Владимир Сушков
Делион. По следам древней печати

Глава 1

Нозернхолл – независимое государство к северу Фикийской Империи, управляемое конклавом магов. Северяне – простодушные скотоводы и землевладельцы, народ маленький, но храбрый силой и духом. Интересный факт, но Империя никогда не претендовала на земли Нозернхолла.

(с) Путеводитель по Делиону

– Грифон!

На голубом бескрайнем небосклоне, где ярко сияло весеннее светило, плыло величественное облако, которое очертаниями напоминало это опасное чудовище. В одной части облака угадывались черты острого клюва грифона, а другая же была похожа на мощные крылья таинственного животного. С другой стороны от облака отходила длинная узкая часть, напоминающая хлесткий хвост этого хищника. Это великолепное и опасное существо не водилось в здешних краях и было очень редким во всем Делионе. Этот хищник красуется на гербе Империи и является ее символом.

Но это было не единственное плавучее судно на небосводе. Много облаков самых разных форм бороздили бескрайние небесные просторы, и двое юношей, лежащие на траве, угадывали в каждом из них что-то земное. Светило зашло за одно из таких облаков, пытаясь спрятать весенние лучи в недрах воздушного корабля.

– Смотри! Там голова дракона! – крикнул другой парень, показывая указательным пальцем на облако, подозрительно напоминающее драконий лик.

Пастухи Флавиан и Аргий часто играли в эту игру, пытаясь скрасить своё времяпровождение. Чаще всего в облаках угадывались формы мифологических существ или героев Второй Эпохи. Юношеская фантазия воссоздавала на небесах удивительные красочные картины, которые предлагала созерцать мать-природа. Услышанные от матушек, соседей или заезжавших в Утворт по праздникам менестрелей и бардов, существа и легенды всплывали в богатом воображении юношей.

– А вон то, остроконечное, похоже на нос корабля Мефиада – Аргий вспомнил знаменитый фикийский миф о мореплавателях, показывая своему другу на облако.

Красочные крутые холмы, которые местные жители издревле называли Пятихолмием, располагались к югу от Утворта и были накрыты одеялом из свежей травы. Весна не так давно заняла место промерзлой зимы, и теперь старательно накрывала своим цветочным покровом землю Нозернхолла.

Отаре деревенских овец приглянулось Пятихолмие своей сочной растительностью, богатой душистой люцерной и клевером. И вот уже третий год подряд, с тех пор как Флавиан и Аргий стали подрабатывать пастухами, выпас идет на этих холмах. Живописное место было пригодно, как для созерцания красот природы, так и для выпаса домашних животных. Лес был далеко, и волки редко появлялись в этих пределах, разве только, когда они были слишком голодными. Но на памяти Флавиана такое случалось один раз – волки загрызли одного соседского пса. Эта зима была не столь суровой, но наступившая весна невольно грозилась выгнать из лесов опасных голодных хищников на поиски пищи. Ветер стал неотъемлемым спутником и любимым другом молодых пастухов – он обдувал их лица и ласково развевал их выгоревшие на светиле волосы, похожие на копну сена.

– Вон, Аргий, гляди, – привлек внимание своего друга Флавиан. – То облако так похоже на пегаса!

Флавиану в этом году уже стукнуло двадцать оборотов, и он был ровесником своего приятеля Аргия. Обветренное загорелое лицо молодого пастуха весной было обсыпано веснушками, и каждый сезон выпаса овец его русые сальные волосы выгорали и становились светлыми. В отличие от своего полного и широкоплечего друга, Флавиан был чересчур худощав, и с трудом этого юношу можно было назвать привлекательным.

На нём были надеты заштопанные шерстяные штаны с подкладкой, сандалии из кожи бобра и мятая серая льняная рубаха. Его одежду покрывали многочисленные заплатки с ровными и аккуратными стежками – дело рук его матушки.

Он сжимал в своей руке подаренную дядей флейту. Флавиан привык её брать всегда с собой, отправляясь на Пятихолмие, где можно было сполна насладиться потоком музыки, исходящим из этого замечательного подарка, под аккомпанемент ласкового ветра.

– Не очень-то и похоже, – в этот раз Аргий не согласился с приятелем, оценивая своим взглядом плывущее облако. – Скорее на Морского змея с крыльями.

Аргий был с Флавианом одногодками, но с самого детства у него были проблемы со здоровьем. Аргий мучился от лишнего веса и с трудом бегал наперегонки с Флавианом, постоянно проигрывая своему другу. Его пухлые щеки постоянно были румяного оттенка и резко контрастировали с зелеными глазами Аргия. Несмотря на то, что юношу можно было назвать полным, тучным он не был. Ножки у него были тонкими, словно две тростинки, на которые взгромоздилась тяжеловесная лягушка.

– Может быть, сыграешь? – Аргий улыбнулся и кивнул головой на музыкальный инструмент.

Флавиан оторвал свой взгляд от небосклона. Больше всего в жизни ему нравились две вещи. Нет, три. А может быть, и четыре. Пять? В любом случае, он очень любил созерцать все, что было создано Двенадцатью богами: природу, животных, небо, особенно ночное. Ночью он тайком удалялся из Утворта под гам и лай собак, взбирался на одно из самых высоких деревьев и удобно устроившись, вглядывался в бесконечный ночной купол, под созданную на флейте мелодию.

Второй любимой вещью Флавиана была музыка. Он тяготел каждый раз, когда забывал дома флейту, пусть это и было редко, но без нее он ощущал себя одиноким. Все остальное он любил чуть меньше. Например, дядя привил ему интерес к истории и мифологии, научил его читать. Каждый раз, когда дядя Клепий приезжал в Утворт, он дарил своему племяннику книжки, которые Флавиан любил перечитывать раз в месяц, если не чаще.

Некоторые книги он знал практически наизусть. Мальчик всегда любил истории про разных имперских героев, таких как Дарс, сын Фонарщика, Гудрий Драконоборец, а особенно он любил мореплавателей Мефиада и Витерия Однопалого. В то время, когда девчонки у печей заслушивались рассказами о беззаветной любви амазонки Руады к вампиру Гасколу или о тяжкой смерти русалки Вивицы от руки собственного избранника, юный пастух слушал пылкие и бойкие речи бардов о первой войне с Тьмой, о великих завоеваниях Риалия Кровь Грифона и других полководцев.

А вот что еще любил Флавиан – так это пиво! Настоящее, холодное, настоявшееся на крепком хмеле и солоде. В свободное время он любил с Аргием забрести в подлесок с небольшим бочонком крепкого пива и провести там всю ночь, обсуждая тот или иной миф или героя.

– Ну и чего тебе сыграть? – улыбнулся юноша в ответ, взяв в руки флейту. – Что-нибудь веселое? Или что-нибудь грустное?

– Давай веселое, что-нибудь, – ответил Аргий. – Ныне же праздник.

Красные, опухшие и обветренные губы Флавиана прикоснулись к флейте, а пальцы, наложенные на музыкальный инструмент, начали свой безудержный танец. По всему Пятихолмию разлилась веселая музыка. Казалось, что даже овцы начали блеять в такт игре молодого пастуха. Юноша поддался музыке, закрыв глаза. Он начал сочинять ее на ходу, от чего она казалась еще более живой и настоящей. Юный пастух любил сочинять музыку именно таким образом, чтобы она сама изливалась из его души.

Утворт располагался практически на самом юге королевства Нозернхолл – самого северного независимого королевства людей, которое граничило с Империей. Нозернхолл был небольшой страной для людей с большим сердцем, в отличие от Империи, которая раскинулась от северных ледовитых пустошей Съердии до пустынь Морского Востока. Нозернхолл не был богат, скорее наоборот, люди жили здесь преимущественно в деревнях, а большие города можно было пересчитать по пальцам однорукого цверга. Флавиан и Аргий жили в одном из таких поселений, на окраине этого королевства, и являлись самыми обычными пастухами, которым было суждено попасть на страницы самой необычной истории Делиона. Сейчас они лежали и наслаждались свежим теплым ветром под музыку, которую творила эта «волшебная» флейта, даже не задумываясь о том, что им предстоит пережить.

– Сами боги направляют тебя, чтобы ты создавал такую прекрасную музыку, – когда юный Флавиан закончил играть, Аргий не мог не похвалить своего приятеля. – Я думаю, что сам Танцующий благословил бы твои песни.

– Брось, – застеснялся второй пастух. – Помнишь, в том году на праздник Цветения приезжала труппа?

Толстяк кивнул головой.

– Вот, мне еще далеко до того менестреля, – пожал плечами Флавиан, вспоминая, как тот менестрель со сладким звонким голосом пел балладу про Фьорда Скованного Землей и прекрасно играл на лютне южные песни.

Аргий, до сего момента лежавший спиной на прогревшейся светилом земле, с трудом поднялся и обратил свой взор на друга.

– Слушай, в этом году Утворт посетят еще какие-нибудь музыканты, – начал свою речь упитанный юноша. – Может тебе стоит попроситься к ним в труппу?

Флавиан засмеялся.

– Что? – недоуменно посмотрел на него Аргий. – Ты же всегда хотел повидать мир, а? Ты только листаешь свои книжки, изучаешь всякие там места. А так бы мог путешествовать вместе с труппой по всей Империи! Речноземье, Фикия, Великолесье, Февсия! Сколько бы мест ты посетил, Флавиан.

Юный пастух действительно с самого детства хотел увидеть окружающий его мир, но не знал, как можно покинуть свою родную деревню. Он редко покидал пределы Утворта, и практически никогда не бывал дальше, чем на десять стадий от деревни. Весь его мир был сосредоточен здесь, к неудовлетворению Флавиана. Иногда ему казалось, что Утворт был для него той темницей, где вольно делать, что захочешь, но выйти оттуда запрещено всевышними силами. А ведь мир, такой большой! Его дядя Клепий исколесил весь Делион, но он был воином, а не артистом. Флавиан не хотел быть воином и убивать людей, наоборот, он желал помогать им своим искусством.

– Брось это, – задумчиво ответил Флавиан, крепко сжимая в руке флейту.

Овцы продолжали блеять, лая собаки не было слышно до сих пор, сегодня животные ведут себя примерно. Отара привыкла пастись именно на этом холме, хотя Флавиан часто их перегонял с места на место, чтобы трава успевала вырастать.

– Сегодня Праздник Первоплодия, – обратился Флавиан к своему другу. – Лучше скажи мне, Аргий, кого ты пригласишь на танец вокруг костра?

Аргий потупил свой взгляд в землю, он зажал травинку между указательным и среднем пальцем, выдернув ее, направил себе в рот. Флавиан знал, что его другу нравилась Элина – дочь мельника, хорошая рыжеволосая девчушка.

Толстяк пожал плечами. Он был добродушным, но слишком уж неуверенным в себе. Впрочем, как и его друг, который не признавал этого.

– Видят боги, Флавиан, у нас в Утворте небольшой выбор, – заулыбался Аргий, пожевывая во рту траву. Я бы позвал Элину, но боюсь, что она будет плясать с Ремием.

Ремий был сыном землепашца Мервария, одного из самых богатых людей поселения. Говорят, что у него в амбарах столько зерна, что можно было кормиться всему Утворту целую зиму.

– Да брось, Аргий, пригласи ее на танец, ты ей нравишься, – ответил Флавиан. – Я заметил, как она на тебя смотрела.

Флавиан пылал белой завистью к своему другу, потому как у него совершенно не сложилось со своей девушкой. Ну как, девушкой. Это долгая история, и юный пастух решил больше никогда не вспоминать того жестокосердного поступка, и взял с Аргия клятву, что он предаст эту историю забвению.

– Эй, ты слышишь? – Флавиана чуть было не бросило в пот, когда он услышал, как заливался лаем его собственный пес Снежок. – Кажется, это волки, где наша праща?

Пастух всегда молил богов, чтобы его миновала эта участь. Он боялся волков, но более всего страшился, что не знает, что стоит предпринять ему в этой ситуации. Каждая овца стоила денег, а у Флавиана нет столько дукатов, чтобы выплачивать за каждую подранную овцу. Поэтому юноша больше всего полагался на своего верного пса и пращу, которую они с Аргием изготовили еще два оборота назад.

– Не может быть, – Аргий сразу встал на ноги, пытаясь высмотреть Снежка, но видно его не было. – Может быть какая из овец отбилась от отары?

Флавиан побежал на самую высокую точку холма, чтобы рассмотреть, на кого так усердно лаял Снежок. Юноша мало верил в слова своего друга – зима была холодной и долгой в этом году, не мудрено, что волки вышли на охоту. Но вместо волка, пастух увидел мальчика, который скакал на лошади прямо к ним.

– Эй, Аргий, кажется это твой брат на Звездочке, – загородив ладонью солнечные лучи, Флавиан все же рассмотрел незваного гостя.

Толстяк не поверил приятелю и решил посмотреть на это собственными глазами. Флавиан вздохнул с облегчением.

– Лихас? – удивился Аргий. – Что он тут делает?

Лихас был младше Аргия всего на три оборота, и больше помогал своему отцу в конюшне. Отец редко его отпускал из Утворта, и никогда на лошади. Звездочка была любимой лошадью их отца – самой быстрой и покладистой, и отец, пожалуй, не так любил своих детей, как лошадей. Лихас, в меру упитанный мальчуган шестнадцати оборотов, был задирой и забиякой, и как многие другие деревенские мальчишки, не умел читать и писать. В общем, был полной противоположностью тихого и смышлёного Аргия.

Когда Лихас верхом на Звездочке наконец взобрался на один из холмов, где расположились пастухи, Флавиан заметил, что лошадь была вся взмыленная, а сам мальчик тяжело дышал и был мокрым от пота.

– Эй, брат, еще чуток, и ты бы загнал лошадь до смерти, – удивился Аргий. – Отец тебя бы запорол пряжкой. Что случилось? Ты какой-то перепуганный.

Аргий по лицу брата понял, что случилось нечто страшное.

Лихас еще никак не мог отдышаться, будто бы это не лошадь, а он бежал из самого Утворта. Вид был у него испуганный, словно увидел белесого призрака или саблезубого волка, по лицу струился пот. Вся рубаха облепляла его полное тело, и конюх едва мог вымолвить слово.

– Флавиан, – показал он пальцем на пастуха. – Матушка. Она вся в крови…

***

Эти слова испугали Флавиана, и он, ничего не ответив, вскочил на Звездочку и галопом отправился в Утворт. Мысли путались в его голове, словно клубок змей, однако все они были об одном – с матерью что-то случилось. В его голове возникали образы раненой матушки, она могла порезаться о вилы, или может быть на нее напали разбойники, а может быть она упала на острие топора? Всю дорогу он молился Двенадцать богам, и надеялся, что он ошибался. Проделанный до Утворта путь был заполнен лишь дурными мыслями, юноша перебирал в своей голове все варианты несчастья, которые могли случиться с его матушкой.

При въезде в Утворт, собаки начали протяжно заливаться громким лаем, приветствуя знакомого человека на темной лошади, которая была покрыта россыпью белых пятен по всему телу. Один лишь круп лошади и ее черная, словно безлунная ночь грива, не имели белесых пятен, из-за которых, отец Аргия прозвал ее Звездочкой. Взмыленная после продолжительного галопа лошадь даже не обращала внимания на этих неуемных дворовых кусак, продолжая двигаться тем путем, который указывал ей Флавиан. Позади них бежал Снежок, который несмотря на уговоры Аргия, в виде сочных куриных косточек, не остался сторожить овец, а последовал за своим хозяином.

Всю дорогу от Пятихолмия Флавиан думал только о том, что могло приключиться с матерью, и клялся Пантеону Двенадцати, что сделает все, что прикажут ему боги, лишь бы мать осталась жива. Сегодня же он принесет Ткачихе петуха в жертву, если матушка его будет жива и здорова, Флавиан поклялся про себя этой богине. По началу все это можно было принять за дурную шутку брата Аргия, однако, такими вещами не шутят, тем более, у Лихаса был слишком перепуганный вид, который нельзя отразить на лице, не испытав его.

От самого холма и до Утворта, пастух гнал Звездочку во всю силу – покрытые цветастыми коврами поля и заливаемые солнечными лучами холмы проносились мимо Флавиана размываемой картинкой, он видел лишь то, что ждет его впереди. И даже на въезде в деревню, он не убавил ход, не замечая, что происходит вокруг него, в самом поселении.

Не замечал пастух и того, что он чуть не задавил двух рыжих куриц, которые своевольно переходили дорогу Утворта, состоявшая по большей части из утрамбованной земли, часто во время дождей, превращаясь в бурую жижу грязи. Курицы едва спаслись от подкованных копыт Звездочки и в последний момент, они, взмахнув крыльями, перелетели на другую сторону дороги к соседскому двору. Жители Нозернхолла верили, что курицы, бродящие по дороге – к дождю, но сейчас Флавиана это не волновало.

Не замечал пастух и то, что на обширном подворье старосты Утворта во всю готовились к предстоящему празднику. Дети носились с визгом и криками с радостными улыбками на лице по всему двору с ясеневыми палками и играли в «Благородного рыцаря», некоторые дети особняком расположились под тенистой яблоней и занимались гаданием на цветках Кормизии. Девочки по большей части играли в прятки, одна из них, самая удалая, залезла на яблоню и спряталась среди веток, которые еще не плодоносили.

Неподалеку от зажиточного дома старосты, который своим убранством превосходил все остальные дома деревни, люди готовили валежник, складывали его в огромную кучу для предстоящего костра. Женская часть населения Утворта занималась украшением подворья, молоденькие и юные девы связывали воедино гибкие ивовые прутья, и украшали их едва проросшими весенними цветами. Эти прутья сегодня должны будут отогнать от деревни злых духов, которые просыпаются каждый год. Мужики же с наполненными элем кружками в руках готовили чучело, весело смеялись, приделывая этому чучело то нос, из моркови, то шлепая его по заднице палкой, отпуская при этом пошлые шутки. Флавиан ничего этого не замечал, он даже и не мог подумать о том, что сегодня может быть праздник. Но едва, заметив эту размытую картинку краем глаза, пастух пришел в ужас и негодование.

«Как они могут веселиться и смеяться, когда там моя мать, раненая и нуждается в помощи?»

Звездочка гнала во всю прыть, сверстники Флавиана, особенно девицы, бросали на него косые взгляды и перешептывались между собой, обсуждая, куда сломя голову несется пастух.

Вот, уже виднеется его захолустный дом с небольшим подворьем. Тогда Флавиан чувствовал каждый миг времени и поторапливал лошадь как мог, сердце колотилось барабанным ритмом. Лошадь даже не успела до конца затормозить, когда Флавиан спрыгнул на ходу и чуть было не упал на ветхий покошенный забор. Пастух на своих двоих бежал домой, вслед за ним лая и виляя хвостом, не понимая, что это не игра, а пугающая реальность, следовал его пес Снежок.

Вбегая в сени, юноша почувствовал знакомый запах пареной репы и свеклы, он со всей скорости врезался в котелок и посуду, которая со звоном упала на деревянный пол разлетаясь по разным углам. Но это его мало волновало, пока он на забежал в комнату и не увидел свою мать.

Матушка стояла подле кровати, где лежал без сознания мальчик, с влажной тряпью на голове. Мать с задумчивым скорбным взглядом что-то стирала в медном тазу, от чего вся вода была красной, как отражение алого зарева в мутных водах реки.

– Матушка, – Флавиан даже не знал, что можно сказать в этой ситуации, в один миг он оцепенел и остался прикованным к полу, с трудом выдавив из себя несколько слов. – Что тут произошло?

Мать выглядела очень усталой и постаревшей. В ее волосах жесткой хваткой вцепилась седина, а морщины будто бы за день покрыли все ее нежное лицо. Она обернулась к своему сыну и уголки ее губ едва тронулись, с материнской заботой и печалью в лице.

– Входи, сын, – ответила мать.

Но пастух так и остался стоять в дверях. Ничего окружающего сейчас для него не существовало. Мать здорова. Живет и здравствует. Камень, величиной с сам Нозернхолл пал с его души, и теперь он чувствовал себя чуть ли не самым счастливым человеком на свете. Но кто этот юноша, который лежит сейчас в его постели?

– Что случилось, ма? – глаза Флавиана бегали от увечного тела мальчика к матери, чей подол был окроплен чужой кровью.

– Этот мальчик хотел с тобой поговорить, сынок, – произнесла матушка, пытаясь отстирать в тазу окровавленное тряпье. – Он прибыл с Морского Востока.

Слова матери сбили юношу с толку.

"О чем она вообще толкует? И кто этот парень? Да, что здесь, Двенадцать Всемилостивых, здесь происходит?"

Сделав несколько шагов вперед, Флавиан присмотрелся к лицу мальчишки. Оно не было ему знакомы, и пастух готов был поклясться Пантеоном, что никогда не видел его в своей жизни. Лицо было смуглым, при этом обветренным, на его облике отпечаталась тяжелая судьба и усталость от жизни, несмотря на то, что с виду ему было не больше двенадцати лет. Мальчик испытывал тяжкий жар – все его раскрасневшееся лицо было покрыто потом, а закрытые веки судорожно дергались. Мама сделала перевязку, новоприбывший гость был тяжко ранен в правое плечо. Судя по тому, сколько мать потратила тряпья, юноша потерял много крови.

– Мама, – Флавиан перевел свой взор на женщину, дожидаясь от нее объяснений. – Кто это?

Буря эмоций тревожила его душу. Пастушок чувствовал, что он находится на грани… На грани чего? Он не понимал этого, но что-то в глубинах его сердца говорило о том, что что-то должно произойти.

– Он посыльный от твоего дяди Клепия, – матушка поджала уголки губ, морщины натянулись на ее щеках.

Флавиан хорошо знал свою матушку и понял, что она едва сдерживала слезы.

– Что случилось? Дядюшка был на Морском Востоке? С ним все в порядке? И почему этот мальчик ранен?

В тот момент, Флавиан не понимал, что задает слишком много вопросов, на которые не захочет узнать ответов, потому что они страшны и ужасны. Однако, в его голове прояснилось то, почему дядя Клепий так давно не заезжал к ним в Утворт. Неужели, по велению своего ордена, он отправился на Морской Восток?

– Я не знаю, сынок, – мать пастуха в тот момент либо нагло врала, либо мальчик так ничего и не рассказал ей. – Этот мальчик хотел поговорить с тобой и передать тебе какую-то вещицу.

Флавиан за свою жизнь ни разу не видел мертвых или тяжело больных людей, но судя по состоянию этого юного путешественника, жить ему оставалось не долго. Кровь сочилась через наложенную повязку, а те места раненой руки, что не были прикрыты тряпьем, были черными и вены были вздутыми. Лоб утомленного путника был усеян крупицами пота, а грудь тяжело вздымалась и опускалась, словно холм, пришедший в движение.

– Флавиан, посторожи мальчика и побудь рядом, – матушка дала наставления. – Если он очнется без меня, дай ему пожевать Зеленушку и напои его с ведра. Если повязка снова намокнет от крови, поменяй тряпье.

Флавиан оглядел свою комнату, не понимая, о чем говорит мама. Он был где-то там далеко-далеко, голова его гудела, словно после пинты выпитого пива. У него сложилось ощущение, что это все дурной сон, и он скоро очнется на одном из холмов, где паслась его отара.

– Сын, следи за ним, – повторила еще раз женщина. – Я дойду до травницы Лесии и возьму у нее отвар из глинника.

Флавиан смог только кивнуть головой, но как только он пришел вновь в себя и оглянулся, матери уже не было. Он уселся на кровать, сотворенную из топчанов, на котором располагалось ложе. Матрас, набитый сеном и обшитый овчиной. Его кровать. И сейчас на этом ложе лежал мальчик, без имени и без прошлого, тот, кого он не знал. Но где-то внутри пастуха проснулось чувство, которое предупреждало его об опасности.

Флавиан не знал, сколько он просидел с того момента как ушла мать, до пробуждения неназванного гостя. Мальчик едва раскрыл свои слипшиеся глаза, как увидел перед собой лицо юноши, о котором когда-то рассказывал ему Клепий.

– Ты как? – задал вопрос Флавиан.

Мальчик широко раскрыл свои глаза и обеими руками схватился за ладонь пастуха.

– Печати, – хриплым шепотом промолвил малец, обращаясь к Флавиану. – Печати…

«Он бредит», – подумал Флавиан и встав с кровати, побрел за Зеленушкой, которая была подвешена в другом углу дома.

– Не уходи, – в ответ послышался хриплый голос мальчика, раненый кашлял кровью.

– Я сейчас, – ответил на это пастух, и снял с веревки зеленушку. – На, пожуй ее. Они помогут снять боль.

Мальчик, с перекошенным от боли лицом, глянул на свое плечо и из его глаз начали сочиться слезы. Он принял от Флавиана высушенные листья Зеленушки и начал разжевывать их.

