступившего завтра, которое может быть чем-то в разы привлекательным, чем неразборчивое сегодня. И он начал с того, что хоть и забавно, но правильно:

«Здравствуй, дорогой дневник и Леша, который будет это читать! Чувствую я себя чертовски не важно. Я пока не решил, стоит ли здесь материться или лучше оставить вульгарщину для себя. Не думаю, что ты сейчас джентльмен, который во всем придерживается правил этикета и нормы морали, но всё же. Думаю, что ты и без мата меня поймешь, одной рукой пишем.

Так вот ощущения у меня не важные, если ты помнишь, то вчера я попал в аварию, точнее мы попали, у тебя то ничего сейчас не болит, зажило, а у меня всё ноет. Знаешь, доктор, что вчера был у меня в палате, очень сильно напоминал отца. Я только сегодня до конца это понял и то, чисто случайная мысль пришла, как обрывками из воспоминаний о нем. Эти шлепающие тапки, дырявый носок и манера говорить. Внешне он больше напоминал солянку из какого-то киногероя, книжной фантазии и реально существующего человека. Не уверен, что такие встречаются в жизни, но одного из них мы с тобой увидели. Возможно, у многих детей, выросших в СССР одинаковые привычки и манеры, они ведь в одной школе жизни росли и прошли почти идентичное, хоть и жили, как бы, в разных точках страны. Неудивительно, что совпадения вполне реальны. Но я сейчас даже не об этом. А об Отце в целом. Я совсем не помню, как он выглядел. Да, всё детство я слышал, что копия отца, но глядя на себя в зеркало, не могу представить, как он мог бы выглядеть сейчас. Дважды два не складывается. И знаешь, я не хочу ему звонить. Он сам потерялся из моей жизни, точнее из нашей. С чего бы мне одному пытаться навести мосты?

Не знаю, понимаешь ли ты меня сейчас или в твоей жизни что-то изменилось? Но я сейчас думаю именно так. Не хочу быть тем, кто спасает каждую ситуацию, вылавливая её, как сачком из проруби. Хочу, чтобы обо мне кто-то тоже подумал. А то получается, что, если я не решусь кому-то позвонить или объявится, так все и рады обо мне позабыть. Да я и сам ни к кому не тянусь. Мне никто не нужен. Они сами когда-то решили, что знают лучше меня кем мне быть и чуть не пустили под откос поезд вдохновения и мечты. Вовремя я повзрослел и пресек диверсию на путях. Могло ведь быть иначе и вместо писательской карьеры, я бы жил всё в том же поселке и не знал никакой большой жизни, только отголоски призраков из поезда, которые не упокоились на кладбище. Они бы взывали ко мне в кошмарах. И разве это можно было бы назвать жизнью? У меня вообще не поворачивается язык это чем-то называть.

Еще Катя ушла. По крайней мере я так думаю и уже на восемьдесят шесть процентов уверен. Вещей нет и, как будто вычеркнуты все упоминания о ней. Перечеркнуты и вырваны. Я смотрю на эту пустоту, а тут даже, если все мои вещи сложить в одну кучу, то не пахнет жизнью. Жидкая лужа. А я в ней сопляк, который черпает ладонью и пьёт. Жажда она ведь такая. Не хочу перемывать всё, что случилось позавчера. Ничего не вернуть и не исправить, но можно изменить что-то в сегодня. Я не брошу попыток найти Катю, но пока совершенно не понимаю с чего мне начать.

Хорошая была мысль о книге, которая началась бы с человека, которого сбила машина. Но на деле это не так приятно, как в мыслях. Когда боль становится более чем реальной, переступая порог фантазии и мнимых ощущений, то становится, знаешь, не до истории. Хочется, чтобы всё это поскорее закончилось и снова беззаботно писать, самому додумывая чувства. Беллетристика она ведь не о жизни, а поиске жизни в том, что, якобы, существовать не может. Или не должно, но существует.

Знаешь, если бы я сейчас находился на том свете, то совсем бы этого не понял. Мир вокруг не изменился. Всё такое же и даже проводник, который должен был меня встретить и тот опоздал или вовсе не пришел. Может проспал, а может, как доставщик с навигатором, заблудился среди домов. Кто его знает? Но я сейчас сижу у себя дома и понятия не имею, что делать в этом посмертии? Нет, я живой, но просто воображаю, как это могло быть. И у меня нет никаких догадок. Впрочем, как и ответов от кого-нибудь понимающего происходящее.

Сходить что ли в бар? Давно я не бывал в таких местах. Но, раз я воображаю, то пусть это будет не обычный бар со всякими обрыганами, а другой. Такое место, куда приходят люди, у которых есть душевные травмы или те, кто разочаровался в жизни, а может и те, и другие. Пусть это место будет для всех внутренне искалеченных и не важно, что именно случилось, но важно именно это условие. То есть в этом месте будут только такие люди и им необязательно общаться между собой, но там они смогут унять боль за парочкой шотов и разговором с барменом. Идеальное место! Удобный кабинет психолога, когда он тебе и друг и выпивку подливает. Прям стартап какой-то получается.

Ладно, спасибо, что выслушал. Мне это было необходимо. Буду держать тебя в курсе происходящего. До связи».

В строке уведомлений высветилось новое письмо в почтовом ящике. Раньше почта имела свой сакральный смысл, когда каждое письмо или бандероль носила частичку человека его отправляющего. Все теплые или ненавистные мысли выписывались на крошечный клочок бумаги, который хранил это даже после смерти адресата и получателя. Письмо могло рассказать историю написанного, даже без регистрации и смс, просто так, ведь в этом заключена его единственная на свете работа – сохранить момент. Письмо, как пилигрим, что пошел в поисках гроба Господня в земли, раньше не существовавшие в его мире. И оказываясь в руках получателя, спустя долгое время, начинал рассказывать о том, что знает и о том, что видел. А нынешние мессенджеры так не могут. Они лишь потребляют тонны слов, миллионы терабайт информации и ничего с ней не делают. Как черная дыра, что засасывает объекты, материю и свет. Наши мысли и эмоции пропадают на безграничном поле слов, огрызков фраз и голосовых сообщений. А когда не станет адресата и получателя, то и пузырь их общения лопнет, оставив лишь мыльный след на несколько секунд.

В письме пришла повестка о вызове на судебный процесс по нанесению ущерба в ДТП. Судебное заседание состоится четырнадцатого мая в двенадцать часов дня, то есть через две недели. В это время входили все внутренние проволочки подготовки дела, а также обязательные для разрешения конфликта. Мне следовало ещё найти юриста, что поможет подготовить документы, но я сегодня не настроен кого-либо искать, кроме себя или лучше сказать, своего душевного я. На письмо отвечать не нужно, что хорошо. Значит просто отмечу в календаре дату и время. И нужно поставить напоминание, чтобы точно не забыть про юриста, а то вместо свидетельских показаний, заключения врача и осмотра скорой помощи принесу чеки из магазина. Сомнительное приключение будет, если меня осудят вместо водителя и придется выплачивать штраф за свою глупость. Вот будет смешно.

Дождь за окном перестал барабанить, сочувствуя моим переживаниям. И одним скромным просветом солнце заглянуло в кухню.

А я уж думал, что придется и сегодня промокнуть, – Леша улыбнулся солнцу, – а тут ты пришло. Как же давно тебя не хватало, заждался, если честно. Зима все нервы оголила и оскаливалась на мои и без того хрупкие кости. Уже не надеялся тебя застать у себя в гостях, но очень рад, что ты вернулось. Возможно, сейчас и есть идеальный момент, чтобы поехать в центр и наконец-то выпить от души. Знаю, знаю, что я на таблетках, но, может в совокупности они дадут хороший эффект обезболивания и я смогу нормально подышать. Думаю, что ты меня понимаешь, а не учтиво болтаешь головой для всех без разбора. Такого отношения я уже объелся.

Снова три лифтовые шкатулки. По звукам, едет третий, он самый грузный и громкий, но похожий звук и у второго. Первый совершенно бесшумный. Прислоняться к дверям нельзя – это читерство, но закрывая глаза можно дать волю интуиции. И она подсказывает, что несмотря на весь исходящий от шкатулок шум, приедет первый. Ожидание. И действительно приезжает первый. Щелкаю брелоком по бляшке первого этажа и остаюсь один на один с собой в отражении. Глаза уставшие, вид потрепанный, волосы торчат с разных сторон. Не голова, а тюк сена.

На небе всё ярче расходилось солнце. Отлеживаясь почти всю зиму на печи, оно стало расходиться по небу и расхаживать свои занемевшие косточки. Впереди наступает жаркая пора и ему следует привести себя в порядок перед марафоном коктейлей с кондиционерами.

Выхожу на улицу. На каждом перекрестке зеленый свет. Навстречу идут лишь молодые девушки и каждая улыбается. У автоматов по продаже билетов пригородного сообщения никого нет, а поезд на Москву ещё только через десять минут прибывает. Всё удачно складывается. Но обычно такое везение обязательно уравновешивается чем-то равнозначным. И раз у судьбы весь мир под каблуком и никак не перестроить эту систему, то пусть всё перевернется хоть вверх дном, но у пьяного и под потолком найдется способ обмануть систему. А пока счастье и удача на моей стороне, не буду плодить сомнения, что, если сейчас я выпить готов, то это крутое решение. Хорошие строчки вышли, главное их записать, а то снова забуду.

Дорога заняла не меньше сорока скучных минут. Поезд уже соприкоснулся со станцией Казанского вокзала и люди засуетились у выхода. Каждый хотел быть первым, но каким бы не выходил из поезда, в толпе ты всегда оказываешься в середине. Лучше уж не торопиться и подождать пока основной поток на нерест перестанет мутить воду и успокоит течение. Тогда и стоит включаться в игру. Все соперники вспотели, но выиграли, а я же выбираю остаться свежим на пару часов дольше, пусть и сошел с гонки еще на старте.

Невозможно везде успевать и при этом наслаждаться жизнью. Ты либо выбираешь одно, либо ничего. А тот, кто говорит, что успевает и то, и другое, так он просто пиздит, причем не вам, а самому себе. Очень страшная сила вранье себе. Так ты из человека примитивного становишься сверхспособным к разного рода «сочинительству», и вся твоя жизнь превращается в круговерть самовнушения и самообмана. Только и видно, как поднимается пыль из-под твоих индюшачьих лапок.

Спускаюсь по переходам со станции в подземелье метро. Сажусь на Красную ветку в сторону Лубянки. Пять минут по затвердевшим кишкам столицы. В метро шумно. В переходах людно. В центре Москвы и шумно и людно, – думаю про себя. Столько разных лиц, но никого не запоминаешь. Идешь так, словно пробиваешься через живые заграждения, а еще хочется красотами города насладиться, но кругом только те, кто хочет куда-то успеть. Среди этих успевающих порядка сорока процентов, повторюсь, пиздящих. Несутся, глаза оголтелые, что-то кому-то рассказывают через гарнитуру, да на время поглядывают. Затем добегают до перекрестка, где людей поменьше и останавливаются, чтобы отдышатся. Потом разворачиваются и обратно наводить пустую суету. А ты смотришь на них и восхищаешься, мол, продуктивные ребята, всё-таки Москва – центр трудового пиздёжмейкинга. Но не бежишь за ними, а продолжаешь восхищаться колоритом архитектуры и жизни в целом, но прижавшись немного к краю тротуара, дабы не мешать гоночному потоку.

