Ана Сакру
До мурашек

1. Лёвка

Самолет, накреняясь, описывает круг, заходя на посадку. Под его серебристым крылом расстилается заметно разросшийся за последние годы Краснодар. Подавшись к прохладному стеклу иллюминатора, я внимательно всматриваюсь в распластавшийся внизу город моего детства и юношества. Город, в котором в свое время я был и самым счастливым, и самым несчастным мальчишкой на Земле. Город, которому вновь предстоит стать мне родным.

Ну, здравствуй, брат. Не думал, что вернусь? Я тоже.

Когда-то кричал, что ноги моей здесь не будет, а оно, видишь, повернулось как. "Никогда не зарекайся" потому и набило оскомину, что слишком уж часто в яблочко.

* * *

– Ну, Лёв, давай, – Лешка Комарин, КВС (командир воздушного судна в гражданской авиации), крепко жмёт мою руку, а потом и вовсе обнимаемся с ним, хлопая друг друга по спине. Рядом мнутся девчонки – стюардессы, улыбаясь и тоскливо поглядывая на меня.

Отступаю от Лехи и жму руку его второму пилоту. Мальчишка молодой совсем, я его почти не знаю. Так, чисто как зовут и все…С Лешкой же мы летали вместе, было дело, но теперь уж вряд ли повторим.

– Эх, жалко всё -таки, – Комарин упирает руки в бока, щурясь от яркого южного солнца, – Может, передумаешь еще, а, Лёв?

– Я уже забрал документы, – поправляю спортивную сумку на плече – мой единственный багаж. Оказалось, что в новую жизнь мне и брать особого нечего. Или не хочется ни хрена.

– Да Романов тебя с радостью обратно. Провожали, он чуть не плакал, – хмыкает Леха.

– И уже сюда подал, – повторяю то, что Комарин знает итак.

– Мда, – чешет затылок под фуражкой, – И когда заступаешь? КВСом хоть?

– Конечно. Через три недели выхожу, попросил пока время дух перевести. У отца тут дом на Домбае. Родители его в сезон сдают обычно. А сейчас ремонт как раз затеяли. Там поживу, присмотрю за бригадой и заодно воздухом подышу.

– Ты ж там родился? – вспоминает Лешка мои редкие рассказы о своем детстве.

– Да.

– Ну, родной дом – это хорошо. Дома и стены помогают, – вздыхает Лешка и снова кидается меня обнимать, – Ну, давай, брат, пока. Эх, жалко, что ты так решил…Лучше бы остался в Питере. Город большой…

– А работа одна, на хрен, – отрезаю я.

– Девчонки, пока, – салютую стюардессам, отступая от Лешки.

– Удачи, Лев Александрович, – поют нестройным хором с пробивающимися нотками сожаления.

Криво им улыбаюсь, подмигнув. Эх, что ни говори, а приятно. Да, девочки, и по вам я тоже буду скучать. Машу ребятам на прощание, запрыгивая в последний трансфертный автобус. Двери плавно закрываются, отрезая меня от взлетной полосы и стоящих на ней людей.

Может пожалею еще, что решил так резко поменять свою жизнь: уволиться из Пулково, уехать из Питера, где прожил последние десять лет. Может и пожалею, но сейчас мне кажется это единственно правильным решением. И впервые за весь этот долбанутый месяц дышится если ни легко, то точно легче.

Точно расстояние способно сгладить весь тот трындец, в который превратилась моя жизнь. Словно, сменив город, я смогу изменить и все остальное. Говорят, от себя не убежишь. Но, как-то много лет назад, у меня один раз получилось, так что попробуем.

* * *

Предупреждать о своем приезде я никого не стал. Зачем?

Встречать меня в Краснодаре из Домбая – дело хлопотное, слишком уж много километров. К тому же я все равно решил взять напрокат машину. Своей у меня теперь не было. Все бывшей оставил, кроме разве что трусов с носками, небрежно закинутых в спортивную сумку, которая валяется теперь на заднем сидении видавшего виды прокатного аутлэндера. Ключи родительского дома жгут карман. Их мне передала мать, приезжавшая неделю назад в Питер в командировку. Хотела заодно поговорить по душам, обсудить мой развод. Очень настойчиво хотела.

Только не о чем тут говорить.

Что я ей скажу? Что сам не заметил, как и когда мы с женой стали практически просто соседями? И что меня это, в общем, устраивало? Что я догадывался, что у нее кто-то есть, но мне было по сути плевать? Что, когда она сказала, что уходит и Мишку забирает с собой, я стал спорить только из-за Мишани? А у Кати на это случилась натуральная истерика, и она меня чуть торшером не прибила, оря, что я бесчувственная сволочь, и что никогда не любил ее, и что она всю жизнь будет ненавидеть меня?

Это я должен был собственной матери рассказать?

Я такое вообще не знаю, как рассказывать. Тем более, женщине… Сожаление и стыд – не те чувства, которыми люди охотно делятся. А мне было именно до зубовного скрежета жалко свою неудавшуюся семью и стыдно, что, наверно, Катька права, и я сам в этом виноват.

Это, конечно, не снимает с нее ответственности за то, что она стала назло мне сосать, как оказалось, нашему проектному юристу, но что долго мне даже было не особо интересно выяснять, кто ей по ночам написывает – факт.

Любил ли я Катю? Мне казалось, что да.

Просто я не очень эмоциональный человек, и ей наверно не хватило. Но мне казалось, что у нас нормально всё. Как у всех. Казалось, что в моей жизни никакого развода и измен не будет. Я был уверен в этом, потому что думал, что уж Катька точно меня любила.

Мы познакомились с женой в Пулково, куда я после авиационного пришел зеленым вторым помощником. Катя была стюардессой в нашем экипаже. Жгучая брюнетка, кокетка, хохотушка, красавица, ровесница. Через полгода мы поженились. Сам не очень понял, как это произошло. Наверно, я просто сильно нравился ее маме, а мне было неудобно Зинаиду Никитичну разочаровывать.

Отношения, в которых было очень много общей работы, интересов и одного и того же круга общения, казались ровными и устоявшимися. Мне казались....

Вдруг обнаружилось, что Катю не устраивало вообще ничего. Она считала, что я ее не люблю, не хочу, не ценю, и очень громко орала мне об этом прямо в лицо в ответ на мои тоже не тихие вопросы, какого хера она решила связаться именно с Крыницким, ведь мы же все вместе работаем.

Что я почувствовал, когда все вскрылось?

Глухую, размазывающую по полу злость. Злость на жену за то, что поломала устоявшуюся жизнь. Злость, что нагадила на работе и тем унизила меня перед коллегами. И страшную растерянность из-за Мишки.

Это мой сын! Куда она, блять, с ним собралась?! К Юрику этому?!

Ни хрена!

Но Мишке всего шесть…А Катя объективно хорошая мать. И летает она в разы меньше. Да и в Питере живет целая армия ее и моих родственников с материной стороны, с радостью готовых быть няньками…

Как бы мне не было от этого больно, но реальность складывалась так, что пока Мише с мамой будет лучше.

Так что месяц проагонизировав с Катей в бесплодных и явно запоздалых попытках выяснить отношения, я оставил им с Мишаней квартиру, машину, недостроенную дачу, деньги на счету, а сам подал документы в несколько аэропортов, пообещав себе, что поеду в первый же, где мне пообещают сохранить должность КВС. Этим городом и оказался Краснодар. Областной центр моей малой родины.

И сердце смутно защемило. Неясной нотой дрогнуло что-то внутри.

А может быть, это судьба? То, что после стольких лет я снова возвращаюсь на юг, чтобы попытаться начать жизнь заново.

2. Лёвка

Дом, бывший мне родным первые четырнадцать лет жизни, встречает черными проемами окон, стылым сумраком внутри и совершенно незнакомыми запахами. От прошлого осталось лишь расположение комнат и стенка в стиле лофт в гостиной – и то, видимо, потому, что приварена к стене она была намертво, да и смотрится даже спустя столько лет вполне современно.

Когда я учился в девятом, у отца с матерью случился "кризис" – этим словом потом при разговорах было принято обозначать то, что батя – инструктор по туризму, после большой ссоры с мамой и небольшой дозы алкоголя в крови умудрился трахнуть свою сотрудницу прямо во время похода с группой, в которой были и мы с Алиской – моей младшей сестрой. И этот факт никогда не всплыл бы наверно, если бы я, выйдя отлить, не заметил характерные отсветы теней в его палатке и не присел рядом подождать и посмотреть, кто же оттуда выйдет.

Посмотрел…

Всю ночь потом бродил в зимнем лесу около лагеря, не в силах вернуться в свою палатку и просто лечь спать. Колотило дико, но не от холода и забивающегося в ботинки снега.