– Это уже не поможет мне.

«Ему очень плохо», – теперь Флавиану стало по-настоящему жалко этого юнца, который не прожил даже одной пятой отпущенной ему жизни.

«Боги, почему вы допустили это? Вам разве не жалко смотреть на этого мальчика? Не в ваших ли силах ему помочь?»

– Ты Флавиан, из рода Сетьюдов? – поинтересовался мальчик, хотя он и так прекрасно знал ответ.

Пот продолжал струиться по его лицу, смешиваясь с солеными слезами. Юноша жмурился от жуткой боли и часто поглядывал на свое плечо, но он все же с любопытством рассматривал своего собеседника.

– Да, – кивнул головой пастух. – Как тебя зовут? И откуда ты? Как ты здесь оказался? С моим дядей все в порядке?

Флавиан понимал, как много вопросов он может задать мальчику, но успеет ли он ответь хотя бы на их часть?

«Брось, не может быть! Он не умрет. Ему еще нет и шестнадцати оборотов. Такого не бывает."

– Мое имя Рими, – ответил мальчуган, продолжая жевать во рту Зеленушку. – Я пришел сюда по велению твоего дяди.

Почему-то эта фраза бросила пастуха в пот и дрожь. Это казалось ему не мысленным. Флавиан не мог поверить в то, что этот молодой юноша, смог преодолеть практически весь Делион по велению дяди Клепия.

"Что-то здесь не так", – взволновался пастух.

Ему не верилось, что Рими мог пройти этот путь самостоятельно.

«Я в свои года дальше Утворта никуда не уходил, а этот мальчик в свои годы прошел через всю Империю.»

Флавиану могло показаться, что раненый врет, и сейчас он будет приукрашивать свое путешествие. Однако, пастух постыдился своих мыслей, после того, как взглянул на тяжелое ранение Рими.

– Я принес тебе послание, от твоего дяди, знаешь его? – голос мальчика по-прежнему был тихим и хрипящим.

«Конечно знаю, он же мой дядя!»

– Дядюшка Клепий, – кивнул головой Флавиан.

– Какого цвета у него глаза? – Рими решил проверить пастуха.

– Зеленого, – уверенно ответил Флавиан. – Он из ордена стражей.

Раненый юнец кивнул, видимо довольствовавшись этой информации.

– Первая книга? – однако Рими не остановился на этом.

В голове Флавиана возникли образы того, как дядя подарил ему первую книгу.

«Мне было восемь. Или девять? Я уже не вспомню.»

Однако, саму книгу он прекрасно помнил. Это была толстая книга по истории Империи и окружающих ее земель, в переплете из бычьей кожи. Прочел ее пастушок только спустя несколько лет, но позже, часто ее перечитывал. Этот толстенный фолиант до сих пор лежал под его топчаном и когда Флавиану становилось скучно или грустно, страницы этого монструозного труда оказывались лекарством от всех моральных недугов.

– Путеводитель по Делиону, – ответил Флавиан.

Рими кивнул еще раз.

– Дядя передает тебе послание, – мальчик сильно закашлялся и из его рта пошла кровь.

Флавиан еще раз посмотрел на его рану. Нет, ранено было не плечо, а грудь. Легкое. «Нет, нет, он должен выжить, о, милосердные Боги!», – от этих мыслей пастуха бросило в пот, в своей жизни он видел только смерть кур, и то, она пугала Флавиана.

Уповать в таких ситуациях на богов было единственным, чем можно помочь человеку. Мать по-прежнему не возвращалась, прошло слишком времени, либо ее задержали по дороге.

– Где оно? – пастух не придумал ничего лучше, кроме как прямо спросить у Рими.

Мальчик хотел было привстать, но сил у него не осталось совсем. Он заметил, что из его рта вытекает кровь и вытер ее тыльной стороной ладони. Затем, он приложил свой указательный палец к голове и постучал несколько раз.

– Первая часть послания здесь.

Флавиан внимательно слушал новоприбывшего гостя.

Однако тот умолк. Рими потрогал туго сплетенную веревку из конского волоса, что висела на его шеи и начал доставать ее. Вскоре, из-под рубахи показались два, на первый взгляд, весомых камня правильной овальной формы, с одинаковыми отметками на нем. Флавиан не смог их отличить друг от друга, каждая из отметок, вырезанных в камне соответствовали друг другу и были полностью идентичны. Камни-близнецы. Что-то неладное творилось в душе Флавиана, казалось, что ему сейчас станет плохо прямо здесь, голова закружилась и бурные потоки мыслей пронеслись в его голове.

– Это тебе в дар, от твоего дяди, – из ротовой полости мальчика вновь начала сочиться кровь.

Струйка алой жидкости стекала по обветренному подбородку мальчугана и капала на овчинное одеяло. Рими закашлялся.

– Но не приятный это дар, тяготеет проклятия над ними, – десятилетний мальчик говорил, как какой-нибудь пророк, что пугало молодого пастуха.

Флавиан понял, что Рими хочет, чтобы их сняли с его шеи. В тот момент, Сетьюд и не подозревал, сколько тяжкими окажутся эти камни. Аккуратно приподняв мальчику голову с подушки, пастушок снял с шеи веревку и положил обе печати на постель.

Вдруг, с того ни с сего, у Флавиана что-то ёкнуло в сердце.

"За нами кто-то наблюдает", – он глянул в окно, пытаясь отыскать незнакомца, однако, там никого не было.

У Флавиана возникло такое чувство, словно ментальный зуд, будто за ними кто-то наблюдает.

– Что это? – не догадываясь, что это за камни, взгляд юноши был прикован к причудливым и удивительным узорам.

Раненый вновь сильно закашлялся, Флавиан решил принести ему воды. Зачерпнув прохладную колодезную воду черпаком, он поднес его ко рту бедняги. Тот покачал головой.

– В этом нет смысла, – его веки медленно сползали на глаза, казалось, что он их больше не откроет.

Мальчик вздохнул глубокой грудью и кровь вновь побежала из его рта. Мало того, наложенная матерью повязка стала влажной от алой жидкости.

«Где же ты пропала, матушка?» – сейчас Флавиан больше всего боялся оставаться одному, наедине с грядущей смертью.

Флавиан нервничал, и не знал, что можно предпринять в этой ситуации. Ладони были мокрыми от пота, а сам пастух дрожал от страха.

«Может быть как-нибудь поддержать его? Сказать, что все будет хорошо?»

Нет, врать не было смысла. Мальчик и сам понимал, что его ожидает забвение. У Флавиана, от самой мысли о том, что на его глазах умирает совсем молодой мальчишка, начала бить сильная дрожь. Вода из его черпака полилась на пол.

– Возьми их себе, Флавиан, – Рими опустил взор на две печати. – За ними охотятся, ты должен сторожить их, как зеницу ока. Теперь они для тебя самая дорогая вещь в Делионе.

– Кто? И зачем? Что это? – Флавиан не знал, на какой из этих вопросов хотел знать ответ первым.

«Боюсь, что ответ я могу не заполучить вовсе»

– Я ухожу уже, возьми, – прохрипел Рими. – Флавиан. Не доверяй никому. Никому, ты понял? Ты никому ничего не должен говорить об этих печатях.

Пастух рефлекторно кивнул головой и продолжил слушать умирающего юношу.

– В ордене твоего дяди было совершено предательство, – продолжил говорить Рими. – Клепий, сказал, что ты можешь довериться только двум стражам. Найди Винария. Найди Афиса. Дядя сказал, что ты должен доставить эти камни им.

«Винарий. Афис! Да о чем ты говоришь, бездна тебя побери!»

Пастушок подорвался с кровати и схватился за голову.

«Это всего лишь сон. Дурной сон. Я скоро проснусь».

– Флавиан.

Пастух начал мотать головой, пытаясь напрасно выкинуть из головы то, что ему сказал Рими. Но напрасно.

– Флавиан! – крикнул мальчик и вновь закашлялся кровью.

На этот раз ее было на порядок больше. Сетьюду стало стыдно, из-за того, что заставил раненного закричать и потратить может быть свои последние силы.

– Возьми их, заклинаю тебя Пантеоном Двенадцати, возьми их! – пастух видел, насколько серьезно к этому отнесся Рими. – Так хотел твой дядя!

«Хотел», – внезапно понял это Флавиан.

– А что с моим дядей? Где он? Что вообще случилось?

– Прости, – покачал головой Рими. – Но силы меня покидают. Возьми у меня в кармане его письмо. Бери печати. И седлай коней. Клепий сказал, что один из стражей должен быть неподалеку от границы Империи и Нозернхолла, в Рэвенфилде. Никому не доверяй, в Утворте есть те, кто следит за тобой. Не рассказывай никому про печати, иначе ты обречешь его на гибель. Никому…

Мальчик кивнул головой на свой карман. Дрожь Флавиана никак не унималась, и он своей трясущейся рукой достал из штанины бедняги письмо, скрепленное печатью в виде Двенадцатилучистого Колеса.

– Беги, в Рэвенфилд! – Рими отходил в иной мир и это было видно по его бледному лицу, нижняя часть которого была полностью в крови. – Бери печати и беги в Рэвенфилд, сейчас же! И никому не говори об этих камнях. Никому! Если печать попадет не в те руки, опасность нависнет над всем Делионом. Всякий, кто будет знать о них, будет подвержен смертельной опасности, как я или твой дядя…

… Когда матушка пришла, было уже поздно. Голова умершего бедняги была на правом боку, тело уже начало холодеть, а Флавиан сидел в другом помещении. Он замкнулся в самом себе, не зная даже, с чего начать свои размышления. В его кармане покоилось два камня. Две печати. А в руках он держал послание от Клепия, и его взгляд был прикован к странной красной печати. Двенадцать лучей колеса – двенадцать богов, хранили дядины секреты, которые он захотелось рассказать племяннику.

Глава 2

Северяне холмов почитают весну праздником Первоплодия, как писал Велон, они сжигают чучело зимы и повсюду строят скульптуры из цветов, украшают свои дома дикими растениями. Хотя северяне давно приняли наших богов, но они чтут свои традиции и соблюдают то, что заповедовали им их праотцы и прадеды.

(с) Путеводитель по Делиону.

– Какова злость твоя! – раздался звонкий девичий голосок.

– Зима угрюмая! – ответил хор мужских голосов.

– Прогоняем мы тебя! – теперь послышались хор красивых женских голосов.

– Ай да прогоним мы тебя! – ответили мужики, собравшиеся, возле сложенного хвороста, что в скором времени станет костром.

Люди веселились. Пели и уже начинали плясать, хотя сумерки еще не наступили. Как только светило исчезнет с голубого небосклона, зажгутся костры по всему Нозернхоллу, сжигая предательскую богиню Эрету, насылающую свои снежные покровы на весь Делион. Несмотря на то, что имперская религия и ее Двенадцать богов уже проникли во все уголки Нозернхолла, северных имперских соседей, местные жители до сих пор отмечали древние праздники своих предков.

Подлая Эрета заключила свою единоутробную сестру Агимею – богиню плодородия и всей живой растительности, в землю, в пещеры Рахтары, сковав ее конечности огромными колючими лианами, и каждое движение Агимеи сопровождается жуткой болью. Эрета охрану своей сестры поручила Гектобонам – огромным тварям с телом червя и двенадцатью когтистыми лапами летучих мышей. Когда Агимея хочет освободить рук от пут, ее конечности тут же пронзают лианы и кровь богини плодородия проливается. По преданию северян, эта кровь топит снег и позволяет растениям начать новый жизненный цикл. Однако, когда у Агимеи кончается вся кровь она умирает, но назло своей злой сестре воскресает каждую весну, и растения опять начинают плодоносить, а земля покрываться зеленым одеялом.

Сейчас же, жители Утворта занимались тем, что прогоняли олицетворение зимы – Эрету и призывали богиню Агимею, чтобы та, дала в этом году богатый урожай. Песни с элем и пляски с забродившим медом, а перед зажжением костра с чучелом Эреты – все это делалось во славу богини Агимеи.

Светило лениво переваливалось за горизонт, посылая свои последние яркие лучи на землю. Оно уходило на ночь, чтобы на следующее утро вновь засиять с прежней силой на небосводе. Жители Утворта готовились к великому празднеству, столы уже ломились от яств, а бочки были наполнены медовухой и пивом. Огромный крытый шатер установили прямо в подворье старосты деревни и с каждым часом туда подходило все больше и больше жителей, распевая непристойные песни с кружками в руках.

Одному Флавиану было не до праздника. Пока мать обмывала тело мальчишки для погребения, он удалился из дома во двор и стоял возле деревянной бочки с водой. На мутную воду, запасенная для полива посевов, падали ветки, насекомые и много пыли, но все же, в ней можно было видеть свое отражение. Помимо двух таинственных камней, Рими передал пастушку и письмо от дяди Клепия.

«Может быть оно сможет пролить хоть толику информации на все то, что рассказал мне мальчишка.»

Матушка пришла поздно. Она застала своего сына в глубоких раздумьях, со слезами на глазах, но решила не тревожить его одинокие размышления, молча подойдя и обняв его, она удалилась в комнату, где лежало остывавшее тело Рими. Флавиан еще никогда не видел смерть собственными глазами и только теперь понял, насколько это страшно.

– Бедный мальчик, – единственное, что произнесла мама за все это время. – Он тебе ничего не передал? Что он тебе рассказал?

Это серьезно насторожило Флавиана. Да, не доверять собственной матери было бы глупо. Но Рими предупреждал, чтобы о печатях, знали, как можно меньше людей.

«Я не хочу подвергать опасности свою мать», – он думал, и думал правильно, что всякое упоминание о печати несет в себе опасность, как и предупреждал его Рими.

– Давай позже поговорим, ма, – ответил на это Сетьюд и удалился из дома.

Рими так и не сказал, кем он был ранен. Флавиан думал, что возможно, за этими печатями идет охота.

«Нет, может быть он попросту попался разбойникам? Или наткнулся на вепря?»

В это было трудно поверить, и Флавиан знал, что это не так. Виноваты печати. Сердце твердило ему это. Пастух веровал в богов, хотя и толком не поклонялся им, но твердо верил в предвидение.

«Все в нашей жизни предрешено. Мы не можем поменять свою судьбу, Ткачиха плетет наши гобелены судьбы, и мы не в силах их изменить.»

С этой мыслью, он сжал в кармане таинственные камни и решил раскрыть дядюшкино письмо. Аккуратно сломав печать на пергаменте, он достал лист восточного папируса, надеясь, что это прольет свет на все его вопросы, остававшиеся в тени незнания. Как он и ожидал, оно было зашифровано. Да, шифр был простым, дядя научил ему этому трюку еще десять лет назад. Письмо было написано на папирусе – странной плотной бумаги, которую пастух не видел ни разу в жизни. Подчерк был дядин, в этом не приходилось сомневаться, но ни одну букву нельзя было прочесть. Все было очень просто – дядя зашифровал смысл письма и написал его зеркальным методом. Прочитать его можно было только в отражении.

«Ну же дядя, расскажи мне, во что ты меня впутал?»

Он надеялся найти хотя бы толику информации о том, что случилось с дядей, кто такой Рими, и что это за печати. Развернув папирус, он поднес его к бочке с водой. Буквы отражались в жидкости и начали приобретать смысл. Ветер, который доносил до Флавиана радостные песни жителей Утворта, едва колыхал уголки пожелтевшего смятого папируса.

«Мой дорогой племянник! Видят боги, что пишу я со скорбью в сердце, от того, что слова эти не могу я лично направить в твои уши. Читай же глазами, я уверен, что ты сможешь обрести ответы, на все твои вопросы. Хочу лишь предупредить тебя, что у меня не было иного выхода, кроме как передать эти камни, которые называются «печатями» тебе. Прости, Флавиан, что подверг тебя такой опасности, но других путей боги мне не определили. Просто знай, что никто не должен знать о них, никто, запомни это! Ты должен доставить обе печати к стражам, которые уже не входят в число братьев Обители. Винарий, коего я знаю лично, на тот момент, что я пишу послание, живет в Рэвенфилде, при дворе герцога Ордерика. Ему можно доверять, так как он уже давно оставил стены Обители и не может быть причастен к предательству. Афис – второй страж, коему можно отнести эти печати. Но я никогда не видел его, ничего о нем не знаю и Обитель он не посещал ни разу, за все то время, что я верностью служу ордену. Но от самого магистра я знаю, что именно Афис первым узрел злополучие данных печатей, и он подобно и мне, ищет их по всему Делиону. Запомни эти имена, только они могут помочь тебе, племянник, ибо в среде Обителей полно поклонников Тьмы, поэтому страшусь я отправлять тебя, Флавиан, прямо в их лапы…»

– Эй, Флавиан!

Пастух оторвал свой взгляд от письма и увидел Аргия, который словно появился из ниоткуда.

– Что ты тут делаешь? – Сетьюд, неожиданно для себя, накричал на Аргия. – Ты же должен пасти овец!

На лице толстяка отразилось удивление и некое недопонимание.

– Я попросил Лахиса, посторожить овец, – ответил тот. – Я хотел проведать тебя. Я ж волновался

На этом он умолк. Медленными и неуверенными шажками он подходил к Флавиану все ближе и ближе, обратив внимание на странную бумагу в его руках.

– Что с матушкой?

– Все хорошо, – таинственным и отстраненным голосом ответил Флавиан, стараясь не смотреть другу в глаза.

Это письмо от дяди Клепия? – Аргий безгранично любил дядюшку Флавиана, и души в нем не чаял. – Что-то случилось?

Конечно. Толстяк слишком хорошо знал своего друга, чтобы не обратить внимания на состояния Флавиана. Тот стоял, как вкопанный, с морсковосточным папирусом в правой руке, висящем, над бочкой с водой.

– Это не твое дело, Аргий! – вспылил Флавиан, не давая себя в этом отчет. – Иди, веселись, праздник на носу.

На этом он умолк. Аргий был ошарашен и даже озлобился на реакцию своего друга, не зная даже, что тому ответить. Он лишь кивнул головой.

– Ладно, – ответил Аргий и удалился с глаз своего друга.

Флавиан почувствовал, как в его душе появилась горечь, и как язва, начала пожирать его изнутри.

«Боги, зачем я на него накричал? Он же ничего не знает.»

Кое-как сложив папирус, он убрал его себе за пазуху, нащупав в кармане оба камня, он успокоился. Пастух не понимал, от чего он стал таким вспыльчивым. Но если его дядя погиб, о чем думал Флавиан постоянно, то это могло стать неожиданным и сильным ударом под дых от судьбы. Северянин просто не мог поверить в то, что Могильщик мог прийти за сильным и здоровым дядей. Юноша понял, что поступил со своим приятелем не красиво.

Ему хотелось убежать к Пятихолмию, затаиться на опушке леса и проплакать там всю ночь. Руки дрожали сами по себе, а на глазах накатывались слезы, юноша не понимал, что он делает.

«Надо найти Аргия и извиниться перед ним.»

Прежде чем отправиться искать друга по Утворту, а он скорее всего был у шатра старосты, Флавиан на цыпочках зашел в предбанник и увидел, как его мать на столе омывает тело мальчишки.

«О, двенадцать богов», – Флавиан чуть не вскрикнул, увидев, каким тощим оказался его нежданный гость.

Ребра торчали, словно обглоданная свиная грудь, тело его все посинело и успело окоченеть, а разбинтованное плечо теперь открыло вид глубокой раны. Она была странной, словно по телу старика провели острым лезвием и почернела, словно обуглилась в костре.

«Такую плоскую и узкую рану мог оставить только меч», – предчувствие никогда не подводила Флавиана и нервничая, он начал теребить полы своей рубахи.

За мальчишкой явно охотились. Нет, не за мальчишкой. А за тем, что сейчас лежало в кармане Флавиана.

Бездыханное тело Рими лежало на столе, возле которого стояли ведра с водой. На комоде стояло благоухающее масло для погребения. Жрецов в Утворте не было и мать решила сама предать тело земле. Утворт находился сравнительно далеко от столицы Нозернхолла, поэтому здесь мертвецов хоронили по народным, а не имперским обычаям.

Сделав оберегательный знак колеса на груди и на лбу, Флавиан отвернулся от этого. Ему до сих пор не верилось в то, что приключилось сегодняшним днем. Все это казалось ему дурным сном и только сейчас в его голову дошли слова Клепия.

«Ты должен найти Винария и Афиса. Должен найти.»

Флавиан понял, что ему предстоит покинуть деревню, это поразило его больше всего. Он бы с удовольствием отправился в путешествие, но не при таких обстоятельствах.

Сам не понимая почему, он взял к себе в карман флейту и оставив мать наедине с телом мальчика, отправился на поиски Аргия. Выйди из двора, пастух подумал, не стоит ли помочь матери? Но он не хотел бы сейчас с ней общаться, он желал извиниться перед своим другом и удалиться в близлежащие леса и там подумать обо всем произошедшем.

Вся деревня разом опустела. Хозяйки загнали своих курей в курятники, псов посадили на привязь, чтобы те сторожили дома, а сами все отправились к подворью старосты. Даже отсюда, с этого конца деревни, были слышны веселые крики гуляния – жители Утворта отмечали праздник первоплодия.

«Если Аргий решился позвать Элину на танцы, то он должен быть на празднике.»

С этими мыслями Флавиан двинулся на другой конец Утворта, даже отсюда были видны горящие языки пламени, танцующие в сумеречном прохладном воздухе – чучело Эреты уже начали сжигать.

Праздник первоплодия был важен для всех жителей провинции – будь то благородные семьи или крестьянское подворье. Для одних – новые налоги и пошлины с урожая, для других – выпасы скота и плюс в календаре, где отмечалось еще одна пережитая зима. Овец, коров, коз – все поголовье скота выгонялось на выпас, огороды начали засеваться сельскохозяйственными культурами, которые помогут крестьянам пережить еще одну заснеженную зиму.

Но сейчас пастуху был чужд весь этот праздник, сама мысль о том, что люди могут веселиться, пока его мать омывает труп маленького мальчика показалась ему абсурдной и отвратительной. Он испытывал неприязнь к этим людям, к их веселью и радости жизни. И Сетьюд ничего не мог поделать с этим.

Пока он шел искать Аргия, все его мысли уже были за пределами Утворта. Папирус по-прежнему лежал у него за поясом, пастух решил его дочитать позже, когда найдет своего друга, однако Флавиан думал о том, что могли значить все эти слова, вырвавшиеся из уст Рими, словно дикие звери из клетки.

«Что же это за камни такие?»

Он сильно переживал за своего дядю, мальчик так и не дал вразумительного ответа на то, что случилось с Клепием. И теперь ему предстояло покинуть родные края, чтобы отправиться в пределы Империи.

«Настоящее путешествие! Как бы я был рад этому, случись сие в других обстоятельств.»

Однако судьба редко ведет тебя за руку так, как выгодно тебе.

«Судьбе не выгодно. Ей вообще чужды человеческие чувства. Она просто есть. Как небо, как звезды. Даже богам не подвластны нити гобелена, что плетет Ткачиха.»

Флавиан обещал, что когда у него будет больше свободного времени, он каждому богу Пантеона прочтет молитву.

В скором времени он добрался до подворья старосты, где царил дух настоящего праздника. Многие уже были навеселе, распивая пиво и медовуху – любимые напитки нозернов, без которых не обходится не один праздник. Юноши и дети водили хоровод возле горящего чучела и пели песни, которые поются северянами на протяжении тысячелетий. О том, что Эрета вновь будет побеждена, а ее единоутробная сестра богиня Агимея смилостивится над людьми и словно покрывалом, накроет весь Делион цветущим одеялом. Взрослые пели молитвы, чтобы Агимея дала в этом году хороший урожай, молили ее, чтобы защищала она их от злых духов, чтобы у коровы не скисало молока. Мужчины пели непристойные песни о том, чтобы жены всегда были хороши в их постелях, а женщины – чтобы мужчины не шлялись по соседкам. Маленькие дети бились палками за любовь рыженькой девочки – Ламифии, дочери мясника, а девочки играли в прятки. На головах, собравшихся были сплетены венки из ромашек, некоторые вплетали в свои венки ягоды рябины или бузины. Дом старосты был украшен листьями и цветками, собранными на полях. Повсюду были переплетены ивовые прутья, защищающие местность от злых духов.

Весь этот «сброд» был противен Флавиану, однако Аргия тут видно не было. Он держался в стороне от этого праздника, пастуха недолюбливали и считали странным, и если ровесники могли над ним издеваться, то взрослые люди побаивались его могущественную дядю и удостаивали его только косым взглядом. Элина была здесь, но его приятеля было не видно. Аргий не ошибся – девчушка с уже набухшими пышными грудями танцевала в хороводе держа за руку Ремия и поглядывала на этого заносчивого молодого человека.

«В Бездну их всех», – Флавиан сплюнул на землю и уже было решил идти назад.

«Аргий скорее всего дома. Его родителей здесь тоже нет. Пойду до его двора.»

Однако, стоило ему развернуться, как он увидел лицо Аргия – кислое и растерянное. Флавиан хорошо знал его, и если Аргий сердился, то он быстро остывал. И в этот раз было так же.

– Я.... я, – запинался толстяк.

Он опустил свой взгляд на землю. Сумерки окутали Утворт пеленой тумана и светило окончательно спряталось за горизонт. Чучело превратилось в пепел, и зима отступила окончательно, дав дорогу богини Агимеи, теперь горел только лишь костер, кусавший своими языками пламени холодный воздух. Теперь водившие хоровод (дети не принимали участие в дальнейшем) разбивались на пары, чтобы прыгать через костер.

– Я случайно подслушал ваш разговор…Я....Я.... Услышал не все.

«О, боги!», – ужаснулся Флавиан.

Аргий не должен был узнать этого. Своего друга он не желал подвергать опасности. Однако, что-то внутри него твердило то, что он должен взять его с собой в путешествие до Рэвенфилда. Одному Флавиану было не справиться с дальней дорогой, и он откровенно говоря боялся неизведанного пути до речноземного замка.

– Прости, я понимаю, почему ты вспылил, – толстяк отвел свой взгляд в сторону, надув свои губы. – Я просто… Не знаю, что сказать.

Да и Флавиан не знал, что ответить на это.

– Не хочу к тебе приставать, но скажи, что случилось с этим мальчиком? – толстяк говорил очень тихим голосом, будто стараясь не разозлить своего друга. И кто он такой?

«Я не знаю, Аргий. Сам не знаю. И вообще за последние несколько часов я стал не знать больше, чем за всю свою прошедшую жизнь.»

Флавиан и не знал, что ответить своему другу. Поэтому решил сказать, как оно было на самом деле.

– Я должен покинуть Утворт, – ответил он Аргию.

Взгляд толстяка померк, словно светило в затмение и стал безжизненным. Это было как снег на голову пустынникам.

– И когда ты собираешься уходить?

– Завтра с рассветом, – по правде говоря, эта идея пришла в голову Флавиану только что.

– Я все слышал, про Рэвенфилд, – глаза Аргия были опущены, и он смущенно, сознаваясь в подслушивании чужих разговоров, ответил своему другу. – Я пойду с тобой.

Юноша глубоко вздохнул. Сетьюд только сейчас осознал, что он должен бежать в неизведанное место от неизвестной ему силы. Он вновь нащупал в руках камни, которые достались ему в злосчастное наследство от дядюшки. Эта фраза Аргия придала Флавиану толику сил, и избавила его от толики страха. Одному было бы скучно в таком длинном пути.

Аргий застыл на одном месте и его был странным и стеклянным, казалось, он о чем-то задумался. Весь остальной Утворт словно вымер, люди скопились вокруг дома старосты. Здесь жизнь бурлила морским водоворотом, засасывая в пучину веселья все больше и больше человек. На празднике не было только стариков, вроде соседа Аргия, старого землепашца – Мервия, кои по прихоти Ткачихи доживали свой век. Не было и матери Флавиана, которую он оставил один на один с трупом мальчика. Внезапно, ему стало стыдно за то, что он покинул мать и дух его находился в смятение, юнец метался между тем, чтобы помочь матушки, либо убежать на Пятихолмие и остаться одному поразмыслить над всем тем, что случилось. Пока народ продолжал веселиться в подворье старосты, ничего не предвещало беды.

Мужики, как и подобает им, после нескольких кувшинов пива, разговаривали на повышенных тонах о военном деле и политики Империи. Кто-то критиковал бордовый круг магов, которые в последние несколько столетий держались от остальных нозернов обособленно, другие же делились своими слухами.

– Знаешь моего брата, Хульда? Живет в Эдбинге. Говаривает, что нежить восстала и теснит имперцев, побитые воины и убегали к ним в деревню.

– Ну ты и брешешь, как собака, – парировал другой пьяный мужик с голым торсом. -О нежити и слых не слыхивали уже несколько десятков лет. А твой Хульд – лжец и пердун старый.

Дальнейшие споры могли резким скачком перейти в свалку и мордобой, но вовремя вмешались жены, кричавшие на своих мужей.

Дети носились, словно бешенные собаки, по всему двору, играли меж собой, кто с булками в зубах, кто с яблоком или редисом в руках, на их лицах сияла радость и безмятежность, которая таинственно исчезает с каждым прожитым оборотом светила и уже под старость ты становишься ворчливым и недовольным всем, что когда-то тебя радовало.

«Я тоже был когда-то таким», – подумал Флавиан, сам не замечая того, что он жил безмятежной жизнью еще несколько часов назад, но колесо богов развернуло его судьбу.

Все случилось внезапно. Флавиан посмотрел куда-то на восток, откуда должны появляться первые солнечные лучи и почувствовал столь холодный ветер, что он сковывал все тело и складывалось такое ощущение, что кожа вот-вот начнет обрастать льдом. От Аргия не ускользнуло этого и повернул свою голову вслед за своим другом и машинально, сделал несколько шагов назад.

– Тут, что-то не так, – если бы голос имел материальную форму, то сейчас он выглядел бы съежившимся. Флавиан?

Голос Аргия дрогнул.

Холодный ветер веял жуткой сыростью, словно дул с каких-нибудь болот и пах…Могилами. Свежими раскопанными могилами, прелостью, затхлостью и сыростью, он так стремительно налетел на Утворт, что верхушка костра начала склоняться, словно какая-нибудь плакучая ива. Деревья вели себя противоестественно – могильный ветер трепал их едва набухшие ветви, расшатывая кроны. Собаки по всему Утворту начали протяжно завывать, словно голодные волки на луну, что у нозернов было плохим знаком. Небо затянулось черными тучами, а вся восточная часть Утворта стала черной, словно обугленной.

– Уходим, уходим отсюда, – произнес Флавиан, хватая своего друга за рукав рубахи.

Обе луны – голубая Мольвия и Анула желто-сырного цвета исчезли с небосклона. Откуда-то, со стороны Пятихолмия начал плыть густой туман, только вот он был…черного цвета. Тьма быстро надвигалась на Утворт темными клубами стелившейся черной завесы, грозясь полностью сомкнуть челюсти на этой деревне.

Аргия мучало то же предчувствие, что и Флавиана. Остальные люди, уже подпившие и усталые от постоянных плясок стояли как ни в чем, не бывало, на тьму обратили внимание только дети. Собаки заливались протяжным воем, среди этой ужасной какофонии лая, Флавиан чудесным образом смог распознать голос Снежка. Дети начали тискать своих родителей за рукава, чтобы те обратили внимание на нечто…

Некоторые из взрослых разинув рты наблюдали, как медленно, но верно, тьма наползала на Утворт.

Пастух не понимал, что происходит, но в этот раз сердце было солидарно с разумом и оба в унисон твердили одно – беги. И они с Аргием побежали.

Зловещая черная дымка уже наседала на окраину Утворта – сначала Тьма заволокла дом старосты, послышались визги, крики, и нецензурная брань, хруст деревьев, взвизги собак, шипение кошек. Флавиан решил обернуться и посмотреть, не отстает ли от него Аргий, и краем глаза он зацепил то, что творилось там, где буквально несколько мгновений назад был праздник. Люди в паники бежали вслед за двумя пастухами, спасаясь от чудовищной таинственной тени, что поглощало все на своем пути. Дом в один миг рухнул, словно был скошен гигантской косой, яблони и фруктовые кустарники начали преть и засыхать на глазах, превращаясь в ссохшиеся деревья и плоды лопались с характерным гнилостным звуком. В этой тьме показывались противоестественно искореженные лица еще недавно веселившихся крестьян.

Все кричало во Флавиане, что этот туман – чужероден, и такого не может быть, однако он начал расстилаться над всей деревней. В тумане маячило нечто живое… Сетьюд видел очертания формы каких-то людей, в таких же черных доспехах, как и весь туман повсюду.

– Что это, боги всемилостивые? – кричал запыхавшийся Аргий.

Толстяк отставал, и весь его лоб был покрытым соленым потом и только страх удерживал его на ногах. В Утворте была полная какофония звуков – собаки яростно заливались лаем, некоторые из них скулили, люди кричали и визжали, как дети, так и взрослые, раздавались мольбы о спасении, обращались ко всем Двенадцати богам и не только. Все это было у Флавиана за спиной. Он боялся оглянуться, боялся повернуться в пол оборота, боялся, что его застанет врасплох это черное надвигающееся нечто. Все это казалось единым кошмаром, начиная от гибели мальчика и заканчивая уничтожением деревни. Сейчас пастух хотел бы проснуться в собственной кровати и подивиться собственным снам, отереть свой лоб от испарины и забыть этот кошмар. Но тело после продолжительного бега изнывало, ноги подкашивались и все говорило в нем, что это не сон, а кошмар наяву.

Флавиан свернул через соседские сады, где располагался курятник и свинарник. Свиньи визжали как резанные, а в курятнике творился самый настоящий переполох – куры летали по всему помещению и пытались выбраться из западни. Животные чувствовали, что их дни сочтены в водовороте черной пелены. Свиньи одичали и начали выламывать деревянный забор, две из них делали подкоп своими маленькими копытами.

– Ты куда? – закричал Аргий, увидев, что Флавиан сошел с главной деревенской тропы.

– Домой! – ответил испуганный Флавиан, чуть не напоровшись на деревянный штакетник. – Надо предупредить мать.

Однако, Сетьюд застыл у забора мельника, завидев, что происходит позади него. Туман буквально проглатывал людей, засасывая их к себе во внутрь. Что, с ними происходило там, внутри тумана, даже богам было не ведомо. Но они оттуда не возвращались.

Пастух бежал в сторону своего дома, чтобы предупредить мать об опасности.

«Неужто боги наслали на нас это наказание? За что досталось Утворту?»

Пастуху казалось, что наступил конец света. Может быть вся Империя падал под натиском этого "нечто"? Может и никому не удастся спастись от того, что сейчас поглощает Утворт?

Перебираясь через высокие заборы, Флавиан бежал через кустарники сирени и смородины, хлеставшие ему по лицу, бежал из-за всех сил, стараясь успеть. Он не оглядывался, но судя по звукам, исходящим за спины, туман не отступал.

Сандалии были все в грязи и колючках, икры и колени были исцарапаны, а сердце билось тяжко, когда пастух вбежал во двор, Снежок жалобно заливался лаем и суетливо бегал по всему двору из угла в угол. Куры устроили в курятнике настоящую бойню и убивали друг друга, слышалось их бурное побоище, петухи надрываясь кукарекали во всю глотку. Юноша ужаснулся тому, что петухи ломают сами себе голову и падают в неестественной позе. Взмыленный и напуганный Флавиан, увидел свою матушку на крыльце, которая всматривалась куда-то вдаль. Ее застывший, словно озеро в холодную стужу, взгляд, был напуганным от происходящего ужаса.

– Мама! – окликнул ее Флавиан. – Надо срочно уходить, мама!

Мать осталась стоять словно статуя, зачарованная происходящим. Флавиан подбежал к ней и взял ее за руки.

– Ты меня слышишь, ма? – пастух испугался этого остолбенелого состояния собственной матери, казалось, будто бы она знает, что надвигается сюда.

«Нет, нет, это всего лишь очередной мой кошмар», – Флавиан пытался успокоить себя и взять в руки, однако ему этого не удавалось. Потому что руки тряслись от страха и ужаса того неизведанного, что в тот момент уничтожало деревню, паника нарастала и не могла отступить.

Туман постепенно поглощал Утворт в свое черное брюхо, надвигаясь все ближе и ближе к дому пастуха. Он не знал, что это такое по своей сути, но все его инстинкты говорили о том, что этого стоит бояться и избегать прикосновения этой черной дымки. Сетьюд был перепуган и готов был молиться всем богам, но лучше это делать в укромном и защищенном месте.

– Мама, идем же, мама! – Флавиан буквально тряс ее за плечи, чтобы та освободилась от оцепенения.

«Что с тобой, Дадур тебя побери, такое!»

– Мама, спрячемся в подполе! – он ее попытался утащить домой, в подземное помещение, где они могли бы переждать весь этот хаос, обрушившийся на Утворт.

Это наконец-то вывело мать из небытия, и она перенеслась вновь сюда, в этот мир и печальным взглядом посмотрела на своего сына, аккуратно положив свою руку на щеку юношу.

– Сын мой, – казалось, что мать готова заплакать. – От этого не спрятаться.

«От этого. От чего «этого»? Неужели ты знаешь что-то ма?»

– Тогда бежим ма, бежим отсюда, пока туман не добрался сюда!

Стало совсем холодно. Могильный ветер по-прежнему задувал со стороны тумана, только теперь он пронизывал все тело до самых костей. Возникало ощущение, что мурашки начали бегать по всей спине, в области древнего рептильного мозга. Пастуху казалось, что постой он еще немного на месте, то обратиться в ледяную статую, его внутренности окоченели и Сетьюду любое шевеление конечностями доставляло страшную боль. Однако, это было не самое жуткое. Только теперь, Флавин заметил, как впереди всей этой черной мглы едет всадник, которого он мельком видел до всего этого. Всадник был облачен во все черное, и лошадь была… Не живой, ни тем, чем являются лошади на самом деле. Глаза всадника ярко светились красным светом, и оказывается, он был не один. Рядом ехало еще по крайней мере четыре «человека». Хотя, людьми их назвать было трудно, от них буквально веяло чем-то нечеловеческим и неестественным. На их пиках торчали знакомые головы с Флавиан отвернулся от этого ужас.

Один из всадников отличался от всех остальных. Он был огромного роста, облаченный в кромешно черную броню, а на его голове находился шлем с острыми пиками.

– Павший, – произнесла с удивлением в голосе мама. – Не может быть.

Материнский испуганный голос посеял страх в душе Флавиана. К тому же, мать говорила о том, о чем Сетьюд слышал лишь краем уха.

«Павшие. Боги, нет, нет, не может быть.»

– Павшие – это мифы, ма! Надо уходить.

Теперь настал очередь матери вцепиться в грудки сыну. Ее хватка была железной, словно у какого-нибудь воина.

– Мальчик! – крикнула она. – Он тебе передал что-то, не так ли?

«Откуда она узнала?» – недоумевал Флавиан.

Скорее всего Рими сам сказал ей об этом. Но сейчас не было время до выяснения отношений. Туман накатывался на Утворт, словно какая-нибудь морская волна на прибрежную скалу, смывая все на своем пути.

«Нужно спасаться!»

Внезапно, Флавиан услышал нараставший топот лошадиных копыт и ржание испуганных верховых животных. Снежок продолжал метаться по всему дворе, но тут он завилял хвостиком.

– Скорее! – это был Аргий, верхом на Звездочке, вторую же лошадь – Северянку он вел за поводья.

«Хвала Двенадцати! Аргий», – благодарно взмолился пастух богам.

Схватив маму за рукав, он потащил ее к лошадям, однако она осталась стоять, как вкопанное в землю могучее и не сломленное дерево.

– Печати, – тихо произнесла мать. – Они у тебя?

Этим вопросом она ошеломила Сетьюда. Он ничего не нашел другого, кроме как сказать ей правду.

– Да, – тихо ответил он. Бежим.

– Нет, – твердо ответила мать. – Я вас догоню. Бегите на север, там встретимся у поймы Изгила.

Флавиан молча посмотрел на мать и на ее скорбные глаза и не найдя, что ей ответить, бросился бежать к лошадям. Впоследствии он долго пытался обдумать этот поступок, страх ли перед Тьмой заставил его послушаться собственную мать, или надежда, что они еще встретятся.

– Скорее! – крикнул Аргий и пришпорив лошадь, поскакал в противоположную от тумана сторону.

Флавиан бросил прощальный взгляд на свою матушку, но увидел лишь, как она скрылась за дверным проемом, уйдя внутрь дома. Тогда он еще не осознавал, в какую историю он попал и что предстоит ему перенести.

Вскочив на перепуганную Северянку, он погнал лошадь, и направил ее следом за Звездочкой, которую можно было разглядеть даже в потемках. Люди кричал и молили о помощи, они находились в странном состоянии ужаса и оцепенения. Кто-то попытался схватить Сетьюда за его рубаху, однако лошадь набрала приличную скорость, и этот человек попросту упал, и его голову чуть не раздавили копытом. Аргий миновал препятствие за препятствием, он был отличным наездником и настоящим сыном своего отца-конюха. Флавиан следовал за ним попятам, толстяк даже не оглядывался, наверняка трусив, увидеть то, что накрывало Утворт своей зловещей Тьмой. Женщины протягивали руки к скакавшему на лошади Флавиану, но он отворачивался от них, не находя сил смотреть в их жалостливые глаза. Когда он оставлял их позади, он слышал проклятия, что сыпались в его адрес. Мальчик понимал, что их дни сочтены, сегодня у Могильщика будет много хлопот.

В голове Сетьюда бушевала буря мыслей, в его сердце грохотал водоворот эмоций, душа его была терзаема сомнениями и вопросами. Одна мысль немедленно сменялась другой, в какой-то момент он просто перестал слышать все в округе, кроме бешенного звука крови в его голове. И все-таки одна мысль по-прежнему не давала ему покоя.

«Я бросил свою мать», – терзал он самого себя.

Совесть боролась с инстинктом выживания, он хотел было повернуть назад, но оглянувшись увидел, что уже весь Утворт был накрыт черной и непроглядной Тьмой. Слезы струились по его глазам бурными речными потоками, а сердце колотилось так сильно, как почва при землетрясениях. И все же он не повернул назад, он неуверенно двигался вперед, за своим другом, единственным, кто остался с ним на данный момент.

Лошади были взмылены и измождены, пришлось снизить темп скачки и перейти на аллюр. Друзья даже не перекинулись между собою парой слов, каждый был в самом себе, у каждого были свои страхи и сомнения. Они двигались куда глаза глядят, по непроторенным тропам среди деревьев Столетнего леса.

«Надо идти к пойме Изгила», – Флавиан пытался себя уговорить двинутся к реке, которая в период половодья нещадно затопляла окрестные поля. «Мать наверняка уже там.»

Голос разума боролся с голосом совестью. Мозг упорно твердил, что вряд ли мама смогла выжить после того, как Тьма обрушилась на их дом. Слезы вновь начали заливать его обветренное лицо, даже несмотря на то, что весенняя ночь была по-прежнему холодной, слезы были теплыми, словно южный дождь. Однако, совесть впивалась в его сердце, раня воспоминаниями о матери и о том, что нужно встретиться с ней и защитить ее.

«Никому не доверяй», – внезапно всплыла фраза Рими, перед его смертью.

Нужно найти стражей Афиса и Винария. Нужно двигаться в Рэвенфилд. С другой стороны, …

«А почему я должен верить этому мальцу?»

Наверно потому, что он прибыл от твоего дяди. Он узнал слегка наклонный подчерк Клепия и его закорючки – так как писал дядюшка, не писал больше никто. Если дядя сказал не доверять никому, в том числе своим же братьям из Обители, то нужно прислушаться к его словам. Пергамент по-прежнему был свернутым и торчал у него из-за пояса.

«Обе луны предательски скрылась за облаками. Сейчас хрен, что разберешь из письма.»

Ведь оно могло дать ответы, на все его вопросы. Флавиан решил, что как только наступит рассвет, он найдет любую реку и прочитает дядюшкино письмо. Ведь у пастушка возникло столько много вопросов…

Снежок догнал их не сразу. Где он пропадал, одному Пантеону было известно. Он семенил вслед за лошадьми, и собака не выглядела столь испуганный, как два юных путника. Все потому, что она могла полагаться на своих хозяев. А хозяевам в свою очередь положить было не на что, разве, что на Двенадцать богов.

Глава 3

Орден стражей изначально представлял из себя обычных телохранителей императорских семей, и был расквартирован в столице Империи. Однако во время Великой войны с Тьмой, династия дарсидов была практически уничтожена под корень. Оставшиеся в живых гвардейцы императора поклялись, что найдут оставшихся в живых потомков Дарса и посадят их на имперский трон. Однако, как говорят многие, сейчас стражи представляют из себя орден, который преследуют свои цели в политике. Поговаривают, что они занимаются не только поиском дарсидов и истреблением нечистой силы, но и занимаются оккультными науками, чтобы возродить старую имперскую династию.

(с) Путеводитель по Делиону.

Конь презрительно фыркнул. Еще бы. Ни одному живому существу в здравом уме не пришло бы в голову идти по местам, где недавно побывала Тьма. Любой человек, если разум его конечно не покинул, обходил бы местность, где недавно свирепствовали Павшие, трижды осеняя себя знаменем колеса. Жрецам бы пришлось проводить обряд «Освятления», и ежедневно читать «Заветы Пантеона» на протяжении месяца, чтобы хоть что-нибудь смогло вырастить на этой земле. Но, велика вероятность, что даже это не поможет им очистить оскверненную Тьмой землю, в таком случае, это место предают «Благодатному проклятию» и распахивают землю освятленным плугом церкви Двенадцати. Вокруг этого места ставятся памятные обелиски, или как их называют жители Империи Геолиды, каменные высотные столбы, с письменами на пьедестале. Обелиски геолиды должны будут служить напоминанием каждому мимо проходящему, что этой местности коснулась Тьма.

Пришлось слезать с верхового животного. Коня можно даже не привязывать, он никуда не денется. Путнику он достался по слишком высокой плате, однако это животное того стоило – оно было буйным и с твердым, как кремень характером, но если ты станешь его хозяином, то конь будет готов сложить за тебя голову. Странник даже не дал ему имя. А зачем? Имена преходяще и поддаются забвению, города порушаемы в руины, тела в прах. Все в этом мире бренно и подвержено старению. Даже боги.

«Если ты слишком ценишь вещь, то потеряв ее, будешь разочарован. С животными тоже самое. Если будешь давать своим забивным свиньям имя, то убивать их будет куда печальнее.»

Поэтому, путник не дал коню никакого имени. Просто называл его «конь». Ну или черный. Животное было темного окраса и обычно, такие верховые животные славились своим мощным крупом и быстротой длинных мускулистых ног. Февсийская порода была выведена в крутых и пологих холмах Февсии, и умело справлялась по серпантинам, взбиралась на небольшие горы и отличалась превосходной выносливостью. Конь хорошо послужил путнику. Пусть отдохнет здесь. Хоть и щепать здесь нечего, кругом была лишь увядшая и сожжённая трава.

«Осмотрюсь», – произнес незнакомец и с каменным выражением лица отправился прямиком в погибший Утворт.

Хватит лишь одного касания Тьмы, чтобы все, что было живым, обратилось бы в смерть. Так и случилось со здешней местностью. Вряд ли был когда-нибудь такой период истории, даже во время Великой Войны, чтобы силы Тьмы заходили так далеко на север. Теперь же настало настоящее, где прошлое меркнет от смрада будущих свершений.

«Тьма пробуждается.»

Касание Тьмы опустошила всю местность в округе. Мелкая сочная трава, едва восставшая от зимней спячки, превратилась в мертвое пожелтевшее гниющее покрывало. Скудная северная почва Нозернхолла, которая давала пищу для домашнего скота превратилась в выжженную мертвую землю, где в ближайшие сотни лет ничего расти не будет.

«А может быть и тысячелетия».

Холмы, которые когда-то казались красотой, нарисованной богами на чистом холсте природе, превратились в голые бугры с увядшей растительностью. Мешанина из желтых и коричневых красок. Здесь было именно то место, где мир померк, как говорил имперский писатель Эрий Красная Рука.

Пахло здесь так же скверно, как и выглядело. Запах перегнившей травы смешался с вонью от мертвых тел и гарью. Даже вороны и другие стервятники никогда не станут пировать на такой земле, пусть и пища тут будет обильной.

«В этом звери намного умнее людей», – подумал про себя путник.

Инстинкты не ошибаются, как разум. Как говорят алхимики, рептильный мозг – единственный орган человека, работающий безотказно.

Галарий остановился на одном месте, перед самим входом в Утворт. Деревня была разрушена Тьмой до основания. Вместо цветущих яблонь и плодоносящей смородины здесь теперь стояли увядшие и покрытые засохшей гниющей корой деревья и голые кустарники. На месте богатого дома старосты деревни стояла ветхая развалина, с рассохшимися стенами, покрытая копошащимися в гнилье паразитами. Тьма убила все, к чему прикоснулась – здесь лежали разлагающиеся тела кур, не успевших сбежать собак и людей, обратившихся за несколько часов в обтянутые кожей гниющие смердящие скелеты. На их лицах отпечатался весь тот кромешный ужас, что не передать словами. Перекошенные в страхе лики, застывшие в изваяниях, скульптором которых была смерть. Вонь разложения стояла страшная, но Галарий даже не посмел закрыть свой нос от этого смрада. Чудовищная вонь царила по всему Утворту. Здесь было мертво все, даже воздух.