Среди очередных зеленых светофоров двигаюсь в направлении тихих улиц и тупиков. Выхожу на улицу Маросейку, между Лубянкой и Китай-городом, продолжая неспешно прогуливаться и высматривать какой-нибудь интересный бар. Нужно что-то такое, что по эстетике и атмосфере может напоминать мои мысли из дневника. Днем, когда все чересчур заняты, вряд ли там будет много людей, значит мне не придется бронировать столик у туалета и ждать еще, когда он освободится. Люди ведь пьют до талого, пока их не начнут выносить под руки, причем те, кто до талого не успел накидаться. Слабые на желудок так вообще спальное место в туалете находят. А сильные делают это с гордостью и на улице, возможно в перерывах между покурить. Так сказать, шлюзы прочищают перед очередным налетом на немецкий пивной блиндаж или перед английской эскадрильей шотов.

С Маросейки сворачиваю в Армянский переулок, а оттуда в Сверчков. Улица совсем безлюдная и всего в нескольких домах передо собой я вижу большую вывеску на заведении с панорамными окнами: «Белый бар на Черной улице». Написано в виде анаграммы, то есть белый – черными буквами, а черный – белыми. Вот та самая эстетика, которую я видимо и искал. Только странно, что улица совсем не черная, ну, по названию на карте, хотя, здесь я не вижу больше никаких заведений, да и номеров на домах тоже. Может, это своеобразная шутка? Никаких заведений = никаких вывесок, следственно и темно на улице. Ладно, догадки у меня могут быть совершенно сумасшедшими.

На входе стеклянная дверь, но тонированная с обратной стороны. С улицы не видно, что за ней, а изнутри, скорее всего видно, что происходит на улице. Внутри пахнет жареным мясом и дымом от углей. Аппетит сразу поднял обе руки за вкусный обед. Где-то с бара запахло виски и зашипела бутылочка кока-колы. У самого входа небольшой уголок под гардероб. Деревянные вешалки и штанги в три ряда на уровне глаз. И весь гардероб закрывается длинной серой шторой в тон стенам.

Зал не напоминает обычный бар с выщербленными полами и залитые пивом. На стенах нет вызывающих плакатов, но антураж вырезан из дерева. Никаких угловых диванов, только круглые столики на тонких ножках в одной концепции со стульями и барная стойка из массива дерева в полукруг. Бармену отчетливо видно всё, что происходит внутри. Позади него такая же полукруглая витрина, уставленная бутылками под самый потолок, будто ярусы не заканчиваются, а уходят выше, переходя в невидимый склад. Вдобавок на нескольких внутренних колоннах зеркала в пол. Они визуально расширяют пространство, что создает эффект иллюзии простора. Мягкий свет сочится над каждым столом в отдельности и нет ни одного, что подсвечивал бы весь зал. Так, каждый столик получает свою индивидуальную ширму. И за несколькими таким ширмами в разных концах зала сидели мужчины. Но сидели повернутые друг к другу спинами.

– Добрый день! Приветствую Вас в Белом баре. Желаете аперитив перед подачей обеда?

Леша уставился на бармена, который напоминал переводную картинку или человека с фотографии персонала загородного клуба. Прямой нос, тонкие острые скулы и плотные лодочки губ. Над переносицей линия шрама, как подсохшая капля молока. Плечи неестественно широкие для его роста спрятаны под серой клетчатой рубахой. И улыбался он, как друг, но в бездне карих глаз была заметна едва уловимая усталость.

Еще несколько секунд назад все мысли, как охотники стекались лишь к выслеживанию дичи по запаху, но сейчас отпустило. Будто погоня закончилась и так удачно, а тебя теперь пригласили к костру и любезно предлагают отобедать. Где-то в зале заскрипел стул, а показалось, что очередная головешка в костре заговорила.

– Уютно у вас здесь, – прерывая воображение, включился Леша. – А, извините, Добрый день! Я немного растерялся от такого приветствия. Впервые встречаю подобное место случайно, да еще и настолько эстетичное. Я бы даже сказал, что оно такое, как я бы придумал в своей фантазии. А тут, кто-то это реализовал.

– Лестно слышать такую похвалу, – Бармен обвел коротким взглядом часть зала, чтобы самому убедиться, что всё сказанное соответствует обстановке, – и я обязательно передам ваши слова владельцу. Он любит собирать восторженные отзывы.

– А разве этот бар находится на Черной улице? Мне казалось, что здесь всегда был Сверчков переулок. Может, я чего не понимаю или это такой рекламный ход?

– Воу, а вот это уже необычный вопрос. Не думал, что мне придется на него когда-нибудь ответить. Насколько я помню, то название Черная улица – это неофициальное наименование тех мест, где были пожары колоссальных масштабов. Можно сказать, что городская молва или что-то просторечное. Так сказать, улица, которая сгорала в пожаре получала упоминание в документах, как сгоревшая или пострадавшая, а уже люди, глядя на обугленные костяшки, говорили, что она Черная.

– Интересно. Тогда, почему Белый бар? – Леша уселся поудобнее за барный стул и приготовился к истории.

– Белым его тоже люди обозвали. Первоначально он назывался «Весть Лазаря» и был небольшим помещением из белого камня, где люди могли переждать, бурю и получить совет, относительно своего пути. Затем в нем стали предлагать еду и напитки путникам. И чем больше приходило путников к этому дому, тем больше людей о нем говорило, и чтобы никто не заблудился по пути к нему, его стали именовать Белым домом. Так и прижилось название.

– Так сколько же лет этому бару?

– Именно этому всего год, – Бармен рассмеялся, – а, если, считать с момента появления первого, то достаточно долгая у него история. Но, хозяин у него всего один и он никогда не менялся с самого открытия.

– Как это? Если у него такая долгая история, то этими заведениями давно должны уже владеть наследники наследников.

– Они и владеют, но только хозяин никогда не меняется. Наследники только следят за тем, чтобы каждое заведение было открыто в положенном месте и бесперебойно работало, но полноправно владеть ими они не могут.

– Слушайте, а вы неплохо подкованы в истории этого места. – Леша улыбнулся и откинулся к спинке стула, – Вас интересно слушать. Местами я даже фантазировал о происходящем. А можно на «ты» и еще несколько вопросов?

– Конечно, можно. Но только очень быстро, а то сегодня народу, что мне не разорваться на всех.

Леша задумчиво оглянулся и осмотрел перебежками весь зал. Ему показалось, что за этой интересной историей прошло не так много времени, чтобы посреди дня в бар замело с десяток желающих выпить. Так и оказалось.

– Хорошая шутка, – Леша растянулся в улыбке, – Давно меня так не ловили на полуслове. Меня, кстати, Алексей зовут.

– Артур. – Бармен слегка кивнул головой. – У меня работа такая: быть общительным и веселым, а еще подливать выпивку, когда бокал пустеет. Кстати, чтобы ты хотел выпить, раз у нас пошла беседа?

– Налей мне, пожалуйста, бокал светлого нефильтрованного.

– Орешки или гренки?

– Орешки, и к ним отдельно соль. Не люблю, когда плохо посолены.

Бармен достал из рукава своей полукруглой стойки манежницу с орешками и солонку. Затем он медленно провел рукой по столу, будто привлекая обоснованное внимание к происходящему и остановился у пивного крана. Также из-под стойки он достал бокал и продул его струёй воздуха. Всё происходящее напоминало игру рук и внимания. Словно секрет фокуса будет ясен в конце, но сейчас нужно внимательно следить за происходящим. Детали ускользают в момент, когда ты слишком сосредоточен на чем-то одном. Чем медленнее набиралось пиво, тем пенная шапка осторожно обрамляла края бокала, как нимб у еще не сформировавшегося ангела. И только через минуту стало понятно, зачем Бармен провел рукой по стойке. Он незаметно смазал её сухим мыльным раствором, потому что после того, как он наполнил бокал, тот проскользил от самого крана в руку Леши.

– Эффектно! Черт, давно я не получал такого качественного обслуживания, еще и в таком формате.

– Мы здесь не упоминаем это имя. Ему не дозволено сюда входить.

– Чье имя? Не понял. – Леша резко спрятал улыбку и наклонился к Артуру.

– Черт, ну или Дьявол. Это место не для него. Всё, что с ним связано должно оставаться за пределами здания.

– Это какое-то правило или часть игры?

– Это такое негласное предупреждение. Вотум доверия к нему чересчур завышен у людей, даже в случайных словах или просьбах. А на деле он самый обычный жулик и обманщик. Он ничем не лучше грязного нищего, что просит у тебя двадцать рублей. Только у этого в счету не деньги, а твое время. И чем больше ты готов дать, тем больше вы друг от друга зависите. Простые ненавязчивые фразы делают нашу жизнь раболепной, а не свободной. Сколько раз об этом говорю, но всегда ко мне прислушиваются, когда уже поздно.

– Хорошо, я запомню твои слова. Никогда бы не подумал, что придется придерживаться такого правила.

– Это предостережение, и оно не обязательно для исполнения, но желательно, пока ты находишься в этих стенах. Взгляни в окно. – Артур взглядом указал на окно за спиной Леши.

Леша развернулся и увидел, как по ту сторону окна стоит мужчина. Лица не видно из-за капюшона, но он внимательно наблюдает за барной стойкой. Всего его движения скованные и он лишь что-то перебирает в карманах своего длинного пальто. И, как только взгляд Леши стал более тревожным, незнакомец тут же пошел в противоположную сторону.

– Какой-то пьяница или нищий. – Леша хотел что-то вспомнить, но мысль только крутилась на языке и не выходила никуда дальше. – А из-за чего такие предрассудки? – Мысль потерялась, и он вновь перевел разговор, – Разве Бог не защищает наши души, как раз-таки от него самого?

– Он защищает всех, без разбора на праведных или грешных. Одних и других в полном объеме не бывает, и он с этим смирился.

– Подожди, этот бар открывается для меня с новой стороны. Так тут еще и на исповедь можно записаться?

– Увы, но нет. Здесь можно об этом поговорить, но исповедь не всегда нуждается в слушании. Это нужно больше выговорить самому и опустошить душу. Слишком многое мы на себя берем, что унести не в силах, а затем это стараемся перекинуть на тех, кому и своё-то нести уже в тягость. А нужно лишь суметь выговориться наедине с самим с собой или же со случайным слушателем, что готов вникнуть, но не оставить в себе. Так это действует и для этого не нужны глухие стены или колокольный звон.

– Да ты прям проповедник или философ. Я, честно, уже подгрузился.

Леша сделал несколько больших глотков из бокала и отставил пустой по другую сторону руки. Ощущения были, как будто нырнул с головой в соленое море и тебя выталкивает обратно на поверхность, но ты упорно хочешь коснуться дна, прежде, чем вновь увидишь солнце.

– А какая история привела тебя в это место? – Артур выждал, когда Леша будет готов и заговорил.

– Ты не поверишь, если расскажу, – Леша вытянул фразу и замолчал.

– А, вдруг. Может, я пока повторю? – Артур коснулся пустого бокала и сравнял взгляды до одобрительного кивка.