Я решил, что отец давно изменяет матери, и чувство было такое, что это не ей, а мне он изменял.

Больно? Это не то слово.

Нет вообще такого слова, которое способно описать, как у тебя за пару секунд рушится весь привычный мир. Только грохот горного камнепада стоит в ушах и удушающая пыль, от которой ничего перед собой не видишь.

Многие мои ровесники – подростки стеснялись родителей, пытались от них отделиться, ненавидели семейные выходные, мечтая удрать к друзьям. Со мной такого не было никогда. Я ходил за отцом хвостом повсюду, мечтал тоже стать альпинистом как он, ждал, когда папа начнет меня в настоящие восхождения брать. Мне было четырнадцать, и я свято верил, что мой отец – самый лучший. Настоящий мужчина, надежный, преданный, всегда знающий, как поступать.

А тем утром, когда я выпалил ему в лицо, что видел его с другой, он чуть не плакал, молол какую-то чушь про то, что сам не понял, как так вышло, и умолял матери его не выдавать. И это было еще больнее, чем узнать, что способен отец предать мать.

Вот этот мужчина, которого я боготворил, оказался вдруг обычным человеком. Запутавшимся, неуверенным, слабым. Я смотрел на него и не знал, на что вообще теперь опираться. Почвы-то под ногами нет. Я считал свою семью чем-то нерушимым, а она разлетелась как карточный домик буквально через несколько дней после того, как мать все-таки узнала, что произошло в том походе.

Она, будучи импульсивным человеком, одним днем собрала пару чемоданов, забрала наши с сестрой документы из школы, и мы переехали из Домбая в Москву, оставив отца в этом доме одного.

Тот период своей жизни я помню плохо, потому что каша в голове от всего произошедшего давала интересный эффект – так как внутренние переживания были сильнее внешних раздражителей, у меня отчетливо отпечатались пережитые сильные эмоции, а вот как звали к примеру моих новых одноклассников, я сейчас ни за что сказать не смогу.

С отцом я помирился через пару месяцев – все-таки я слишком сильно его любил и люблю, но для меня это уже был другой человек. Теперь я знал, что и он может ошибаться. Его мнение уже не было последней инстанцией, и я начал предпочитать думать своей головой и не строить иллюзий.

Я осознал тогда в первый раз в полной мере, что идеальных просто нет. А потом еще ни раз в этом на своей шкуре убедился.

Никого нельзя ставить на пьедестал. Никого.

Потому как именно этим пьедесталом тебе через какое-то время и прилетит. И чем он выше, тем будет больней.

Что касается матери, то примерно через полгода настойчивых отцовских попыток вернуть семью, родители все-таки помирились. Но в Домбай мама отказалась ехать наотрез, а папе, помешанному на горах и дикой природе, совершенно нечего было делать в Москве. В итоге компромисс был найден в самой дальней возможной точке – Владивостоке, куда мы и снова переехали, чтобы начать жить заново.

Отец продал туристический комплекс на Домбае, включающий гостиницу и базу, деду и дяде, а дом, который строил сам, не смог. Рука не поднялась, оставил нам с сестрой в наследство. И все это время, уже почти пятнадцать лет, наш дом сдавался туристам как элитный двухэтажный коттедж, который сейчас, в майское относительное межсезонье, нуждался в плановом косметическом ремонте.

Я щелкаю выключателями на своем пути, внимательно осматривая коридор, ванные, гостиную, комнаты на втором этаже. Кидаю свою сумку в самой большой спальне, которая раньше была родительской. Я бы ушел с свою бывшую комнату, но здесь есть прекрасный балкон-терраса, а я давно и плотно курю. Пить с моей работой даже при сильном желании особо не получится, так что с выбором вредной привычки было практически без вариантов.

Шаги глухим эхом расходятся по пустому дому, возвращаясь ко мне волнами зябкого одиночества. Тишина стоит такая, что, кажется, я слышу, как кружатся пылинки вокруг. И темнота. Сейчас я всему этому даже рад. В последний месяц было столько разборок и криков, что я уже и себя не слышал. Хочу вот так. Один.

Только спустившись на первый этаж, вспоминаю, что неплохо бы перекусить. Зачем-то лезу в холодильник, который конечно же пустой и даже отключен. Кошусь на большие настенные часы, стрелки которых уверенно подбираются к десяти, а значит местный супермаркет уже закрыт. И, устало проведя пятерней по затылку, решаю сходить в кафе при бывшей гостинице моего отца, которая как раз буквально за забором.

3. Лёвка

В уютном полумраке кафе легко скрыться от возможных встреч со знакомыми, если точно знаешь, где расположен самый уединенный столик. Кивнув какой-то новенькой девчонке- администратору, быстрым шагом направляюсь туда. Здороваться и улыбаться никому не хочется. Разговаривать тем более. Я слишком задолбался для этого, руля сюда из Краснодара почти девять часов. Завтра будет новый день и начнется ритуальный обход родственников и старых приятелей, сейчас же я настроен просто поесть и завалиться спать.

– Здравствуйте, ваше меню, может быть что-то сразу принести? – тоже неизвестная мне девчонка-официант озаряет дежурно-вежливой улыбкой.

– Да, сациви, салат по-грузински и лимонад.

– Какой?

– Любой, – отпускаю ее.

Девочка уходит, улыбнувшись еще раз и скользнув по мне заинтересованным взглядом, а я тону в накиданных на кресло подушках, нервно крутя пачку сигарет в руке.

Озираюсь, подмечая детали. Ремонт дед с Теймуразом глобальный не делали, но потертостей нигде нет. Уютно, колоритно.

Внутри немного дребезжит от накатывающей ностальгии. Все такое знакомое вокруг и такое чужое. Будто пытаешься влезть в старый пыльный башмак. Когда-то любимый, но…

Со своего места я отлично вижу практически весь зал, вход в ресторан и барную стойку. Меня же разглядеть не так просто за ветками живого дикого винограда, плетущимися по стальным ниткам, натянутым до самого потолка. Это маленький столик в самом конце кафе, за мной только подсобка и черный вход в отель. В ресторане достаточно людей, но все они будто за стеклом, в другом измерении, и такое искусственное камерное уединение расслабляет. Наблюдаю за залом, растекаясь в кресле, пока жду свой заказ. Замечаю несколько знакомых лиц из тех гостей, кто постарше. Молодых я тут не знаю совсем, да и туристов много даже в не сезон.

Девчонка -официантка возвращается с лимонадом и льдом, хотя я не просил. Улыбается шире, стреляет глазами, спрашивает про десерт, пытается понравиться. Говорит, что домашнее вино и чача у них очень вкусные. Мне хочется хмыкнуть в ответ, что мне ли не знать, если эту чачу гонит мой собственный дед. Но я лишь отпускаю ее кивком головы, раздумывая, что давно же я тут не был, если весь увиденный персонал мне не знаком и успел поменяться. Сколько прошло? Лет пять, не меньше.

Чаще бабушка с дедом мотались к нам в Питер, потому и необходимости как-то не было. Да и не хотел я сюда…

Девчонка возвращается с салатом и тонкой кукурузной лепешкой. Улыбается опять, щебеча, предлагает закуски. Сдаюсь и лениво улыбаюсь в ответ, поднимая на нее взгляд.

– Ладно, принеси…

Какое-то неуловимо знакомое движение за ее спиной привлекает мое внимание. Концентрируюсь на женской фигуре у барной стойки. Это что…???

Охренеть.

– Что принести? – повторяет девчонка.

Перевожу на нее невидящий взгляд. Сердце бахает о ребра тяжело и гулко. Это не самая здоровая реакция, но я не в силах контролировать выброс гормонов стресса в кровь. Только его осознавать. Вижу, как у официантки шевелятся губы, но не слышу слов ни черта. В ушах шумит давление.

– Нет, ничего не хочу. Иди, – говорю резче, чем это позволено в таких ситуациях.

У девушки сползает улыбка с лица. Поджимает губы. Кажется, обиделась, и возможно плюнет мне в сациви. Впрочем, без разницы, потому что аппетит пропал.

Снова впиваюсь взглядом в Гулико у барной стойки. Делаю вдох – выдох. Первая обжигающая волна спадает, уступая место холодному, темному раздражению.

Эта сучка что тут забыла, а? Где она там должна быть? В Мюнхене? К родителям что ли в гости приехала? И именно сейчас… Блять…

– Подожди, – останавливаю ретирующуюся помрачневшую официантку, – Давай чачу. Двести. И закуску на твой вкус.

Улыбаюсь девчонке, но она не расцветает в ответ, потому что и сам чувствую, что моя улыбка сейчас больше тянет на угрожающий оскал.