«Если мальчик и остался здесь, то он уже давно мертв,», – подумал Галарий, однако все же решил побродить по деревни, чтобы найти юношу.

За спиной Галария развевался его заляпанный дорожной пылью темный плащ, на котором было изображено колесо богов. Каждая из двенадцати спиц колеса олицетворяла одного из богов Пантеона и колесо являлось основным символов имперской религии.

"Колесо дает оборот тогда, когда само захочет"

Каждый человек, вступивший в орден стражей должен был носить этот плащ, он стал отличительным знаком воинов Света. Галарий был одет в плотную кольчугу, а на его поясе висел полуторный меч бастард с красивой гардой с переплетенными узорами.

«Пахнет опустошением и смертью», – приметил для себя страж. «Тут я никого не найду. Все мертво».

Галарию было далеко за сорок оборотов, но не смотря на возраст, он казался настоящим исполином, сошедших с картин Второй Эпохи – эпохи героев, мужчина с мощным телосложением и широкой грудью. Рыжие пряди волос спадали на его крепкий и широкий лоб, ярко-огненная рыжая борода местами росла грубыми клочками, длинные усы топорщились во все стороны. Его небольшой нос смотрелся на лице стража довольно странно, на фоне больших острых скул и широких надбровных дуг.

Воин ордена стражей вертел головой, но ничего живого здесь нельзя было увидеть. Однако, даже Тьма может плохо заметать следы, оставленные на земле. Сама земля, выжженная Тьмой была мертвой и потрескавшейся, где копошились личинки, черви и другие паразиты, воняла ничуть не лучше, разлагающихся на улице трупов, однако Галарий решил воспользоваться Магус Опус. Магическим оком обладают не все стражи ордена, и лишь некоторые могут это делать столь умело, как рыжебородый воин.

Галарий встал на одном месте и прикрыл свои глаза, чтобы сконцентрироваться на эфире. Ведь в орден стражей берут именно тех детей, которые могут хоть как-нибудь взаимодействовать с эфиром, окружающим весь этот материальный мир и Галарий, еще много лет назад был как раз таким ребенком, которому было суждено попасть в орден.

Закрыв глаза, тренировав это уже бесчисленное количество раз, он в момент оказался в океане эфира – в метафизическом пространстве, разрушив материальную стену между физическим и эфирными мирами. Магус Опус позволил разглядеть и без того очевидные вещи – это место было заражено Тьмой. Миазмом. Скверной. Как только не называют люди оскверненный или зараженный «эфир», который является полной противоположностью чистого эфира.

Стражи, маги и большая часть жрецов верили в то, что эфир – это первооснова всего сущего, что абсолютно все материальное, было создано из этого метафизического материала, ну или по крайней мере посредством его. Лишь только малой части живых существ дано взаимодействовать с эфиром и все делают это на свой лад. Маги – пользуются странными формулами, чтобы получить энергию из эфира, значения которых не знает кроме них никто другой, шаманы же впадают в транс, чтобы зачерпнуть силу из эфирного океана. Стражи пользуются совершенно другими методами.

«Все в округе заражено», – мысленно констатировал факт страж.

Но, все же одну интересную деталь он смог разглядеть. Магус Опус позволил видеть Галарию материальный мир, только в его метафизическом обличии, как эфирная энергия обволакивает все живое в округе. Мир стал монотонно-серым и всплески эфирной энергии можно было увидеть только в виду причудливых линий, тянувшихся по горизонту.

«Следы», – Галарий опустился на корточки, увидев отчетливые отпечатки эфирного возмущения.

Вернуться в реальный мир, мир физический, даже для подготовленных стражей было сложно. Многие попросту могли затеряться в бесконечных эфирных потоках и вечно блуждать в океане эфира. Рыжебородый воин нашел путь назад и вернулся в застенки своего разума, открыв глаза, он первым делом поглядел на засохшие, покрытые коркой лошадиные копыта. Даже миазмы не смогли до конца уничтожить то, что было до них.

Каждый страж использовал свои умения по назначения, годами оттачивая их в застенках Обители – острова, где проходили обучение и проживали в период бездействия стражи. Помимо метафизических упражнений, каждый страж должен был знать досконально историю Делиона, уметь разбираться в десятках религиях и народностях, а так разговаривать на самых распространенных языках – имперском наречии, руническом письме цвергов, клинописях, сакралики, наречии альвов, языке амазонок и так далее. Каждое из чувств стража обострялось благодаря их «тайным» упражнениям – зрение у стража должно быть орлиное, нюх, как у стервятника, а слух – как у совы.

Большая ладонь Галария накрыла один из следов и его пальцы начали изучать каждую ямку, несмотря на то, что миазм деформировал след.

«Лошадь. Невысокая, северной породы. Подкованная искусным кузнецом. Судя по глубине следа, несла на себе одного всадника.»

Это показалось стражу в меру интересным. Он был скуп на эмоции, а уж тем более на слова, однако возможно это была нить, которая приведет его к мальчишке. Его взгляд упал на другие следы, чуть более глубокие.

«На этой лошади был взрослый человек. Или тучный юноша. Возможно, она была нагружена большим количеством припасов.»

Он сразу же откинул эти мысли, осознав, что убегавшие не смогли бы запастись впрок, при внезапном нападении Тьмы.

«Двое. Были здесь. У этого дома, затем ускакали на лошадях. Им удалось уйти от Павших»

Рыжебородый обратил внимание на то, что следов было много именно в этом месте, возле подворья, где он и изучал следы. Это значило, что именно отсюда они начали свой путь, возможно первый человек специально нашел лошадь для второго. Он решил заглянуть внутрь дома, оценить обстановку и возможно, найти что-нибудь интересное внутри.

Двор был вымершим. Разлагающиеся куры лежали подле курятника, сбившись в одну зловонную кучу, земля была тут такой же выжженной, и помимо этого тут были и другие следы от копыт, но намного крупнее и более…Необычные…

«Павший. Это был Тень.»

Дом покосился и от него сильно село ветхостью и гнилью. Многочисленные паразиты съедали дерево и все это здание выглядело после прикосновения Тьмы ненадежно, казалось, что дом вот-вот рухнет и погребет под собой стража, однако Галарий решился войти внутрь. В предбаннике было не убрано, здесь царил настоящий хаос – поржавевшие железные чашки валялись по всему полу, сгнившая древесина поросла кислицей – опасной ядовитой травой, а потолочные балки грозилась упасть в любой момент на голову стража.

Войдя в комнату он обратил внимание на мертвеца, лежавшего на сгнившей кровати – ссохшееся тело было небольшим и принадлежало совсем юному мальчику, над ним роились тысячи мух, издавая раздражающее жужжание. Насекомые были повсюду, оседав на крыше, стенах, разбитых окнах, полу, и все тело было облеплено ими, превратив худощавого мальчика в крупно сложенного мезоморфа.

Как только Галарий очутился внутри помещения, на его доспехи начали садиться мухи, даже не страшась живого человека, который мог прикончить их в один момент. Воин подойдя к телу пытался отогнать мух и заметил, что они облепили по большей части правую верхнюю часть тела.

«Это он», – страж был уверен, что этого мальчика ранили зачарованным мечом, рана от которого имеет свойство не затягиваться.

Нагнувшись к груди мальчика, он решил обследовать рану детальней. Страж поводил носом вокруг раны, приглядываясь к ее ровным краям. Порез был глубоким и жутко вонял гнилью и не оставалось никаких сомнений, что это был тот мальчик. Не успел Галарий согнать мух с засохшей от крови раны, как насекомые вновь налетели на лакомый кусок.

Внезапно, страж почувствовал на своей кольчужной перчатки железную хватку, которая грозилась переломать его кисть в нескольких местах. Мальчик открыл свои мертвые глаза и уставился бледным и чудовищным взглядом на Галария. Все это произошло за долю секунды. Мертвец открыл свой смердящий рот и потянулся с невероятной силой к шеи воина. Галарий кое-как вырвался из этой цепкой хватки, отпихнув от себя мальчика. Мухи продолжали облеплять мертвое тело, превращая того в уродливого монстра. Выхватив меч, воин снес одним ударом голову мертвого юнца. Тело продолжало стоять на месте, на месте дырки, откуда торчала ссохшаяся гортань не было крови, голова покатилась по полу в один из углов.

Галарий понял, что пора уходить отсюда. Теперь то, что когда-то было живым, обратилось в живое, которое когда-то было мертвым. Но оно было лишь проводником Тьмы, и никакой жизни в этом теле быть не могло.

Поспешно выйдя из дома он увидел перед собой медленно, но верно сжимавшиеся кольцо из оживших мертвецов, павших от прикосновения Тьмы. Их жадный, но в тоже время отстраненный и мертвый взгляд был прикован к единственному живому человеку в округе. Галарий крепко сжав в своей правой руке рукоять зачарованного меча, принял боевую стойку понимая, что без боя ему из Утворта не уйти.

***

– Зачем вы все это рассказываете мне?

Сегодня торжественный день для сара Аувина. Великий. Памятный. Сегодня именно тот день, когда имя этого воина ляжет на страницы книг и его род запишут в анналы истории. Гордый и славный рыцарь все утро молился Двенадцати богам, особенно Старцу – божественному мудрецу и Заступнику – кровавому богу воину, за то, что на него снизошло благоволение Пантеона. Он отстоял всю утреннюю службу преклонив колени, потому что был благодарен Пантеону за то, что его имя на века останется в Кровных летописях. Именно этого жаждет каждый благородный рыцарь, прославить свой род собственными деяниями. Некоторым казалось странным, что житель Речноземья поклоняется Двенадцати богам, но не приносят молитв Деве Битвы. Но ничего странного здесь не было – культурные и религиозные проникновения были взаимны, в Речноземье имперская культура уже давно смешалась с местной, породив удивительный симбиоз.

– Аньи! – рыцарь решил позвать своего слугу.

Аньи хоть и был не расторопным, но это компенсировалось с лихвой с его учтивостью и внимательностью. Аньи был верным сподвижником рыцаря Аувина, и весь свой рыцарский путь Аувин прошел вместе со своим любимым слугой.

– Аньи! – повторил громогласный рыцарь.

«Куда же он запропастился, Бездна его побери»

– Прошу прощения, сар Аувин, но я далек от рыцарства также, как и рыба от полета, к тому же я не коренной речноземец.

Рыцарь Аувин пригладил свои шикарные кустистые усы, поглядывая на своего собеседника. Сегодня, месир Аувин был облачен в свой воинский доспех и за его спиной, с гордостью реял плащ с изображением рыкающего льва, сжимавшего в своих передних лапах копье. Символ его дома. Дома, который в этот день станет знаменитым на все Речноземье. На всю Империю, а может быть и на весь Делион.

"Предки дома Дагнетов могут гордиться мной"

– Это непосильная ноша для одного человека, и я хочу, разделить ее с тем, кому можно доверять, сар Винарий, – ответил на возражения своего собеседника рыцарь.

Аувину было порядком сорока оборотов и был он в самом расцвете сил. Это светило рыцарского движения находился в зените своего возраста, и до заката было ему еще далеко.

«Меня еще ждут великие свершения», – такие мысли вложил в голову Аувина Старец.

Выглядел он статно и атлетично – широкие плечи, могучая грудь, большие скулы с выпирающим лбом, густые кустистые усы. Патрицианская осанка, широкий шаг и прямое бледное лицо сразу же выдавали в нем потомственного рыцаря с блестящей родословной. Но сенешалем герцога Ордерика он стал отнюдь не из-за своего рода, а по заслугам. Он исполнил восемь из девяти своих обетов и уже вписал свое имя в Кровную летопись, навсегда закрепив свой род дагнетов среди других великих рыцарей прошлого.

«Осталось исполнить свой последний обет. И самый важный в моей жизни, и жизни каждого, кто разделяет со мной истинный дух рыцарства.»

Он жаждал встать в один ряд с теми, о ком ему рассказывали учителя в детстве, про кого пели трубадуры на ежегодных представлениях, о ком барды складывали свои красивые сказания. Он желал быть могучим, как Риньеро Медведь, хитрым как сар Фруа, воинственным, как рыцарь Дежо. Теперь мечта его исполнится. Он чувствовал ее волшебное дуновение, словно она незримо своим фибрами касалась глубин его души.

Крепкая дубовая дверь открылась и внутрь вошел человек, на чьем лице постоянно была сонливость и некоторое отчуждение из этого мира. Одет он был в дорогой и украшенный цветными лентами кафтан, сапоги его были покрыты позолотой, а запонки на кафтане были сделаны в виде ревущего льва.

– Сар Аувин? – обратился слуга к своему хозяину.

– Аньи, милостью Девы! – рыцарь позволил себе улыбку на лице. – Зови ко мне цирюльника, не могу же я предстать перед герцогом косматым, словно медведь только восставший от спячки.

– Слушаюсь, милорд, – слуга с меланхоличным выражением лица сделал небольшой поклон и был готов удалиться, чтобы не мешать беседе двух знатных людей.

– Постой, – остановил его Аувин. – Вели конюху наутро седлать мою лошадь, мне надо будет отправиться в свое поместье. Ты останешься в Рэвенфилде, до моего приезда из Дагнетвиля.

Слуга повторил свой поклон.

– Как прикажите, милорд.

Когда дверь закрылась, Аувин вновь посмотрел на своего собеседника. Рыцарю показалось, что бывшему стражу было не уютно в его опочивальне, хотя Аувин не мог понять от чего это, то ли от стеснения, то ли Винарий попросту не любил компаний. Про Винария нельзя было сказать, что он был затворником, но и общительным человеком его не назовешь.

«Может быть ему просто не уютно у меня в покоях?»

Но комната была по своему великолепной, и до Аувина ей пользовались по назначению все магистры Рэвенфилда. Высокий потолок поддерживался арочными дугами, на которые были подвешены светильники со свечами. В центре помещения, у южной стены стояла шикарная кровать, с резным изголовьем и буковым изножьем. Балдахин свисал по всему периметру ложа, а напротив него стоял широкий письменный стол, за которым сидел гость сенешаля.

– Вы мне можете доверять, – подтвердил слова рыцаря Винарий. – Однако, ваши вести подойдут больше для чутких ушей герцога Ордерика, чем для моих.

Аувин еще раз осмотрел свой стол, на котором были разложены различные письменные источники, как новые, написанные рукой ровесников сенешаля, так и древние, сродни возрасту этого самого замка, а может быть эти книги, написанные на древнем речноземном наречии, были старше самого Рэвенфилда. И это была лишь малая часть, которая была в распоряжения рыцаря. Аувин был доволен тем, что собрал так много источников, которые привели его к великой цели, и он готов был поделиться своей радостью со своим гостем.

– Вот, – он указал пальцем на все те пыльные фолианты, ветхие книги, порванные и отреставрированные бумаги, записки с непонятными каракулями, свитками, повязанные красной нитью. – И это еще не все то, что удалось мне раскопать за последний десяток лет, сар Винарий.

Под руку Аувина попалась старая на вид книга, с ободранной обложкой серого цвета. Годы, десятки лет, а может быть и века хорошо потрепали этот многостраничный труд и брать в руки его можно было только с великой осторожностью.

– Воспоминания Анри да Вилля, ученика Лемье да Бурга, коей являлся сподвижником Девы Битвы, – произнес магистр, осторожно взяв в руки книгу и затем положив его на место.

Далее Аувин взял в руку что-то похожее на письмо, написанное на старом наречие Риверланда. Ветхое наречье Речноземье кануло в бытие и в результате симбиоза этого языка с имперским наречием возник современный диалект. В сегодняшнее время имперцы без труда понимают речноземцев, а те в свою очередь могут говорить на имперском языке. Отличается только произношение и интонация, а также малая толика некоторых слов.

– Это письмо сара Лонга к королю Вире да Буле, – это письмо выглядело так, будто его откопали из старинного камина, где оно пробыло под несколькими пудами золы. – Здесь сар Лонг, рыцарь его королевского величества говорит о том, что он знает где находится копье Девы Битвы и готов его показать.

Винарий внимательно слушал своего собеседника, возможно даже с интересом, но не понимал, зачем сенешаль рассказывает ему все это. Бывший член ордена стражей, теперь поселившийся в Рэвенфилде, знал о том, какие обеты дают рыцари Речноземья. И самый основной обет – поиск священной для речноземцев реликвии, копья Девы Битвы, почитавшейся в пределах этой провинции святой. Однако страж не ведал только лишь того, зачем ему вся эта информация?

– Большая часть всех этих источников, свидетельствовавших о копье Девы Битвы находятся в моем поместье, и мне потребовались годы кропотливого труда, чтобы собрать все эти кусочки воедино, – продолжил говорить Аувин. – Клянусь, перед Двенадцатью, сар Винарий, что это воистину титанический труд, но я скрупулёзно воссоздал этот паззл.

Страж понял, без всяких магических штук, по возбужденному состоянию сенешаля, что тот близок к нахождению копья.

– Я вас услышал, сар Аувин, – страж поерзал на стуле. – Но какое отношение это имеет ко мне?

Кажется, этот вопрос оказался более деликатным, чем предполагал Винарий. Аувин ответил на сразу, видимо пытаясь подобрать нужные слова.

– Я открыл местонахождение Копья Девы, достопочтенный Винарий, – улыбнулся сенешаль. – Но одному мне не справится.

Винарий прищурился, пытаясь разгадать уловку Аувина. Он доверял сенешалю, по крайней мере насколько это было возможно, но такого поворота событий он не ожидал. Бывший член ордена Стражей конечно знал об этом древнем могущественном артефакте. Именно благодаря этому копью Дева Битвы смогла одолеть полчища вампиров и убить их бессмертного графа Люция. Каждый из речноземных рыцарей давал посмертный обет, что на протяжении всей жизни он будет искать этот артефакт, который являлся святыней для всего речноземного рыцарства.

– Вы хотите моей помощи, – Винарий произнес совершенно очевидную вещь. – Помощи от стража? Или от того человека, которому можно доверять?

Аувин улыбнулся, стирая указательным пальцем пыль с обложки одной из книг.

– Оба варианта верны, – ответил он.

Винарий медленно поднялся из-за стола и направился к окну, обрамленному железной решеткой. Вид открывавшийся из покоев магистра был прекрасным – большую часть обзора занимали поля, раскинувшиеся перед Рэвенфилдом и спокойная река Холодная, медленно тянущиеся с запада на восток. Гигантская и высокая, словно северный великан стена, казалось с такой высоты небольшим каменным забором.

– Сар Аувин, вы же знаете, что меня с позором выгнали из ордена, – отвечал Винарий. – И за мою голову назначена солидная награда орденом. Если бы не герцог Ордерик, я бы скитался сейчас далеко за пределами империи.

Страж стоявший лицом к окну и разглядывавший вечерние красоты Приграничных земель не увидел, как сенешаль утвердительно кивнул головой.

– Знаю, поэтому мы конфиденциально отправляемся завтра утром из Рэвенфилда, – привел аргумент Аувин. – Тайно и на рассвете мы должны покинуть замок и направимся в мое поместье. Видят боги, сар Винарий, мне нужен ваш меч так же, как и ваше слово. Мне нужны ваши умения. Видят Двенадцать, что копье Девы находится в таком месте, куда может добраться только страж или маг.

Аувин кашлянул и прочистил горло. Он был возбужден и слегка нервничал. Он в шаге от открытия реликвии Девы Битвы, которую искали тысячу лет рыцари до него.

На этом разговор прекратился. Страж обдумывал предложение сенешаля, созерцая окрестные красоты. Аувин не зря не озвучил выгоды и преимущества для павшего стража, ведь он знал, что Винарий не глупец. Искупить собственную вину, найдя одну из самых ценных имперских святынь? Чувство вины снедало Винария изнутри, как какой-нибудь опасный паразит, подтачивая его силы и здоровья. Он уже давно не выходил в эфир лишь потому, что боялся застрять там навечно, никакой практики, только воспоминания о том, как он вступил в орден…Из которого был с позором выгнан.

С тех пор, как Винарий сбежал из Обители миновало много лет и страж был до глубины души благодарен великодушному предложению герцога Ордерика остаться под его протекцией в замке Рэвенфилд. Однако он до сих пор не мог понять, почему он свершил тот поступок, что изменил его жизнь навсегда.

«Реку вспять не обратить,» – размышлял об этом страж.

– Я подумаю, сар Аувин, – ответил Винарий, перебирая складки своего одеяния. – Если мое сердце будет солидарно с разумом, то я встречу вас у конюшни с первыми лучами Светила.

Больше ничего иного сказано не было. Страж поспешно удалился из покоев и как только дверь закрылась, Аувин произнес всего лишь одного слово.

– Будет…

Сенешаль был уверен в том, что страж не откажется от его предложения. С этой мыслью, он решил установить на своем столе порядок из хаотично разбросанных книг. Становилось холодно, следовало бы сказать Аньи, чтобы он прогрел кровать раскаленными кирпичами.

«Пока буду на приеме у Ордерика, пусть прогреет».

Встреча с герцогом кажется последним пунктом перед его отъездом из Рэвенфилда. Последние годы активных скитаний по всей провинции подошли к концу. Доверять своим слугам столь ответственную работу Аувин не хотел, как не хотел и огласки того, что он активно ищет копье Девы Битвы. Он понимал, что некие силы пристально следили за ним, но не понимал природу этих сил. Кто же может противостоять речноземному рыцарю?

«Странно, что я давал обет на поиски этой святыни и так гордился этим, но теперь должен скрывать то, о чем бы щебетали на каждом углу остальные рыцари»

Аувину было важно то, как отреагирует на это герцог. В последнее время с пограничных застав и замков все чаще приходят тревожные слухи о том, что нежить стала более активной. В Лебедином замке нежить неожиданно напало на гарнизон, который с трудом отбил атаки небольшого отряда. Два рыцаря и двенадцать воинов были убиты. Разведывательный отряд под предводительством межевого рыцаря Сиена Луньи исчез. Другие разведчики, которые вернулись с вражеской земли, с Мертвых Курганов говорят, что практически все кланы вампиров объединились под рукой графа Моркула, сына, знаменитого отца – графа Люция, погибшего от того самого Копья Девы Битвы и все Кольцегорье теперь в его власти. Бессмертия графа Люция оказалось раздавлено наконечником этой самой реликвии. Поэтому, Аувин по-настоящему верил в то, что этот артефакт сможет помочь речноземцам одолеть наступающую нежить.

Большинство замков пришли в негодность и буквально рассыпаются на глазах, валовые насыпи уже давно обросли мхом, а клан Моркула подчиняет волость за волостью под свое правление. Худые вести с пограничных застав отразились и на местных крестьянах. Одна баба, живущая на местных полях, клялась всеми богами, что видела у леса огромного волка с тремя головами, и каждая из голов сжимала в своей челюсти по пеленованному младенцу. Рыбаки говорили, что рыба из реки Холодной сама начала выбрасываться на берег. Иные жаловались, что молоко начало скисать за считанные часы. Аувин относился ко всему этому скептически, но не мог отрицать, что вся эта молва – зловещие признаки надвигающейся опасности. Местные жители были суеверными до самых пят, а такие толки средь народа говорили о депрессивном упаднеческом настроение.

«И копье поможет вселить уверенность в наших воинов и простолюдинов. Оно станет нашим знаменем. Символом. Олицетворение самой Девы будет с нами в бою.»

Тогда и лорд-протектор Речноземья Телий даже объявить алтарный поход. Нежить пора давно было уничтожить в их же логове, раз и навсегда сокрушить творение миазмов.

Стук в дверь.

«Наконец-то пришел цирюльник»

– Сар Аувин? – раздался знакомый звонкий голос.

– О, не ожидал тебя здесь увидеть, – ответил магистр и устроился на стуле поудобнее. – Я послал Аньи за цирюльником, хотел, чтобы я вновь стал человек, а не косматым чудовищем.

Магистр пребывал в прекрасном настроение и рассмеялся от души. Гость, вошедший в его покои не до конца разделял оптимизм рыцаря и лишь слегка улыбнулся.

– Я же могу справиться с этим не хуже цирюльника, – произнес гость и показательно несколько раз щелкнул острыми ножницами.

Аувин скептически улыбнулся, но не смог устоять перед обаянием гостя и уселся поудобнее.

– Отвечаешь своей головой за прическу на моей голове, – пошутил магистр.