– Я поссорился с девушкой. Мы снова не смогли спокойно выговориться о том, что каждого из нас волнует. Стали чужими из-за банальных ошибок. Будь мы честнее друг перед другом, то смогли бы пережить мелкие кризисы, не допуская холода. Да и вообще любовь – это не труд, а восхождение. Ты взваливаешь на свои плечи огромный рюкзак со всем, что было в твоей жизни и твоя спутница делает тоже самое, а затем вы уходите в путешествие, где нет легкой дороги, только крутой склон. И каждое препятствие встречаете во взаимном согласии и понимании. Ведь у тебя может быть то, что поможет преодолеть барьер, а у нее нет, так и наоборот. Но стоит вам устать идти вместе, как из помощи все перерастает в скрытничество и недоверие. Барьеры становятся непреодолимыми, потому что вы утаиваете средства решения. А затем появляется развилка и вот вы уже идете разными путями к вершине.

– Значит, вы расстались?

– Нет. Не знаю. Я точно не могу сказать, потому что сам этого еще не понял. Это произошло так быстро, что мне просто не дали шанса всё исправить.

– А лично тебе этот шанс нужен? Или он навязан обстоятельствами?

– О чем ты?

– Порой второй шанс дают не партнеру, а потому что ситуация вынуждает так поступить. Тебе становится тяжело и единственный человек, который может тебе помочь и понять, как раз тот, кто выбрал другую тропу.

– Но со мной ничего не приклю… – Леша словно поймал озарение. – Возможно, что ты прав. После того, как мы поссорились, я ушел из дома и решил прогуляться. Меня всё бесило и мне хотелось хоть как-то освежить мысли, просто остыть. И пока я ходил, мне пришла в голову идея, что было бы здорово написать книгу о том, как человек оказался на «том свете». Сейчас вспомню, как я это назвал, – Леша закрыл глаза и поднял указательный палец левой руки, – вспомнил, «Посмертие».

– И что случилось дальше? Что это за место – посмертие? – Артур нахмурил брови, пытаясь представить.

– Ну, как тебе сказать – это место, куда попадают люди, что умерли. Но это не обычное место, как Рай или Ад. Сюда попадают сразу после смерти и это такое некое хранилище из воспоминаний, где человека должен встретить проводник и направить на Божий суд.

– Интересно, а в чем смысл этого хранилища из воспоминаний, почему именно сюда попадают, а не сразу на суд?

– Ну, это место нужно для того, чтобы душа смогла закончить то, что не успела при жизни. Всегда же есть незаконченные дела, которые могут не отпускать мертвую душу. Мне кажется так и появляется полтергейст или привидения. Это те же самые люди, но которые не смогли каким-то образом закончить важные дела при жизни, а после смерти и подавно не могут их закончить. И вот в этом месте они могут этим заняться, а потом с проводником отправиться на суд. Кстати, ты никогда не думал, что суд и Ад существует только для грешников? А для праведников как будто не придумана система наказания. Несправедливо, не считаешь? Ведь, если посмотреть со стороны, то грешники самые честные, тогда же, как праведники – скрытные. Так чьи же мысли больше заслуживают наказания: озвученные и сделанные или не озвученные, но сделанные? По мне так все заслуживают одного решения и одной дороги. А всё это разделение – лишь формальность. К столу с фазанами не приглашают ловцов, только тех, кто готов платить за голод.

– Это звучит так, как будто ты действительно уже побывал в Посмертие и знаешь, как всё устроено. Не каждый может так точно передать то, о чем не знал до сегодняшнего дня.

– Но это всего лишь плод моего воображения. А, и главного тебе не сказал. Когда я думал об этом, то представлял, что меня собьет машина и знаешь, что, – Леша заулыбался сильнее обычного, ожидая, что бармен догадается, – меня сбила машина, прям на перекрестке.

– Я надеюсь, что обошлось без сильных травм?

– Да, отделался легкими ушибами и трещинами в ребрах.

– Может, тогда пить не стоит?

– Стоит. Еще как стоит. Ведь, когда я вчера вернулся домой, то моя девушка ушла, собрав все свои вещи. Она оставила только пустоту и будто откатила всю обстановку квартиры до того дня, когда последний вечер прошел в холостяцкой обстановке. И разве не стоит пить, когда я понятия не имею, что происходит? Толи у меня есть еще шанс все вернуть, то ли мне наглядно показали, что я больше не нужен. И сколько бы я не набирал номер её телефона, на другой стороне один и тот же голос повторяет, что данный номер не существует. Как будто она внезапно испарилась, будто её и вовсе не существовало в моей жизни. Будто мне стоило попасть в аварию, чтобы наконец-то проснуться и увидеть в какой иллюзии я жил. Может, я всё это время просто придумывал свою девушку, а в реальности её просто не было. Бывает же так, что ты видишь галлюцинации и они реальны, даже, если плод твоего воображения? Возможно, это со мной и происходило все эти годы.

Леша осушил второй бокал пива и обмяк на спинке стула. Он был больше озадачен, чем пьян. На шоссе из мыслей несколько мальчишек сняли знак ограничения, и теперь каждый водитель слов старался установить новый максимальный рекорд. Пива и разговора хватило, чтобы в купе с обезболивающими, увести его далеко от этого места. Он витал в своих личных апартаментах среди облаков. Такая viр-ложа для одного человека, откуда можно плеваться на врагов без последствий. И вот несли его эти облака ровно до той секунды, пока вновь не запахло жареным.

Артур проскользнул мимо барной стойки, унося с собой разнос с ароматами мяса приправленного розмарином, печеного картофеля и помидоров черри. Он коснулся столика сначала на одной стороне зала, а затем на другой, оставляя ароматы перед незнакомцами. Нельзя было понять их реакцию из-за того, что они сидели спинами, но судя по тому, что они не выдержали паузу после подачи, означало, что голодны не на шутку. После Артур вернулся за барную стойку, придвинул точно такой же аромат к Леше и вытащил всё из того же барного рукава в бордовой салфетке столовые приборы.

– Передай повару, что это лучшее мясо из тех, что я когда-либо пробовал. Нежное, ароматное, у меня ощущение, будто это шоколадное пралине, что просто стекает по желобу моей гортани. – Леша замер и сделал довольное «хм». – Невероятно, как обычная порция мяса может привести в чувства пьяного и открыть в нем настоящего гурмана. Этот вкус точно достоин чтобы стать блюдом для «гастрономической реанимации», так и передай вашему повару.

– Хорошо, – Артур заулыбался и взялся начищать несколько бокалов, – Как только зайду на кухню, так сразу же передам Марии, точь-в-точь твои слова. Ей будет приятно. Она девушка педантичная и суровая, но, когда слышит, как хвалят её готовку, то наливается румянцем, будто робея, как при первом поцелуи.

– Знаешь, уже ничему не удивляюсь в этом месте. Если есть еще что-то необычное, что может вписаться в интерьер этого заведения, то здесь оно будет выглядеть вполне уместным, если уж не естественно органичным. И это я тебе говорю не столько как пьяный, сколько, как умудренный эстет.

– Даже так?

– Даже так! Но всё равно я уверен, что это место единственное в своем роде с такой атмосферой. По крайней мере не рыгаловка, какой становятся бары после резкого наплыва адекватных, ровно на пол часа, людей.

– Хотел уточнить у тебя по поводу проводника, что встречает людей в твоём «Посмертие».

– Спрашивай. Глядишь, на двоих сможем придумать им обязанности, чтобы не выглядело, что они занимаются какой-то ерундой в ожидании новоприбывших.

– Если там есть проводники, то как понять, что пришли именно за тобой?

– Да никак, ты просто появляешься и словно сумасшедший ищешь выход. А он стоит в сторонке и наблюдает, до момента, когда нужно останавливать бесполезную суету и рассказать правду. Хотя, я не думаю, что правда в том мире имеет особую ценность. Да, она обязательно нужна, но не сразу. Нужно подготовить человека к принятию, а не сразу после смерти, когда он еще не понял, что происходит, выдавать весь расклад. У него и так ничего в голове внятного нет, так еще нужно обработать новую информацию.

– То есть исходя из твоей логики, тот мужчина за витриной мог быть твоим проводником?

– Ну раз он ушел, то значит это был не мой проводник. Видимо он новичок в своем деле и просто ходил и высматривал своего или он обычный сумасшедший в поисках перформанса. Да и проводника я как-то иначе себе представляю, ну, по крайней мере своего. Но не суть, насчет правды ты, как думаешь?

– Я думаю, что можно повременить с правдой. Нужно вводить в курс постепенно, не нарушая его главной задачи – выполнить последнее незаконченное дело. Так будет правильно. Да и проводники должны владеть какими-то коммуникативными навыками или психологией, хотя бы частично.

– А ведь то, что правильно, в этом мире может не быть правилом. – Леша уставился в своё отражение позади стойки. – Кто знает, какая логика действует в мире, который отличается от нашего только тем, что, закончив дело, ты уходишь в небытие, то есть в ничто. А в нашем мире просто просыпаешься и продолжаешь придумывать себе новые дела на день грядущий.

– Может лучше Пробуждение, чем Небытие?

– Может и лучше. Это ведь всего лишь фантазия, ничего реального. Можно и пюрешкой назвать. Заканчиваешь дело и уходишь в пюрешку. – Леша засмеялся с набитым ртом.

Артур тоже рассмеялся, но сразу притих и вновь предложил наполнить бокал. Леша накрыл его сверху ладонью. Он понял, что еще одним стаканчиком все не закончится, а дальше только несвязная речь и сомнительная попытка уехать домой, объясняя таксисту, что игиагуага (звуки икоты) – это адрес дома на инициативной улице, а не попытка пререкаться. Но, кому ты что попытаешься объяснить, когда вы оба сейчас иностранцы: он территориально, а ты лингвистически. И пока есть возможность не допускать такой оплошности, стоит сдержаться и умерить пыл желания. Пусть немного потряхивает, вяжет рот и безосновательно тормозит, чем всё вытекающее из одного лишнего глотка.

– Мне кажется, что ты чересчур много обо всем думаешь и размышляешь. Как у тебя голова еще не взрывается от того потока, что крутится там, как в барабане стиральной машины?

– Честно? Уже не справляюсь. У меня в течение года один сплошной внутренний негатив и творческий ступор. Я не написал ни одной толковой строчки. Все мои идеи куда-то ушли и оставили одного посреди дороги в колее пустырей и битого стекла. Ни один фонарь не зажигается, когда гаснет свет, зато с каждым новым рассветом, мусора на дорогах становится всё больше и больше, непонятно только откуда он там появляется. Хотя, знаю. Я читаю чушь, смотрю чушь и говорю уже так, как раньше чурался даже слышать.

– Тебе бы отдохнуть, возможно сменить обстановку.

– Да куда я поеду? Весь мир сложен из одного и того же кирпича, только разными руками. А природа везде пахнет одинаково, так же, как и поля вспахивают либо вдоль, либо поперек.

– Вот именно, поэтому тебе и стоит отдохнуть. Ты говоришь сейчас именно так, как сам этого не хочешь.

– Чёр… – Леша скривил рот и попытавшись прижать палец к губам, лишь поводил по ним. – Ты прав.

– Не обязательно уезжать очень далеко, менять страны или часовые пояса. Можно путешествовать даже в пределах Подмосковья. Очень много уютных городков спрятано в пределах часа и полутора дороги. Насладись минимальной сменой своего кругозора и увидишь, как мысли изменятся.

– А куда?

– Банально, сядь на электричку до Коломны. Всю дорогу будешь ехать среди лесного колорита и свежего воздуха. Всё лучше, чем застрять в Москве, приковав себя предрассудками и наблюдая за вечно забивающимися сосудами МКАДа. Но, это я просто советую, а не настаиваю.

– Вот так и получается, Артур, что мы всю жизнь ноем из-за скуки и однообразия жизни, а изменить ничего не силимся. А тут, вон оно как, час дороги и перед тобой словно новый мир, среди узких и широких улиц. Новые лица, горбатые светофоры и дрянное обслуживание, приятное только один раз.

– Не лучший портрет города. Уверен, что, как только ты побываешь хоть в одном из таких местечек, то изменишь представление. Не всегда же всё субъективное, является правдой на самом деле. И даже самое дрянное обслуживание может быть лучше дружелюбного лизоблюдства. Приятно иногда побыть засранцем, когда тебя обслуживает такой же и вы видите друг друга насквозь.

Леша обмакнул губы салфеткой и отодвинул чистую тарелку. Он был пьян и счастлив. А зал между тем напоминал всё тот же бар, но чуть более глубокий по смыслу. И сделал его таковым, обычный разговор. Ни свет, что с каждым часом, когда приближается темнота, становится теплее, ни резные стены, воздвигающие вокруг тебя идеальный футляр и совсем не алкоголь, что набирает градус, когда ты всегда в одном положении. А всего лишь разговор. Так много и так мало. Порой для счастья нужно, чтобы тебя поняли, а в редкие случаи, чтобы послушали не перебивая.

– Спасибо тебе большое, Артур. – Леша протянул руку. – За эти несколько часов, что я провел в баре, моя жизнь стала хоть чуточку, но легче.

– Я очень рад. Как провести расчет?

– Ах точно, я же не дома. – Леша вытащил из кармана несколько зеленых купюр и положил на барную стойку. – Всё, что получится сверху, это тебе на чай. Ты этого заслуживаешь. Прощай!

– До встречи! Думаю, что это наша не последняя встреча.

Леша снял с вешалки куртку и исчез за тонированной в пол дверью. А зал медленно выдохнул, готовясь к новому вдоху посетителей.

Глава 4. День третий

Несколько раз без будильника просыпался посреди ночи. Мучила жажда в пересохшем горле и на новые впечатления. Как сказал Артур, я засиделся дома и стал говорить фразами местного контингента, для которых шашлычок под коньячок – это лучшее развлечение. Нельзя сказать, что мы деградируем, но и развитием не назовешь нашу острую потребность прибухнуть по любому поводу. Поэтому, если я сейчас не сдвинусь с места, то можно смело заливать вокруг меня фундамент, потому что я стал куском резного мрамора. Мои стены стали мне роднее воздуха перемен, которым раньше наполнялись паруса, а флигель не успевал за направлением шквального ветра. Сейчас же всё заржавело и, если подует ветер, то сорвет флигель и разорвет паруса.

Ближе к утру просто следил за секундной стрелкой часов. Ждал сигнала к действию или намека на то, что идея окажется провальной. Но, как только стрелка коснулась единицы, сорвался с места. Возможно, это был вовсе не сигнал, но кто знает, как он должен выглядеть, если не так.

По прогнозу погоды в Коломне сегодня весь день облачно, температура плюс шестнадцать градусов и порывистый ветер. Дождь намечается ближе к вечеру, а это значит, что у меня достаточно времени, чтобы обойти хотя бы несколько исторических улиц, прежде, чем спрячусь от дождя. В предложенных рекламах на сайте – экскурсии по городу и исторический путеводитель, но ни то, ни другое не стану открывать. Если и ехать, то вслепую, пусть каждая улица несет что-то своё. Хочу идти и удивляться, а затем случайно сворачивать в тупик и находить что-то еще более интересное. Я ведь еду за впечатлениями, а не потреблять уже подготовленную информацию.

У двери ставлю рюкзак со сменными вещами и бельем. В боковые карманы распихиваю зарядку и таблетки. Можно было бы взять с собой блокнот для коротких заметок, но думаю, что смогу обойтись и заметками в телефон. Хватит, чтобы записать какие-то предложения или интересные названия улиц. Потом из этих заметок создам каркас текста и некий антураж достоверности. Беллетристика – это не всегда про вымысел, иногда и про жизнь, разбавляя, как виски тоником. Тонкая грань всегда является чем-то притягательным, когда ты стараешься балансировать, вышагивая по лезвию, где каждое новое предложение – решающее.

На завтрак манная каша. До поезда пол часа, поэтому посуда останется грязной на пару дней. Раковина, как немая домохозяйка, принимает всё, как должное и ничего не исполняет, но зато не создает проблем. Чайник вскипел второй раз, но пить уже некогда. Стакан тоже в раковину.

Натягиваю на ходу носки, затем кеды. Закидываю рюкзак на плечо и в крайний раз смотрюсь в зеркало. Это необязательно, но никуда не денешься от привычки. Очки на носу, волосы вбок, улыбка не блестит, а искрится. Вот так и выглядит жажда приключения. Ты не узнаешь себя, ведь весь трепет остается внутри и бурлит, пробегая по телу то мурашками, то ознобом, то резкой болью в висках. И нет, ты не болен, просто момент требует проверки всех твоих систем.

Отсчет от десяти до ноля. Поехали!

В очередной игре с лифтами, остаюсь победителем. Приехал первый и буквально сразу, как только серая бляшка, обрамилась красным нимбом. Возле него я и остановился, будто знал. В такие раунды чувствую себя профессионалом этой игры. Интуиция отрабатывает на все сто процентов и ощущаешь прилив внутренней силы. Будто любые двери в этот день будут открываться сами, а светофоры останутся зелеными. Чувство внутреннего превосходства над ситуацией.

Поднимаешь повыше подбородок, потому что можно. Заостряешь взгляд, потому что нужно. Идешь походкой от бедра, ведь это признак уверенности. И, единственное, что может помешать тебе свернуть сегодня горы, так это их отсутствие.

Остается двенадцать минут до прибытия пригородного поезда. В окне продажи билетов девушка еще не до конца проснулась и устало смотрит в монитор.

– Здравствуйте! Можно мне один билет до Коломны?

– Вам туда и обратно? – тянет слова, как жвачку, девушка.

– Нет, только в одну сторону, – отвечаю, сверяясь по времени со всеми часами в зале.

– Двести сорок три рубля. Наличными, картой?

– Картой.

– Успешно. Держите билет. Хорошей дороги!

– И вам прекрасного дня!

– …сибо – доносится обрывок из окна.

Через турникет, вверх по ступеням и на горбатом переходе, что ощетинился над железнодорожными путями, замедляю шаг. Ближайший спуск для экспресса РЭКС, тот, что в середине для пригородных электричек от Москвы до Голутвина и дальше, а дальний спуск для пригородных в Москву с того же Голутвина или откуда-то подальше. Часть составов приходит новыми, какие-то будто из ржавых консервных банок, а часть и вовсе видели нулевые. И только приветливый экспресс РЭКС ходит будто только сошедший с конвейера.

Если подумать, то большая часть людей ездит на электричках в будние дни. Они набиваются в них, как разваренная крупа в кастрюле. В выходные по логике должно быть меньше, но ситуация такова, что в любой день всё одно и тоже. Тут нужно больше угадывать со временем, когда хочешь ехать. Так ты и в вагон попадешь, так еще и выбор места будешь иметь. Но, если не с одним не с другим не угадал, то нет нужды на кого-то жаловаться, так случай выпал, никто не виноват. Каждый думал точно так же, как и ты. И каждый ошибся на своей станции посадки.

Холодный ветер обдувает переход и станции. Завывает среди колонн и щиплет за щеки и уши. Часы на каждой станции звучно щелкают прямоугольными стрелками в перерывах между поездами. На одном из путей задержался товарняк, а еще один проскочил насквозь, оставив после себя только долгий шум стали о сталь. Люди, как нараспев зевают друг за другом и медленно вышагивают по желтой плитке у края платформы. Их задумчивые лица напоминают античных философов, что, блуждая по песчаным тропам заводили свои долгие речи о правильных думах, а сонные глаза наоборот ни о чем не говорили. Многие молчат в ожидании, представляя долгий путь, а тот, кто сотрясает воздух редким криком, сразу затихает, будто получая молчаливую оплеуху.

Как только поезд коснулся перрона, все тут же оживились. На всем промежутке нет ни одной линии говорящей о том, где именно откроются двери при остановке, но люди все равно, инстинктивно разделялись на группы и вставали именно там, где впоследствии и открывались двери. Очередная игра с интуицией. Игра, в которой нет счета и проигравших.

В вагоне на удивление свежо и свободно. Была возможность выбрать место, но с краю, так как все окна уже заняты. Я сел во втором ряду у прохода. Меня обхватило мягкое и довольно удобное кресло. Обычно какие-то бесформенные кушетки, обтянутые коричневым дерматином, а тут разделение на троих пассажиров и у каждого комфортное место с мягкой спинкой и подголовником. А еще с краю открывается намного лучше вид на всё происходящее за окном. И никто из людей не мешает обзору. Едешь и любуешься.

Проехав первые несколько станций в вагоне с обоих концов появились первые продавцы. Эти люди продают всё то, ради чего мы специально тратим вечера на массмаркетах. В вечных поисках этой мелочевки через категории и релевантность по «цена дешевле» или «размер скидки», помещаем их в корзину. А тут живой человек, что всплывает, как контекстная реклама и предлагает тебе то, что ты ждешь доставкой в пункте у дома.

Тут и молодая девочка, лет пятнадцати, что, запинаясь и забывая слова, предлагает тебе мизинчиковые батарейки, а потом спешно уходит в другой вагон, будто стесняясь, что кто-то заинтересуется. И высокий мужчина в камуфляжной кепке и жилетке с тысячей карманов, у которого есть новейшее средство для уничтожения домовых муравьев и только у него эта цена по сумасшедшей скидке. А следом и гнусавый тучный мужчина с огромной сумкой на плече, который предлагает обложки на паспорт и другие документы, а также защитные пластиковые файлы на каждую страницу паспорта. Вроде, бесполезные вещи, но, чтобы нам не предлагали за сто рублей – это всегда будет привлекать внимание.

В перерыве между продавцами, когда за окном закончился частный сектор и пошли поля, переходящие в лес и обратно, вошел крупный мужчина. Он выставил колонку и поправив ремешок от гитары, заговорил: Добрый день, Уважаемые пассажиры. Приятной вам дороги. Хочу исполнить для вас песню Сергея Трофимова, дабы скрасить вашу долгую поездку:

Золотые маковки церквей над рекою.

Земляника спелая с парным молоком…

Я бегу по скошенной траве, а надо мною

Небо голубое высоко…

Я ещё мальчишка лет пяти,

И радость моя поёт, и счастье моё летит…

Бабушкины сказки про Любовь и Отвагу,

Где Добро и Правда белый свет берегут.

Дедовы медали «За Берлин» и «За Прагу»

И весенний праздничный салют…

Знаю, что все вместе мы – Народ!

И счастье моё летит, и радость моя поёт.

Это всё моё родное,

Это где-то в глубине.

Это самое святое,

Что осталось во мне.

Это нас хранит и лечит,

Как Господня Благодать.

Это то, что не купить

И не отнять.

И вот он поёт, а душа разрывается. Так, что не в осколки, а, как водою растекается и бежит, устремляясь во все эти поля и леса. И нет сразу на Земле ни одного уголка, где можно было бы услышать и почувствовать что-то подобное. Такое, чтобы и возгордиться хотелось и расплакаться.

Вот несется электричка под звуки музыки и слов, а за окном, по ту сторону всё стоит и не шевелится, как дыхания набравшее. Поля, на которых коровы траву щиплют и пастух, что соломинку жует, да сплевывает. Бараки эти синие, краской облупившиеся с крышами будто портянка натянута, а не шифер. Да частный сектор, что тянется из прошлого в будущее, меняя лишь облик фасада, но сохраняя одно единственное тепло – семейный очаг, гнездо родное. И вот чередуется это всё с лесами, что в топях осели, да почками распустились, что хочется стать птицей. Такой, чтобы простор крыльями чувствовать. Так, чтобы и душа, и тело летели. Так, чтобы быть, как девушка, что вынесла флаг и идет с ним в никуда по полю, а он развивается от ветра сильного и машет, напоминая о стране. И хоть мужчина закончил петь – чувства не утихают. Теплятся, как последние угольки в печурки лесной, а ты чего-то ждешь и ответить сам себе не можешь. Но ждешь.

Следом за ним вернулись продавцы, разменявшись кивками в тамбуре. Девушка с тяжелой отдышкой предлагает стельки угольные, что влагу впитывают даже в жару, затем лысый мужчина с небольшой колонкой в руках, как с ретранслятором голоса предлагает наушники под любой разъем телефона, да бабушка, ростом с девочку маленькую, тянет сумку на колесиках и носочки предлагает. И вот они все говорят, предлагают, показывают, а я все еще слышу отголоски песни. Будто окно разбилось, меня выдуло из электрички, и я кубарем несусь по кустам и бурелому, да всё остановиться не могу и вдохнуть тяжело и выдохнуть страшно, а тело куда-то дальше едет и даже не думает останавливаться, чтобы душу, потерянную подобрать.

Никто ничего не купил, денег лишних не имея и в один момент все продавцы скрылись, в ожидании нового рейса на тихих станциях посреди полей. Внутри стало шумно от стука колес под вагоном и в приоткрытые двери между составами гулко заваливался этот звук. Парень с девушкой о чем-то спорили в полголоса на соседних местах и смеялись, придумывая значения для станций, что мы проезжали. Ведь кто-то же дал название для всех этих мест и это не могло быть просто взято из ниоткуда. С чем-то должно быть связано, возможно история какая-то кратенькая или событие на пол листа, что в жизни занимало несколько лет или десятилетий. Не может же быть станция названа «Быково», потому что там быков любят, а «Отдых», потому что там все отдыхают. Должно быть что-то большее, чем примитивная версия. И пока станции пролетают, словно тоже куда-то торопятся, я решил погуглить названия.

Как оказалось, большинство станций названы в честь дачных посёлков по территории которых проходят железнодорожные пути Рязанского направления. Но также есть и крупные города, и небольшие деревеньки, до которых пешком еще нужно пройти прежде чем увидишь хоть одну крышу, а из вагона, если прищурится в окно, то и вовсе можно даже несколько крыш заметить. И среди всего этого колорита, длинною в полтора часа есть места, у которых богатая история или же просто отпечаток временем, как родимое пятно, но в формате страны не больше, чем родинка на предплечье. Вот, например, некоторые из станций:

Ильинская – Открыта в 1900-е годы при одноименном дачном поселке, названном по имени землевладельцев Ильиных, продавших часть земель имения Быково под дачную застройку. Вблизи расположен Храм святых апостолов Петра и Павла. Современное здание существует с 1994 года (при советской власти в 1928 году храм был полностью разрушен, а на его месте открыли рынок).

Отдых – Открыт в 1932 году, вблизи дома отдыха для железнодорожников.

Между станциями Фабричная и Раменское растянулась ткацко-прядильная фабрика "Красное знамя", исторический памятник промышленной архитектуры девятнадцатого века. Вдоль железной дороги стоят пятиэтажные прядильные и ткацкие корпуса. А уже позднее вокруг фабрики образовался поселок для рабочих и служащих в последствие названым Раменское.

Фаустово – Была открыта при сооружении железной дороги в 1862 году, названа по селу Фаустово.

Осенью 1941 года бомбами был разбит стоящий на станции Фаустово пассажирский поезд, с многочисленными жертвами. Паровоз в этот момент заправлялся водой на водокачке.

Приближаясь ближе к конечному пункту назначения, я всё больше следил за небом, чем за станциями. Отложив телефон в карман и прислушиваясь к голосу машиниста, я отчетливо услышал, что следующая – Коломна. Стоило готовиться к выходу, но нависшие над городом и устрашающе трясущиеся облака намекали мне о том, что прогноз погоды вообще не соответствует действительности. Может я город не тот посмотрел? Вдруг в стране таких мест с идентичным названием несколько. И город, который я смотрел, находится где-нибудь в Краснодарском крае, а не в Подмосковье. Тогда, в принципе оправдано, что я попаду в ливень без зонта. Так мне и надо, первая встреча всегда должна быть ошеломительной, если не сногсшибательной, в прямом смысле слова.

Поезд на пол пути сбавил скорость и поравнялся с обгоревшими соснами, что сами по себе образовали подобие входных врат. А затем резко стал набирать скорость, превышая лимит, обозначенный на этом участке дороги. Будто машинист силился преодолеть невидимую для пассажиров преграду и попасть в город. Казалось, что мы, наоборот, хотим уехать подальше от города и машинист нас не высадить хочет, а от чего-то спасти. Лес, поле, речка. Лес, поле, город. На входе небольшой железнодорожный мост, пересекающий реку, обрамленную зеленым забором. А дальше начинается город и крыши одна выше другой, будто не мы на город смотреть едем, а он на нас и каждый дом старается выше приподняться, чтобы разглядеть гостей.

На въезде с северной стороны города, где весь исторический центр не перекликается с современной застройкой, выше всего красуется Маринкина башня. Осколок от былого величия Коломенского кремля. Одна из оборонительных стен с примыкающей к ней башней, окутанной тайной о колдунье-жене Лжедмитрия первого и второго. Говорят, она разграбила город и спрятала клад, прикрыв дубовыми воротами от входа в Кремль. А когда её поймали, то посадили в башню, где по одним версиям она и скончалась, а по другим, что превратилась в ворону и вылетела в окно. Этот небольшой абзац был единственным, что я прочел о самом городе.

Станция аккуратно примкнула к останавливающемуся поезду. Многие тоже увидели в окно грозовые тучи и толпа, не разбредаясь двинулась к выходу. Турникеты только и успевали проглатывать билеты. Четырнадцать секунд на табло заканчивались после отсчета до одиннадцати. Гусеница из пассажиров, ставшими теперь гостями, растянулась по деревянному переходу через железнодорожные пути в ожидании, когда красный сигнал сменится разрешающим зеленым и ужасный звук стихнет.

Люди казались слишком самоуверенными шагая первый раз по этому асфальту. Их лица сливались в одно – озадаченное. Кто-то заглядывал в карту, чтобы прочесть улицу по которой стоит идти, а кто-то сразу вышагивал по нужным тротуарам, потому что весь последний час перед городом, смотрел в карту и изучал маршрут. И те и те поступили правильно, но, когда есть программа всё перестает быть приключением и становится путешествием робота в стране цифр. Будешь жить шаблонно, то не разочаровывайся, что ничего не приносит радости. А, если впускаешь в свою жизнь adventure time, то будь добр поспевать за развитием сюжета. Когда не знаешь, чего ждать, не расстраиваешься в ожиданиях.

Я медленно шел позади основного потока. Несколько раз обошел зазевавшихся в карту людей, пока передо мной резко не остановилась женщина. Она подняла свои голубые океаны вместо обычных зрачков и спросила:

– А эта дорога приведет меня к Коломенскому кремлю?

– Не знаю, – инстинктивно ответил Леша, – Я сам в первый раз в городе и даже не понимаю куда иду.

– И я тоже. Странно, вроде, пока ехали, я посмотрела на карте улицу, но на месте не могу сориентироваться куда идти.

– Согласен, на картах проще высмотреть маршрут, а на деле потом сложно узнать, что высмотрел.

– Ну, тогда удачно вам отдохнуть в городе, может еще где-нибудь встретимся.

– Может быть в том самом Кремле. И вам хорошо отдохнуть.

Я прошел чуть дальше, а потом обернулся, чтобы запомнить, как она выглядела. Вдруг, я не узнаю её, когда мы снова встретимся. Из всего, что я мог запомнить, были только глаза, но странно будет, если я человека по глазам стану высматривать. На ней была голубая, прям как её глаза, короткая куртка и изумрудного цвета шарф. Темно-синие джинсы закрывали маленькую ножку в коричневых сапожках. Со спины мало что можно уже разглядеть, но думаю, что даже с таким описанием она будет единственная, если мы встретимся вновь.

От станции напрямик в город вела Полянская улица, а уже в нее врезались улицы Левшина и Льва Толстого. Их перерезали поперек трамвайные пути, будто ножны, спрятанные под генеральской шинелью. Машин было мало и люди спокойно шли по дороге, перебегая то на одну сторону, то на другую вне пешеходных переходов. Казалось будто мир немного притормозил в этом месте, остался на короткий перекур и это затянулось. Дома подмигивали приоткрытыми ставнями, запахи зелени наполняли общий флакон города. И чем глубже я погружался в город, тем меньше замечал видимых изъянов, оставляя в памяти лишь общее впечатление.

По улице Левшина тянулся узкий дорожный коридор, по обоим сторонам которого друг на друга смотрели будущее и прошлое. По левую сторону, в братском хвате стояли двухэтажные дома с мансардами и резными ставнями. На окнах кружевная тюль, в горшках цветы, на заборах давно истрескавшаяся краска. Долгие переулки уходили под уклоном вверх, перетекая в такие же долгие, но в разных направлениях. И не счесть сколько еще домов спрятано в таких рукавах, но город точно имеет свои секреты и архаичную архитектуру. А по правую сторону красовались румяным кирпичом новостройки. С большим шагом друг от друга, они устремлялись в небо, будто в прыжке, а сами же вошли корнями в землю и обросли зеленью, да яблонями. На детских площадках не слова о детях, на парковках, ни звука моторов. В неспешном молчании только просыпался город, набираясь сил перед предстоящей неделей.

Несколько перекрёстков я старался нащупать то, за что можно зацепиться в Коломне. Какой-то необычный орнамент или что-то странное в архитектуре. Что-то, что могло мне намекнуть на отличную идею для книги. Если я посещаю новое место, то что-то должно натолкнуть меня на интересный сюжет. Будь то древняя история, предание или легенда. И обычно – это проявляется в самом начале города, как лезвие клинка, что, проникая всё глубже и плавнее придвигает кончину ближе к ручке, с которой всё и берет начало. Но сейчас всё было иначе. Чем глубже я проникал в город, тем меньше он открывался. Можно сказать, что совсем не открывался.

Улица становилась еще тише ближе к центру. Битые стекла, уставшие дома и покосившиеся столбы. Возможно раньше город всегда приветствовал гостей, но, как годы не жалеют стариков, так и дома ищут отдыха, когда нет сил больше сохранять тепло в стенах. Улицы выщерблены временем и пропиты дождями, оставив после себя лишь следы долгой жажды. Асфальт прорезан кратерами морщин, а закрытые на реставрацию дома одиноко доживают свой последний год. То, что получится, когда последний мазок побелки высохнет – будет муляжом, некогда дышавшего здания. А в эпитафии упомянут год и архитектора, и это даже не в память, а для формальности законченного дела.

Небо чернело не по прогнозу погоды, стараясь успеть к полудню. Солнце съежилось от недовольства и в редких просветах напоминало о себе, прежде чем снова исчезнуть. Я же понимал, что, если чернота не разойдется, то вся моя прогулка может закончится, так и не успев начаться. Мой зонт спит на вешалке в коридоре и в этом сражении с непогодой, я совсем безоружен, если, почти не голый. Тут либо нужно искать, где спрятаться, либо просто принять уготованное и с гордостью, да в мокрых штанах всё-таки посмотреть город, прежде, чем заселиться в номер гостиницы. Там я надеюсь не придется объяснять мой внешний вид, а будет достаточно показать рукой на окно и ливень идущий за ним. Хотя кто знает, может небо только скалится, а в итоге будет сухо, но прохладно. К такому повороту я готов.

Дальше улица Левшина пересекалась с улицей Зайцева, где начинался сквер им. Юрия Гагарина. В самом начале его была небольшая ярмарка из красных деревянных домиков и такой огненной вывеской на входе. В центре у самого забора карусели и аттракционы для детей. Вот там и был весь детский смех, еще не проснувшийся во дворах. Дети кружились по кругу на деревянных лошадях или в каретах и никого не смущала погода и всё, что за ней следует. А те дети, что ждали свою очередь завороженно следили, как крутится сахарная вата. Пока взрослые грели руки в стаканчиках с кофе, а продавцы в лавочках, заполняли пустые полки попкорном.

Первые большие капли пришлись именно вблизи сквера. Негде было спрятаться и ускоряя шаг, я словно ускорял дождь. И героически выругавшись себе под нос пришлось принять уготованное. Если не спастись от того, что тебя уже настигло, то можно перевести это во внутреннюю шутку и насладиться происходящим. Как и сказано раньше, город хранит множество секретов и не может же он быть глухим к приезжим, равно, как и слепым к происходящему. На всё есть план, даже, на то, что идет якобы без него. Если не в твоих руках карта, то идешь за тем, у кого она есть.

Выйдя на Красногвардейскую дождь внезапно закончился, не набрав должной силы, хоть тучи и не расходились. За поворотом дорога уходила выше и переходила в большую площадь перед станцией автовокзала. А прямо за ней находилась часть стены большого Коломенского кремля из красного кирпича. Высотой с пятиэтажное здание и шириной с квартиру от края до края, в центре она имела башню – бойницу с аккуратными окошками для лучников. Видимо эти следы бывшей мощи оборонительного сооружения остались по всему городу, между тем в пробоинах застроенные усадьбами, да ресторанами.

Обойдя стену с правой стороны, по каменным ступеням, я встал перед длинной улицей, уводящей вниз по холму, а с другой стороны на стену, что была украшена гобеленами с древним сюжетом. На исторических табличках были имена художников и названия работ. Сюжеты в основном отражали историю самого города, в период нападения и уничтожения татарами и начало героического похода Дмитрия Донского. Смотр войск у Коломны и уход на поле Куликово.

Дальше, с холма по улице Святителя Филарета с одной стороны шел Музей органической культуры, а по другую белые покои Игуменского корпуса, что входили в основание Коломенского кремля с южной стороны. Дальше улица пересекалась с улицей Казакова откуда можно было попасть на Соборную площадь перед кремлем. Как только входишь на площадь, по левую сторону идет школа, за ней следом памятник Петру и Февронию в бронзе с нимбами. Дальше стоит Тихвинский храм из белого камня с остроконечной крышей, а не маковками. А рядом с ней, как бы пересекая площадь стоит Успенский собор с пятью маковками без колокольни. А по другую сторону одна из башен Кремля со шпилем перед Покровским храмом.

Казалось, что, если убрать всех людей с площади, то можно оказаться вне времени. Будто в воду ныряешь, открываешь глаза, а перед тобой новый мир и в редких отражениях солнца не понять, что более реально. И за секунды приходит столько мыслей, что дрожь пробирает, а сам стоишь и молча сдерживаешь дрожь. Вот в чем весь секрет мира, если не смотреть на него через очки. Вот в чем соль, если уж совсем говорить откровенно. Ты смотришь на мир, а он ответно смотрит в тебя. А дальше вы уже наговориться не можете и гуляете, держась за руки, хоть и выглядит всё, как одиночество. Но ты идешь и только поспеваешь за ходом мысли собеседника, да головой крутишь, чтобы еще успевать разглядеть то, о чем он тебе говорит. И улыбаешься, словно мальчонка, которому мороженое купили, когда он не просил. И радостно так, потому что ничего другого сейчас не хочется, а только молча идти, кивать, да смотреть по сторонам. Иногда слюну сглатывая, потому что щурился, подняв подбородок и глотать забывал. Настолько всё интересно.

– Я смотрю вы тоже нашли Кремль? – Внезапное молчание момента прервал голос, пришедший из ни откуда.

– А? – Леша обернулся и снова увидел женщину, с которой только час назад расстался, почти в самом начале пути. – Да. Смотрю вы тоже его нашли. С картой справились?

– Нет, спросила дорогу в магазине. И мне вполне доходчиво объяснили, что я почти на месте.

– А потом пошел дождь?

– Точно. Пришлось немного подождать. Не особо хотелось идти мокрой по городу.

– Вы тоже забыли зонт?

– Я его забыла купить, можно, так сказать. А вы свой?

– А я свой купил, но оставил отдыхать дома, пока прохлаждаюсь под дождем.

– Можем пройтись вместе, если вам не помешает моя кампания, раз мы оба нашли то что хотели.

– Почему бы и нет.

– Меня Наталья зовут, – она протянула руку и улыбнулась.

– Леша, – протягиваю ответно руку с еще более широкой улыбкой.

Не зная маршрута, который мог бы тебе подойти по настроению, идешь обычно туда, где взгляд не может сосредоточиться и размывает картинку. Мозг как-то принимает сигнал на интерес и движет тобой, словно марионеткой в кукольном театре. И тебе не обязательно сосредотачиваться на том, что не видно, достаточно быть пассажиром, что в своём экскурсионном теле выглядывает в иллюминаторы глаз и наслаждается происходящим. Водитель не может быть одновременно и экскурсоводом, и внимательным пассажиром, что впитывает информацию, но не запоминает и много фотографирует, чтобы в конце поездки почистить память. Он либо одно, либо другое. А совмещение – это переработка за которую не платят.

Леша с Наташей шли по улице Лазарева. Дорога резко уходила в небольшой подъем на запад северной стороны старой Коломны и примыкала напрямик к одному из осколков древней оборонительной стены с двумя башнями. Они шли вперед, а навстречу им двигалась чернота, что за собой оставляла только тень и угрозу ливня. То, с чем они встретились в самом начале пути – была разминка перед большим спектаклем. И он, увы, пройдёт без антракта. Актеры отыграют всю часовую, а может и больше, пьесу. Оркестр будет неистово бить в барабаны, создавая гром, а армия скрипок вполне сойдет за молнию в её самом прозаическом смысле. Но стараясь не замечать и оттягивая момент наступления неизбежного, Леша первым прервал снова наступившее молчание:

– Можно спросить, а откуда вы приехали?

– Можно на «ты», Леша. Не люблю, когда со мной считаются, как с долгожительницей. К моей Маме можно обращаться на «вы», а со мной можно попроще, к чему эти фамильярности.

– Хорошо, давай на «ты». Так, откуда ты приехала Наташа?

– Мне кажется, что вопросы к девушкам по типу: сколько Вам лет, где Вы работаете и где живете – это моветон. Ведь, предположим, что я тебе скажу, что из Москвы или Питера, то ты будешь ко мне относиться с должным вниманием, а, если скажу, что приехала из деревни или поселка, то твое отношение станет другим. Проверено не однократно. Поэтому, лучше, когда этого не знаешь и общаешься с человеком, просто потому что тебе хочется обсудить с ним момент настоящего.

– Но ведь взаимный интерес и вопросы помогают вести общение.

– А ты никогда не пробовал обойтись без этого? Быть с человеком в моменте, касаясь только того, что вы видите вместе, а потом спокойно отпускать, не проецируя что-то общее.

– Ты психолог? – Леша слегка прищурился в вопросе.

– Всё-таки придется отвечать на вопросы. Я – обычный человек. И раз уж тебе привычнее вести беседу через вопрос-ответ, то откуда ты приехал?

– Всё просто, из Москвы.

– А почему ты здесь, а не в Москве?

– Потому что здесь некуда бежать. Каждый перекрёсток последний, также, как и первый. И, если в Москве есть горизонт побега, когда все места, что ты посещаешь лишь вскользь уходящая пустота, то в этом месте за любым из поворотов будет леденящая стена пустоты, что смогла тебя остановить. И бежать просто не имеет смысла, потому что она тут везде. Тобой так не заполняется место, как ею, сразу и повсеместно.

– Так ты бежишь? От кого?

– Уже нет. Бессмысленно бежать на одном месте. Ни пешком, ни ползком, ни во сне не скрыться от того, что ходит за тобой след в след. В Москве так можно. На миллион шагов там миллион преследователей, но витиеватые дороги и повороты сбивают всех с толку. Легко спрятаться среди тебе похожих внешне.

– Но от кого этот побег?

– От себя самого, от кого же ещё. Разве не ясно, что наша тень и есть самый ярый преследователь. Там мы слишком свободны и открыты миру и в этом и состоит погоня, – обогнать себя вчерашнего и не догнать завтрашнего. Можно сказать, что мы бежим, чтобы не успеть насладиться жизнью. Она ведь где-то там, куда мы ещё не добежали. А здесь некуда бежать. Жизнь предстаёт перед тобой, грубо притормаживая забег и говорит: "Хватит! Побудь в сейчас, пока это возможно. Завтра может не наступить, а ты даже не видел красивого заката".

– Так просто?

– Это очень сложно. Особенно, когда ты делаешь это в первый раз. В первый осознанный раз.

– Знаешь, вполне аргументировано. Но почему для тебя это так важно?

– Потому что раньше я не замечал, что живу. Говорят, «Увидеть Париж и умереть», а я хочу увидеть какой-нибудь город, чтобы наконец-то жить. Увидеть этот закат, которого у меня не было. Встретить незнакомых мне людей, чтобы выговориться. Пройтись наконец-то пешком до мозолей или боли в коленях. Почувствовать хоть что-то. Я давно не был самим собой, что не знаю, кого хочу встретить в конце этой прогулки, да и поездки в целом. Возможно, за время долгого отсутствия, в моём внутреннем доме остались только кости, обглоданные ветром и гнилые доски.

– Или там вполне уютный домик, слегка в пыли, но, при должном уходе все можно вернуть к жизни. Ты слишком категоричен и прямолинеен к самому себе. Ты подавляешь агрессию, но делаешь это уже автоматически. А может стоит выдохнуть и перестать притворяться, а просто сломать тот домик, что тебе не нравится и заложить новый фундамент? Построй что-то новое взамен руин, которые, как тебе кажется там остались. Никто не обязан жить там, где ему не комфортно, но каждый вправе сам заложить основу для новой жизни. В твоих руках любой материал и знания о строительстве, тебе лишь нужно начать. Разбей камнем окна.

– А ты точно не психолог?

– А ты точно не робот?

– Почему?

– Слишком много вопросов задаешь. Но я в себе уверена, а вот ты продолжай искать свою настоящую жизнь. Такую, какую захочешь.

Долгий пронизывающий ветер ворвался в разговор. Он собрал всю пыль с дороги и поднял в воздух, закрутил в маленький водоворот и бросил в людей, что шли ему навстречу. И между тем грозовая туча нависла прям над городом, зловеще подергиваясь на ветру и вот-вот готовая раскрыться в отчаянном порыве сентиментальности.

– Мне пора уезжать, уверена, что дождь не на десять минут. Такая грозовая туча и не одного просвета со стороны движения. Вероятно, что первое знакомство с городом будет коротким.

– Куда ты сейчас?

– На станцию, там меня должны забрать. Я выполнила то, что хотела, то, что долго откладывала в ящик. Это небольшое рандеву в Коломенский кремль – мое последнее незавершённое дело. Теперь пора домой. Никто не обрадуется, если я еще задержусь на часок, чтобы помокнуть под дождем, пусть и в приятной кампании.

– Тогда, до встречи. Рад был познакомиться и спасибо за приятную прогулку.

– Может в следующей жизни. Главное, Леша, запомни, что сейчас – это самое лучшее время, что у тебя есть и только сейчас – это то, что еще не случилось, но уже осталось с тобой навсегда. Пусть только в памяти.

– Это совет?

– Заметь, совершенно бесплатный. – Наташа рассмеялась и пошла обратно по улице, опережая дождь.

Леша бежал вверх по улице, где начиналась Маринкина Башня, а в голове крутились слова Наташи. Будто что-то важное сейчас произошло, такое, что оставляет неизгладимый отпечаток на всем, чего коснулось. Будто прочел книгу, а на последних строчках, вместо финальной развязки, к тебе вышел один из героев и заговорил. А ты растерялся и вместо вопросов по тексту расспросил его о жизни. Но из-за этого разговора весь текст перевернулся с ног на голову. И вот ты сидишь ошеломленный, а в голове не укладывается. Ничего не укладывается, но всё в разы стало проще и понятнее.

На пяточке перед башенной стеной стояли несколько бомбил. Один сидел в четырке и крутил четки, рассматривая небо в ожидании первых капель. Другой громко обсуждал с кем-то ремонт своей ауди и неистово размахивал руками. Леша выбрал того, что мысленно искал встречи с дождем.

– Шеф, привет! Какая гостиница здесь ближайшая?

– Комфорт на Уманской.

– Сколько возьмешь?

– Сто пятьдесят и запрыгивай.

– Отлично. Погнали, пока дождь не начался.

– Домчимся с комфортом до Комфорта.

Заселение прошло быстро. В номере было тихо и душно. В окно проглядывался задний двор с шлагбаумом и крыша соседнего дома. Я открыл окно и рухнул на кровать у стены. Казалось, что ноги, пока я не вижу, совершают кругосветное путешествие сами по себе, потому что, только снял кеды, усталость обрушилась десятикратно. И прежде чем окончательно уснуть, я решил оставить заметку в дневнике:

«Здравствуй, дорогой дневник и Леша. Знаешь, сегодня прекрасный день. Хотя, ты и сам должен об этом помнить, это ведь твое прошлое, пока здесь – моё настоящее. У тебя должны были сохраниться эти воспоминания. Твоя поездка закончилась… даже не знаю сколько лет назад. Надеюсь, что она прошла также прекрасно, как и начался первый день.

Да, дождь, скотина, конечно подпортил настроение, но может быть так и надо было? Когда я последний раз был под дождем, а не с балкона за ним наблюдал? Наверное, несколько лет назад. Пока писал прошлую книгу и тщетно марал бумагу на черновик нового, но так и не дописанного романа. А тут настоящий дождь, не книжный, не в тексте, а на улице. Каждая капля по лицу бьет, да расходится в теле, как круги на воде. И вроде холодно, а так приятно. Мама раньше говорила: «Не сахарный – не растаешь», а я вырос и стал бумажным. Теперь под дождем разбухаю. Заценил шутку?

Мама. Как странно, что я о ней вспомнил именно сейчас, после дождя.

Мне давно нужно было куда-нибудь поехать. Не сидеть приклеенным к стулу и припаянным к городу, а встать и уехать. Купить билет в любой город на первую попавшуюся букву и жадно вдыхать воздух. А потом также жадно напиться городом. Мы слишком сильно приживаемся на одном месте и перестаем видеть красоту. Во всем сопровождается скалящаяся тоска от однообразия. И вот эта нехватка прекрасного, равно, как и эстетики выливается в агрессию по отношению к себе. Никто не виноват, что ты ничего не хочешь. Только ты сам. Заведомо ища легкие пути, останавливаешься на том, что легче перестать искать. Не возлагать большие надежды на изменения, а смириться с углекислым газом, надышавшись про запас. Отравиться городом и в похмельном бреду искать аспирин, но не найти даже стакана чистой воды. Чего нет, того нет.

А потом же всё самое простое гениально очевидно. Выйди за дверь, сядь на маршрут, и пусть акварель рисует твой путь. Ну, акварель – это как бы сравнение с красками, где весь твой мир окрашивается в сплошное пятно, когда стрелка спидометра ложится за сотку. Вот тогда начинается жизнь. Не в душной квартире, что передышала тобой, а за её пределами, где уже не надышаться тебе.

Сегодня хороший момент для новой страницы в жизни. И мне этого не хватало. Надеюсь, ты все помнишь, но я все равно буду держать тебя в курсе событий. Пока».

С последней точкой я провалился в сон.

Глава 5. День четвертый

Утро должно было начаться с согревающего солнца за окном, но оно, увы, светило в стену соседнего дома. Отражение было, но настолько тусклое, что это можно было перепутать со светом проезжающих автомобилей. Долгим светом, очень медленно движущейся малолитражки. Можно сказать, что просто стоящей на месте.

Хотелось тепла и уюта, но на замену пришло вафельное полотенце и кофе три в одном. Не плохой расклад, если считать, что пять звезд и обслуживание не входит в понятие удобства провинциального города. В описании даже бесплатного wi-fi нет, зато упомянули прачечную. Видимо здесь – это ценится больше, чем доступ во всемирную паутину. И возможно, что интерьер там куда лучше, чем в номере. Белые стены с желтыми пятнами и скрипучая деревянная кровать – это ещё не дно гостиничного бизнеса. Хотя, кому я это рассказываю?

На выходе из номера Леша обратил внимание на спину впереди идущего мужчины. Уж сильно она ему кого-то напоминала, но он не мог вспомнить и крутил это на языке. А после второго щелчка замка его внезапно осенило. Возможно, что этот мужчина шел впереди, когда он сошел с электрички. Они разминулись в толпе, и он быстро скрылся за ближайшими домами, а затем эту же спину или похожую он увидел, когда они гуляли с Наташей. Он тоже стремительно уходил вверх по улице, будто торопился или от кого-то пытался сбежать. Леша узнал его по двум макушкам, странное совпадение, но точно такие же были и у него. И сейчас мужчина также быстро скрылся. Когда Леша спустился на первый этаж, его уже не было в холле.

– Извините, а вы не можете сказать, кто живет в третьем номере? – Леша обратился на рессепшен.

– Извините, но мы не раскрываем информацию о проживающих. Но вы можете лично познакомиться с жильцом, этого никто не запрещает.

– Ага, понятно. – Я сделал вид, что ничего не услышал, – Мы просто разминулись с ним, и я подумал, что могу узнать у вас его номер телефона.

– Нет, к сожалению…

– Я понял, спасибо. – перебил Леша. – А подскажите тогда, что я могу увидеть из ближайших достопримечательностей? Так, чтобы пешком дойти.

– Как только выйдете из гостиницы, поворачиваете налево и по Красногвардейской, а с нее попадете в сквер Зайцева и спускайтесь вниз по дороге. Это будет улица, вроде, тоже Зайцева. Так вы попадете к Пятницким воротам, а рядом будет знаменитый музей Калачная. Сможете сходить на экскурсию и попробовать вкуснейшие калачи. Рядом с воротами найдете карту всех основных мест, что стоит посетить в городе.

– Здорово. Значит, снова, в сквер. – Леша задумался, вспоминая вчерашнюю дорогу. – Ну, хорошо, спасибо.

На стойке рессепшен лежали календари с видами города. Сверху читалось: «Пятницкие ворота». На фотографии была изображена башня, похожая на ту, что он уже видел за автовокзалом, когда приехал. Такой же кирпичный массив, но в два раза больше и над аркой, где должны быть ворота, что-то похожее на икону с ликами святых. Видимо тех, кто хранил город в те времена и по сей день продолжает. На обороте, как ни странно, календарь был почти пустой. Всего лишь четырнадцать дней мая и все красные, будто внеплановые выходные. А снизу текст: «Пятницкие ворота – главные ворота Коломенского кремля и единственная сохранившаяся до наших дней проездная башня. Название своё получила в честь стоящей неподалёку деревянной церкви Параскевы Пятницы».

– Слушайте, а что за странные календарики у вас тут?

– Календарики за две тысячи двадцать второй год с упоминанием различных мест города.

– Это я понял, но почему на обороте всего четырнадцать дней?

– А вы разве не знаете почему? Вам не объяснил Проводник?

– Стойте, кто мне должен был объяснить?

– Сами скоро узнаете. – Парень заторопился войти в кладовую.

– Эй, подождите. Что за загадки?

Молодой человек захлопнул за собой дверь и закрыл на ключ. В спешке покидая своё рабочее место он оставил на столе бумаги и журналы заселения. Леша же взял всю стопку календарей и просмотрел каждый. Все, без исключения были лишь на четырнадцать дней и каждый отмечен красным цветом. Тогда он вытащил журнал заселения и посмотрел, кто живет в остальных комнатах. Но кроме него в гостинице больше никого не было. Даже в той третьей комнате никто не проживал. Во всех строчках стояли прочерки, а последнее заселение также, как и первое началось лишь со вчера.

– Блять, это чушь какая-то. Может, тупой розыгрыш? Я как будто попал в хреново срежиссированный российский сериал про паранормальное. Будто очередная серия «Гадалки», а я неудачный персонаж массовки, который пошел не по сценарию и сейчас вообще нарушает весь съемочный процесс. А этот пиздюк убежал в гримерку и вновь перечитывает свой текст, чтобы понять, где облажался. Но ты не облажался, парень! Всё чики-пуки, это я затупил, просто сценария не знал. Я сейчас уйду в Калачную, а вы продолжайте снимать. – Леша покрутился на месте и произнес это громко во все углы, где могли бы быть камеры. – Я обычный турист, случайно попавший в кадр.

Леша вышел на улицу и глубоко вдохнул. Хотелось рассмеяться, но, если не считать, что после его слов к нему никто не выбежал, то это может и не быть сериал. Тогда точно не стоит смеяться. Лучше переехать в другое место и поскорее. Пока этот цирк не перешел во что-то наподобие резни бензопилой. Не каждому хочется оказаться в криминальной сводке города, причем не в качестве свидетеля, а одиноко катающейся по комнате головы. Которую сфотографировали со всех ракурсов и расписали во всех подробностях.

Стараясь отвлечься от такого бодрого начала утра, Леша вышел с Красногвардейской в сквер. Погода продолжала хмуриться, подтягивая всё больше грозовых сил на проливном фронте. Кое-где были просветы, но настолько короткие, что не ясно с какой стороны солнце пытается пробиться к людям и старается ли вообще? Затянутая ширма неба не пропускала зайчиков – солнечных актеров театра весны на сцену, и они толпились где-то выше облаков. Репетировали про себя немую сценку, где люди рады солнцу, а солнце радо людям. Небольшой природный энергообмен. Только в ближайшие дни премьеры не планировалось. По крайней мере прогноз погоды был категоричен, почти выкрикивая электронным голосом: «Дождь! Ливень! Потоп! Берегитесь, спасайтесь, плывите».

На ярмарочном закутке в сквере было больше людей чем вчера. Детей стало вдвойне, а угрюмых и не выспавшихся родителей так втройне. Очередь за кофе растягивалась от самого входа, а две очереди на карусель наоборот рассыпались, как только дети видели сахарную вату или попкорн. Веселье перекликалось с плачем, наставления с просьбами, а кошельки не успевали остывать в карманах, худея с каждым жалобным: «хочу». Казалось, что этот конвейер может крутится бесконечно, даже по ночам, если бы родители потакали всем детским прихотям.

Взрослея, теряешь наивный энтузиазм и веру, что приключения происходят повсеместно, главное выклянчить разрешение к ним присоединится. Но приобретаешь понимание, что приключения – это больше маркетинг, чем явный результат. Садясь верхом на деревянную лошадку, она не отвозит тебя в сказочный мир, а лишь без эмоционально катает по кругу. Катает тебя, а затем еще сотню и тысячу таких же, как и ты. Дети не знают, а взрослые понимают, что эти «сказочные машины» создают люди, которые, как и все взрослые бодрится кофе с утра, чтобы хоть чуточку выглядеть живым.

Дорога от сквера заканчивалась перед двухэтажными старенькими домами, цвета крем-брюле с шоколадной крошкой шифера. И, как и везде, на другую сторону дороги не предусмотрен пешеходный переход. Такое чувство, будто в городе не существует понятие автомобиль и все дороги это и есть пешеходный тротуар. Поэтому, к чему сомнения? Нет машины – путь свободен. Там, где не действуют официальное регулирование, очень хорошо работают неофициальные правила.

Дальше, на коротком отрезке дороги, улица Зайцева уходила дугой в сторону реки. И ближе к началу дуги на первых этажах стареньких домов виднелись вывески на старорусский манер письма. Резные двери и пороги, окна в рост, где на витрине стоит продукция, а, если приглядеться, то можно увидеть стеллажи внутри магазина, уставленные до самого потолка. Продавали «Душистыя Радости Г.И. Сурановъ», где на витрине лежали брикеты мыла, упакованные в бумагу с цветочным орнаментом, а рядом «Кондитерская кухмейстера П.П. Шведова». И из двух этих музейных лавок пахло так, будто всё, что ты ощущал до этого было варварским и тлетворным, а то, что доносилось оттуда напоминало детство в деревне, возвращающее больше воспоминаний, чем фотоальбом.

Следом за лавочками по левую сторону открывалась дорога к Пятницким воротам. Величие башни поражало даже, находясь на пороге. Она будто возвышалась над городом, как неназванный маяк, как защитник-гигант, как символ веры и нетронутых стен. Хотелось прикоснуться и послушать, что она видела за столетия своей жизни. Если б можно было расспросить кирпичи о их жизни, то за такими разговорами приходили бы к башням. Сколько раз могли сгореть деревянные дома и хрупкие человеческие души, но кирпич, даже опаленный пламенем, стойко переносит лишения и продолжает стоять. Он не старик и не юнец, он вечный воин, что даже без дружины не теряет мужества.

И вот стоит эта башня, а сколько восторженных и вражеских глаз видела? Сколько проклятий и молитв слышала? Скольких погубила и сохранила жизней? А мы всё к ней на Ты, когда человек не имеет столько почестей, сколько она может в орденах носить, но не носит, потому что скромная. И там, где шпилем должна заканчиваться у нее сердце, что крутится на ветру ржавым флигелем, но всегда правильно подсказывает непогоду. Бережет людей, как столетием раньше, так столетием позже будет.

У самого подножия башни раскинулись лавочки различные да небольшие столики. Люди украшения продают, обложки из кожи, магниты с городом. Всё, что может приглянуться гостю, но в хозяйстве не пригодится. Каждый знает: «то, что можно увезти из города, обычно не стоит больших денег, а значит и ценность несет только в качестве воспоминания». Ничем другим не может похвастаться безделушка за сто рублей, хрупкость которой измеряется в количестве постоянных рассматриваний. Нельзя быть уверенным в качестве того, что продается слишком улыбчивым человеком по чересчур хорошей цене. Но и обвинить человека нельзя в прохиндействе, когда ты сам распоряжаешься своими деньгами по своему дурному разумению. Боюсь, болезнь импульсивных покупок ничем не вылечить.

– Не желаете чаю на травах? Может сбитень? – улыбнулся мужчина.

В океане лавочек и торговцев, среди волн общего шума и невообразимой толкотни, был соединительный мост, такой, что обойти сложно и заглянешь ненароком. И ничего совсем необычного, только чан серебристый, дымом пыхтящий, да графины, заполненные апельсинами и лимонами с травами. Но пахнет необычайно вкусно. Будто поле с ромашками заварили в кипятке, и оно пахнет, благоухая на всю улицу.

– А что такое сбитень? – переспросил Леша.

– Это то, что согревает и наполняет жизнью, будто первый глоток ключевой воды. – Произнесла женщина в очереди и заказала кружечку.

– Вполне верно, – продолжил продавец, – но сбитень – это старорусский аналог глинтвейна. Глинтвейн варится на вине, а сбитень из мёда, пряностей и трав. Так он приобретает душистый аромат и согревает изнутри. А благодаря пряностям создает эффект сладости в послевкусии. Конечно в нем и сахар есть для сладости, но больший эффект придают именно пряности.

– Я никогда не пробовал подобное, как понять, что мне понравится?

– Я могу дать попробовать.

– Давайте.

Мужчина протянул пластиковый стаканчик размером с большой палец. Пахло какой-то феерией вкуса. Пахло имбирем, мятой, корицей, кардамоном и еще множеством трав, которые сложно различить из-за их не яркого выражения в этом маленьком стаканчике.

– Налейте мне целый стаканчик. Это потрясающе вкусно.

– Я же говорила! – утвердительно произнесла женщина.

– С вас сто пятьдесят рублей. Можно наличными, можно переводом.

– И цена невысокая. Одни плюсы у напитка.

По одну из сторон общего шума находилась калачная, но очередь, растянувшаяся в голодном танце, превышала все мыслимые лимиты ожидания. Казалось, что весь город, не зная, что можно покушать дома или в кафе, ломился к единственному месту, что вело всех на свой запах. И каждый приподнимался на цыпочки, только бы высмотреть в небольшую щель входа, что там внутри и сколько стоит. Но даже я, стоящий в двух метрах от входа, вне очереди, не понимал происходящего внутри и не видел никого за стойкой. Либо так быстро всё происходило, что человек за прилавком, будто ужаленный только и успевал принимать заказы и отдавать, либо там происходит что-то другое, но понятное только стоящим внутри. В любом случае туда нужно попасть, но минут через десять, когда цунами дикого желания наконец-таки откатит обратно в океан. Когда риф с магнитами снова станет мишенью для прибоя.

Билеты в музей-Калачную продаются на кассе внутри арки в сторону Пятницких ворот. С таблички на стене вела стрелочка и подписано: «Просьба покупать билеты заранее». И над единственными дверями перед аркой ворот была вывеска: касса. Но ближе к самой двери было самое интересное – карта города с достопримечательностями. То, о чем сказал тот странный парнишка, прежде чем сбежал. И на карте отмечены все дороги и тупики, где можно найти интересные музеи, памятники и храмы. Я запишу несколько в заметках, среди страниц дневника, потом сотру. Надо же иметь хоть малейшее представление, где я нахожусь и в какую сторону стоит идти. Не бродить же увальнем, когда можно знать тропу. Все лучшие мысли в такие приключения приходят на голодный желудок. Так сказать, в урчании вся наука.

Среди бесконечного хит-парада грозовых облаков, под мелодию несравненного ветра, стало что-то меняться. Тучи ненадолго разошлись и выпустили солнце прогреть землю. И оно, в надежде, быть чуточку теплее, оказалось чертовски горячим. Переусердствовало, что пришлось снимать куртки, чтобы не облиться пОтом за десять минут. Вроде и хорошо, но русский человек никогда не готов к дисбалансу и остро реагирует на такие изменения.

Порой, после острой критики погоды, у рядом стоящих людей многократно обновляется словарь русского матерного. Не станешь ведь объяснять каждому, что ты мокрый, потому что попал в редкие две минуты случайного дождя за весь день или от тебя разит пОтом, потому что оделся потеплее в промозглый день, а солнце решило устроить Египетский курорт на две минуты, прежде чем скрылось окончательно. Вот так и здесь.

Вход в Калачную стал свободен, пока Леша изучал карту и намечал маршрут. Ничего серьезного, записал всё, что было рядом с гостиницей, а дальше уже можно спросить про интересные места в музеях. Карта, конечно, охватывает большой радиус и показывает всё, но не хватит и месяца, чтобы зайти в каждое место и потратить на осмотр хотя бы несколько часов. Лучше сократить период беготни до моментов созерцания и спокойствия. Погони за временем хватает и в Москве. Там вообще на дистанции ни одного победителя, все либо призеры, либо бьются за шоколадную медаль среди отстающих.

Леша занял очередь и стал ожидать пока семья из пяти человек определится с предпочтениями. По возмущенному голосу стало понятно, что выбор не велик. Парень за прилавком произнес, что калачи с мясом продаются в соседнем окошке и за углом, где небольшое кафе, а здесь только сладкие калачи или просто хлеб. Дети неугомонно вопили, пока отец, весом под центнер, отслюнявливал несколько купюр за уже выбранные калачи. На их фоне он казался российским Рокфеллером, версией для курильщика. А дети, как хищные соколята, что столпились вокруг него в ожидании, когда им перепадет червячок или хотя бы часть червячка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.