Девушка кивает и молча испаряется, а я снова упираюсь жадным взглядом в Гулико, что-то объясняющую бармену. Ищу изменения, ревниво отмечая даже самые микроскопические. Я слишком хорошо ее помню, чтобы не замечать. Эгоистично хочу, чтобы подурнела, постарела – ведь сколько лет прошло, и такая травма была, но она…

Я вижу ее гибкую, длинную шею, горделивую посадку головы, изящный профиль, и во рту скапливается вязкая горькая слюна. Оказывается, есть такой тип женщин, которые в тридцать выглядят, кажется, даже лучше, чем в цветущие восемнадцать. Раньше Гулико была просто красивой девчонкой, а стала настоящей женщиной. Сдержанная, полная достоинства улыбка, завораживающие движения тонких кистей, когда она подкрепляет свои слова жестами, балетная осанка, черные как вороново крыло волосы забраны в высоких хвост на макушке, подчеркивая скульптурные от природы скулы, простая элегантная одежда, которая ей очень идет, хотя не бросается в глаза…Она словно модель из рекламы Коко Шанель прошлого века.

Стучу пачкой по столу, чувствуя невероятное желание выйти и покурить. Но тогда она меня заметит…А я не хочу. Или хочу – чисто реакцию посмотреть. Бля, я не знаю.

Хотя смысл прятаться – если она тут, значит скоро у родственников мы увидимся все равно. Надо выйти. Но я сижу и тупо продолжаю пялиться. Гулико нервным движением проводит по щеке, чуть хмурит брови вразлет, бросая ищущий взгляд по залу, и снова сосредотачивается на бармене. Чувствует, как прожигаю ее глазами? Не удивлюсь. К ним подходит еще девушка- администратор, что-то обсуждают уже втроем.

Неожиданно передо мной вырастает официантка с сациви и чачей. Так и не улыбается больше. Интересуется, все ли это и быстро исчезает. А я поднимаю округлую рюмку, наполненную дедовским алкоголем.

Ну, моя первая дурная любовь, за тебя!

Желаю тебе завтра отсюда свалить, чтобы лишний раз нам не пересекаться.

__________________

Наши герои для тех, кто не видел пост)

4. Лёвка

Даже опрокидывая рюмку, не отвожу от Гулико взгляд. Не могу. Внимание болезненно концентрируется на женском тонком профиле. Горло обжигает алкоголь, нервным жаром разливается в крови. Время вязнет. Гулин разговор с барменом и администратором не может длиться долго – не о чем им говорить. А значит через каких-то несколько минут она уйдет. И я жду и не жду этого момента, откидываясь на спинку кресла и усилием воли заставляя тело более-менее расслабиться. Не мигая, наблюдаю за ней.

Может подойти?

Бля, зачем? Нам давно не о чем говорить.

Пачка сигарет жжет руку, и я так и кручу ее в ладони, то и дело постукивая бумажным ребром по столу. Гулико коротко встряхивает головой, перекладывая гладкий черный хвост блестящих волос с одного плеча на другое, и сознание играет со мной злую шутку, донося фантомный запах ее пряно-свежих духов, который в реальности я конечно не способен уловить с такого расстояния. Но память слишком услужлива…

Сука…

И шея такая же длинная, будто она африканские кольца на ней носила…

Непроизвольно сжимаю пустую рюмку крепче, рискуя раздавить. Пальцы гладят стекло, которое почти такое же ровное и прохладное, как по воспоминаниям, ее кожа. Вижу даже выпирающие хрупкие позвонки на холке. Зависаю на этих беззащитных косточках, и Гулико, чуть нахмурясь, трогает именно это место на шее сзади рукой. Будто чувствует.

Резко оборачивается и упирается в меня взглядом.

У меня немеет лицо. Кажется, у нее тоже.

Я не вижу ее глаз отчетливо, но по тому, как она застыла, уверен, что у Гули расширяются зрачки. Вижу, как беспомощно приоткрываются губы. И этот ее очевидный шок приносит хоть какое-то моральное удовлетворение. Я не один тут в ауте от внезапной встречи.

Что, тоже не ждала, да?

Мои губы сами собой дергаются в кривой улыбке. Сдержанно киваю, сверля Гулико тяжелым взглядом исподлобья. Все-таки не чужие люди, да?

Принято хотя бы здороваться.

В ответ она заторможено моргает и…отворачивается. Продолжает что-то администраторше говорить, будто вообще не узнала меня.

С таким же видом она могла бы задержать взгляд на грязной тарелке, рассеянно слушая бармена.

Но задержала на мне и просто отвернулась.

Просто отвернулась…Блять!

Сердечный ритм шумно разгоняется во второй раз за последние пару минут. Накрывает. Вот же сука, а… Я сижу будто оплеванный. Хотя почему "будто"?!

Я себя таким идиотом чувствую, что прямо ощущаю, как по мне стекает литров десять отборного дерьма.

Даже не кивнула…

Скулы начинает печь приливающей кровью, словно я опять тощий подросток, которому девушка не улыбнулась в ответ. Это настолько дебильное, неуютное и давно забытое чувство, что я беззвучно смеюсь сам над собой, закрыв ладонями лицо.

Гуля, блять…Ну как ты умудряешься это делать со мной, уже давно взрослым мужиком?

Это так абсурдно, что я даже злиться перестаю.

Не хочет здороваться – пусть. Пошла она вообще…Детский сад.

И она, и правда, уходит. Проводит на прощание тонкой рукой по плечу девушки – администратора, коротко машет бармену и быстро направляется к выходу, так и не повернувшись больше ни разу в мою сторону, даже глаза не скосив.

Какая же все-таки…

Опрокидываю еще рюмку, морщась и не закусывая, пока Гуля торопливо пересекает зал, направляясь к выходу. Едва уловимо припадает на левую ногу при ходьбе. Замечаю только сейчас, что не на каблуках, а в демократичных мокасинах. Травма, точно. Дед рассказывал, что идет на поправку, но походка у нее явно пока не своя. Какая-то скованность в левой ноге.

Что, Голубка, оттанцевалась?

А, плевать…

И все же во рту собирается горечь, пока провожаю ее хрупкую фигуру взглядом. Внутри рвет смутными противоречиями. Мне не то, чтобы ее жалко, живая же, но… Интересно, больно ей ходить? Осанка вон какая даже с переломанным бедром. Ладно… Не мое это дело.

Наконец Гулико исчезает в дверях. И будто пустеет кафе, хотя народу вокруг полно.

Тихая музыка, звон посуды, оживленные голоса, приглушенный смех, но всё мимо меня.

Медленно выдыхаю, пытаясь осознать, что это было вообще. Что за реакция дебильная у меня?!

Только сейчас замечаю, что мелко потряхивает, словно вся кожа зудит. Растираю лицо, анализируя.

Да ведь ничего же не произошло. Вообще ничего. Что ж так перекрутило, а?

Больше не повторится. Это просто шок первой встречи спустя…Сколько? Почти десять лет? Десять лет, да…

Как же это было давно.

Я уже не тот наивный идиот, и она совсем-совсем не та.

Хотя, черт ее знает, какой она вообще и тогда была. И я тогда, как оказалось, совсем ее не знал.

Ну, увидел и увидел. Надо пойти перекурить только. Так хочется, что просто труба.

5. Гулико

Хлопнув водительской дверью, я включаю зажигание, сжимаю похолодевшими пальцами руль и так застываю, уставившись прямо перед собой.

Кажется, только сейчас делаю первый судорожный вдох. Перед глазами медленно рассеивается бурая пелена охватившего нервного возбуждения. Расфокусированный взгляд скользит по зданию кафе, гостиницы, парковке.

Это ведь был он, да?

Он стал совсем другим…

Лишь серые пронзительные глаза и кривая нахальная ухмылка выдавали в нем того восемнадцатилетнего мальчишку. И в первую секунду я решила, что обозналась. Что это подсознание так шутит со мной.

А потом он кивнул, здороваясь, и улыбнулся одними губами. Улыбнулся, а взглядом будто на костре сжег. И у меня, и правда, внутри всё вспыхнуло. И раскаянием, и обидой. И больше всего сожалением.

Мне так жаль, Лёв…

Если бы ты знал, как мне жаль! Но ведь ты тоже предал меня. Ты ведь знал, какая я была слабая. Знал, что мне на кого, кроме тебя, опереться. Знал и ушел.

Но ведь у тебя всё хорошо? Любимая работа, жена, сын… Все оказалось к лучшему, да?

Так что не смей теперь с такой холодной, затухшей злостью смотреть на меня. Не смей.

Мне так плохо стало от его взгляда, издевательски сочетавшегося с кривой ленивой улыбкой, что даже сил кивнуть не нашлось. Просто отвернулась.

Да и нужны ему мои приветы? Конечно, нет.

Что он тут забыл вообще? Десять лет не появлялся, и вдруг как черт из табакерки. Приведение.

Профиль жгло, шею ломило от желания повернуться и проверить, не почудился ли он мне всё-таки.

Но гордость перевесила. На автомате, мало что соображая, закончила разговор с Ксюшей и Павлом, и трусливо сбежала из кафе, прилагая неимоверные усилия идти ритмичнее, чтобы не заметил мою хромоту.

Только не он. Не знаю почему, но только не он. Глупо.

Судорожно выдыхаю, прикладывая ладонь ко лбу. С нажимом провожу по похолодевшей коже пальцами.

Так…

Надо успокоиться. И я дышу – дышу, пока тело не наливается привычной, равнодушной ко всему усталостью. У постоянной меланхолии есть свои плюсы – в ней сонно и спокойно.

Приехал, значит? Что ж…

Интересно, один или с семьей? За столиком был один, но может жена в туалет вышла?

Впрочем, какая мне разница, Господи?!

Главное теперь узнать, как долго он тут пробудет, чтобы на это время к дедушке в гости не приходить – можем нечаянно встретиться. Мы ведь – одна семья.

В этой мысли губы кривит холодная усмешка, и я, прежде чем начать выезжать с парковки, лезу в сумку за телефоном, чтобы прикрепить его на приборную панель. Но смарта не нахожу. Чёрт. Похоже, забыла его на барной стойке – так спешила побыстрее ретироваться.

Это что же? Мне опять идти туда?!

Чё-ё-ёрт!

От подобной перспективы стону в голос и бьюсь головой о руль. Замираю, прижавшись лбом к кожаной оплетке, сильнее стискиваю её пальцами. И, выдохнув, снова выхожу из машины.

Просто зайду и выйду, да?

Время близится к полуночи, и на улице царит зябкая ночная прохлада, пробирающаяся под тонкое платье. Обхватываю себя руками, просовывая ладони подмышки, пока бреду обратно к кафе. На ступеньках террасы приходится расцепить руки, чтобы схватиться за перила. Лестницы теперь – мой отдельный личный ад. Каждая ступенька как гвоздь в крышку гроба всего, чем я раньше жила.

Одна, вторая, третья…

На четвертой я застываю, перестав дышать, потому что дверь кафе распахивается и на пороге появляется Лёва.

Прямо передо мной.

Я вскидываю голову от неожиданности. Мой взгляд упирается в кадык на мужской шее, задевает твердую линию подбородка, плотно сомкнутые губы и останавливается, не в силах подняться выше, к глазам.

Повисшая тишина больно звенит в ушах. Лёвка засовывает одну руку в карман джинсов, а в другой сжимает пачку сигарет. Чувствую, как смотрит в упор. Лицо горит. Между нами каких-то пара метров, и это невероятно глупо – делать вид, что я его и сейчас не узнала или не заметила.

– Здравствуй, – произношу глухо, зачарованно смотря, как дергается его шея, когда сглатывает.

Звук моего голоса будто взрывает эту плотную тишину вокруг. Она рушится и осыпается осколками вокруг, возвращая миру его реальные будничные очертания. Это просто случайная встреча и всё. Ничего больше.

Наконец смотрю Лёве в глаза. В них отстраненность и показная скука.

Так и надо, да. Всё правильно.

– Привет, – бросает он насмешливо и хрипло.

Делает пару шагов от двери, уходя вглубь небольшой террасы. Опирается одним бедром о деревянные перила и достает из пачки сигарету, продолжая разглядывать меня.

А мне нужно преодолеть еще шесть ступенек. Чёрт. Под его взглядом и без того слабые колени превращаются в желе. Щеки пощипывает злой румянец. Не хочу при нем ковылять…Не хочу!

Сука, а…Может подождать, пока докурит? Нет, это просто смешно. Мне что теперь, всё время при нём застывать?

Лёвка выпускает вбок густое облако сизого дыма. Щурится, чуть склонив голову.

– Помочь?

– Я сама, – почти рычу и делаю шаг.

Он неловкий, я в курсе, но мне уже давно его помощь не нужна.

– Как хочешь, – расслабленно пожимает плечами, скользя оценивающим по моей фигуре, – Что, с танцами всё?

– Бестактный вопрос, – тихо огрызаюсь, переступая еще одну ступеньку.

– Вопрос или факт? – хмыкает.

– Тебя это радует?

– Мне плевать. Просто поддерживаю беседу.

– Для поддержания беседы принято говорить о погоде, – выдыхаю, так как еще одна ступенька позади.

– Или справиться о здоровье, – холодно улыбается.

– Я вполне здорова. На венок можешь не собирать, – зеркалю его улыбку, которая сползает с губ, когда перехватываю его тёмный взгляд.

Мурашки бегут по предплечьям, поднимая волоски, и хочется поежиться и закрыться. О чем он думает, так смотря? Что до сих пор ненавидит меня? Или ему меня жалко? Резко отворачиваюсь, обрывая зрительный контакт. Лучше бы первое…

Последняя ступенька. Преодолев, чувствую себя гораздо уверенней, хожу я уже хорошо…

Ощущая на себе пристальное мужское внимание, от которого покалывает всё тело, делаю было пару шагов ко входу в кафе, но что-то тормозит, а потом и вовсе разворачивает меня за плечи и толкает в Лёвкину сторону. Я не знаю, я …Просто хочу еще поговорить.

И украдкой рассмотреть его поближе. Он так изменился. Он – совсем мужчина, совсем другой. И я хочу его разглядеть. Пока медленно подхожу к нему, Лёва молчит, но вижу, как напрягаются его плечи, хоть он и пытается это скрыть, как снисходительно щурит глаза. Не хочет, чтобы ближе была.

Ему неприятно? Наверно. Но мне плевать. Переживет каких-то пару минут.

Останавливаюсь совсем рядом и упираюсь ладонями в перила. Левая рука оказывается так близко от его бедра, что чувствую жар чужого тела, покалывающий кожу. Нос щекочет терпкий аромат геля для душа и чего-то такого, что только его – мужского, пряного, на уровне энергии, которая плотным коконом окутывает меня.

– Сигаретой угостить? – Левка смотрит на меня вполоборота, выгибая светлую бровь.

– Я не курю.

– А я курю, – хмыкает, затягиваясь.

– Насколько ты приехал?

– Около месяца.

– Почему так долго?

– Хотела бы, чтобы меньше? – чуть наклоняется ко мне, криво улыбнувшись.

– Просто интересно, у тебя же работа.

Не отвечает.

– А ты? – спрашивает вместо этого.

– Я…– прикусываю щеку, медля с ответом. Не хочется его посвящать, но он все равно узнает, – У меня на прошлой неделе закончилась реабилитация. Потом будет еще одна, но в перерыв пока тут. У родителей.

– Ясно, – отзывается ровно, – Какие прогнозы?

Кидаю на него выразительный взгляд. Кивает, молча. Он уже самое главное сказал – на сцене мне больше не танцевать. Остальное уже не так важно.

И без того неловкий разговор совсем обрывается. В голове тягучая пустота, на языке тяжелым грузом вертятся ненужные, лишние слова. Дышать получается через силу. Даже вот так просто стоять рядом с ним мне муторно и тошно. Но я не могу пошевелиться, не могу уйти. Ноги будто к террасной доске приколотили. Опускаю голову и разглядываю свой маникюр. Секунды мучительно тянутся. Лёва делает последнюю затяжку и тушит сигарету в пепельнице, оставленной на перилах.

Внутренне подбираюсь, ожидая, что сейчас он оттолкнётся бедром от перил и коротко бросит "пока", но он тоже продолжает стоять.

Только уже не боком опирается, разворачивается к перилам спиной и просовывает руки в карманы джинсов. Не смотрит на меня – глядит себе под ноги, чуть хмурясь и, кажется, о чем-то задумавшись.

– Я не поздоровалась, потому что растерялась, – вырывается из меня само собой.

Резко поворачивает ко мне голову, смотрит в упор. В его глазах совершенно непонятная, напряженная эмоция, и у меня в груди вибрирует в ответ. По телу разливается душное тепло.

– Извини, – добавляю.

– Ничего…

– Ладно, пока, – нахожу в себе силы оттолкнуться ладонями от перил и уйти. Наконец!

– Пока, Гуль, – провожает меня долгим взглядом.

6. Гулико

Если первой моей реакцией на внезапную встречу с прошлым был шок, то спустя полчаса я ощущаю лишь давящее, плотное, как туман в низине, опустошение. Сильные эмоции накрыли и схлынули, оставив только усталость после себя.

Больше мы с Лёвой не разговаривали. Пока я забирала телефон, Лютик успел вернуться за свой дальний столик, укрытый разросшимся в больших напольных горшках диким виноградом. И я лишь коротко кивнула ему, обернувшись, прежде чем выйти из кафе. Даже взгляд не стала ловить – так и не знаю – видел он, что я попрощалась, или нет.

Это неважно.

Уже давно ни черта неважно между нами, потому что давно ничего нет.

Кинув ключи от машины на полочку в предбаннике, захожу в родительский дом. Здесь тихо, темно, пахнет старой добротной мебелью и острыми специями. Кажется, что дом спит, но это не так. Слабая полоска света пробивается в коридор из-под кухонной двери, слышен приглушенный звук работающего телевизора и мамина возня у плиты. Готовить в такой поздний час она может только по одной причине – отца дома до сих пор нет, а она нервничает и так сбрасывает едкое раздражение.

Застываю в коридоре, раздумывая, пойти к матери на кухню или прошмыгнуть в свою комнату на втором этаже, но мама всё решает за меня.

– Дочка, ты? – доносится из-за неплотно прикрытой двери.

– Да, – со вздохом отправляюсь на кухню.

У мамы заняты все четыре конфорки и даже духовка включена. Месит дрожжевое тесто с каким-то остервенелым усердием. Бросает на меня режущий взгляд.

– Ты что так поздно? – ворчливым тоном.

Присаживаюсь на высокий табурет. Устало тру ладонью лицо и подпираю кулаком подбородок, оглядывая мать. Когда-то красивая, и даже сейчас вполне привлекательная, она выглядит изнуренной. Будто устала не только сегодня, а годами копила это в себе. Темные круги под глазами, глубокие носогубные складки, поджатые губы, вертикальные морщины на лбу.

– Ты же сама мне заданий столько дала, пока везде прокатилась…– отзываюсь вслух.

– Много ей заданий, а у меня так каждый день, и ничего, живу, – с упреком.

Предпочитаю пропустить колкость мимо ушей. Рассеянно верчу солонку в руках.

– Есть будешь? – спрашивает мать.

– Двенадцатый час, не хочу, – отставляю солонку.

– Скоро костями загремишь, лица нет, вся зеленая, – на одной ноте выдает мама словно заклинание.

Этот выпад тоже игнорирую. Вступать с ней в пререкания – только дать возможность скинуть в меня негатив как в мусорный бак. А я сегодня и без того полна другими эмоциями.

– Мам, а ты что на кухне, тебе же плохо было, полежала бы, – перевожу тему.

У моей матери диабет, и сегодня с самого утра скакал сахар. Полдня она пролежала стонущим полутрупом в кровати и ближе к вечеру загрузила меня своими обязанностями, которые не в состоянии была выполнить сама. Например, ехать в кафе при их с отцом гостинице и забирать акты на алкоголь. Если бы не это, с Лютиком бы сегодня не пересеклись…

– Да не спится что-то, – отворачивается мать к плите, поджимая губы.

– Что, отца до сих пор нет? – спрашиваю очевидное.

Мама молчит, не сразу отвечает, а потом всё-таки цедит сквозь зубы.

– Пришел около девяти, а в десять опять ЭТА позвонила, что-то у нее с газовой колонкой там…Других же мужиков нет, только мой. А он и поперся, хвост распушил, спасатель хренов. И вот до сих пор…

– Звонила?

– У меня по-твоему совсем гордости нет? – тут же вскидывается мать.

И на это я тоже предпочитаю ничего не отвечать.

В кухне повисает вязкое тяжелое молчание. На сковородке начинает шкварчать первый чебурек, я снова задумчиво кручу солонку в руках. ЭТОЙ моя мама называет тетю Надю, бывшую или настоящую любовницу моего отца (я предпочитаю не лезть в эти дебри) и маму моего единокровного брата Гоши, которому уже четырнадцать.

Все эти бразильские страсти, развернувшиеся в нашем доме пятнадцать лет назад, прошли как-то мимо меня, потому что на тот момент, когда отец изменил матери с тетей Надей, с родителями я уже не жила – поступила в хореографическое училище и уехала в Краснодар. И мне кажется, мама до сих пор не может простить мне то, что я не стала принимать ничью сторону и вообще к новости о том, что у меня будет брат, отнеслась достаточно спокойно.

Тогда для мамы мир рухнул, а мне было совершенно не до того – я танцевала и была безумно, в первый раз влюблена…

– Кстати, я в кафе Лёвку Лютика встретила, – выпаливаю неожиданно для самой себя.

Наверно, мне необходимо было хоть с кем-то поговорить об этом, пусть даже с ней, с самым неподходящим для этого человеком. Новость так и вертелась на языке, зудя.

Стоит произнести Левино имя вслух, как мой пульс сразу подскакивает, переходя в частый и нитевидный, а дыхание затрудняется, так как ком сковывает гортань. Смотрю на спину матери и чего-то жду.

Замечаю, как у нее мгновенно каменеют плечи после моих слов, как застывает она на секунду и подчеркнуто аккуратно переворачивает чебурек.

– В нашем что ли кафе? – не оглядываясь на меня, интересуется.

– Да.

– Что это он…Приехал что ли? С женой?

– Был один, – пожимаю плечами.

– Вы не говорили разве? – все-таки оборачивается и цепко смотрит.

Так цепко, что я невольно ежусь и отвожу глаза.

– Так, поздоровались только…– бормочу.

Становится совсем неуютно, лицо жарко вспыхивает, атмосфера давит. Помедлив с пару секунд, отталкиваюсь от стола и встаю с табурета.

– Ладно, мам, я устала, спать пошла, спокойной ночи, – подхожу к матери и целую ее в прохладную щеку. Она перехватывает мое плечо и пару раз успокаивающе похлопывает.

– И тебе спокойной. Конечно, дочка, иди.

___________________

У Лёвы и Гули теперь есть шикарный буктрейлер! Кто не видел в блоге, посмотрите во вкладке "буктрейлер" на странице книги.

7. Гулико

Окна в моей спальне настежь распахнуты, ароматная и свежая майская ночь будто дышит, колыша легкие занавески. А меня мучает фантомная духота, не давая уснуть. В голове вязкий сумбур из воспоминаний и мыслей о прошлом.

Лезет-лезет-лезет в сознание всякая ерунда. Пожелтевшими фотографиями мелькает былое, и не верится, что жизнь завела меня именно в эту точку, в этот момент.

Или это я сама себя завела…

Ведь всё начиналось совсем по-другому.

Лёвку я знала всю жизнь. Так получилось, что формально мы оба – внуки моего деда Вахтанга и члены одной большой семьи, хотя по крови – не родственники.

Мой дед овдовел достаточно молодым, оставшись с тремя дочерьми – школьницами на руках, одной из которых была моя мама. Около десяти лет он прожил один, но потом все-таки женился на прекрасной женщине, Марине Владимировне, у которой был уже взрослый сын Саша.

И хотя отцом дядя Саша называть деда Вахтанга так и не стал, но отношения у них сложились уважительные и самые теплые, по-настоящему родственные. Поэтому для Лёвы и его младшей сестры Алисы мой дед Вахтанг был самым настоящим родным дедушкой, а они для него – такие же любимые внуки, как я и другие мои двоюродные братья и сестры.

Но, несмотря на это и на то, что жили мы все буквально на одной улице, Лёву я братом никогда не называла, да и не относилась к нему так. Это забавно, потому что Алису, младшую сестру Лёвы, с которой мы учились в одном классе, я искренне считала своей любимой сестрой.

А он был мне совсем чужим и незнакомым. Дерзким мальчишкой постарше с соломенными волосами и льдистыми серыми глазами. Я даже чуть-чуть побаивалась его – слишком уж независимо, по моему мнению, вел он себя с родителями, слишком шумные компании выбирал, слишком бывал острым на язык и любил задираться.

А я была совсем не такой. Я росла тихой и спокойной девочкой, во всем слушающейся свою мать и не смеющей возразить ей. Мать, которая недолюбливала Лёвкину семью, и моё общение с Алисой и Лёвкой, мягко говоря, не приветствовала. Она не говорила это вслух, потому что такие выпады пресекал мой отец, но все было итак понятно по ее поджатым губам, когда Алиса прибегала к нам, чтобы вместе сделать уроки или просто поиграть. Поэтому потихоньку она перестала приходить, и после школы к ним в дом стала заглядывать я.

До сих пор помню, как мучительно краснела каждый раз, когда в их доме случайно натыкалась на Лёву. Как тупила глаза в пол и ни слова не могла ему сказать. Он равнодушно кидал "привет", а я сгорала от непонятного смущения и только кивала. Я для него была тихой неинтересной малышней очень долго, класса до седьмого, а потом…

Время шло, мы взрослели. Больше гуляли, чаще пересекались в общей компании. Наши отцы стали периодически брать нас в горы на маршруты полегче, и как раз в этих походах…

В какой-то момент я поняла, что Лёва всё время рядом. Рядом сидит у костра, идет именно за мной, когда топаем вереницей, занимает место в автобусе, зовет показать, если нашел что-то интересное, как бы между делом приносит цветы…

Я была совсем девчонкой, дико неопытной, но чисто женские инстинкты четко отлавливали его пристальный взгляд, направленный только на меня, в какой бы большой компании мы не находились. Сердце нервно заходилось от каждой мимолетной беседы – разговаривать у нас совсем не получалось. Казалось, что не о чем. Да и язык так и немел при нем. Я смущалась, а он быстро отставал, видимо принимая мою жгучую растерянность за холодность, ведь внешне она выглядела именно так.

Но все же упорно не переставал всегда быть рядом. Молча.

А я каждую нашу встречу теперь, затаив дыхание, ждала.

Мне его молчаливого присутствия было больше, чем достаточно. Оно давало силы мечтать, томиться о чем-то пока смутном, недостижимом в моем юном возрасте, будоражило кровь, разгоняло гормоны. Любое случайное прикосновение – повод вздрагивать потом с неделю. Зачем мне было большее, куда?

Меня все абсолютно устраивало, хоть и страшно было, что Лёвке эти наши совсем-не-отношения, основанные на одних взглядах и тонких эмоциях, скоро утомят, и он найдет себе более смелую, раскрепощенную девчонку.

Но вместо этого он внезапно уехал из Домбая, когда мне было тринадцать, а ему – почти пятнадцать. Буквально одним днем. Той зимой Левкина мама узнала об измене мужа, собрала детей и рванула в Москву в попытке начать новую жизнь.

У меня был шок.

Оказалось, мне жизненно необходимо знать, что Лёва засыпает и просыпается на той же улице, что и я. Что мы дышим с ним одним воздухом, что видим похожий пейзаж за окном. У меня будто одно легкое вырезали, и теперь, как ни старайся, уже не сможешь втянуть кислород полной грудью.

Я так тосковала, причем с каждым днем всё больше, что уже через дней десять написала ему первая. Сама. А ведь до этого он даже не был добавлен у меня в друзья в соцсетях. Мы для этого слишком часто виделись и слишком мало вербально общались. Не переписывались никогда.

А тут вдруг начали. Каждый вечер и до глубокой ночи. Писали обо всем и ни о чем, слали друг другу песни, смешные картинки, Лёвка мог и пошлости какие-то отправить, но я на это всегда показательно выходила из чата, а он потом извинялся. Мы не говорили о чувствах, казалось, болтаем как просто друзья, но ничего я так в жизни не ждала, как его "Привет, Гулёна" после десяти вечера.

Так продолжалось всю весну и июнь, а в июле он приехал с сестрой к деду Вахтангу и бабушке Марине на два оставшихся летних месяца, пока его помирившиеся после ссоры родители вместе обустраивались в новом городе – Владивостоке.

8. Гулико

Я помню нашу первую встречу тем летом так отчетливо, будто она, стоит закрыть глаза, происходит прямо сейчас.

Помню, как я онемела, зайдя в дом к деду и наткнувшись на Лёвку, помогающему бабушке Марине перебирать смородину. Как нестерпимый жар прилил к щекам, когда он вскинул свою льняную голову и уставился на меня лучистыми серыми глазами, и словно штормом их заволокло, как еле выдавила севшим голосом "привет".

Откуда ни возьмись, на меня налетела Алиска, кинулась обнимать, целовать, весело щебетать что-то взахлеб, а я так и косилась на ее брата, не в силах отвернуться и разорвать зрительный контакт. По телу токи шли, пробирали каждый нерв испуганным восторгом.

Это оно…Оно!

Мое первое чувство. И оно взаимно.

Мне и страшно было, и радостно. Я была совсем не готова, что увидимся сейчас после разлуки и переписки, и накроет так, что даже пол под ногами закачался.

Алиска все-таки утащила меня от Лёвки на второй этаж тогда, в свою комнату, и я помню, как щекотно и сладко жгло лопатки от его провожающего взгляда.

А через пару часов он зашел к нам и сказал, чтобы собирались, поедем вместе с его друзьями на озеро.

В старенький минивен отца Егора Васильева – Левкиного приятеля, рассчитанный на восемь человек, нас забилось двенадцать. За рулем был старший брат Егора, прихвативший с собой еще одного своего друга, рассевшегося на переднем пассажирском сидении, мы же набились в салон сзади как шпроты в консервную банку. Понятно, что всем мест не хватило, и разрумянившиеся от жары и хорошего настроения девчонки расположились на коленках у парней, не забывающих отпускать по этому поводу двусмысленные острые шуточки.

Меня к себе на колени затащил Лёвка. Я даже сама не поняла, как так вышло. Вот только я шагнула в забитый ребятами салон, а Лёва уже обхватывает мою талию и устраивает на своих бедрах. Беззвучно охнула от неожиданности, пересеклась на секунду с ним взглядом и замерла, боясь лишний раз вздохнуть. Такое нервное будоражащее напряжение сковывало, словно меня на электрический стул посадили, а не к мальчишке на колени. И разрядами прошивало так же, заставляя сердце в груди обезумевше тарахтеть.

Так он был близко…

Обостренные органы чувств захлебывались первыми запретными ощущениями. Юношеское горячее твердое тело, прижатое к моему, поднимающаяся от учащенного дыхания крепкая грудная клетка, сердечный ритм, отдающий мне в плечо, тонкие приоткрытые губы рядом с моими, пряное облачко пара, оседающее на моей щеке, потемневший, затуманенный взгляд, блуждающий по моему профилю, уже совсем мужские жилистые руки, незаметно трогающие бедро, когда Лёвка меня придерживал на частых кочках горной проселочной дороги, и слишком красноречивая твердость в его шортах, которую я просто не могла не замечать, вжимаясь в нее ягодицами.

Я была еще совсем девчонкой, и эта естественная, уже взрослая Левкина реакция на нашу близость, меня ошеломила.

Я дышать не могла, смотреть на него не могла, двигаться не могла, вся сгорая от смущения и первого ответного возбуждения, которое еще с трудом осознавала. Мне просто было странно и трепетно, и я молча ловила каждую секунду нашей поездки, до крови покусывая щеку изнутри.

Вокруг весело шумели наши друзья, ржали как кони, подкалывали друг друга, что-то пели, а мы тихо плавились в друг друге и своих ощущениях, лишь рассеянно улыбаясь в пустоту.

В какой-то момент, на очередном ухабе, Лёвка качнулся ко мне ближе и прижался губами к коже за ушком. И так и не отстранился больше до самого озера, влажно и тяжело дыша мне в шею. Из-за этого интимного жеста все волоски дыбом встали от бегающих по телу знойных мурашек, сами собой прикрывались потяжелевшими веками глаза. Мне стало почти плевать, замечает кто-то и нет, что мы творим, стало все равно, что наверно так неправильно. Вообще все отошло на второй план кроме этой близости.

Из машины будто пьяная вышла, колени подгибались, голос сел. На Лёвку так взглянуть и не могла. Не от стыда, нет. От будоражащего ожидания, что же будет дальше. От смутного представления, что вообще дальше бывает. От того, как это остро всё.

Небрежно расстелив на берегу покрывала, мы с девчонками скинули летние сарафаны и с визгом побежали в прохладную из-за множества бьющих горных ключей воду. Раскалённая от жары кожа будто шипела от освежающих брызг. Вода обнимала приятным тугим коконом.

Я нырнула и поплыла вперед, остывая и пытаясь прийти в себе. Была под водой, пока легкие не загорелись от нехватки кислорода, и только потом резко вынырнула. В голове звенела пустота из-за смены давления, а перед глазами снова оказался Лёвка. Близко – близко. И как только отследил.

Влажная потемневшая челка налипла на его высокий лоб, серый поплывший взгляд словно пожирал меня, по его золотистой коже ползли змейками капли воды, привлекая к себе внимание. И до зуда хотелось дотронуться пальчиками до этих мокрых дорожек на его голом теле. Просто хотелось дотронуться…

– Давай, покидаю тебя, – каким-то совсем взрослым, хриплым голосом предложил Лёва отрывисто.

– Давай.

Подплыла совсем близко. Думала, он нырнет, чтобы подставить плечи, а он за талию обнял и прижал к себе. Застыла, смотря ему в глаза. Казалось, сердце сейчас из груди выпрыгнет прямо к нему.

Так испепеляюще тлело всё внутри, и такая холодная мокрая кожа ощущалась под моими руками – головокружительный контраст. И грудь прижималась к груди, а бедра к бедрам. Мы разглядывали друг друга, словно в первый раз.

Лёвкина правая ладонь медленно сползла с моей талии ниже и сжала ягодицу, трогая. Пальцы забрались под плавки, чуть сдвигая ткань. Его зрачки расширились, топя серую радужку. А у меня от шока, наверно, глаза на лоб полезли, потому что уже через мгновение руку Лёвка убрал, криво и как-то отчаянно усмехнувшись.

– Ну что замерла, Гулён, топи меня.

Всё перевел в шутку. И я рассмеялась. Счастливо, заливисто, откидывая голову. Внутри будто струна порвалась, ошпаривая внутренности. Затопила невероятная легкость – мне еще было слишком сложно выдерживать такое взрослое напряжение, я не знала, что с ним делать, не знала, как применить. А тут всё знакомое, обычная игра.

Мы стали дурачиться, как и все остальные, присоединились к ребятам, игравшим в квача. Лёвка так и продолжал иногда, хватая, зажимать меня, торопливо и жарко шаря руками по моему телу, но сразу отпускал, будто просто приучивал к себе, к этому ощущению физической близости.

И я расслабилась, ушло напряжение. Остались только привкусы счастья и лета на языке. Я сама уже вешалась на Лёву, запрыгивая сзади и пытаясь потопить. Украдкой гладила широкие твердые плечи, мимолетно прижималась губами к его мокрой холодной спине. Лишь из интереса.

Ничего особенного, обычные детские игры, да?

Домой мы с ребятами засобирались, когда уже совсем стемнело. Уставшие, счастливые, притихшие, все как один с посиневшими губами. Расселись в машине так же, как и ехали до этого, половина практически сразу завалилась спать. Я тоже задремала, уткнувшись носом в Левкину выпирающую ключицу, убаюканная его частым горячим дыханием, путающимся в моих волосах.

Брат Егора не стал нас развозить по домам, высадив на центральной остановке. Компания разделилась на три части, и каждый пошел в свою сторону. Мы брели впятером: Я, Лёва, Алиска и еще двое парней.

И как-то так вышло, что мы с Лёвой отстали. Молча шли близко-близко, дыша южной июльской ночью и то и дело касаясь ладоней друг друга при ходьбе. В очередное такое касание Лёва перехватил мою руку и крепко сжал. Я чуть слышно выдохнула и в ответ переплела наши пальцы. Губы сами собой разъехались в рвущейся из самой глубины улыбке.

Внутри всё пело. Так хорошо.

Покосилась на Лёву из-под опущенных ресниц и увидела, что он тоже рассеянно улыбается, запрокинув голову и пялясь на крупные яркие звезды, щедро рассыпавшиеся над нами. Такие большие звезды бывают только в горах. Ведь в горах ты ближе к Богу.

9. Гулико

– Ой, внученька моя любимая, Голубка наша чернобровая, – причитает деда Вахтанг, широко раскрывая передо мной объятия, в которые я с удовольствием падаю и блаженно прикрываю глаза.

Я не хотела сегодня приходить в его дом и упиралась до последнего, но это никак не связано с самим дедушкой. Просто повод для сбора семьи и еще как минимум половины деревни – приезд Лёвы на Домбай, а я так мечтала его избегать.

Я морально готова к нашим случайным встречам на улице и в продуктовой лавке, но сидеть с ним за одним столом ближайшие минимум три часа кажется мне изощренной средневековой пыткой.

Если бы я знала, что бабушка Марина позовет нас именно сегодня, я бы с самого утра лежала в постели, делая вид, что ужасно себя чувствую. Но, как назло, я целый день на ногах, а позвали в гости нас только пару часов назад, и потому моё внезапное преображение в умирающего лебедя не произвело на отца должного впечатления, отрезавшего, что не прийти на семейные посиделки – неуважение к старшим. Аргумент, который в нашем доме не переспоришь ничем.

– Здравствуй, дедуль, – откликаюсь вслух и целую деда в колючую морщинистую щеку.

– Здравствуй – здравствуй, проходи, нечего на пороге стоять, там уже за столом все, – он хлопает меня по спине и отпускает, подходя обнимать мою маму. А у меня в ушах так и звенит его последнее предложение.

Уже за столом…

Беззвучно тяжело выдыхаю, пока, присев на кушетку, избавляюсь от балеток. Чутко прислушиваюсь к доносящемуся из гостиной шуму, медля, прежде чем встать и пойти ко всем.

Дедовский дом привычно дышит веселыми громкими голосами, раскатистым смехом, аппетитными запахами еды и чистосердечным гостеприимством. Нос щекочет пряный аромат сушеной кинзы и иван-чая – особенный аромат, стоящий здесь всегда и знакомый еще с самого детства. Обычно он действует на меня умиротворяюще, но только не сегодня. Я как пружина взведена.

Пока мы шли сюда с родителями, отец между делом бросил, что Лёвка, оказывается, развелся и приехал один. Что остановился не у деда, как обычно, а в доме своих родителей, потому как ему так удобней будет контролировать работающую там ремонтную бригаду. На искренний шокированный возглас моей матери «как так развелся, у них же ребенок!», отец лишь покосился на маму и буркнул «и такое бывает, не слышала, Нин?».

Мать уязвленно поджала губы. Больная тема для них обоих, учитывая моего единокровного брата, нагулянного отцом на стороне. Дальше мы молча шли, каждый задумавшись о своём.

Я вот думала, пока, чуть прихрамывая и опираясь на папин локоть, брела к дому деда, что всего этого предпочла бы о Лёве не знать.

Ни о его личной жизни, потому что теперь мне, совсем как моей матери, были болезненно интересны подробности, которые меня совершенно не касаются.

Ни то, что он живет от меня не в трех кварталах, как я думала, а всего через каких-то пять домов.

Пять домов, которые я миную каждый божий день, отправляясь в лесопарк на утреннюю обязательную тренировку, а потом уползая обратно.

Сегодня утром я тоже проходила мимо его дома со своими скандинавскими палками и даже видела свет на втором этаже, и, кажется, мужскую фигуру у распахнутой двери на балкон. Но решила, что это кто-то из уже приступивших к работе отделочников. Хотя сердце все равно в тот момент неровно и испуганно забилось, и я, сама себя не понимая, смущенно отвела глаза, ускорив, насколько возможно, шаг.

А теперь вот думаю, что чутье меня не подвело, и реакция такая была не зря…

– Дочка, давай встать помогу, – предлагает отец, неправильно истолковывая мое долгое сидение на кушетке в коридоре.

– Нет, пап, всё в порядке, я сама, – но всё-таки опираюсь на его крепкую руку и так, окруженная заботой отца, которая придает сил, захожу в зал.

В том, что здесь будет половина деревни, я не ошиблась. Хоть и все уместились лишь за одним большим столом и не стали пододвигать второй, как это принято на большие праздники, в гостиной всё равно яблоку негде упасть. Душно, весело, пьяно, сытно, шумно – ядреный знакомый коктейль, пропитывающий всё вокруг.

– О, Теймураз, Нина, Гуленька, садитесь, садитесь! – нестройно орут гости, большинство из которых мои близкие и дальние родственники.

Вокруг нас, только вошедших, начинается суета. Кто-то встает и подходит целоваться, кто-то кричит вопросы из-за стола. Нас подталкивают к свободным местам, суетливо ищут не хватающие стулья, переставляют тарелки, гремят приборами.

А я, рассеянно улыбаясь всем и никому, воровато озираюсь по сторонам, ища глазами Лёвку.

Мне просто надо знать, где он сидит, чтобы…Не знаю…Может, чтобы устроиться от него подальше.

Но подальше, как назло, не получается.

Пока я зависаю около стола, разглядывая присутствующих, папа усаживается на предложенное ему место в конце стола и тянет меня за собой на соседний с ним стул, на который я неуклюже плюхаюсь и замираю в растерянности, потому что Лёва, препарирующий меня ледяным равнодушным взглядом, оказывается сидящим прямо, напротив. Это я его из-за гороподобного Егора Васильева, нашего общего друга детства, сразу не заметила.

Сглатываю, не зная, как реагировать. Улыбаться, кивать?

Не могу ни то ни другое. Впадаю в ступор при нем опять, как вчера в кафе во время нашей первой встречи. Да и Лёва в этот раз даже не думает быть вежливым – смотрит будто свысока, даже бровью не ведя. Словно я заспиртованный экспонат в стеклянной банке, а не живой человек, который был близок ему когда-то. Это лишает самообладания окончательно. Я и без того не сильно рассчитывала на милую светскую беседу между нами, но теперь её невозможность становится слишком очевидной.

Нас разделяют лишь метр белоснежной скатерти, тарелки с фаршированными баклажанами и пузатый графин гранатового домашнего вина, который от окатившего судорожного волнения так и хочется забрать только себе и опрокинуть залпом.

Похоже, отличные меня ждут ближайшие три часа. Под возглас папы «Ой, Лёва, здравствуй, дорогой», слабовольно тянусь за вином.

10. Гулико

Мои пальцы сжимаются на горлышке графина, когда сверху их неожиданно накрывает мужская рука.Лёвина.Словно током прошивает. Сердце предательски пропускает удар. Вскидываю на него взгляд и встречаюсь с совершенно ледяными серыми глазами, которые он моментально отводит, следя за тем, куда сядет моя мать. Не знаю, специально или случайно, но бабушка Марина уводит её на другой конец стола. Более далекое место от нас и не придумать. У Лёвки чуть заметно дергается уголок губ в понимающей ироничной улыбке, а потом он снова смотрит на меня.

– Позволь, – отнимает графин и снова улыбается одними губами, – Женщина, наливающая сама себе, слишком грустное зрелище.

Кусаю щеку, сдерживая в себе рвущийся наружу едкий ответ. Если бы не груз общего прошлого, я бы решила, что он просто хам, а я научилась легко пресекать подобное. Но как вести себя именно с ним, до сих пор не представляю. Закостенелое чувство вины давит на плечи, сгибая позвоночник, но это ведь не повод давать Лютику этим пользоваться и от души топтаться по мне весь вечер, да?

Впрочем, надеюсь, Леве это игра скоро надоест, особенно, если она будет в одни ворота. Молча пододвигаю к графину в его руке свой пузатый пустой бокал из цветного стекла. Он также молча наливает до самого края. Забираю фужер и делаю маленький глоток, рассеивая всё своё внимание между отцом, сидящим рядом, и Егором напротив, и упорно стараюсь больше Лёву не замечать.

Но задача практически невыполнима, потому что сегодня он – звезда этого вечера.

– Ну, Лёв, рассказывай, надолго к нам? – интересуется отец, привставая со стула и дотягиваясь к блюду с хинкали, – И какими судьбами вообще? Давно тебя видно не было. Я в первую секунду и не узнал. Заматерел прям!

Папа добродушно смеётся, с нескрываемым любопытством путешествуя по Лёве взглядом.

– Был мальчишкой, а теперь мужчина уже. Другой… – вздыхает, подпуская в голос ностальгии, а я невольно тоже впиваюсь глазами в Левку.

Папа во всем прав, да…Совсем другой.

Но ему невероятно идут эти морщинки вокруг глаз и на лбу, этот холодный непроницаемый взгляд, лишенный юношеской восторженности, набранная масса, скрывшая подростковую угловатую худобу. У него такие плечи, и шея, и я вижу светлые волоски на груди в распахнутом вороте светло- голубой рубашки…Сглатываю вязкую слюну и отвожу глаза, ощущая, как к низу живота стекаются горячие наэлектризованные мурашки. Лицо начинает характерно жечь холодом, потому что, похоже, теперь уже Лёва в упор смотрит на меня.

– Чуть меньше месяца пробуду, – отвечает моему отцу, крутя в длинных пальцах пустую рюмку, – Как раз пока бригада будет здесь отцовский дом ремонтировать, за ними присмотрю. Завтра уже должны начать. А так мы вообще часто теперь видеться будем, думаю. Я в Краснодар перевелся.

Я застываю с вилкой на весу. Что???

– Да ладно, серьезно? – хлопает ладонями по коленям отец, – У нас в аэропорту будешь?

– Да, – кивает.

Мой взгляд начинает метаться от отца к Лёвке, а потом и вовсе по всей комнате. Щеки идут нервными пятнами. Издевательство какое-то…Это правда?

– А как же ты так решился? Саня, папка твой, говорил, что ты из Пулково вообще ни ногой, хотя он тебя там к ним на Дальний восток чуть ли не начальником аэропорта звал.

– Был ни ногой, да, дядя Теймураз, – усмехается Лёва, – Но вы уже слышали наверно? Я развожусь. Катя замуж за другого собралась. Тоже из Пулково, так что…вот. Предложение поступило, и решил всё поменять.

– Как это уже за другого? – охает отец.

– Вот так, дядь Тэм, бывает и такое, – Лёвка криво улыбается шире, а во взгляде мелькает холод.

– Да уж, бывает-то всякое, да, – чешет затылок мой отец, – А Мишка как же?

– Пока с женой, маленький, – Лёва резко перестает улыбаться.

– Эх, – качает головой отец и тянется за графином с коньяком, – Ну что, за детей?

Лёвка с Егором молча подставляют рюмки, отец норовит налить и мне, но я киваю на полупустой бокал вина в своих руках. Чокаемся, они опрокидывают стопки, я делаю еще глоток. Сладкий пряный вкус обжигает вкус, в голове пурга – столько крутится вопросов! Но я не посмею их задать, лишь жадно ловлю боковым зрением Лёвкино лицо из-под опущенных ресниц.

Значит, там даже уже другой, да? У его жены? Мне сложно в это поверить…Не укладывается в голове как можно от него уйти? Что ж там за мужик?!

Мужчины закусывают, отец снова вздыхает и сообщает наигранно весело, стараясь по-видимому перевести тему разговора. Лучше бы он этого не делал, честное слово!

– А Гуля у нас тоже перебирается в Краснодар, вот это совпадение, да?!

– Да? – выгибает бровь Левка, мгновенно упирая в меня препарирующий на молекулы взгляд, бросает тише то ли с удивлением, то ли со скрытым сарказмом, – Вот уж, неисповедимы пути…

Киваю, отставляя бокал. И правда, прямо пошлая комедия положений…

– И как же так вышло? Как же Мюнхен? – чуть склоняет голову набок, продолжая в упор смотреть.

– Мне кажется, моя невозможность больше выступать очевидна, – глухо отрезаю, поднимая на него жесткий взгляд, пытаясь без слов намекнуть, что он как минимум бестактен.

Еще и таким тоном свои вопросы задает… Пальцы невольно сильнее сжимают бокал. Но на Лёву похоже не действуют ни мои слова, ни мой взгляд. Тонкие губы продолжают кривиться в холодной улыбке, не затрагивающей серые льдистые глаза.

– И что же будешь делать в Краснодаре? – продолжает интересоваться.

– Пригласили в родное училище хореографом.

– А в Мюнхене ты разве по совместительству хореографом не была? – щурится, – И директор театра вашего был разве не твой…кхм…

Вежливо замолкает, косясь на моего отца, но проглоченное слово «любовник» так и звенит над столом в воздухе.

И откуда только знает, а! Длинно выдыхаю сквозь приоткрытые губы.

Возможно в другой момент мне бы его такая осведомленность польстила. Возможно…

Но я прекрасно улавливаю в Левкиных вопросах толстый намек на то, что катилась бы я из Краснодара куда подальше и прямо сейчас, и это ни хрена не лестно, а совсем наоборот!

– Я предпочла Краснодар, – холодно отрезаю.

Лёвка снисходительно хмыкает, шаря оценивающим взглядом по моему заалевшемуся лицу, чем меня невероятно бесит. Впрочем, у него за звание самой раздражающей персоны этого чудного вечера очень быстро появляется достойный конкурент. Я бы даже сказала, дающий сто очков вперед. И это простой как палка-копалка Васильев «Васёк» Егор.

– Ой, да Лёв, что ты Гульке душу рвешь, – толкает Егор давнего приятеля в плечо, переводя на себя Левино внимание, – Так этот немец такой мудак оказался, да, Гуль?

– Егор, – шиплю предупреждающе, чтобы заткнулся, но кто б меня слушал!

Из него как из перевернутого мусорного бака информация сыпется.

– Они ж вместе в аварию попали, Гуля за рулем была. Его там тоже немного поломало, но так…херня! Пару ребер, пару пальцев, не то что Гулико нашу. Но обидчивый оказался, хотел в суд подавать. Прикинь, какой кавалер?

От испанского стыда я на секунду прикрываю глаза. Нет, это давно не тайна, нет. Спасибо маме и нашей соседке Ульяне Вячеславовне, но всё же я бы предпочла, чтобы Лёвка об этом узнавал не прямо при мне. Не вижу его лицо сквозь сомкнутые веки, но отчетливо слышу, как он с усмешкой тянет.

– Мда. Шикарный мужик…И что, Гулико, подал? – спрашивает именно у меня.

– Мирно разошлись, – хриплю, открывая глаза.

– Смогла умаслить? – спрашивает Лёвка издевательски сальным голосом и проезжается по моему декольте недвусмысленно двусмысленным взглядом.

Сука…

Ему всё это забавным кажется, да? Вроде как заслужила такого козла?

Внутри закипает так, что перед глазами стелется пелена. Встречаемся взглядами. Его – такой надменно-морозный, а мой, я уверена, лихорадочно блестит. