Случайности одной жизни
Закономерности или мистика?
Валерий Павлович Киселёв

© Валерий Павлович Киселёв, 2024

ISBN 978-5-0060-3923-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Из случайностей постепенно складывается жизнь, характер человека, а то и судьба… А, может быть, случайности всё же закономерны? Может ли человек сам формировать свою судьбу, или она предопределена свыше?

* * *

«Свичушко светлое, спи со Христом,», слышу чей-то шёпот. Слёзы в усталых, добрых глазах. Засыпаю. Мне едва ли полтора года… Кто такой Христос – не знал, конечно, да и что такое «свичушко» – тоже. Но эти слова запомнил навсегда…

Тогда я не знал, что мама оставила меня у бабушки в глухой деревне Вологодской области, уехала к отцу, младшему лейтенанту Советской Армии в Красноярск-26, чтобы родить по дороге моего на год младшего брата Сережку… А пока я знал только, что корову звать Красулей, она часто мычит и ест сено, а пьёт из ведра. Помню, как дзенькает в ведро молоко, когда бабушка где-то под домом доит корову. Молоко – тёплое и сладкое. Ещё в доме был старик, мой дед, он обычно молчал, а иногда чесал свою деревянную ногу: «К погоде…». Напившись чаю, дед говорил: «Вот теперь всё хорошо. Всё в порядке». Говорил он очень кратко и понятно: «Обедать станем… Баню станем топить…».

Лежу в деревянной кроватке и пальчиком давлю клопиков на стене дома. Обои у кровати – в засохших кровавых пятнах. Всё тело у меня было в коростах от укусов. Засыпаю под шуршание тараканов на полатях. Удивлялся, как тараканы умеют шевелить усами. В ногах – огромный чёрный кот, тоже с усами – длинными и белыми. «Мозерушко-батюшко», говорила ему бабушка.

* * *

Сижу на полу, кто-то вываливает передо мной корзину живой рыбы… Рыбины прыгают, я хватаю их руками, смеюсь. Запомнил слова: «Вот комедиянец-то…» Это был мой дедушка, по маме, Константин Афанасьевич Клюшин. Через много лет узнал, что дед воевал солдатом в блокадном Ленинграде. Как только выжил… А вернувшись с войны, снова работал секретарём сельсовета. Умер в 1954 году, когда мне было два года. Наверное, вскоре после той встречи в деревне, с корзиной живой озёрной рыбы.

Мама рассказывала, что спустя какое-то время после смерти, он снова приходил. Жена его, моя бабушка Настя, увидела, как он открывает дверь в избу, только ногу через порог, испугалась, закричала, и дед как растаял, дымкой…

* * *

Смотрю в окно – мимо несутся деревья. Как их много… Поезд… Очень хочется какать. Кому сказать об этом – я и говорить ещё не умею… «Свичушко светлое», она бы поняла… Пошёл запах. Морщатся какие-то люди. Кто-то тащит меня на руках по вагону, за окнами пролетают деревья. Грохот вагона, дверь. Кто-то держит меня на руках, а подо мной дыра, и туда можно какать… Стало легче. Какой-то мужчина, я понимаю, бабушка говорила, что это папа, в военной форме, вытирает мне попу, ругается…

Он вёз меня из деревни в Сибирь, к маме и братику…

* * *

Отца призвали в армию 1 декабря 1944-го. А 17 лет ему исполнилось 27 декабря того же года. Это был последний военный призыв. Если бы он родился дней на 5 позже, в начале 1928-го, то и судьба его сложилась бы по-другому. Шесть с половиной лет отец служил солдатом в Литве, гонял банды «лесных братьев». Награждён был медалью «За боевые заслуги». Все эти годы мама ждала отца. Да не просто ждала, а пахала, жала рожь, косила сено в колхозе, зимами – рубила ёлки на лесозаготовках.

Любимой песней отца была – «На позиции девушка провожала бойца». Вернулся из армии, и, поскольку был комсоргом батальона, его – с шестью классами образования – назначили инструктором райкома комсомола. Только женился – опять призвали в армию, в военно-строительные войска, в Архангельск. Там я и родился. Школу отец закончил заочно, имея двоих сыновей, а потом, тоже заочно, и юридический институт.

А через год после повторного призыва в армию часть отца эшелоном – в Сибирь. Везти меня с собой мама не рискнула, да и снова была беременна – оставила меня в деревне на родителей отца. Только приехала в Красноярск – родила Серёжку… Больше года я жил с бабушкой и дедушкой.