Гость вошел практически бесшумно. Сальные волосы Аувина были темного цвета и отличались от светлых накрученных усов. Сейчас он больше походил на косматого зверя, проснувшегося от зимней спячки, нежели на достопочтенного рыцаря. Гость повязал на его шеи старое темное парчовое тряпье и начал состригать поросшие слипшиеся локоны.

В этот момент Аувин думал только лишь о том, как добраться до священного копья. Оно было сокрыто в таинственном месте, упоминать при Винарии которое было нельзя, лишь потому, что он отказался бы от этой затеи. Он не должен знать правды. Пока, не согласится на его предложение.

«Никто в здравом уме не решился бы на подобный шаг», – так заключил сенешаль.

В таком случае, стража уговорить было бы практически невозможно.

«А вдруг, когда я ему скажу куда мы направляемся, он развернет своего коня назад в Рэвенфилд?»

И об этом позаботился Аувин. Сенешаль припрятал пару козырей в своем рукаве и Винарий ничего не сможет предпринять в ответ.

– Ну, как твои дела, – улыбнулся магистр, чувствуя на своей голове мастерство псевдоцирюльника. – Мы с тобой очень давно не виделись, к моему несчастью.

Сальные грязные волосы посыпались на каменный пол помещения, куски разлетались по всему полу, но вдруг, цирюльник прекратил работать своим орудием.

– Что случилось? – задал вопрос сенешаль, который уже опаздывал на встречу с герцогом.

Гость, выдававший себя за цирюльника, аккуратно положил ножницы на стол, наклонившись над Аувином.

– Я исполняю свое обещание передать вам слова благодарности, за огромный монументальный вклад в поисках копья. С благодарностью, от графа Моркула.

Аувина будто молнией поразило, он раскрыл рот, но не знал, что сказать, в его голове родились тысячи тысяч мыслей и в этот же момент они все погибли, выветрились или вышли вместе с потом, моментально выступившим на его голове и подмышках. Одна секунда времени длилась словно десятки лет и целая жизнь рыцаря пролетела перед его глазами.

Сенешаль ничего не успел предпринять. Он уже начал вопить к тому моменту, когда острые зубы цирюльника начали раздирать его плоть на шеи, в том месте, где находится артерия. Аувин ощутил, как из двух маленьких отверстий фонтаном брызнула кровь, орошая алым дождем заваленный книгами стол, стены и пол. Аувин хотел схватиться за свой меч, но вспомнил, что оставил его подле кровати, тогда он поднес свою правую руку к ране, чтобы закрыть яростное кровотечение, но цирюльник не дал ему это сделать, вновь набросился на шею бедного сенешаля. Кровь окропила белоснежный балдахин в алые тона. Последнее, что почувствовал орущий от неимоверной боли сенешаль, так это запах мускуса, перемешавшийся с металлическим запахом крови и гнилью изо рта этого существа. В глазах быстро потемнело, у Аувина не осталось сил, чтобы противоборствовать своему недругу. Было только лишь одно слово от цирюльника, которое Аувин услышал сквозь агонию и хрустящие звуки собственной шеи.

– Вкусно.

Глава 4

Мифы и легенды повествуют о том, что Двенадцать светлоликих богов еще в Первую эпоху заковали своего главного врага в кандалы и навсегда спрятали его за вратами в самых ужасных уголках Бездны. Имя их врагу – Скованный, именно он является объектом для поклонения Тьмы. Он и есть Тьма. Говорят, что боги использовали камень из двух лун – Мольвии и Анулы, чтобы создать магические печати, запиравшие врата. Но боги и сами удивились собственному могуществу – они не смогли сломать эти печати, поэтому решили захоронить их в самых разных уголках Делиона.

(с) Путеводитель по Делиону.

В пояснице саднило, копчик готов был развалиться на тысячи мелких осколков, а на руках, промеж больших и указательных пальцев появились свежие кровоточащие мозоли. Флавиан мог только с большой натяжкой назвать себя всадником, он редко ездил на лошадях, только в случаях крайней необходимости и не умело с ними обращался. Если так подумать, то только крепкая дружба с Аргием, чей отец был конюхом, заставила Флавиана научиться править лошадью. В детстве он боялся этих верховых животных, считая их опасными и всегда остерегался их задних копыт. Но эта ночь изменила все.

Они ехали молча. С галопа на аллюр они перешли только тогда, когда были уверены, что погони за ними нет. Аргий был встревожен и напуган, Флавиан ехал позади своего друга и в его голове просто бурлило жерло вулкана из сотни мыслей. Однако ни одна мысль не задерживалась больше, чем на мгновение. Перед его глазами до сих пор стояла фигурка взволнованной матери, прогоняющего своего сына из Утворта.

– Я вас догоню. Бегите на север, там встретимся у поймы Изгила, – говорила мать, и Флавиан, вспомнив эти слова, увидел в своих воспоминаниях слезы, сочащиеся из глаз его матери.

Позади них бежал Снежок, который нередко пропадал из виду, видимо рыская по лесу в поисках добычи, однако, как только где-то вдали начали завывать волки, собака возвращалась в их редкий строй и семенила позади двух несчастных наездников, словно выставляя на показ то, что она сможет защитить своих хозяев. На самом деле Снежок и сам часто поджимал уши, но все же скалился на вой голодных после зимовки диких хищников.

Пастух осознавал, что за один только день случилось событий больше, чем за всю его жизнь. Умеренная размеренная жизнь развалилась, словно соломенный дом и понеслась бурным потоком снежной лавины. Но куда приведет этот поток? Есть ли у него конец? Сетьюд верил в богов, но уж очень редко им молился и теперь, после всего приключившегося, он шевеля губами умолял каждого из Двенадцати богов помочь ему. Он старался молиться Пантеону беззвучно, чтобы эту слабость не заметил его спутник, но Аргий редко оборачивался назад, словно боясь увидеть за их спинами ту самую Тьмы, что накрыла Утворт.

– Фонарщик, освети мне путь в лесу полного тьмы, – шепотом молился Флавиан, косясь на своего друга, дабы тот не заметил слабости пастуха. – Ткачиха, спряди мне благочестивую нить судьбы, да не оборвется она по прихоти сил Тьмы.

Сетьюд думал о печати, и о том, что именно она навела гибель на весь Утворт. Если это так, то Рими был повинен в гибели всего поселения.

«Что же ценного в этой печати?»

Его мысль постоянно возвращалась к тем черным всадникам, которые ехали впереди этой опасной темной пелены, уничтожившей его родную деревню. Матушка назвал их Павшими… Нет, конечно, Павшие это миф, который Флавиан вычитал в нескольких дядиных книгах. Говорят, что Павшие жили несколько тысяч лет назад и именно они стали повинны в гибели цивилизаций Второй Эпохи.

Пастух надеялся, что его матушка спаслась, но это надежда умирала под атаками внутреннего голоса Флавиана.

«Оттуда нельзя было выбраться живым. Я видел собственными глазами, что делала с людьми эта Тьма»

Единственной вещью, которая могла бы пролить свет на эти события было послание от дяди, которое Флавиан так и не дочитал. Теперь он об этом жалел, ведь в такую непроглядную темень будет непросто разобрать буквы, к тому же, нужно было найти реку, или какой-нибудь водоем, чтобы расшифровать письмо. Дядюшка… Ведь частично это было его вина за произошедшее. Если он действительно отправил эту печать племяннику, то он навлек беду не только на свою родню, но и на целый Утворт. Сетьюд прикоснулся к этим двум камням, которые барахтались у него в кармане. Холодные. Гладкие, с древней резьбой, кто-то умело обработал их, но что же они значили для его дяди и тех странных черных всадников? Рука пастуха медленно провела по одному из камней, казалось, что камень начал быстро нагреваться и чуть было не обжог пальцы Флавиана. Сетьюд отдернул руку и вскрикнул, но скорее не от обжигающей боли, а от неожиданности. Аргий обернулся на своего приятеля, но ничего не произнес. Нет, все это казалось Флавиану просто вымыслом и дикой выдумкой, потому, кто будет следовать из Морского Востока за этими двумя камнями? Это ни золото, ни оружие и ни драгоценная книга, что же было в этих двух странных печатях?

Проверив, на месте ли послание от дяди, Сетьюд поравнялся с Аргием, который весь этот путь проехал молча. Однако, Флавиан не знал, что сказать своему другу, как заговорить с ним, как подступиться.

«Он тоже напуган, и, как и я в этом же болоте неведения.»

Все случившееся было гнусным чудовищным кошмаром. Флавиан до сих пор не мог поверить в произошедшее и часто в голову приходила мысль о том, не могло ли быть это частью весеннего празднества?

"Нет, ты и сам видел, как они гибли."

Картина умирающих людей и завывающих собак, прощание с матушкой – все эти яркие образы запечатлелись в его голове и не ходили выходить оттуда. Слезы текли по его щекам непроизвольно, он не хныкал и не хлюпал, но вся горечь утраты сжимала в тиски его грудь. Сейчас Флавиан проклинал ночь, потому что ничего не было видно. Но проклинал он ее не из страха, а потому, что в этой темноте, в каждом кусте он видел свою собственную мать с влажными глазами, видел перекошенные от ужаса лица односельчан, видел соседских собак, обратившихся в натянутый кожей скелет.

Первые минуты их скачки, он часто оборачивались назад, чтобы посмотреть, что приключилось с Утвортом. Даже когда луна зашла за облака и было очень темно, купол из темной материи, нависший над поселением можно было четко различить, среди ночного покрова, опустившегося на землю.

Ночь была темна, и голубая луна Мольвия пряталась в пучине туч. Сбежавшие юноши должны были скакать на юго-запад, но Флавиан плохо ориентировался на здешней местности, тем более он здесь никогда и не бывал, а ночью и подавно можно было легко заблудиться. Аргий следовал первым, выбирая узкие лесные звериные тропы, пока они не заехали в чащу леса. Здесь деревья стояли плотно друг к другу, колючие кустарники преграждали им путь, приходилось с трудом пробираться через чащобу, чтобы выехать к опушке леса.

«Ему повезло больше», – подумал Флавиан, потерянным взглядом рассматривая спину своего друга.

Аргий успел предупредить своих родных и они, возможно были единственными, кто спасся из Утворта. Запряжные кони были только в конюшне родителей Аргия, у остальных односельчан, если и были лошади, то они предназначались только для пахот и сельскохозяйственных работ.

«Моя матушка спаслась. Я верю в это», – или по крайней мере он хотел в это верить.

Но здесь, Флавиан сталкивался с другой дилеммой. Пастух со своей мамой должны были встретиться у поймы Изгила, но после того, как они с Аргием много часов плутали по лесу, найти дорогу к реке было сложно. Сетьюд часто натягивал удила и останавливал Северянку, и та топталась на месте, пока Флавиан боролся с собственными переживаниями. Он хотел повернуть назад и двинуться на север, но его мысли неминуемо приводили к тому, что он попадет в лапы тех, кто уничтожил Утворт. И помимо этого, он не мог навлечь на свою матушку опасность, из-за печатей, чтобы не значили эти камни для преследовавших.

– Надо спрятать их, чтобы никто их не нашел.

– Что сказал? – Флавиан даже и не понял, что произнес эти слова вслух и Аргий откликнулся на них.

Он и позабыл о том, что поравнялся со своим приятелем.

– Нам надо сделать привал, – ответил Сетьюд, не желая рассказывать Аргию о том, что находится в его карманах.

Похоже, Аргий в этом не был согласен со своим другом.

– Они еще могут гнаться за нами, – трусил толстяк.

"Могут", – подумал Флавиан, но все же им нужно было сделать привал.

– Лошади взмыленные, если мы не остановимся – то загоним лошадей, им надо щипать траву, а ночь столь темна, что ненароком угодишь в овраг.

Аргументы Сетьюда подействовали на его спутника и Аргий натянув кожаные поводья остановил Звездочку. Он молча кивнул, на этом соглашаясь с другом и встав на стремя левой ногой, слез со своей лошади, которая с легкостью сливалась с темнотой. Выдавало Звездочку лишь ее многочисленные, но очень мелкие пятна, хаотично разбросанные по всему телу. Пепельная грива была столь черной, что даже с расстояния в несколько локтей ее трудно было различить.

– Только я все равно не усну, – покачал головой Аргий. – У меня перед глазами стоит наша деревня. И те чудовища на черных лошадях.

Флавиан последовал примеру приятеля. Сетьюд боялся ничуть не меньше своего друга, он повернул голову и вглядывался в безграничный горизонт, сквозь вековые деревья, обросшие кустарником и ягодами, пытаясь разглядеть место, откуда они приехали. Но стоило проскакать больше двух часов, тем более в такую ночную темень, и они попросту потерялись на местности. Трудно было разобрать откуда приехали эти двое заплутавших пастухов, важно лишь было то, что они оторвались от своих таинственных преследователей. По крайней мере за их спиной шелестела лишь трава, волнуемая ночной прохладой и дубовые ветви, которые в некоторых участках леса переплетались с душистыми дикими яблонями.

«Если я расскажу тебе про печати, что ты мне ответишь на это, друг?» – Флавиан хотел было поделиться со своим другом той тягостью, которую на него наложил мальчик с Морского востока.

Это тайна легла на его душу тяжким грузом, его сердце придавило исполинским камнем. Но Флавиан молчал, держал язык за зубами, хотя из души пробивались его собственные крики о помощи.

Лошади оценили привал и тогда они начали пощипывать низкорослую лесную травку, обгладывая каждый корешок, взмыленные и усталые, они крутили своим хвостом и отгоняли от себя ночных назойливых мух, а комары воспользовались остановкой путников в своих целях. Здесь их было очень много

Тело отказывало Флавиану. Он с трудом слез с лошади и принялся разминаться. Шея, ноги и спина затекли от рутинной скачки, от самого Утворта до здешнего леса. Сетьюд был без перчаток, посему натер себе между пальцев мозоли от поводьев, копчик саднил так сильно, словно он разваливался на части. Потянувши руки вверх, Флавиан услышал, как захрустели его кости.

– Твои родители? – начал было спрашивать Флавиан у друга, но тот его оборвал на полуслове.

– Я предупредил их, – ответил ему тяжело дыша Аргий. – Они сбежали в Дутр, к папиному дядю.

Казалось, что он кое-что хотел добавить, но не стал. Молчание опустилось на усталых путников, которое нарушалось только громким стрекотанием сверчков. Казалось, что шум от них раздавался по всей местности, сверчки оккупировали все кусты в округе. Собака, устало легла на землю, рядом с Флавианом и поджав под себя задние лапы, свернувшись в клубок, попыталась погрузиться в сон хотя бы на время их стоянки.

Все же Аргий задал вопрос, на который боялся услышать ответа.

– А твоя мама?

– Сбежала, – ответил твердо Флавиан, пусть и не был уверен в этом ни на йоту.

«Матушка могла попросту остаться там и не успеть добраться до речной поймы».

Юнец надеялся, что это не так и матушка добралась до реки.

– Ладно, боги видят, допустим мы сбежали, – Аргий решил перейти к сути дела. – Куда ты отправишься теперь? Мне надо к родным в Дутр.

«В Рэвенфилд», – Флавиан не понимал, почему эта навязчивая мысль преследовала его.

«Возможно потому, что у меня в кармане лежат две печати, за которыми охотились эти люди, уничтожившие Утворт.»

Сетьюд попросту не мог навлечь опасность и на Дутр. Теперь, куда бы он не последовал, за ним будут вести охоту. Пастух конечно не был в этом уверен, но те таинственные люди, настроены были серьезно и судя по всему эти печати значили для них слишком много. И видимо эти люди были очень могущественными и не стоило сомневаться в том, что они владели мощным колдовством. Иначе этот туман и не назвать.

«Неужели это они убили Рими?» – у мальчика возникли подобные мысли не на пустом месте.

– Флавиан, – Аргий окликнул своего друга, который погрузился в собственные мысли. – Тогда, на празднестве ты сказал, что собираешься в Рэвенфилд, зачем? И скажи, ради Двенадцати, кем был этот мальчик? Его ранили те, кто уничтожил Утворт? Это как-то связано?

Его спутник не уверенно покачал головой, сжимая печать в ладонях.

– Нет, я не могу тебе сказать, – промолвил Сетьюд. – Я не хочу подвергать тебя опасности. Если ты конечно не услышал эту часть разговора с Рими.

Аргий фыркнул и с раздражением покачал головой. Он поджал под себя ноги и облокотился на рядом стоящее дерево.

– Флавиан, как только ты ускакал на Звездочке к матушке, я оставил Лихаса сторожить овец… – и тут Аргий осекся.

Флавиан потупил свой взор, рассматривая в кромешной темноте низкорослые травинки. Лихас. Наверняка брат Аргия был на Пятихолмие, когда черные всадники напали на Утворт.

"Боги, я надеюсь, что Лихас сбежал оттуда подальше", – подумал про себя Сетьюд.

– Я подслушивал ваш разговор, но не полностью, – покачал головой Аргий. Я знал, что этот разговор не предназначался для моих ушей, но я бежал к тебе проверить, что у вас случилось.

Флавиан испугался. Он не помнил всего разговора с Рими и не помнил, когда речь шла о печатях.

"О, всемилостивые Двенадцать", – взмолился Флавиан, понимая, что Аргий подслушал диалог о печатях.

– Значит ты слышал и о печатях, – во рту Сетьюда пересохло, а горло его саднило тупой болью.

Ему хотелось пить.

Аргий кивнул головой.

– Но я и понятия не имею, что это за печати, – ответил толстяк. – Что это такое? Эти всадники, уничтожившие Утворт… Им нужны были эти печати?

На самом деле Флавиан не знал однозначного ответа на этот вопрос, но разум и душа кричала о том, что это предположение верно. Настало время Флавиана печально кивать головой.

– Этот мальчик с Морского Востока, – начал рассказывать Флавиан под аккомпанемент уханья сов и звуков стречков. – Его послал мой дядя, чтобы передать эти печати.

Что-то противоестественное возникло в его душе, когда он взял оба камушка в руку и протянул сжатый кулак в сторону своего друга. Флавиан раскрыл свой кулак и на его ладони показались два небольших абсолютно симметричных камня. Удивительно, но даже без лунного света их идентичные узоры светились каким-то тусклым огненным цветом. Глаза Аргия изучали эти два камня, которые стали причиной гибель его прежнего уклада жизни. Флавиан даже и не успел опомниться, как Аргий схватил одну из печатей и быстро убрал ее в свои карманы. Флавиан вскочил на ноги и отшатнулся от своего друга.

– Эй, ты что делаешь? – Флавиан крикнул, даже не осознавая, что он нарушает тишину и покой безмятежного леса.

Казалось, что в этот момент лошади оторвались от щипания травы и посмотрели вопросительным взглядом на пастуха. Даже сверчки приутихли, наверно испугавшись гневного голоса Флавиан.

– Не кричи, – пытался успокоить своего друга Аргий. – Помнишь предание о том, как Мефиад перевозил в шторм яйца драконов с Гремучих островов?

Флавиан сжал свои руку в кулаки и сам постыдился своей агрессии. Что-что, а нападать с кулаками на своего друга в такой стрессовой ситуации сродни предательству. Хотя он и понимал, что хочет защитить Аргия от этих печатей, но угрожать…

– Помню, – пыл Флавиана моментально остудило, после того, как он вспомнил этот старый миф. – У Мефиада было пять драконьих яиц, и вместо того, чтобы перевозить их на своем волшебном корабле, он снарядил еще четыре корабля. И на каждом корабле было по яйцу.

Да. И согласно мифу, до Империи доплыл только один корабль. И это был не волшебный корабль Мефиада, а обычное судно. Другие суда погибли в шторме, были захвачены пиратами или были потопляемы кракеном.

– С тех пор говорят, "не ложи все яйца на один корабль", – Аргий окончательно успокоил своего друга и попытался изобразить на своем лице подобие улыбки.

Флавиан устал плюхнулся на землю и минут пять лежал на еще холодной не прогретой Светилом земле, слыша лишь собственное биение сердце, которое пытались заглушить свои стрекотом сверчки.

В одно мгновение, Снежок подорвался с места и начал пристально вглядываться в ту сторону, откуда недавно прибыли плутавшие путники. Пес начал лаять во всю глотку, кто-бы там ни был, он совсем не понравился собаке.

Флавиан и Аргий переглянулись.

«Волки? Или Павшие?»

Флавиан клял богов, чтобы это была какая-нибудь белка или в крайней случаем волк. Его затрясло от страха, у Аргия перекосилось лицо и на нем застыла гримаса ужаса. Молча, без всяких слов и обсуждения они оседлали своих лошадей. Даже лошади почуяли страх, и Северянка встав на дыбы, чуть не скинула Флавиана из седла. Сетьюду было так страшно, что он даже не мог попасть ногой в стремя, постоянно промахиваясь, но всё же оседлав Северянку, он погнал ее во весь опор.

«Пока печати в кармане, безопасно не будет даже у богов в Фиолхарде.»

Сколько продолжалась их скачка было одним богам известно. Ездоки постоянно сбавляли скорость, так как в лесу было много опасных и крутых оврагов, ветви хлестали по их лицам. Флавиан выставил левую руку вперед, правой же сильно вцепился в вожжи, боясь упасть под копыта пуганной лошади.

Они не имели понятия, сколько продолжалась их скачка, но в скором времени утреннее зарево начало пробиваться сквозь густые и не податливые, лениво движущиеся по небосклону угрюмые облака. Это препятствие не было последним, утренние солнечные лучи кое-как продирались через густые кроны, усеянные весенними, едва подросшими на ветвях листьями. Яркая утренняя заря просвечивала сплетенную усердно работающими пауками паутины, повисшую на одном из распустившихся вязов, стоявшего посередине леса, словно какой-нибудь величавый колосс.

Усталые путники остановили лошадей и решили сделать привал на опушке леса, где деревья значительно поредели и слезая с лошади, они попросту попадали без сил на влажную от росы землю. Они скакали в неизвестном направление почти всю ночь, начиная от празднества и заканчивая беспечным рассветом, который позволил путникам разглядеть друг у друга их усталые и сонные лица. Аргий казался выжитым помидором, без оставшихся соков, его глаза были красные под стать утреннему зареву, а его и без того округлое лицо казалось еще более сильно опухшим.

– О, боги, – все, что сумел вымолвить Флавиан, падая спиной на орошенную росой лесную траву.

Вдруг, откуда-то на него налетело непонятное чувство, которое пробурило в его душу дыру, через которую лезло сомнение. Теперь, пастух думал о том, что не стоил оставлять матушку одну.

«Вдруг, она сейчас ждет меня у поймы Изгила? Матушка, прости меня.»

Возможно, она уже рвет на себе волосы на голове, думая о том, что ее сын почил в кромешной Тьме, в которой был утоплен Утворт.

«Может стоит вернуться? Это как раз по пути в Дутр.»

Нет. Уже слишком поздно. Они скакали невесть сколько часов по густым лесам, болотистым и дурно пахнущим низинам, холмистым незасеянным полям. Найти дорогу обратно смог бы только лишь Фонарщик, приложив свои божественные усилия. А что говорить о двух юнцах, которые никогда не покидали пределы Утворта и их постоянным местом обитания было Пятихолмие, так легко различимое с самых больших расстояний. А это леса, дремучие, в некоторых местах непролазные и совсем не поддающиеся человеческому чутью. Светило лениво поднималось из-за горизонта и Флавиан понял, что они все это время скакали на юг.

Они были столь обессилены, что даже не привязали своих лошадей к деревьям. Впрочем, лошади, поддавшиеся столь долгой скачке, никуда бы не делись сами. Они жадно обгладывали траву у корней многолетних вязов, тщательно пережевывая каждую травинку. Снежок, практически все это время неотступно следовал по пятам, лишь изредка терявшись среди рослых камышей. По полю же он и вовсе бежал, подобно Небесному псу Цериону и выглядел из всей компании наименее уставшим.

– Эй, – едва слышно произнес Флавиан, обратившись к своему другу.

Аргий сидел у вяза, между двух гигантских корней, прижавшись спиной к стволу дерева, пытаясь отдышаться и стереть со своего опухшего и красного лица пот.

– Что? – Аргий замер и даже перестал дышать.

Флавиан тоже затаил дыхание. Напрягая слух, он стал прислушиваться к окружающему миру. Среди дуновений тихого и вальяжного бредущего сквозь лесные заросли ветра, и утреннего пения соловья, дающего свое театральное представление в унисон с заливающимися жаворонками было слышно нечто еще. Этот звук моментально напомнил Флавиану, который в порыве первобытного страха забыл об остальных чувствах, о том, что его горло пересохло. Оно было столь сухо, что начало першить.

– Речка, – ответил Флавиан и медля поднялся на ноги, пытаясь определить, с какой стороны доносятся речной поток.

Аргий подорвался с насиженного места так, словно змея ужалила его в его в пах.

– Пить хочу, – каждое слово усталому толстяку давалось через силу.

– Снежок, за мной, – Флавиан не стал терять время зря и пошел на звук плескающейся воды в бурной реке.

Собака, высунув язык набекрень засеменила вслед за своим хозяином. Если непривычная обстановка хоть как-то и повлияла на собаку, то она никак не подавала виду. Это было единственное существо, которому ночная пробежка была только в радость. Старый лохматый кобель любил гонять овец и казалось, часто, он специально убегал с Пятихолмия лишь для того, чтобы отара, завидев, что осталась без охраны, разбрелась по всем пяти холмам. Нещадным ураганом возвращался Снежок, начиная загонять блеющих животных по своим местам.

«Кажется, он нашел себе занятие по душе», – как-то раз пошутил Флавиан.

Аргий плелся позади Флавиана и пытался не отстать от друга. Рослые кустарники стегали путников по ногам своей влажной от росы листвой, Флавиан столь сильно хотел пить, что собирал своими пальцами росу с крупных листьев и клал пальцы в рот.

– Это там! – указал куда-то пальцем Флавиан радуясь, что с каждым шагом звук бегущей речной воды становился все громче и громче.

Буквально через десять минут и несколько оврагов, они вышли к небольшой лесной речушке, к тому самому месту, где речушка превращалась в широкую полноводную реку, а затем вновь сужалась до ручейка, которого можно было перепрыгнуть в два счета.

Флавиан пал на колени и загреб своими ладонями свежую и холодную речную воду, начал жадно глотать жидкость. Жажда была столь сильной, что ладони не смогли бы в полной мере утолить ее, и юный пастух наклонился вперед, чтобы выпить еще воды. Там, он увидел свое собственное отражение и вспомнил, что в его седельной сумке по-прежнему лежит послание от его дядюшки Клепия.

Его руки тряслись, то ли от жажды, то ли от избавления жажды. То ли от страха, то ли усталости. Мозоли кипели после долгой скачки и опустив обе ладони в холодную бурлящую воду ручья, Флавиан вздохнул от облегчения. Аргия по-прежнему нигде не было, обернувшись, Флавиан увидел только протоптанную собственными сандалиями тропу через просеку леса. Набрав в намозоленные ладони еще чуток воды, он отпил свои ссохшимися губами. Повторил еще несколько раз. Жажда не хотела отступать, но Флавиан понимал, что это всего лишь иллюзия и не стоит набивать жидкостью свой желудок до отказа.

Вытерев мокрые руки о свою рубаху, он достал из карманов сложенный папирус и начал его раскрывать. Папирус был весь мокрым от пота, ведь он лежал в карманах штанов, а Флавиан изрядно вспотел за эту ночь, несмотря на едва отступающий со своих позиции зимний холод.

Раскрыв над водой свое послание, Флавиан готов был закричать от злости. Чернил потекли и теперь зашифрованное дядей послание представляло из себя кляксы невнятной формы.

– Вот Бездна! – выкрикнул Флавиан и ударил кулаком по собственному отражению.

Однако, не успев опомниться от горечи собственной глупости, он увидел в отражении лицо нахмуренного мужчины. Флавиану не хватило реакции увернуться от удара и лишь всхлипнув напоследок, он упал навзничь и ударившись головой о речную гладь потерял сознание.

Глава 5

После Великой Войны его Святейщество, глава Церкви Двенадцати богов создал орден, который специализировался на выявлении тайных культов. Инквизиторы стали теми, кого в народе прозовут «Божий хлыст» или «бичевателями». Во славу Пантеона, они путешествовали пешком по всей Империи, начиная от пустынь Морского Востока и заканчивая льдами Съердии, выявляя тех, кто поклоняется Скованному и его приспешникам. Но, чтобы попасть в орден Инквизиторов, необходимо было лишиться самого ценного, что у тебя есть.

(с) Путеводитель по Делиону.

«Холодно»

Это была первая мысль после тяжелого пробуждения Флавиана. С трудом приоткрыв свои глаза, он обнаружил, что ничего не видит. Повсюду была кромешная Тьма и только одна небольшая точка пропускала свет внутрь камеры. Открыть глаза юному пастуху было так же трудно, как оседлать необъезженную лошадь или испечь пирог, который у него никогда не получался. Комки болезненных выделений на его веках не позволяли открыть глаза, и что-нибудь разглядеть.

«Больно»

Это была вторая мысль, рожденная в его неокрепшем разуме. Зуб не попадал на зуб от жуткого холода и сырости, пахло ветхостью, плесенью и гнилью. Боль была ломающей и из его рта непроизвольна вырывались всхлипы и тихие стоны. Спина изнывала от однообразных поз, конечности болезненно сводило, а холодные цепные колодки на его запястьях оставили красные неисчезающие следы.

«Голодно»

Флавиан и не помнил, когда в последний раз отправлял себе в рот хоть крохотный кусок пищи. Желудок изнывал, высасывая из самого себя все соки, юнец боялся посмотреть на себя в отражение, боялся увидеть там обтянутого обветренной кожей скелета. Последний раз его кормили еще до истязаний – пищей ему послужила черствый хлеб с мелкими камушками внутри и пару глотков застоявшейся воды.

«Одиноко»

Счет времени в темнице давно прекратился. По началу, Флавиан пытался оставлять на стене небольшим камнем черточки, считавшие его пробуждения ото сна. Но каждый раз, когда он просыпался, эти черточки стирались от влаги, которая выделялась в застенках темницы. Каждое его восстание ото сна сопровождалось обильными слезами, стекавшими по щекам, соленая жидкость попадала к нему в пересохший рот. Иногда, чтобы утолить жажду, ему приходилось облизывать капли воды с влажной стены, где кусками рос мягкий мох. Слезы появлялись каждый раз, когда он вспоминал, что случилось с ним за последние…

«Сколько времени прошло?»

За последнее время. С того момента, как Утворт поглотила Тьма прошло уже так много времени и одновременно так мало. Время здесь шло по-другому, казалось, что он пребывает здесь целую вечность. Во снах ему часто являлись жуткие кошмары, он видел десятки раз свою погибавшую мать, либо от меча Павшего, либо от прикосновения зловещего сумеречного тумана. Каждый раз он возвращался с Пятихолмия после известия Лихаса, каждый раз он боялся, что мать себя нечаянно поранила или ей плохо, и каждый раз он видел, что с ней все в порядке.

«Мама, я так испугался», – Флавиан повторял эту фразу во сне каждый раз.

И после этой фразы начинались метаморфозы. Через все щели дома, окна и открытые двери проникала Тьма и на глазах пастуха убивала его матушку. Бывали сны, когда Флавиан возвращается домой и видел там живое, но уже рассохшееся и состарившееся тело своей матери. Но это не производит на него никакого впечатления, он ведет себя с ней, как с обычным человек и продолжает спрашивать, все ли нормально у нее.

«Да сынок, все хорошо. Я умерла», – так отвечала ему мама.

Флавиан пробуждался от таких кошмаров с диким сдавленным криком, который эхом отражался от глухих стен темницы. Он винил себя в том, что позволил матери в тот момент остаться в доме, остаться в этом богами проклятом Утворте, остаться, чтобы мама кончила свою жизнь в страшных муках.

Иногда пробуждение было легким и ему казалось, что он пережил страшный кошмар. Ему причудилось, что он снова в Утворте, раскинувшийся южнее Пятихолмия, и в богами забытое королевство Нозернхолл забрел мальчик, который накликал на поселение Тьму. Это было ужасно.

– Мама, мне приснился жуткий кошмар, – так говорил Флавиан, после того, как он восставал ото сна.

После этого, он мог поклясться Двенадцатью, что чувствовал своим носом запах свежеиспеченных матерью лепешек. Матушка кашеварила у очага, а затем доставала из подпола варенья и наливала из кувшина свежего молока, чтобы пастух взял все это с собой на Пятихолмие. Снежок опять активно лаял во дворе, гоняя дерзкого петуха, который позволил себе клюнуть несколько лет назад пастушью собаку. Кажется, в дверь кто-то постучал и в сени зашел Аргий.

– Здравствуйте матушка, где наш лежебока? – раздался звонкий голос друга.

Флавиан улыбнулся. Но открыв глаза, он не увидел ничего… Это была всего лишь иллюзия, что обычно насылает Скованный бог – отец иллюзий, и он снова пробудился в сырой и темной темнице, прикованный цепями к одной из стен, что располагалась напротив двери.

Сейчас Флавиану трудно было сказать, в насколько маленьком помещении он находился последнее время. Его грязная и в нескольких местах порванная рубаха была влажной, как и вся растерзанная спина Флавиана, которой он приятно прижимался к сырой стене темнице. Из-за этого его мучал сильный кашель и обильный насморк, через который он все же мог учуять вонь собственной мочи и дохлых крыс. Крысы были его единственными гостями и гуляли через небольшие дыры между камерами, вместе с холодным сквозняком. Это было ужасно, но Флавиан так боялся одиночества, что молил богов, чтобы крысы вновь появились в его темнице.

Его спальным и жилым местом было небольшое каменное возвышение над полом, в дальней части темницы. Он спал, сидел, размышлял на небольшой подложке из сгнившего сена, каменный выступ был столь ветхим, что крупицы камней рассыпались прямо на пол. Когда глаза привыкали к кромешной тьме, где даже сова с ее ночным зрением пришла бы в замешательство, он смог только видеть свое тело, блеклые черточки на стене и звонкие цепи, а также небольшие лучи света, проникавшие из-за двери. Видимо это были факелы, которые располагались в центральной части темницы, но реже – он слышал топот стражников, патрулировавших темницу.

«Будто кому-то удастся отсюда сбежать», – с горечью подумал северянин.

Неизвестно, сколько прошло с того момента, как они разлучились с Аргием. После того инцидента в лесах Утворта, он пробудился в какой-то повозке и видел перед собой голубое яркое-небо через кроны елей и сосен, но затем вновь впал в беспамятство.

Следующее пробуждение Флавиан запомнил навсегда, до конца своей жизни, оно оставило на его душе болезненный шрам.

«Конец близок», – вновь одинокая слеза просочилась из его левого глаза.

Он пробудился после того, как на него вылили ведро ледяной воды. Открыв глаза он увидел перед собой одноглазого старика в темной мантии. Руки Флавиана были привязаны крепкой веревкой к потолку и расставлены в сторону. Все это казалось ему диким и страшным кошмаром, от которого он никак не может пробудиться, это казалось ему не реальным, он не мог угодить в такую ситуацию. Но все то, что он испытывал своим телом было более чем реальным, что вызывало у него в разуме диссонанс.

«Нет, этого не может быть», – думал он, пока его руки изнывали от тяжкой нагрузки всего тела.

Это кошмар. Кошмар наяву. Зачем кому-то сдалась жалкая жизнь нищего пастушка, который никогда и никого не обижал? Кому вообще понадобилось допрашивать человека, который ни разу за свои двадцать оборотов не покидал собственную деревню?

«Что им от меня нужно?»

– Где истинная печать? – голос старика казался низким и сиплым.

Флавиан молчал и не понимал, что от него хотят.

«Какая печать? Кто вы такой? Что вам от меня нужно?» – все эти вопросы вертелись в его голове, словно пряжа на веретене.

– Где я? – но только этот вопрос смог вымолвить из своего ломящего и болящего тела юнец.

Старик в мантии покачал головой и кивнул рослому и крепко сложенному человеку, стоявшему рядом с ним. Этот человек был в какой-то страшной маске, которая была словном слепком с одного из чудовищ Дадура. Маска имела резкие черты собачьей рожи черного цвета. Человек с плеткой в руках зашел за спину беззащитному Флавиану, тот еще не осознал, где он находится и что от него хотят.

Хлесткий щелчок по спине отразился и на голосовых связках юноши, из его рта вылетел дикий вопль боли.

«Боги, за что!», – взмолился Флавиан и по его щекам потекли обильные потоки слез.

Осознание пришло к нему позже, когда весь этот туман разума начал рассеиваться, благодаря очищающим бичующим ударом помощника старика в мантии.

«Печать», – подумал про себя Флавиан, вспоминая, что произошло с ним задолго до заключения.

Он вспомнил все. Вспомнил, тот роковой день, когда в Утворт прибыл мальчик Рими с Морского Востока. Вспомнил Тьму, накрывшую Утворт и уничтожившую деревню до основания. Вспомнил то, как его поймал тот страшный человек.

– Где печать, сукин ты сын! – произнес зловещим голосом «инквизитор» и раздался очередной щелчок плетью.

«Двенадцать богов, за что вы так поступаете со мной?» – недоумевающе взмолился Флавиан и послышался очередной щелчок кнута.

«Если печать попадет не в те руки, опасность нависнет над всем Делионом», – Флавиан в голове отчетливо услышал мальчишеский голос Рими, тесно переплетенный с мягким и одновременно суровым голосом дяди Клепия.

– Где печать?

Боль была невыносимой. Последнее, о чем бы желал Флавиан, так это увидеть свою спину в отражении. Он чувствовал, как сильно жег каждый удар, чувствовал, как плоть разверзается при каждом ударе и оттуда текут капли крови ему на поясницу. Если дознаватель попадал по тому же месту, где уже остался след от удара, то боль была в несколько раз чудовищнее и Сетьюд крепко сжимал свою челюсть, стараясь сдержать свои крики и не дать его бичевателям ими наслаждаться.

После десятка плетей, Флавиану казалось, что он потерял свой голос. На одиннадцатый удар он уже даже не смог вскрикнуть, силы покинули его.

«Еще немного, и я буду бродить в цветущих полях Фиолхарда.», – подумал про себя Флавиан. «Или же буду бороздить вечные лабиринты Дадура. А может быть после смерти вообще ничего нет? Кромешная пустота и забвение. Но так даже лучше. Если боги позволили случиться этому, то кто же захочет жить под одной крышей с такими богами?»

– Довольно, – инквизитор посмотрел на своего дознавателя своим единственным глазом. – Продолжим потом.

Флавиан потерял сознание, когда увидел двух мучивших его людей в дверном проёме, превративших его спину в кровавое месиво. Когда он очнулся, то чувствовал сильное жжение и жуткую ломящую боль в спине. Помимо прочего, мухи садились на его раны и откладывали в них свои яйца, причиняя неприятный зуд. Согнать их было очень трудно, юнец начинал раскачиваться на веревках, его запястья начинало ломить, но мухи слетали с его ран не охотно и продолжали ползать по его спине.

«За что мне все эти мучения?» – поток слез не иссякал, и каждый раз он восполнялся с новой силой, когда он вспоминал о погибшей матери, о своем дядюшке, о том, что вся его прежняя спокойная жизнь канула в лету.

– Где истинная печать, сученыш? – Флавиан не знал, был ли это уже следующий день или инквизитор вернулся через несколько часов.

«Если печать попадет не в те руки, опасность нависнет над всем Делионом», – Рими словно стоял возле него и нашептывал эти слова.

– Тебе легко говорить, тебя не бичуют плетью, и ты уже свое отмучался, – Сетьюд не знал, произнес ли они эти слова вслух, или он начал полемику с мальчиком в собственных мыслях.

– Где истинная печать?

Бывало и так, что в таких моментах появлялась мама или дядя Клепий.

«Сынок, расскажи им и прекрати свои мучения», – твердила ему мама сладким материнским голосом, по которому он так соскучился.

«Флавиан, я на тебя возложил непосильную ношу, прости меня», – голос дяди, которого пастух так давно не видел, просил прощения у своего племянника. "Расскажи им, где вторая печать, и твои мучения исчезнут."

– Где печать?

Вскоре, Флавиан пробудился и увидел все это прежнее помещение, но оно как-то странно поменялось. Он не сразу понял, что его отвязали и положили на деревянное приспособление, положив его таким образом, что голова закинулась, и он смотрел на мир перевернутым взором.

Флавиан лежал на колесе, его руки были растянуты, но они болели не так сильно, как раньше, потому как не выдерживали вес собственного тела. Спина покоилась на деревянных спицах и мух тут практически не было, хотя он слышал их жужжание повсюду.

«Колесование», – Сетьюд ужаснулся от этой мысли, холодный пот ручьем побежал по всему его телу, и юноша начал беззвучно заливаться слезами.

Это было странным чувством, но Флавиан желал, чтобы пытка началась быстрее. Ожидание, в этих стенах, казалось страшной участью, и пастух хотел быстрее отмучаться.

От него жутко воняло кровью, потом, мочой и гниющими ранами, но для него сейчас это не было главным. Он знал про колесование и что из себя представляет этот ужасный вид истязания.

Он молился. Долго и упорно. Молился в мыслях, молился шевеля обветренными губами, молился громко. Молился усердно, молился с надеждой, но все это усердие привело к крушению надежд. Фонарщику, Ткачихе, Старцу, Заступнику, Часовщику, Исчезновшему…

– Поверь дитя, – промолвил инквизитор тихим безжизненным голосом. – Боги еще никого не спасали на дыбе.

Двенадцать не ответили на его молитвы. Он был оставлен всеми в сыром и закрытом помещении, где он испражнялся прямо в свои штаны, где мухи терзали его хуже инквизитора, где единственными живыми друзьями оставались крысы с длинными хвостами. Они по крайней мере его не трогали и иногда Флавиан беседовал с ними, рассказывая о своей прежней жизни с усталой улыбкой на лице.

***

Когда Флавиан открыл свои глаза он трясся от ужаса и воспоминаний, которые поглотили его с головой. Это было словно страшным кошмаром наяву, который он переживал еще раз.

«Все позади», – успокаивал себя Флавиан, но тряска и страх никуда не пропадали.

Он опять вспотел, что в здешних местах было опасно, потому как тут было и сыро и повсюду веял холодный сквозняк.

«Сынок, так ведь можно сильно заболеть, а травы у нас еще не собраны», – услышал он материнский голос.

– Мама, – отвечал ей пастушок. – Я все равно умру. Какая разница, быть повешенным с насморком или без.

Флавиан вновь прижался своей спиной к прохладной сырой стене. Раны по-прежнему болели, но не так сильно – влага и рубаха остужали жжение и успокаивали раздражающую боль.

Сетьюд боялся умирать. Когда он жил в Утворте или смотрел на звездное небо прямиком с Пятихолмия, он всегда задумывался только о прекрасном и вечном, но никогда не размышлял о смерти.

«Странно, – поразился сам себя Флавиан. Ведь смерть это и есть вечное. Вечное небытие, вечное забвение. Сама вечность есть ничто иное, как смерть.»

Но теперь на него накатывались жуткие волны страха, которые доводили юнца до трясучки, он пытался молиться, но слова почему-то не срывались с его уст. Он чувствовал безысходность и понимал, что вернуться даже на день назад невозможно. Пастух не понимал, зачем он молится, раз никогда на его молитвы не отвечает.

«Я хотел бы сказать маме, как ее люблю. Я слишком редко говорил ей эти слова. Я часто обижал ее по пустякам. Каким же я был дураком.»

Флавиан вспомнил, как дядя подарил ему лук. Настоящий лук, с которым на охоту выходили февсийцы и пастух тренировался в стрельбе на собственных курах. Мама отругала его за это и Флавиан обидевшись, придумал план, чтобы отомстить маме. Когда она замешивала тесто на свои лепешки, он подсыпал слишком много травных соленых приправ. Матушка испекла лепешки, Флавиан демонстративно взял в рот хлебное изделие.

– Фу, ну и гадость, ма. Ты, что хочешь отравить меня? Неужели ты так не любишь меня, ма?

Той ночью матушка проливала слезы в соломенную подушку.

«Боги, каким глупцом я был.»

***

Это был сон. Глубокий. Настоящий. Тихий. Размеренный. Тот сон был единственным местом, где Флавиану было весело и спокойно. Конечно, после стольких истязаний, его разум был надломлен и Флавиан не смог различить сон и реальность. Он проснулся в своем собственном доме, хотя это была всего лишь иллюзия. Хата была не такой, как в настоящей жизни. Вещи лежали не на своих местах, а его топчан находился у окна. Флавиан не помнил того, что матушка ставила топчан в середину комнаты.

Его встретила мать. Это был тот сон, который, когда ты просыпаешься, и забываешь совершенно о том, как выглядело лицо. Но зато ты помнишь какие чувство оно вызывало. Флавиан чувствовал во сне успокоение, облегчение и материнскую любовь, которую испытывала к нему матушка.

Пастушок отправился на Пятихолмие, где весело играл со Снежком и пас тучных, обросших за зиму овец. Сладостный и свежей ветер Нозернхолла развевал его волосы. Он лежал и пристально вглядывался в небеса, отыскивая не голубом небосклоне лица небожителей.

– Сынок! – послышался материнский голос. – Сына!

Флавиан приподнялся на локтях, и увидел матушку, которая тащила в руках бидоны с молоком и свежо испеченные пироги. Пахло на все Пятихолмие!

– Ма, ты чего?

Матушка улыбалась. Но Флавиан не видел ее лица. Он не мог запомнить их очертания, они словно расплывались и были нечеткими. Но он помнил, что должна вызывать эта улыбка…

– Сына, ты утащил мои камушки из дома, а мне они сейчас нужны, – произнесла матушка, опуская бидон с молоком на свежую траву.

– Прости ма, – покачал головой Флавиан. – Могла бы послать Аргия, не зачем было тащиться сюда, в такую даль.

Матушка вытерла пот ото лба. Но Флавиан не видел ее лица. Он не мог разглядеть их очертания…

– Дашь мне камушки, я их отнесу нашему старосте?

– Конечно ма, – ответил Флавиан и улыбнулся.

Он засунул свою руку в карман и нашарил там один ограненный и приятный на ощупь камень. Флавиан перед его своей матушке и последний раз взглянул на узоры, которым был разукрашен камень.

– А где второй, сына? – улыбнулась матушка. Врунишка.

Флавиан понимал, что матушка назвала его врунишкой в шутку, но почему-то все равно от этого ему было неприятно. Он тут же захотел реабилитироваться перед собственной матерью. Он поднялся с земли и крепко сжал ее в объятиях. Пастушок чувствовал приливы нежности и ту энергию, которой полнилась его матушка. Он готов был простоять с ней в обнимку хоть всю жизнь. Главное, что матушка была рядом, жива и здорова.

– Так я не говорил, что ли? – улыбнулся Флавиан, почувствовав материнский запах волос. – Я ее отдал Аргию, когда мы были в лесу.

Бах.

Словно ледяная игла пронзила сердце Флавиана. Ему стало очень холодно, так холодно, что пастушку захотелось сжаться в комочек и укрыться под шкурами всех овец отары.

– Ма, мне холодно, – произнес Флавиан и почувствовал на спине уже не теплое прикосновение матери, а что-то более жесткое, похожее на то, что его обвило какие-то ветви деревьев. – Ма?

Волосы уже не пахли пирогами и соломой, от него веяло прохладной и застылой землей. Мать словно высасывала из него все силы и Флавиан готов был упасть на колени и зарыдать от страха и боли.

– Ма! – крикнул от и попытался отстраниться, но крепкая хватка его матери не давала ему этого сделать.

Краем своего глаза он увидел, что вместо расплывшихся знакомых очертаний лица на него смотрит облысевший череп с раскрытым ртом, из которого падали мерзкие белые личинки. Флавиан закричал от страха.

***

В тот же день его отвели в эту камеру, где он сидит до сих пор. Флавиан не знает, чего ожидать, но скорее всего его уже не отпустят. Инквизитор в день того сновидения просто развернулся и молча ушел, с невероятно довольным видом. Флавиан до сих пор чувствовал, что тут, что-то не так.

"Ну не может же быть такого, что я пока видел сон, мог рассказать где находится вторая печать?"

По крайней мере Флавиан очень на это надеялся. Он не хотел подвергать опасности своего друга, очень надеясь, что Аргий уже находится в Рэвенфилде вместе со Снежком.

«Если его конечно не поймали как меня»

Флавиан, который в этот момент ненавидел богов жгучей и яростной злобой, все же молил их о том, чтобы Аргий добрался до Рэвенфилда.

«Что это?»

Крысы, копошившиеся в углу его темницы начали немедленно разбегаться по своим каменным норам. В темнице с каждым шагом, эхом, раздававшимся по всему помещению, становилось все светлее и светлее.

«Стражники»

Шаги затихли прямо возле двери той камеры, где сидел Флавиан. Отсвет языков факела проникал сквозь щели помещения, наполняя камеру приятным светом. Послышалось бряцание железных ключей в руках стражника. С характерным звуком, страж вставил ключ в дверь, замок громко щелкнул, и скрипучая тяжелая дверь отворилась. Проблески факела попросту озарили всю камеру и Флавиану пришлось ладонью прикрываться от яркого света, резавшего глаза.

– Вставай смрадный пес! Боги уготовили для твоей шеи толстую веревку.

***

Город был не крупным, но и не маленьким, средних размеров. Здесь были и двухэтажные каменные халупы, через которые тянулись веревки с постиранным бельем, где проживали большими семьями, а дальше по этой улице размещались обычные дома с небольшим участком под посевы, где жили более зажиточные горожане. Вся главная улица была вымощена обычными камнями, по которым двигались заключенные, следуя за более молчаливым стражником. По началу люди не обращали на них никакого внимания и занимались своими делами – кто-то остригал свою овечку, пес лаял на маленького замаравшегося в грязи ребенка, а толстоватая рыжуха с огромной задницей орала на своего пьяного мужа. Для Флавиана все эти их проблемы казались фантомными, призрачными, настоящие проблемы были в вакууме хаоса. Будничные проблемы были легко решаемы, а вот философские – нет.

Острый на язык стражник шел позади, иногда тыкая в спину Флавиана тупым концом алебарды и обзывая того различными ругательствами. Да уж, фанатизм этого стража не знал предела. Вместе с Флавианом, на казнь вели еще одного человека – рыжебородого человека с густой огненной шевелюрой на голове.

– Посмотрите на горожан, свиньи! – захохотал стражник. – Посмотрите, с каким презрением смотрят на вас обычные люди. Вы нечистые еретики и вашим духовным зловонием пропитан весь Диньер.

Флавиан не стал никак отвечать на слова стражника, на эту абсолютную клевету, в которую поверила вся толпа. И власть. Но толпа готова верить каждому слову, что вылетает из уст сильных мира сего. Если человек наделен властью, духовной ли, мирской ли, то даже если и будет из его уст сочится ложь, люди будут внимать ему и говорить " Смотри, как красиво он говорит!" После выклика стража, мещане все с большим любопытством и не менее большим презрением стали приглядываться к обвиняемым.

Однако, пастух отметил, что город Диньер находится далеко от его родины, где-то в землях Империи. Благодаря своему дядюшке Флавиан знал географию не только Нозернхолла, но и неизвестной ему Империи, где он не был до сей поры. Почему боги распорядились его судьбой таким прискорбным образом? Почему его неумолимый рок столкнулся с одним камешком, который вздернет его на виселице? И для чего было везти обычного нищего из другого королевства на казнь в Империю? Маховик судьбы запущен, не вернуть того, что сделано.

Заключенных вели по главной улице, прямиком к центральной площади, которая располагалась у самой стены города, где к ней примыкал небольшая постройка, которую имперцы называли цитаделью. Было раннее весеннее утро, судя по всему наступил месяц Первых посевов, когда весь снег уже практически растаял, а крестьяне начинали сеять свои поля первыми посевами. В тени зданий, кое-где еще лежали грязные от мочи и собачьих испражнений сугробы, от которых, извиваясь, текли ручейки. Несмотря на утреннюю прохладу, Флавиан взмок от волнения, в его горле пересохло, а ноги подкашивались. Более всего его пугало молчаливая толпа, которая сопровождала двух заключенных лишь осуждающими взглядами. Видимо, инквизиторы хорошенько постарались, чтобы в толпе возгорелся гнев и жажда убийства. Дядя Клепий довольно много рассказывал об этих страшных дядьках в странных одеяниях. Одеяния инквизитора исписывались чернилами морского востока, где эти служители богов упоминали все свои грехи, совершенные за всю жизнь. Говорят, это сделано не для того, чтобы инквизитор устыдился своего когда-то совершенного греха, а чтобы он осознал, что не следует совершать более никаких грехов. Однако посмеяться над грехом скотоложства или обжорства вряд ли кто-нибудь посмел из обычного люда. Да даже патриции боялись инквизиторов, которые преследовали еретиков и искореняли любую ересь на корню. Жрецы же в отличие от инквизиторов наносили на капюшон своего одеяния различных цветов (цвет зависел от того, какому богу прислуживает жрец), двенадцать заповедей, написанных на староимперском языке.

Босые ноги Флавиана шагали по мощеной дороге, он старался обходить те места, где еще лежал подтаявший снег. Он боялся заболеть и это казалось ему абсурдным, от чего тот даже улыбнулся. Заболеть. Скоро его повесят, а он думает о том, чтобы не заболеть. Однако он вспомнил, как в далеком детстве мама отругала его, еще маленького десятилетнего Флавиана, когда тот босиком выбежал на улицу, проматывая круги по ручьям талого снега. И именно этот растаявший снег напомнил ему тот случай, когда мама отругала его, а в итоге Флавиан сильно заболел и лечился травами местной знахарки. Теплые воспоминания всколыхнули его душу, он на миг очутился там, далеко, у себя дома, где пахло вкусными блинами, а на дворе гавкал Снежок, который оповещал, что Флавиан уже вернулся домой на обед. С глубоким сожалением Флавиан осознал, что ни того двора, ни знахарки, ни собственного дома больше не существует. Тьма поглотила всё, что было в Утворте.

Когда они проходили мимо узкой улочки (видимо сокращая путь до площади), из окон домов посыпались ужасное сквернословие и хулы на приговоренных к казни. Стоило только начать одному человеку, как остальные подхватили ругательства в сторону обвиненных.

– Проклятые душегубы! – орала из окна старая бабка с седыми волосами, нанося на свой лоб оберегательный знак Колеса, символ всех Двенадцати богов Пантеона.

– Пусть КЛЮЮТ! – Ревела женщина с коромыслом и пустыми ведрами. – ПУСТЬ ВОРОНЫ КЛЮЮТ ИХ МЕРТВЫЕ ТЕЛА.

Ее лицо исказила гримаса гнева, она тыкала в двух обвиняемых пальцем, расписывая своим скудным мещанским языком ужасы, ожидающие их в Дадуре.

"Они все помешанные", – подумал про себя Флавиан, озирая своим взглядом окружающих людей.

Пожилые старухи высыпались на улицу, как грибы после дождя, их страшные и угрюмые гримасы сопровождались тихим причитанием и проклятиями. Как легко ведомы люди в своем безумии.

На телеге, которая стояла неподалеку от пекарни, сидело пятеро детей. Все они кричали гадости про ересь, хульные слова и другую непотребность. Один из сорванцов даже кидался с крыши мелкими камнями и попал Флавиану в ногу. Из другого дома на них попытались вылить помои. Ведро чуть не вырвалось из рук мужчины и Флавиана задела лишь часть жутко воняющих помоев. На лице Флавиана можно было прочитать скорбь и обреченность, в то время, как другой обречённый на виселицу преступник начал изливаться желчью и руганью.

– Не раскрывай рта поганый пес! – крикнул на него стражник и ударил его своим щитом.

"О боги, за что мне все это", – подумал Флавиан, вглядываясь в тучу, которая сокрыло едва взошедшее на небосклон солнце.

Флавиан споткнулся о булыжник мощеной дороги, не удержался и упал на колени. Колено саднило от боли, заключенный, шедший позади Флавиана попытался ему помочь, однако стражник, который шел позади оттолкнул пастуха.

– Вставай, – прорычал стражник и пнул будущего висельника под ребра.

Отчаяние Флавиана смешалось со злостью и яростью, которая стала пробуждаться в нем. Он несправедливо обвиненный в ереси, из-за проклятой печати, шел на убой, как какой-нибудь скот перед долгой зимой, осознавая то, что против него восстал весь мир. Только за что ему выпала такая участь? Почему эти люди столь слепы ко всему и верят лишь слухам?

Весь их дальнейший путь до площади состоял из оскорбительных фраз, холодной мощеной дороги и серьезных лиц стражников. Флавиан уже по большему скоплению людей понял, что они добрались до площади. Отчего люди такие кровожадные? На их казнь собралось посмотреть не меньше сотни человек, в том числе и дети, сидевшие на шее у родителей которые тыкали в заключенных пальцами и смеялись, бесновавшись и бегая по всей площади. Здесь даже стоял стол с угощениями – какой-то старикан продавал блины со сметаной, медом и киселем, пытаясь разбогатеть на человеческом горе.

– Отойди от них, это грязные словоблуды, – произнесла матушка одного из мальчуганов, отдернув того за рукав ветхой льняной рубахи.

Деревянный эшафот с мощными подмостками был установлен у самой стены, окружавший этот небольшой город. Неподалеку от эшафота, рядом с цитаделью стояла статуя божества правосудия – Судии. Увековеченная в камне, Судия держала в левой руке Книгу законов, а ее правая рука была поднята вверх. Вид ее каменного лица был серьезным, но почему-то Флавиану показалось, что скульптор запечатлел в ее глазах печаль. Пастух не знал, что скульптор этой статуи Ранри Истукан сам был приговорен к смертной казни за совращение дочери герцога. На прохладном ветру покачивались три, крепко связанных петли, а у подножия эшафота стоял жрец правосудия, готовый принести молитвы за правильное решение. Лицо священнослужителя было прикрыто капюшоном голубого одеяния, на которым белыми буквами были прописаны все Двенадцать заповедей Пантеона.

"Вот оно место, где кончается мой путь", – подумал про себя Флавиан и на его глазах вновь проступили слезы.

Он старался не крутить головой, чтобы не получить замечания от стражников. Почему-то, в этой безликой, чужой и озлобленной толпе, пастух хотел увидеть хоть одно знакомое лицо. Но тут не было его матушки. Не было Аргия. Снежка. Клепия. Сахилы, Вендрия. Никого. Только мрачные лики, жаждавшие его смерти.

Под босою ногой Флавиана скрипнула ступень, ведущая на эшафот. Там их уже поджидал палач в черных одеждах и с рогатой маской на лице. Флавиан никогда не видел в живую эту маску, но припоминал рисунок в одной из дядиных книг, это какой-то монстр из имперской мифологии.

Прохладное дерево было столь же грубым, как и люди, кричащие в адрес осужденных, Флавиан обозревал с эшафота всю беснующуюся толпу, требующую казнь, как можно более ужасную. Вскрики из толпы были неугомонными и их трудно было остановить, как бы не старался жрец правосудия, призывающий к тишине. Хотя, на самом деле, на его лице была блеклая улыбка, говорившая о том, что он наслаждается этим зрелищем. Жрец стоял спиной к осужденным, возвещая о праведности божьего суда. Кое-кто даже начал кидаться гнилыми помидорами, а мальчики, которые залезли на подмостки цитадели, кидались тряпками, в которых были замотаны камни.

Стражники удалились с эшафота и успели затеряться в толпе. На эшафоте остался только рыжебородый мужчина, Флавиан и палач. Флавиан посмотрел на рыжего и удивился выражению его лица – на его лике запечаталась безмятежность и равнодушие ко всему происходящему, его глаза были безжизненными, можно сказать мертвыми. Палач же проверял механизмы и делал свои последние приготовления. Флавиан плакал. Палач подвел обоих заключенных к петлям, настолько толстым, что они даже при таком сильном ветре не качались по ветру. Пастух чувствовал себя неуютно, неуклюже, и тоскливо, на него смотрели сотни глаз полных ненависти, желающих ему тяжкой кончины в петле.

Он ощущал себя самым одиноким человеком в этом проклятом мире. Эти люди были чужды ему, у него бы и язык не повернулся назвать их людьми. Звери, жаждущие чужой крови себе на потеху. Прогнившие изнутри люди, желающие зрелищ, где цена этих зрелищ – чужая жизнь. В его сердце была глубокая скорбь, казалось, что для него сейчас самый близкий человек это тот рыжий, что разделяет с ним одну судьбу. Сетьюд в последний раз бросил на высокого человека с огненной шевелюрой свой взгляд. Его будущий сотрапезник в полях Фиолхарда стоял словно статуя с безразличием смотря на толпу, собравшихся у эшафота.

Конец был близок. Палач подвел Флавиана на особое место, деревянный люк, который откроется в ближайшее время и накинул ему на шею толстую петлю, сотканную из толстого конского волоса. Затем он накинул на голову пыльный холщевой мешок. Одним движением руки палача, петля крепко сомкнула шею Флавиана. Сердце пастуха билось так сильно, что казалось будто толпа должна услышать этот волнительный момент.

Дышать теперь стало труднее, видимости практически не было, разве только благодаря Светилу, Флавиан мог рассмотреть силуэты толпы и жреца, который наконец-таки смог усмирить народ своим голосом. Теперь настало время произнести молитву на казнь.

Теперь, когда все оказалось позади, Флавиан был спокоен, подобно удаву. Никакой трясучки, никакого мандража, он понимал, что теперь обречен попасть в царство Дадура, так зачем лишний раз переживать и тратить свои нервы? Он прикрыл свои глаза и начал ожидать, когда палач дернет за рычаг.

"Так вот чем пахнет смерть повешенного?" – подумал про себя Флавиан. " Конским волосом, пыльным мешком, человеческой мочой и людским дерьмом."

Однако, близкая смерть все же оттягивала конец осужденных, Флавиан был не в курсе имперских порядков и поэтому был изрядно зол, когда жрец, монотонным голосом из-под своего капюшона начал читать молитву за упокоение душ в пристанище Дадура.

– Да заткнись ты уже, старый ублюдок! – крикнул изо всех сил пастух, переполненный яростью и безнадежностью.

Сказать, что этими словами почтительный жрец был ошарашен – ничего не сказать. Толпа молча внимала словам жреца, так же молчала, когда Флавиан произнес столь хульную фразу. Им просто нечего было ответить. Когда человеку нечего терять, он не станет лицемерить и когда уже все предрешено, он не станет пресмыкаться ни перед кем, даже перед богами.

Прошло несколько секунд, пока жрец не кивнул палачу и изрек последние слова.

– Да будет на все воля Двенадцати, – закончил свою краткую молитву жрец правосудия и палач с удовольствием потянул рычаг, задействовав механизм, который открывает люки эшафота.

Флавиан осознал, что это конец. Конец его земного пути и начало скитаний в Дадуре, подземном царстве. Он слышал, как вознес последнюю молитву жрец правосудия, под овации скандирующей толпы. Слышал, как палач потянул рычаг с хрустом шестеренок и слышал, как люк со скрипом открылся и Флавиан начал падать…

В эту секунду перед глазами пастуха пронеслась вся его жизнь. За мгновения, он увидел лицо своей матери, которая нежно напевала свою колыбельную и гасила лучину, чтобы сын смог уснуть. Он видел своего дядюшка Клепия, в тот миг, когда он в первый раз начал учить Флавиана буквам. Пастушок увидел свою любимую собачку – Снежка, который гавкал на овечек, собирая их в одну отару. Он вспомнил свою первую мелодию, которую он начал играть на своей флейте…

Падение было резким, но палач желая угодить толпе, ослабил веревке, чтобы жертва еще мучилась, задыхаясь, поэтому позвоночник Флавиана остался невредимым.

Веки поднялись рефлекторно, зрачки расширились, Флавиан отдал бы все, чтобы снять эту проклятую веревку с шеи. Руки были завязаны за спиной, однако он пытался и пытался дотянуться до шеи, чтобы стянуть эту проклятую петлю, отчего получались аритмичные движения и барахтанья ногами. В этот момент Флавиан был скакуном на незримом коне. Через этот мешок не было ничего видно, но и от нехватки воздуха, в глазах начало темнеть, Флавиан не переставал двигаться, муки его были в тот момент бесконечными и душа уже начала исчезать из его тела, искорка жизни вот-вот потухнет…

***

… Веревка оборвалась и Флавиан упал на землю, через дыру эшафота. Будучи в полумертвом состоянии, он не услышал, как от страха и удивления возопила толпа. Он не слышал, как вопли паники смешались со звоном клинков и криком стражников. Флавиан жадно ловил ртом воздух, пытаясь восстановить свое дыхание. Он корчился от боли, легкие насыщались воздухом, в глазах его было темно, даже не смотря на мешок, который бы он хотел снять. Однако его руки по-прежнему были связаны, да и на тот момент, мозг Флавиана ничего не соображал, ему лишь хотелось насытиться кислородом. В своих легких он ощущал острую жгучую боль.

"Что случилось?" – Флавиан пережил стресс и наверняка в свои юные годы уже заработал свои первые седые волосы.

– Вставай, – послышался чей-то железный и спокойный голос.

Рыжебородый стянул с головы Флавиана мешок и не мешкая повел пастуха за собой.

– Нам надо выбираться отсюда, – быстро проговорил Галарий, вытаскивая Флавиана из-под эшафота.

Флавиан чувствовал, как быстро бьется его сердце, насколько сильно вспотели его ладони и как промокла от пота рубаха. Вокруг кипела бойня, на улицах города творился хаос в чистом виде. Толпа, которая жаждала крови, получила ее в избытки, правда немного в другом представлении. Стражники схлестнулись с какими-то воинами, которые больше походили на разбойников. Небольшая площадь превратилась в ногу виноградаря, что топчет виноград, но вместо вина продуктом этого действия стали реки крови. Произошла давка, крики о помощи и вопли, разъяренная лошадь с повозкой, испугавшись столь громких криков, сносила все на своем пути. Стражники, которые должны были быть на башне, уже лежали на земле, с перерезанным горлом, Флавиан в этой круговерти чуть было не потерял своего спасителя, однако рыжебородый крепко схватил пастуха за кисть и потянул за собой.

– Быстрее, быстрее! – поторапливал рыжебородый чуть было не повешенного пастуха.

– Кто эти люди? – Флавиан постарался протискиваться среди обезумевшей от страха толпы, и перекрикивая ее ор.

– Они получили достойную плату, за это побоище, – ответил тот.

Где-то в центре города начал громко и звонко звонить колокол тревоги, что было плохим сигналом для атакующих. Флавиан посмотрел в сторону тревожной башни и язычок бился в могучий колокол, расшатывающийся по всей башне. Рыжий распихивал всех локтями, при этом, где-то нашел себе двуручный меч, старался взять толпу на испуг. Однако в давке, мало кто понимал, что происходит и по несколько человек поранились о лезвие меча.

Трезвонивший колокол оповещал весь город о случившемся происшествии. В городе воцарилась паника, теперь мало кто понимал, что происходит в стенах этого поселения. Звон клинков смешался с человеческими криками, лязгом стали, воем и лаем собак, ржанием лошади. Флавиан ничего не понимал, что происходит в округе, стараясь держаться спины человека, который чудом выскользнул из объятий смерти.

Они выбрались из толпы и у самых ворот их ждали двое стражников, которые видимо должны были сменить лучников на башне. Вооруженные до зубов и закованные в железные доспехи они смотрелись на фоне рыжебородого, словно волки, желавшие разодрать овцу. Но это было лишь первым впечатлением, и оно было обманчиво. Взмахнув своим двуручным мечом, рыжий целился первому стражнику прямо подмышку, однако тот отбил укол врага и своим бастардом попытался резануть бок рыжебородого. Тот с легкостью отбил удар своей мощной клейморой и полосонул стражнику, не успевшему поставить блок, по горлу. Фонтан крови еще не начал бить, в то время, как второй стражник побежал в сторону рыжебородого. Стражник думал, что висельник не успеет отреагировать поэтому решил снести тому голову, однако рыжебородый вовремя прогнулся и с размаху ударил клейморой по броне стражника. Кольчугу Галарий не пробил, но пару ребер тому точно сломал, от чего стражник с воплем боли рухнул на землю, схватившись за свой правый бок.

– Уходим, – он крикнул Флавиану и пастух поспешил выйти за врата города, которые по тревоге стали медленно закрываться.

Но закрыться не успели. Флавиан и его рыжебородый спутник успели выскользнуть не только из петли, но и за стены города, где воцарился настоящий хаос. Оба приговоренных смерти, избежавших этой участи бежали очень долго, с каждым шагом стены Диньера отдалялись от них.

– В роще неподалеку для нас уготовлено две лошади, – проговорил рыжий на бегу, обращаясь к Флавиану и убирая клинок в ножны.

– Постой, Дадур тебя побери! – Флавиан попытался остановить незнакомца, чтобы тот объяснил, что Бездна его дери случилось в городе.

Приговоренный человек с шевелюрой цвета огня лишь отмахнулся, сказав, что стражники могут выслать за ними конную погоню. Несмотря на то, что в Диньере началась самая настоящая свалка, рыжебородый держался осторожно и был начеку.

– Кто ты такой? – задал вопрос Флавиан, на который получил ответ лишь тогда, когда они добрались до рощи.

Глава 6

Речноземье некогда было процветающим королевством с долгими многовековыми традициями. Однако во время Великой войны было стерто с лица земли ордами Тьмы, королевская семья и многие знатные роды были уничтожены темниками и поклонниками Скованного. После победы над Тьмой объединенного войска под командованием Альма Победодержца некогда суверенное королевство попала под протекцию Империи. До сих пор Риверланд входит в состав Империи в качестве одной из провинций.

(с) Путеводитель по Делиону.

Их путь пролегал через зловонную болотистую местность окрестных лесов, через буреломы, колючие кустарники и топкую вязкую жижу. На самом деле это были даже не болота, а их преддверие, дальше к югу начинались настоящие зловонные рассадники различных болезней – топи с застоявшейся водой. В простонародье они назывались Смрадными болотами. Несмотря на жуткую вонь, которая казалось пропитала всю окрестность, каждый ягодный куст и даже шкуры животных, здесь проживал самый разный люд. Некоторые места облюбовали разбойники, скрывавшиеся от рока Судии, богиней, следившей за имперскими законами, беглые рабы с других имперских провинций, отшельники, и опальные колдуны. Именно здешние разбойники получили хорошую плату от Галария, чтобы те напали на Диньер во время казни. Крестьян здесь было меньшинство – на такой топкой и вязкой местности не росло ничего пригодного в пищу, пожалуй, кроме полбы и щавеля. Диких съедобных зверей здесь не водилось с тех пор, как появились Смрадные болота. Мясо здешних животных было пропитано вонью топей, и в пищу годился только их жир.

Что же удерживало местных жителей в такой враждебной местности? Дело в том, что Смрадные болота богаты торфом – главным топливом Речноземья, именно отсюда вывозится торф, чтобы обогревать многочисленные замки речных земель. Но помимо торфа, в топях добывают местную руду. Да, она не столь качественная, как гасконское железо, по для пик, копий и умбонов щитов столь нечистая с примесями руда вполне подходит.

Практически всю дорогу от Диньера, где не состоялась роковая казнь мальчишки, путники ехали молча, пока наконец не сделали привал в овраге с валежником. Лошади устали идти по топкой местности, с корягами и сучьями, да и путникам пришлось не сладко. Флавиан до сих пор не верил в то, что он остался в живых. Костлявая рука из другого мира уже плотно сжимала его за шею, но словно в какой-нибудь сказке, Флавиана вырвали из лап смерти и вот он, теперь живой, пусть и потрепанный заключением в темнице. Даже зловонье болот кажется слаще воздуха темницы.

У него было много вопросов к рыжебородому воину, однако Флавиан был так сильно измотан, что его язык не мог связать и двух слов. Рыжий ехал молча и не тревожил спасенного пастуха, хотя видимо он был совсем не разговорчивым. Однако воин вел их, как заправский следопыт, выслеживающий дичь, выбирая звериные тропы и минуя глубокие и смрадные топи. Пока они не оказались здесь, в этом чудесном овраге, который, как казалось, миновала окрестная влажность. Флавиан прислонился спиной к корням какой-то большого болотного дерева и задремал. Но быстро проснулся от холода и дрожи, к счастью для пастуха, рыжий занимался тем, что разводил костер.

Рыжебородый сделал несколько ударов кремня о кресало и сноп искр тут же воспламенил трут. Пламя не вспыхнуло и спутник Флавиана начал раздувать огонь, пока не добился своего. Огонь был тусклым, а хворост слишком влажным, поэтому от костра повалил едкий столп дыма. Несмотря на это, Флавиан обрадовался костру и подсев поближе, протянул руки к танцующим в серой дымке языкам огня.

Рыжий греться не стал и куда-то ушел, однако вскоре вернулся с бурдюком в руках и протянул его Флавиану.

– Грейся, – впервые за долгое время рыжий произнес слово.

Его голос был безжизненный, можно сказать потусторонним. В нем не слышалось ни одной из эмоций, ни радости, ни печали, ни горести или злости. Впрочем, и на веснушчатом лице спутника за все время не появилось ни одной эмоции. Единственный жест, который выдавал в нем живого человека, а не восставшего бездушного мертвеца – поглаживание огненно-рыжих усов.

Флавиан взял бурдюк, откупорил его и кивнул своему спасителю в знак благодарности. Сделав несколько глотков он был приятно удивлен тому, что в его организм попало терпкое, приятное на вкус вино. Он жадно проглотил еще половину фляги, совершенно позабыв о каких-либо норм приличий.

– Спасибо, – пастух утер губы рукавом своей грязной и засаленной рубахи, в которой его еще несколько стражей назад вели на казнь. – Меня зовут Флавиан.

Воин, сидевший с другой стороны костра, повернулся лицом к юноше, и пастух впервые посмотрел в его глаза… Глаза, которые словно смотрели через все твои сущности в никуда. Его взгляд был безжизненным и, как и голос, не выражал никаких эмоций.

– Я знаю, как тебя зовут, Флавиан, – ответил тот. – Мое имя – Галарий.

«Галарий», – подумал про себя пастух. «Значит он не из этих земель и не из Нозернхолла.»

Тысячи вопросов возникло в голове Флавиана, и он даже не знал, с чего начать. Кто он такой? Почему Галарий его спас? Откуда он знал, что Флавиана ожидает казнь? Куда они направляются?

– Я вижу твое лицо, – голос Галария был подобен стали, скованной льдом. – Здесь, нас могут услышать.

Тон рыжего говорил о том, что он не готов сейчас отвечать на вопросы Флавиана. От этого, почему-то, настроение пастуха резко упало, и он подвинулся к костру, пытаясь насладиться теплом ласкающегося, словно домашний щенок, пламени. Это сравнение заставило его вспомнить о Снежке и в его животе засвербело чувство тревоги.

«Где ты, мой четвероногий друг? Я надеюсь тебя и Аргия боги уберегли от того, что случилось со мной», – Флавиан вдруг ужаснулся от того кошмара, в котором он проболтался о печати.

Ему стало не по себе и теперь даже кострище, где раздавался треск горящих сучьев, не согревало его, и он почувствовал дрожь по всему телу. Аргий может быть в опасности, но как пастух может помочь ему, даже не зная, где сейчас его друг? Тепло костра сделало свое дело и Флавиана сморило в глубокую дрёму.

***

Когда Галарий нашел лошадей в том месте, где и ожидал их увидеть, а именно у мельника, неподалеку от города, где не состоялась казнь, то Флавиану стало понятно, что этот побег был отчасти продуман самим рыжебородым и тем, кто ему помогал. Причем в этот сговор были включены и некоторые из стражников, что открыли ворота товарищам Галария, и перерезали горло лучникам на башнях. Получается, что и мельник, чья мельница находилась в окрестностях, близ протекающей реки, знал о том, что случится в тот день. Флавиан не решался все это время задать вопрос своему спасителю, кто он такой и за что его приговорили к казне. Мальчишка мог был быть уверен только в том, что Галарий могучий воин, который словно бы сошел со страниц древних сказаний. Но кем являлся рыжий на самом деле, Флавиан даже не догадывался.

– Просыпайся, – тяжелая рука Галария легла на плечо пастуха.

Когда Флавиан открыл глаза, он увидел, как через кроны деревьев с трудом пробивается золотистая утренняя зарница. Костер ярко горел, видимо воин не сомкнул и глаза за всю ночь. Одежда Флавиана теперь на воняла месячным потом, а полностью пропахла дымом от костра. Но было холодно, не прогревшееся земля забирала у своих гостей их тепло. Сетьюд смог кое-как встать на ноги и подошел к костру почти вплотную. Тем временем, Галарий занимался с лошадьми, отвязывая их от деревьев.

– Куда мы направляемся? – решил задать вопрос пастух, потирая свои слипшиеся глаза.

– В Верхние Руды, – ответил рыжий воин, не оглядываясь на спутника.

Он снял со своей лошади махровую суму и бросил ее Флавиану. Тот неуклюже поймал ее. Увесистая сума была с потертостями и несколько раз штопалась.

– Что это?

Галарий вновь не обернулся и продолжал заниматься своей лошадью. Обе кобылицы были чем-то напуганы или встревожены, переступаясь с ноги на ногу. Рыжий пытался их успокоить.

– Провиант, – ответил Галарий. – В золе от костра лежит репа и гуснус, положи их в суму. В суме есть вяленая крольчатина.

От одной только мысли о том, что лежит в этом махровом мешке, у Флавина потекли слюни, он теребил в руках заветную сумку с нормальной едой.

«Боги, всемилостивые!», – взмолился Флавиан, чувствуя, как скручивает об голода его живот. «Сколько же я не ел?»

Тогда ему казалось, что он самый счастливый человек на земле. А что еще надо человеку, кроме как поесть и дышать вольным воздухом, пусть даже пропитанным болотной вонью? Он проклял свое тюремное заключения, вспоминая куски засохшего хлеба и чашу мутной, отдающей тиной воды. Пастух уже хотел было приступать к трапезе, однако, всю эту идиллию развеял рыжебородый.

– Запрыгивай на лошадь, поешь по дороге, – ответил он и кивнул головой в сторону ездовых животных. – Что-то пугает их.

Флавиану пришлось отсрочить свой скромный пир, он не стал возражать своему спасителю. Почему-то ему казалось, что если Галарий говорит сделать так, то сделать это необходимо. Кажется, он начал доверять этому человеку. После того, что случилось в Диньере, после того, как Галарий показал свое мастерство владения мечом, он казался Флавиану настоящей глыбой и авторитетом.

Путники тронулись в путь. Рыжебородый по-прежнему был немногословен, однако сумел обрисовать блеклыми грязными красками картину того, через какую местность они должны проехать, чтобы попасть в Верхние Руды. Им предстоит преодолеть густой низменный лес, растущий в болотистых топях, где водятся только лягушки и пробужденные от зимней спячки комары. Галарий сказал, что большая часть снежного покрова растаяла, и поэтому может быть, что некоторые тропы могло затопить. Флавиан понимал, что в этом случае, им придется бросить лошадей, и искренне не желал этого. Почему-то он привязался к своей лошади. Она чем-то напоминала ему Звездочку, скорее всего своим мягким характером и любопытством к окружающему миру.

Там, где тропы были прямыми, а местность была благосклонна к всадникам, Флавиану удалось закинуть себе в рот тушеную в углях репу и тогда она показалась ему пищей богов. Добравшись до вяленой крольчатины, пастух закрыл глаза от удовольствия и мысленно перенесся в беззаботные дни на склоны Пятихолмия. Крольчатина была жесткой, и Флавиан разгрызал мясо, словно дракон, пировавший северными мамонтами, репу же и другую зелень, он вовсе не пережевывал, глотая куски целиком.

После такого сытного обеда, пастуха начало клонить в сон, и чтобы избежать казуса, он решил разговорить своего спутника.

– Так куда мы направляемся? Что это за Верхние…?

Галарий ехал первым, аккуратно выбирая дорогу среди этой болотистой местности. Поэтому вполне могло быть, что он не расслышал вопрос Флавиана, однако, спустя некоторое время, он все же ответил пастуху.

– Руды, – сухо ответил рыжебородый, и на этом весь разговор мог бы закончиться, если бы Флавиан не подбросил бы дров в огонь.

– Почему именно туда? – несмотря на то, что спать на жесткой и холодной земле удовольствия не принесло, по крайней мере Флавиан чувствовал себя намного вольготнее, чем в темнице. – Там безопасно?

Совсем недавно, лошади нервничали и били копытами, сейчас же они шли спокойным и размеренным шагом. Пастух не понимал до конца как управлять лошадью, но несмотря на это, держался в седле уверенно, поглядывая под копыта лошади. На такой узкой и скользкой тропе повсюду были небольшие, но глубокие ямы, наполненные зловонной жижей, коряги давно погибших деревьев и корни, торчащие на всем пути.

– Теперь, для тебя безопасного места нет, – ответил будничным тоном Галарий и почему-то от этих слов у Флавиана ушло сердце в пятки.

Словно гигантская кошка из Южноземья улеглась на его груди, и он не мог сделать ни единого вздоха. Мир вокруг потемнел, и превратился в одну единственную сужающуюся точку.

«Нельзя терять сознание, Сетьюд, держись», – но Флавиан чувствовал, что он уже выпустил вожжи из своих рук и аккуратно уложил голову на гриву лошади. «Фонарщик, зажги свой благословенный огонь.»

Ему никогда не было так страшно. Даже в темнице, или на подмостках эшафота. Там, у крепко связанной петли, мирно покачивающейся на эшафоте, он уже смирился со своей смертью. Но теперь, пастуху стало по-настоящему страшно. Тело начало чесаться, словно от блошиных укусов, а низ живота тянуло с жуткой болью. Галарий так и не обернулся посмотреть на своего спутника.

Флавиан кое как пришел в себя и тут же решил сменить тему. Светило проступало через густые кроны, время рассвета давно миновало, а путники до сих пор бродили по мшистым болотам.

– Мы далеко от Утворта? – несмотря на утреннюю прохладу, пастух чувствовал, что вся его грязная рубаха мокрая и противно липнет к телу.

– Да, – лаконично ответил Галарий.

«Зачем я задал этот вопрос? Утворта все равно больше нет», – острое лезвие меча скорби едва дотронулась до его сердца.

– Ты так не ответил, почему мы отправляемся в Верхние Руды?

Галарий сделал вид, что не расслышал своего спутника. Он продолжал ехать насупившись и не произнося ни слова. Флавина начала раздражать чрезмерная скрытность и молчаливость рыжебородого.

– Галарий? – однако пастух решил стоять на своим.

Густая рыжая борода превратилась в торчащие клочья, длинные усы прикрывали верхнюю губу Рыжего. Он замедлил ход и посмотрел на спасенного из заключения парня.

– Там нас ждем связной, – скупо ответил Галарий. – В трактире «Сладкие топи», я оставил свое оружие и доспехи.

Он легонько ударил лошадь по бокам, символично заявив, что больше общаться не намерен. Да, этот человек был не из тех, кто любит праздно поболтать. Он и по делу не отвечал на вопросы пастуха из Нозернхолла.

– А за что тебя посадили в темницу? – Флавиан решил не отставать от своего спасителя.

Рыжебородый ответил без всякого намека на эмоции, он не казался озлобленным, взвинченным или заинтересованным в прекращении разговора, он просто сказал то, что хотел сказать.

– Я пришел в темницу за тобой пастух, а сейчас, хватит разговоров.

Флавиан понял, что пока они не доберутся до Верхних Руд, от Галария он ничего не добьется. На самом деле он сомневался и в том, что рыжебородый вообще что-нибудь расскажет, даже в деревне. Пастуха настораживала подозрительность Галария и его отстраненность от всего внешнего мира.

Пастух вспомнил, что у него еще оставалось как минимум половина фляги вина и решил употребить напиток, чтобы хоть как-то скрасить эту скучную и унылую дорогу через однообразные пейзажи одиноких болотных троп. На самом деле, Флавиан хотел хоть как-то устранить в голове беспорядок из своих мыслей и напрочь забыться о том, что с ним произошло.

«Я пришел в темницу за тобой пастух…», – эти слова Галария не выметались из головы северянина.

Сделав пару глотков, Флавиан решил, что не стоит излишне налегать на алкоголь и с долей сожалению повесил флягу обратно на пояс.

«Может быть дядюшка вернулся из Морского Востока, и узнав, что я в опасности, послал одного из воинов за мной?»

Эта гипотеза казалась наиболее правдоподобной, но истиной она от этого не становилась.

Туман сгущался над окрестностями, нависая над влажной и еще не отогревшейся после зимы почвой густым серым покрывалом. Светило уже угасло за горизонтом, на небо взошли обе луны, которые изредка выходили из-за мрачных туч. Уже после сумерек, путники добрались до Верхних Руд. Это было ничем не примечательное поселение, через которое ни шло ни одного тракта. Оно располагалась на окраине Смрадных болот, затерянное и никак не отмеченное на имперских картах. Раз в месяц торговцы выезжали из Верхних Руд, чтобы добраться до Диньера или Лапети – наиболее близких к поселку городов, чтобы торговать там болотной рудой, торфом и гумусом. Верхние Руды располагалось на самом северо-западе провинции Риверланда, или как именовали его в народе – Речноземья, в герцогстве Восточная Марка, коим правил герцог Ордерик. Флавиан слышал от дяди об этом герцогстве, и много узнавал о нем из книжек. Восточная Марка находилась на самой границе с землями нежити и местные доблестные рыцари славились своими подвигами в войнах против вампиров.

Верхние Руды были самым обычным поселением с населением не более пятнадцати дворов. В ночи оно казалось вымершим, в окнах бревенчатых домов не виднелось ни единой лучины, собаки не гавкали, коты не мяукали, и в целом домашних животных видно не было. Дома располагались хаотичном образом, словно кто-то могущественный разбросал их своей дланью на небольшом холме, окруженном болотистыми лесами. На самом деле Верхние Руды располагались на некогда расчищенной лесорубами площадке, несколько просек было вырублено в сторону болот, богатых месторождением руд и торфа. Дома не были обнесены забором, да и в такой местности это было не удивительно – непрошенных гостей здесь не бывало, трактов, соединяющие крупные города здесь не было. Дорога представляла собой утрамбованную грязную почву с примесью песка, небольшие тропинки были проложены к каждому из домов. Флавиан удивился захудалости этого поселения и на самом деле сомневался в том, что здесь был трактир. Как оказалось, корчмы здесь и не было, в самом центре Верхних Руд было выстроено одноэтажное вытянутое здание из длинных бревен. Это здание было нечто питейного заведения, в которое после захода Светила приходили местные жители и запивали усталость тяжкого трудового дня.

Ни вывески, никаких либо надписей на нем не было. Крыльцо было в плачевном состояние, одна ступенька была сломана на пополам и Флавиан чуть было не угодил в эту ловушку. Он безропотно следовал за Галарием, полностью доверяя ему в подобной ситуации.

Это поселение ничуть не было похоже на Утворт. Старые ветхие мазанки, бревенчатые дома, с соломенной крышей, ни одной каменной постройки здесь не было. Возле питейного заведения стоял идол какого-то местного бога, который был окунут в речную воду. Вид Верхних Руд был удручающим, по крайней мере ночью. Здесь жутко воняло болотом и тиной, ветра несли с собой запах гнили и вонь торфа и тухлых яиц. Каждый шаг Флавиана оставлял на земле глубокий след его ноги, под его ступнями почва странно хлюпала, и несмотря на то, что поселение располагалось на небольшом пригорке, болото добралось и сюда. Здесь пастух жить точно не хотел, но по крайней мере это место было пригодным для того, чтобы скрыться от преследовавших его людей. Юнец сомневался, что кто-либо, кроме сборщиков податей, в здравом уме захочет приехать в это поселение.

Галарий открыл покосившуюся на ржавых петлях дверь и первым вошел внутрь, Флавиан тут же последовал за ним. В нос сразу ударил запах едкой кислятины и вонь опаленного мяса. Этот зловонный запах был знаком пастуху, когда овцы шли под нож, их палили на заранее разогретом костре. В тот момент, в этом питейном заведение пахло также.

Трактиром это здание назвать было сложно и здесь было подозрительно тихо. Зала была крошечной, здесь размещалось шесть неаккуратных столов, некоторые из них уже изрядно покрылись паутиной. Здесь было очень темно, две одиноких лучины едва смогли осветить хотя бы половину заведения и единственными посетители – темные тени расположились по углам. На деревянных оконных рамах нашли свое последние пристанище мертвые мухи, жуки и пауки, воняло прелым деревом, сыростью, копотью и жареным мясом.

Галарий хмыкнул. Никого внутри здания не было, казалось, что этот трактир давно уже никем не посещаем. Связного, о котором говорил рыжебородый, не было. Что-то было явно не так.

Флавиан поравнялся с Галарием и его нос уловил запах жаренного мяса. Трактирщик явно был внутри, так как очаг еще сильно горел, а на вертеле висели большие шматы мяса, но он никак не отреагировал на скрип входной двери. Рыжий медленно осмотрел помещение и сделав несколько шагов по скрипучим половицам оказался у стойки трактирщика. Флавиана не то, чтобы пугало это место, оно казалось ему слишком мрачным и неприветливым. Казалось, все, что было в трактире – сладковатый запах мяса на вертеле, бардак, тухлый запах, древние половицы, вонючий торф, говорило ему о том, что не стоит здесь задерживаться.

– Где твой связной? – задал резонный вопрос пастушок.

Рыжебородый не двинулся с места, пока из кухни не вышел человек, больше походивший на приведение, чем на хозяйственного мужика. Впалые щеки, короткая седая борода и большой красный нос, такими характеристиками обладал хозяин трактира. На его груди красовался весь перепачканный кровью фартук, заляпанный сажей, а в руках он держал два ножа и точил их друг об друга.

– Мир вам, – кивнул трактирщик, сначала осмотрев Галария, а затем перевел свой хмурый взгляд на Флавиана. – Не часто можно встретить у нас тут гостей.

Трактирщик улыбнулся и начал предлагать блюда на свой вкус.

– Ваше поселение выглядит запустевшим, – ответил на это рыжебородый.

Хозяин заведение еще раз улыбнулся, на этот раз отложив в сторону и оперся руками на свою деревянную стойку.

– Отрицать не буду, месир, – пожал плечами трактирщик. – В день все наши мужики, да бабы работают на болотах, добывают торф. Я думаю вы заметили, что благодаря этому наша деревня еще держится на плаву.

Галарий с пониманием кивнул головой.

– Хорошо, принеси нам мяса и пива, – воин выложил на стойку несколько серебряных грифонов.

– Мяса, конечно, – кивнул головой мужичок. – Я как раз сейчас готовлю на вечер мужичкам, вам могу принести уже пожаренное.

Галарий и Флавиан сели за самый не грязный стол из тех, которые были в трактире. Рыжебородый решил сесть напротив пастуха и поглощал того своим пристальным, но отстраненным взглядом.

– Я знаю про печать, – начал говорить Галарий. – Знаю, что приключилось с вами в Утворте.

Сердце Флавиана замерло, время будто застыло на одном месте.

«Неужели я оказался в ловушке? Может быть он хочет от меня тоже самое, что Тень, и инквизитор?»

Но Галарий словно бы прочитав эти мысли, тут же решил успокоить человека, спасенного от виселицы.

– Я знаю твоего дядю Клепия, – ответил он. – Мы состоит в одном ордене.

Флавиан онемел от такого поворота событий и даже не знал, что сказать своему собеседнику.

– Ты тоже страж? – задал вопрос северянин. – Ты давно видел моего дядю?

– Да, мой плащ, оружие и доспехи сейчас находятся в покоях этого здания, на втором этаже, – ответил Галарий. – Твоего дядю я не видел уже давно, с тех самых пор, как он отправился на Морской Восток. Но я получил от него письмо.

– Письмо, – с жадным видом спросил Флавиан.

– Он писал, что отправил печать тебе в Утворт, – ответил страж. – Он попросил меня сопроводить тебя до Оплота – место базирования нашего ордена, древний остров, раскинувшийся в озерах Северноводья.

Эта информация буквально поразила северянина до глубины души. Скорее, ему стало радостно от того, что теперь он будет не один, и с ним будет тот, кто поможет Флавиану спасти его друга.

– Когда я добрался до Утворта, он уже был уничтожен Тьмой, – продолжил говорить рыжебородый и в тот самый момент трактирщик принес с кухни пищу.

– Вот вам, месиры, мясо, по моему собственному рецепту, – хозяин заведения поставил на стол две деревянных тарелки с большими, жирными и сочными кусками мясо, вместе с подливой. – Прошу подождите мужички, сейчас я вам из погреба ячменное принесу.

Я Флавиана потекли слюни, перед ним лежал большой шмат мяса, источавший по-хорошему дикий и невероятно аппетитный аромат. Все его проблемы, казалось бы, отошли на второй и третий план, теперь ему предстояло закрывать свою пирамиду потребности с самой ее верхушки. Еда. Ночлег и крепкий сон. Остальные проблемы могут и подождать.

– Они не нашли при тебе печати, – это был скорее не вопрос, а констатация факта, на что Флавиан лишь покорно кивнул.

Пальцы мальчишки опустились на сочный кусок мяса, тактильные ощущения передавало самое настоящее блаженство. Юноша был зверски голоден, до того питавшись несколько седмиц одними лишь хлебными корочками, поэтому и аппетит он нагулял просто чудовищный.

– Не нашли, – подтвердил Флавиан, почувствовав своими пальцами каким горячим было мясо. Они нашли у меня только ложную печать.

Галарий кивнул головой, казалось, что еда ему не приносит столько удовольствия, как для Флавиана.

– Понимаю, – ответил рыжебородый. – Ты отдал ее второму, тому, кто с тобой бежал из Утворта.

– Аргию, – произнес Флавиан, несмотря на то, что он обжигался, он не переставал отщипывать куски мяса, друг за другом, разделывая этот шмат. – Ему удалось сбежать в Рэвенфилд.

– Хорошо, – кивнул головой Галарий. – Набирайся сил, я пойду за своими вещами, наёмник, который предложил услуги отряд разбойников, должен был их оставить на втором этаже.

Флавиан последовал совету того человека, кто его спас и начал потреблять мясо, в предвкушении холодного пива, которое обещал трактирщик. Мясо было очень сытным и через чур жирным, но хозяин заведения словно бы прочитал мысли мальчишки, я вышел из кухни с двумя большими дубовыми кружками.

– Несу, ячменное, месиры, – произнес мужичок, но его глаза почему-то округлились, он был чему-то очень удивлен.

– А где же ваш друг, храни его нимфиды? – поинтересовался трактирщик у мальчишки, поедавшего мяса. – Хочу вам предложить постель на ночь.

Флавиан тут же взял в руку тяжелую и полную пива кружку и сделал несколько глотков холодного ячменного напитка. Лестница, которая вела на второй этаж халупы тут же скрипнула, под тяжелой ногой Галария и страж застыл на одном месте.

– Юнец, поставь кружку на место, – грозным могучим голосом пробасил страж. – И не вздумай есть мясо.

Флавиан испугался и сделал так, как велел ему рыжебородый.

– Трактирщик, скажи, а как называется твое заведение?

Хозяин заведения застыл на одном месте, в одном положении, сжимая в одной из своих рук, подол своего грязного халата.

«Тут что-то не так», – догадался юнец и тут же отодвинул кружку с пивом поодаль от себя. «Кажется Галарий говорил, что связной его ждет в Сладких топях.»

– Спящий грифон, конечно же, – улыбнулся трактирщик, но быстро сообразив что к чему, тут же побежал в сторону кухни.

В два прыжка его опередил Галарий и набросился на старого мужика, но хитрый и юркий трактирщик увернулся от него.

– Выплюни мясо! – крикнул страж. – Это наш связной!

Флавиан не мог поверить в то, что сказал ему Галарий. Вся та бойня, а точнее избиение, что происходило на кухне, прошла мимо него, пастух боролся с тошнотой, но в конце концов его вырвало.

«О боги, я ел человечину», – от этого Флавиана начало мутить еще больше, он не мог сдерживаться и начал заливать рвотой весь обеденный стол.

Шум бойни доносился до него с кухни, крики боли и крики о помощи со стороны трактирщика едва доносились до ушей пастушка. Шматы непереваренного человеческого мяса, крольчатина и пареная репа выходили из пастуха безостановочно. Следовало прекратить думать о том, что он съел зажаренную часть тела человека, однако рвотный рефлекс не стихал, и он попросту чуть не задохнулся, от фонтана блевотины. Кухня начала гореть ярким огнем и языки пламени начали облизывать деревянные стены и стойки.

Дым начал быстро заполнять всё помещение, рвота мальчика тут же прекратилась, и он начал задыхаться от едкого дыма. Галарий, вернулся спустя некоторое время, неся в одной руке плащ, а в другой доспехи и тут же начал облачаться в них.

– Уходи, быстро! – приказал ему страж, но Флавиан совершенно обессилев упал в обморок.

Спустя какое-то время он почувствовал, как чья-то могучая рука начала трясти его за плечо.

– Пойдем, быстро!

Вдруг, несмотря на все зарево, гуляющее по заведению, Флавиана сковал приступ страха и по его телу побежали мурашки. Дул затхлый могильный воздух, а покосившаяся дверь, начала судорожно биться и издавать скрипучие звуки.

– Уходим, это Тень!

Флавиан лишь краем глаза успел увидеть, что через окна врывается какая-то расплывчатая темная материя и пастуху показалось, что она была живой и умело мыслить, двигалось согласно каким-то материальным законом и в ней чувствовалось биение… Темного сердца. Казалось, что Галарий прочитал его мысли и ответил на его вопрос.

– Это Тьма от Тени, – прокричал Галарий. – Одно касание, и ты мертв.

Это воодушевило Флавиана бежать еще быстрее и даже обогнать Галария. Воин намеревался отыскать в трактире черный ход, который непременно здесь был. Одна деревянная горящая балка сверху упала прямо перед носом Флавиана, его обдало жаром, и он отступился назад. Флавиан не стал оглядываться, почувствовав, что могильный холод, источаемый Тенью и его приспешниками совсем близко, но лезть напролом через огонь тоже было равно самоубийству.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.