* * *

Кто-то, наверное, папа, несёт меня на руках. Вижу рельсы. Темно, холодно, страшно, дышать тяжело – мороз. Отец вдруг шагнул вправо – и мимо с грохотом пронёсся поезд. Ещё бы несколько секунд, как потом мне рассказывал отец, и не было бы нас обоих. Шапка офицерская у него была завязана – мороз! Случайно сделал шаг вправо… И громыхнул состав…

Отец так крепко меня сжал, что замерло сердце. Нас бы смело… Мёртвых…

* * *

Какой-то человечек, спит, раскинувшись на одеяле, какая-то женщина, понимаю, что близкая мне, говорит: «Это твой братик, Серёжка. Я твоя мама…» Что такое «мама»? А кто же была та женщина, которая говорила мне «свичушко светлое»? «Я сам!» – отвечаю этой женщине, когда она хочет помочь мне раздеться.

Почему она обнимает меня и плачет?

* * *

В руках что-то острое, и красное…. У братика пальчики красные…. Пытаюсь отнять у него это что-то острое и страшное. Кто-то нам осторожно разжимает пальцы, и плачет. Красное и липкое в руках, но не больно. Крик: «Отец, ну как ты мог оставить на столе бритву?»

Красное и липкое – это Серёжкина кровь, из его малюсеньких пальчиков…

* * *

Серёжка, братик, упал с чемодана. Он был ему кроваткой на табуретке. Крик, рёв…

57 лет спустя: брата, мёртвого, голого, выносят из дома двое мужиков, задевают виском об косяк, и кровь, у мёртвого на виске, на том же месте, как тогда, когда он маленьким упал с чемодана. Хотя только что умер… Удар – в тот же шрамик…

Вот и кончилась его жизнь… Пустая и бесцельная, ни жены не было, ни детей. Горе нашей семьи…

* * *

Отец пришёл со службы, и в шинели, не раздеваясь, свалился спиной на кровать. Я развязываю ему тесёмки на шапке, а он пытается меня прогнать, теряя сознание. Скоро заболел и я, заразившись от отца. У кровати стоял таз, полный моей крови. Теперь понимаю, что столько крови из меня выйти не могло, она была с водой, но тогда было удивительно и непонятно, откуда в тазу её столько. Это был, кажется, гонконгский грипп.

Какой-то мужчина в белом халате, стоит рядом и говорит непонятное слово: «Кризис… Кризис…». Выжил.

А потом, почти без пауз, были коклюш, корь, воспаленье лёгких, ревматизм сердца…

* * *

Играем во дворе у дома, бегаем друг за дружкой. Нам по 5—6 лет. Вдруг брат Серёжка пропал. Рядом открытый, без люка, колодец канализации. Он там! Ору, топаю от ужаса ногами. В колодец прыгает солдат, вылезает с Серёжкой, он ревёт – весь в чёрной грязи. Бегу домой, за мной солдат – несёт Серёжку на вытянутых руках. Мама долго отмывала его в ванной от дерьма…

Он мог бы погибнуть ещё тогда….

* * *

Идём к озеру с братиком, мне 8, ему 7 лет, навстречу человек 5—6 мальчишек. Драка, бьюсь. Больно, кровь из носа, но бьюсь. Вижу, как отец, догонявший нас, с матом хлещет офицерским ремнём мальчишек. Они разбегаются с рёвом. – «А где Серёжка?» – Он встаёт из кустов справа. Отец хлещет ремнём и его: «Трус! Брата бьют, а ты в кусты?»

Никто из нас троих не мог знать, что этот случай так по-разному сформирует характеры братьев.

* * *

Зима, от станции до деревни – 50 километров – едем с отцом на санях. Встречал нас брат отца дядька Сергей. У него брат – Сергей, и у меня, только мы его зовём просто Серёжкой. Быстро темнеет, я, во что-то закутанный, сижу перед задними копытами лошади. Она, то и дело фыркая, чуть ли не бьет мне этими копытами в лицо. Вижу, как в меня от копыт летят какие-то красные брызги. Холодно. Обернулся – дядьки Сергея на санях нет, отец спит, откинувшись с саней головой, без шапки. Лошадь бежит и бежит. Звёзды на небе, сугробы по сторонам. Кто-то воет… Потом узнал, что братья со встречи выпили, да так крепко, что дядька Сергей свалился с саней на дорогу. Потом, очнувшись, всё же догнал нас.

Мама потом говорила: «Доехали тогда только бабушкиными молитвами…». Она всегда перекрестит нас в дорогу, а если знает, что едем к ней, то молится. «Царица небесная, спаси и сохрани!» – всплывают в памяти ее слова. Бабушка крестила даже квашню на пироги, оставляя её на ночь у печки.

* * *

Мама намазала маслом кусок хлеба, посыпала его песком, и – бегу во двор. Какой-то мальчишка вырывает у меня изо рта не разжёванный кусок хлеба, ногтями больно зацепил дёсны… Заревел, слёзы по щекам…

Зимой, в трескучий мороз, гулял и лизнул огромные чугунные ворота у дома… Кто-то льёт воду из чайника на прилипший к металлу язык… Вот теперь можно и пореветь…

* * *

«К трём прибавить четыре. Сколько будет, Киселёв?» – спрашивает учительница. «… Вычитать и умножать, малышей не обижать учат в школе, учат в школе…». Стою у парты, я первоклассник, и перебираю пальчиками, считаю: «Три, ещё – один, два, три, четыре… Стало…»

Соседка по парте, Наташа Погорелова – до сих пор помню её взгляд, смотрит на меня со смесью жалости и презрения…

* * *

С парты скатилась ручка на пол. Надо спросить разрешение учительницы, чтобы поднять её. Держу руку, но она не видит меня – сижу на последней парте, и продолжает диктовать. Я понимаю, что теперь не успею записать, но и поднять ручку без спроса – не решаюсь.

– «В чём дело, Киселёв?» – спрашивает наконец учительница. Пытаюсь объяснить, чуть не плача. – «Давно бы поднял…». И продолжает диктовать.

* * *

Кто-то крикнул, что Шмага убил Тайгу, любимую собаку нашего двора. Она, чёрная, маленькая, лежит, мёртвая, вытянув ноги, у мусорного бака. С воплем бегу за Шмагой, он от – меня. Врываюсь в его квартиру, с рёвом бью его ногами, руками, он орёт, а я бью и бью…

Через 45 лет, такую же Тайгу, сосед, офицер в отставке, на моих глазах зарезал ножом у нашего дома, чтобы не мешала спать пустым лаем его маленькому сыну… Шла война в Чечне…

* * *

Учительница называет оценки за диктант. «Петров – три…, Крюк – три, Скамницкий – два, Козлова – четыре…». Делает паузу, смотрит на меня: «Киселёв… Как всегда – пять…». Пришёл домой, портфель бросил в прихожей, сел на пол, и плачу: «Опять двойка за контрольную по арифметике…». Пришёл отец со службы: «Почему тут сидишь?». Рассказал. – «Ерунда какая… Я в пятом классе школу чуть не сжёг, и то не ревел».

Потом бабушка рассказывала, как из-за отца чуть не сгорела школа – бросил мячик в печку, он выкатился, горящий…

Школа эта лет через 20 сама развалилась, от старости…

* * *

Поезд. Мы с братом – мне лет 9, Серёжке на год меньше, одни едем к бабушке из Красноярска в деревню в Вологодской области. Отец посадил нас на поезд, – «Смотри за Серёжкой!». Через всю страну – двоих малышей, и не боялись же… Какая-то большая станция, толпы людей. Вышли на перрон, Серёжка куда-то убежал. Нервничаю, поезд уже гудит, вот-вот тронется, а его нет и нет. В последние мгновения он подбегает к вагону, проводница за руки втаскивает его, я реву, кричу, бью его…

Все остальные дни дороги он смирно сидел у окна.

* * *

«Ети, ети, разьети…» – говорит дядька Сивиря, нахлёстывая вожжами кобылу. Он встретил нас с братом на станции Харовская. Едем на телеге, 50 километров, впереди лошадь, машет хвостом. Едем долго. По сторонам лес, дядька Сивиря ругает лошадь, то и дело добавляя: «Ёлки зелёные…» Дорога плохая, даже не для телеги. Опрокинулась боком, в огромную лужу, в грязь упал наш чемодан, да и мы с братиком сползли в эту лужу. – «Ёлки зелёные!» – говорит дядька Сивиря, и много разных нехороших слов, таких же, когда отец, пьяный, ругается с матерью. Вроде бы не утонули, выбрались, грязные, мокрые. Достали и чемодан. Потом узнал, что это место называется – Степачиха.

Много лет спустя, проезжая по уже нормальной грунтовой дороге на иномарке, пытался найти это место, где опрокинулась наша телега. Нет, не найти, по сторонам одни «Ёлки зелёные»…

С дядькой Сивирей интересно было ловить неводом рыбу. То дело невод цеплялся за траву, дядька со словами «А задинем, так отдинем…» – снимал трусы и – бултых в воду. Как жаль, что я не записал его рассказ – матюк на матюке, как он однажды гнал стадо свиней из деревни в райцентр – 50 километров! Жаль, что писатель Василий Белов своего «Африканыча» написал не с дядьки Сивири – повесть была бы ещё интересней.

* * *

Солдатский клуб, в части, где служил отец. Мы, мальчишки, сидим на полу перед сценой. За нами – сотни солдат, кашель, густой запах портянок и немытых тел. На сцену вышла молодая яркая женщина, и – запела: «Подставляйте ладони, я насыплю вам солнце…». Голос – сильный, необычный, нежный. Солдаты и кашлять перестали, и запах портянок исчез. Это была Лариса Мондрус, дала концерт в воинской части. Удивительный голос её и красоту запомнил на всю жизнь… Она была – как из другого мира…

За городом было кладбище, как-то забрели туда с мальчишками: столько солдатских могил! Железные памятники со звёздочками, на фотографиях – молодые лица. Войны нет, а солдаты погибали. Строили они какой-то огромный секретный завод…

* * *

В городе появился театр. Строили его солдаты, отец был командиром роты. То и дело ходили всей семьёй в этот театр. За несколько лет на всю жизнь наслушался опер и оперетт.

На площади у театра нас принимали в пионеры. Помню, как, запыхавшись, бежал домой, гордый, пальтишко нараспашку, в только что повязанном красном галстуке, и пел: «Близится эра светлых годов, клич пионера всегда будь готов…»

* * *

В четвёртом классе заболела наша учительница, Раиса Ивановна. Всем классом пришли к ней домой. Она лежала, смотрела на нас и плакала. Мы стояли, молчали, не зная, что говорить и не понимая, почему она плачет.

Уходили мы от неё уже какими-то другими. Наверное, повзрослевшими.

* * *

Быстрый ручей Миниха в деревне… Босиком в ледяной воде, переворачивая камни, вилкой ловим с мальчишками пескарей и налимов. Ноги сводит от холода, и ничего, не болели. Первый пойманный на удочку окунь, потом – здоровенный лещ. Мальчишеское счастье… Через много лет мой сын, тогда пятилетний, на этом же месте с лодки поймал на удочку своего первого окуня…

Рядом с Минихой – дедова кузница. Стучит молотом, на наковальне – красные зубья бороны. Попробовал, интересно. Столько вокруг разных железок, а запах от горна… Нашёл в углу старую подкову: «Дед, разогни…». Не сразу, но подкова разгибается. Попробовал и я – никак, маловато ещё силёнок.

Кто-то завёл лошадь в станок из столбов, как в клетку, дед схватил её за ногу, подвернул, во рту гвозди, и – раз-раз их в подкову. Ещё немного – лошадь бежит в гору, гривой машет, сверкая подковами.

* * *

Отец читал почти всё свободное от службы время, и нас приучал, включая и маму. Завёл специальную тетрадь, куда записывал прочитанные нами книги. Я читал запоем, даже ночью, в школе – на уроках. На алгебре читал «Спартака»… В каком-то году прочитал ровно 100 книг.

Брат Серёжка читать не любил, за что был не раз наказан. Отец привязывал его ногу офицерским ремнём к ножке стола, чтобы не бродяжничал, а читал.

Однажды, чтобы хоть как-то его стимулировать, отец записал в прочитанные им книги стихотворение Некрасова со словами «Только не сжата полоска одна, грустную думу наводит она…». Я тогда еще возмущался такой поблажкой.

* * *

В городе открылся Дворец пионеров. Записался в судомодельный кружок. Выточил модель подводной лодки. Гордился, что сам. Лет через 40 мне, уже журналисту, довелось побывать на настоящей подводной лодке – «Нижний Новгород», на Северном флоте. Поразили её величина и мощь. Идём с делегацией по отсекам, у меня развязался шнурок на ботинке. Пока завязывал, нагнувшись – за мной задраили люк. Пришлось ждать, пока меня не хватились. Вспомнил тогда и модель подводной лодки, сделанную своими руками. А брату довелось строить настоящие подводные лодки.

В каком-то военном городке на Севере меня поразили стоявшие бок о бок десятки подводных лодок со ржавыми бортами.

Стоял на стапеле завода «Нерпа», смотрел на поднятый остов АПЛ «Курск» с разорванной взрывом носовой частью, и не мог сдержать слёз… Уважаю моряков-подводников, – «Под чёрной пилоткой – стальные глаза…».

* * *

Как изменились за каникулы наши девчонки… Мы уже в 6-м классе. Моя соседка по парте – Ирина Зубавина, яркая, черноглазая, с короткой причёской, тонкими манящими губами. Похожа на актрису Ольгу Павловец. Стало не до учёбы: голова сама поворачивается налево – смотреть на неё. Наконец, меня пересадили на первую парту… Вертеть головой стало сложней. Через полгода мне пришлось поменять класс, школу и город – отца перевели на другое место службы.

А через много-много лет узнал: Ирина, моя первая детская любовь, уже дважды вдова…

* * *

В 6-м на классном часе читал у доски поэму Михаила Дудина «Песня дальней дороге». – «Негодуя, беспокоясь, жить и петь – моя печаль, бесконечно длинный поезд, нескончаемая даль…». Читаю и раскачиваюсь от волнения. Одноклассники слушают, показалось – с изумлением.

Много лет спустя еду на машине по Ярославской области, на дороге табличка: «В этой деревне родился поэт Михаил Дудин». Пытался вспомнить слова той его поэмы. Только первые строчки…

* * *

Январь 1966-го, переезжаем на новое место службы отца – городок Ужур Красноярского края. Пока шли от станции до дома – в морозном тумане, то и дело оттирали друг другу носы и щёки. Дошли. Сибирь!

Новый класс в школе, и новая любовь. Наташа Лобанова… Пышные светлые волосы, большие голубые глаза, тонкие черты лица. Не смел даже поговорить с ней. Думал, что она меня и не замечает. Однажды, зимой, на улице – она навстречу. «А ты почему не здороваешься?» – спрашивает. Растерялся, поздоровался. Долго оглядывались друг на друга.

«Льёт ли тёплый дождь, падает ли снег…» – когда слышу эту песню – вспоминаю Наташу.

Скоро её отца перевели на новое место службы, и больше мы никогда не виделись.

* * *

В седьмом классе записался в секцию бокса, в школе. – «Я ваш тренер, Валера Великохатский, чемпион Сибирского военного округа». Солдат, крепыш со стальными кулаками. После нескольких тренировок из примерно 30 мальчишек нас осталось меньше половины – гонял нас тренер безжалостно, да и мы мутузили друг друга до крови. Особенно часто дрались с Вадькой Нефёдовым, одноклассником. В тринадцатом поединке он расквасил мне нос, и о мечте стать таким же чемпионом как Валерий Великохатский, пришлось забыть.

Но бокс, как спорт, полюбил на всю жизнь, и выручали меня уроки нашего тренера не один раз.

* * *

И снова перевод отца на новое место службы – в город Горький. Новый класс. На перемене ко мне пристал главный школьный хулиган – Васька Кувыкин. Дрались до крови. Одноклассники нас окружили – ни один за меня не заступился. Бокс пригодился.

Больше он не приставал, а одноклассники стали смотреть на меня с интересом.

* * *

Возвращаемся из деревенского клуба, большой компанией мальчишек и девчонок. Мне – 15 лет. Провожаю Веру Соболеву, такую же девочку – светловолосую, с васильковыми глазами. Взял её под руку, идём и молчим всю дорогу, километра два. Ночь, луна ярко светит. Поля вокруг – как на картине Куинджи. Чувствую, что она дрожит, хотя лето же, тепло. Только много лет спустя понял, что дрожала она не от холода, а от того, что идёт с парнем. Не помню, почему, но это было единственное наше свидание.

Через несколько лет узнал, что Вера рано вышла замуж, овдовела, и сама вскоре умерла, оставив двух дочерей. – Когда слушаю песню «Верка» в исполнении Расторгуева – вспоминаю Веру… «Что прошло, то прошло, ничего не исправить…».

* * *

«Нету дела важнее деревенского, почётнее, чем крестьянский труд…»., – полюбил поэзию Маяковского. Летом после 9-го класса освоил несколько деревенских работ. Научился косить. И так разошёлся на лугу между Лысовской и Трушовской, представляя себя товарищем Давыдовым, героем романа Шолохова из «Поднятой целины», который, правда, пахал, а не косил, что меня еле остановили. Научился метать стога. Когда-то на этом лугу стояли десятки стогов сена, сейчас он зарос ёлками, грибы между ними растут. Научился доить корову, по-настоящему. Пальцы с непривычки болели, титьки у коровы надо было тянуть не со всей силы, а плавно. Мои двоюродные сёстры – Нина и Лида, помогали матери на дойке с детства.

Тётя Лина, сестра мамы, дала в благодарность два пирога, с напутствием: «Как придитё, так и поедитё…» Т.е., как придёте домой, так и поешьте.

Всей семьёй помогали бабушке убрать лён с поля, рвали, ставили его в суслоны. Бабушка сказала, что когда-то это поле было, до колхоза, нашим. Сейчас здесь только кусты да ольха…

В августе с другом детства Серёгой Смирновым на поле у Лаврихи сеяли озимую рожь. Надо было, не зевая, после разворота трактора с сеялкой, дружно дёргать за рычаги, чтобы сыпалось в пашню зерно.

Огромное было поле. Давно оно заросло люпином да дурной травой.

* * *

Мне шестнадцать, лето в деревне. Компанией пошли в лес, с вином, костром и ночлегом в шалаше. После вина стал посмелей. Первый в жизни поцелуй… Валя, юная красавица. Губы – сладкие от вина. Короткая переписка, когда разъехались по городам. Жизнь закрутила. Через несколько лет приехал в городок, где она жила. – «В доме, где резной палисад…». Подхожу, а ноги как ватные, сердце колотится. На крыльцо вышла женщина. Ведёт малыша под руку. «Валя!», но голос свой не слышу. И она меня не заметила за забором.

Никогда больше её не видел. Сладкие от вина её губы запомнил навсегда…

* * *

Петух – белый, снеговой, с ярким красным гребнем – кукарекал день и ночь не переставая, спать не давал. Бабушка отнесла его в баню под гору – и там кукарекает. Поймал его, решил сам отрубить голову. Тюкнул, да неловко, петух вырвался, кружится по лужку. У меня и топор из рук. Дед схватил петуха, добил. Никогда не забуду глаз этого петуха – столько в нём было боли… И жаль его, и стыдно – зачем я его?

Но не урок. Отец подарил ружьё на 16-летие. Пошли в лес, испытать. Дятел на сосне, пищу себе добывает. Выстрелил. Дятел упал под сосну. Взял его в руки – у него, бедного, глазки закатываются и шейка болтается… Чуть не заревел от жалости. Как я себя ругал… Никогда больше не буду стрелять ни во что живое… Когда прочитал стихотворение Есенина со словами «И зверьё, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове…» – вспомнил петушка и дятла, и так стало стыдно…

* * *

«Не сдам сегодня экзамен по математике…» – с таким предчувствием вышел из дома. Перехожу дорогу – на огромной скорости меня сбивает мотоциклист. Лежу, в сознании, надо мной склоняются чьи-то головы… Тетрадки, учебник – валяются на дороге, крутятся колёса упавшего мотоцикла… Братья Меремьянины, одноклассники из нашего дома, несут меня домой… Так экзамен по математике за 8-й класс я не сдавал. Зато после 9-го класса наша математичка наказала меня так: решить по алгебре за лето 300 примеров на формулу приведения. Решил.

Много лет кошмарами мне снились эти примеры…

* * *

Не получалось учиться и не влюбляться… Маринка Сотникова – самая озорная и симпатичная в классе. Записочки на уроках, разговоры на переменах. Она, сама, наверное, не ведая, научила, как строить отношения с девочками.

Кто-то крикнул: «На озере сирень цветёт!». Побежали, мальчишки, всем классом, нарвали по охапке. И в голову тогда не пришло подарить букет Маринке… «Окончен школьный роман, махнув сиреневой кистью…»

Через много лет узнал: Маринка умерла едва ли не в 40 лет всего. Онкология… За что ей такая судьба?

* * *

«Ну, кто пойдёт? Кто пойдёт, я спрашиваю?». Урок физики. Мы всем классом со страхом уткнулись в учебники. «К доске, товарищ Кочурова» – наконец-то говорит наш учитель физики Вячеслав Сергеевич Рябинин. Весь класс с облегчением вздыхает – «Пронесло…».

Долго мне снились задачки по физике. Каким-то чудом выпускной экзамен по физике сдал на четвёрку.

С каким удивлением через несколько лет Вячеслав Сергеевич на меня посмотрел: «Мы теперь коллеги, только я историю преподаю…».

* * *

«Дай честное слово, что никуда поступать не будешь. Чтобы школу не позорил…» – «Даю. Честное слово…» – «Перепиши…», – положила учительница на парту листок с решениями. В 10-м классе у меня по всем предметам, кроме алгебры и геометрии, были 4 и 5. По алгебре за 1-е полугодие вышла даже не «двойка», а «единица». Но к экзаменам меня всё же допустили. А вот «честное слово» я не сдержал…

Лет через 7—8 директор родной школы утром 1-го сентября представляет меня в учительской: «У нас новый историк, выпускник нашей школы…». Наша математичка поворачивается, в руках её – хрустальная ваза с букетом цветов. Смотрит на меня с изумлением. А ваза, как в замедленном кино, падает из её вдруг ослабевших рук на пол, и осколки вперемешку с цветами разлетаются по сторонам… Учительница по математике, хотя мы и стали коллегами, никогда со мной не здоровалась…

Ни за что бы она не поверила, что мой сын стал математиком…

* * *

Поступить в университет сразу после школы не удалось, и пошёл работать на авиационный завод. Пока кадровики проверяли мои документы и биографию (завод же был военным), месяц работал подсобником бригады каменщиков на строительстве здания прачечной при детском саде. Надо было быстро подавать каменщику в руку кирпичи, раствор – лопатой. Так мне это нравилось, как растёт здание, под перестук мастерков, что и сам размечтался стать каменщиков. И стал – в первом же студенческом стройотряде…

Однажды, всей бригадой, сели после работы выпить. Первый стакан водки в жизни… Повело, но домой пришёл сам.

* * *

«Та заводская проходная, что в люди вывела меня…». В отделе кадров женщина меня спросила: «А вы кем приходитесь…», и назвала мою же фамилию какого-то известного и с солидной должностью на заводе человека. Саня Дойников, мой одноклассник, с которым вместе устраивались, в шутку ответил ей за меня: «Это его дядя…». Так благодаря Сане мы с ним попали в самый главный и престижный цех – сборочный. И эта случайность повлияла на наши биографии…

Десятки самолётов МИГ-21, в разной степени готовности. Сначала только смотрел, как работают другие. Наконец, мне доверили и монтажи. Собирал приборы в закабинном отсеке, стыковал крылья. Однажды, в уже собранном монтаже, уронил гаечку. Оставлять её в самолёте было нельзя. Пришлось разбирать монтаж и снимать все приборы. Нашёл эту гаечку на самом дне. Двойная работа, но урок для меня был большой: всё надо делать предельно аккуратно и внимательно.

Ещё одна моя оплошность чуть не кончилась ЧП. Из цеха меня направили на аэродром, где на самолёте не работал один прибор. Заменил его. Вернулся в цех и скоро хватился: из инструментов не хватает пломбира (на каждый прибор надо было ставить личную пломбу). Побежал со своим зелёным ящиком на аэродром. Мой самолёт уже с гулом выруливает на взлёт. Незакреплённый предмет в самолёте – это же снаряд внутри! Бегу наперерез, со стремянкой в одной руке, с ящиком инструментом – в другой. Лётчик заметил меня – кабина самолёта ещё не закрыта, стал глушить двигатель. Быстро поставил стремянку, снял крышку закабинного отсека – вот он, мой пломбир! Хватаю его, закрываю люк крышкой. Кто-то сдёргивает меня со стремянки, бьёт в нос… Толпа мужиков сбежалась, ругаются все.

Вечером, после работы, наш бригадир Саша Снегирев налил мне полстакана розоватой «массандры». Так на заводе называли спирт.

* * *

Почти год каждое утро с огромной толпой рабочих иду на завод, в свой цех. Было чувство гордости: я – частичка рабочего класса страны. Шла война во Вьетнаме. Наш завод выпустил большую самолётов для защиты этой страны. Однажды в заводской столовой за стол ко мне сели лётчики – наш, майор, краснощекий, здоровенный, и вьетнамец – маленький, как шестиклассник, щёки – впалые. Наш лётчик густо намазал горчицей кусок хлеба, что я с удивлением посмотрел. – «Так хоть глаза выпучишь… – говорит. Вьетнамец ковырял котлетку.

Я тогда вёл статистику, сколько сбивали в небе Вьетнама американских самолётов. Гордился, что и мой труд есть в самолётах для братского Вьетнама. В Википедии написано, что СССР поставил тогда этой стране 150 МИГ-21, вьетнамские лётчики сбили на наших МИГах 165 американских самолётов, потеряли же 65 боевых машин, погибли 16 вьетнамских пилотов.

* * *

Приехал к нам в отпуск брат моей мамы, дядя Саша Клюшин. Полковник, служил в штабе Дальневосточного военного округа. Вечером рассказывал о войне, а воевать он начал младшим лейтенантом, танкистом, под Минском, в 41-м. Как он, раненый, еле выполз из разбомбленного санитарного эшелона, как после госпиталя ещё три раза горел в танке.

Дядя Саша после войны служил военным атташе в Египте и в Греции. После встречи с ним прочитал книгу Константина Симонова «Живые и мёртвые», посмотрел одноименный кинофильм и решил: буду военным историком.

Эта встреча с дядей и книга Симонова стали, как сейчас бы сказали – «триггером» в моей судьбе.

* * *

В университет, на истфак, поступил после завода. Студенческая жизнь началась с «картошки». Как-то сразу подружился с Володей Плаксиным и Саней Сорокиным – оба деревенские ребята.

На первой «картошке» из всего нашего курса историков с лошадьми умели обращаться только Саня да я. Возили собранную с поля картошку в бурты, потом однокурсники накрывали их соломой. Однажды после работы распрягли лошадей и погнали с Саней верхом. Он скакал впереди, и с разгона влетел в огромную и жидкую навозную яму у скотного двора. Я едва успел остановиться, а Сашка со своей кобылой стали тонуть. Кинул ему уздечку, вытащил, лошадь выбралась сама.

Купались в сентябрьской речке. Сашка смывал с себя навоз, но попахивало от него весь вечер.

* * *

Через несколько дней на той же кобыле по кличке Гаранька вместе с однокурсницей Таней Кокоревой поехали в Румянцево за капустой на щи для нашего курса. На обратном пути, с горы, лошадь понесло вниз, бежит – галопом. Кочаны и Танька – летят в стороны, постромки оборвались, кобыла – хомут ей давил шею сзади – выскочила из телеги, держу её на одних длинных вожжах, она скачет, как бешеная, я упираюсь ногами, вожжи не выпускаю. Какие-то мужики сбежались, кобыла скачет вокруг меня, держу её с трудом. Наконец, успокоилась…

Какой-то мужик крикнул с восхищением: «Ай-да, цыган…»

* * *

Наконец, начались лекции, семинары, коллоквиумы. Интересно, но огромный массив информации переваривать непросто. Ночи за конспектами лекций и учебниками перед экзаменами. Но учёба всё же не на первом месте: влюбился. И опять – Маринка… Стала моей болезнью на многие годы. И любовь – безответная. – «Воли моей супротив эти глаза напротив…». Всего один раз взял её за руку – отдёрнула, как ужаленная. Гордая была… Как-то спросил: «Кто твой любимый писатель?» – «Куприн», – ответила задумчиво. Пришлось и мне его перечитать, а заодно и Бунина.

Лет через 30 с последней нашей встречи набрался смелости и поехал к ней. Знал, что замуж она не выходила, но у неё есть дочь. Звоню в квартиру – никаких признаков жизни. – «Она не выходит из дома», – сказала поднимавшаяся по лестнице женщина. Поговорили минутку с этой соседкой… Марина так и живёт одна, дочь её – замужем, двое внуков. «Не выходит из дома…». Значит, такое здоровье… Вспомнил чеховского Ионыча: «Хорошо, что я на ней не женился…». Стыдно стало за эту мысль… Но она сама выбрала свою судьбу.

Стою в очереди на почте, кто-то трогает меня за плечо: «Валера, привет!» Я повернулся, и обмер. Передо мной стояла седая, постаревшая женщина. Когда-то это была первая красавица нашего курса… Представляю, какие же чувства прочитала она на моём лице… Смутилась, и ушла. «Значит, и Маринка теперь такая же…». Запомню её только юной – яркой, черноглазой, с такой милой улыбкой…

* * *

Наши преподаватели – профессора Соколов, Парусов, Маслов, Седов, Кузнецов, Сперанский, Вдовин, Оржеховский, Садовская, Русинов, «неистовая» Минкина, читавшая историю философии… И ещё – не один десяток умнейших людей. Всех помню по имени-отчеству. Сколько же они вложили в нас знаний… Дали нам классическое образование. Запомнить, переварить всё тогда казалось невозможным. Но всё пригодилось, а главное – понимание, что учиться надо всю жизнь.

За 5 лет – 50 экзаменов и зачётов. Не все из нас дошли до диплома, из 50 человек на курсе выбыли человек 10—12.

* * *

Практические занятия по немецкому языку, фонетика. «Сорокин, – вызывает преподаватель, Казакова, – Скажите «хоэ» (выше по-немецки, – В.К.). – «Хоэ…» – «Мягче, Сорокин» – «Хоэ…» – «Ещё мягче…» – А сама в это время что-то пишет и не слушает. – «Ну, нах…» – «Вот теперь лучше, Сорокин…». Хохот стоял в аудитории – в коридоре, наверное, слышно. Саня Сорокин очень любил латынь, выучил десятки крылатых выражений и часто их декламировал, иной раз вперемежку с русским матом. Вадик Грошев однажды на практическом занятии выдал экспромт: «Wir begrussen ihr niht aus fenster zuseen». – «А теперь переведите эту фразу на русский». – Кто-то из нас перевёл: «Мы приветствуем вас, не глядя из окна…». Опять общий хохот…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.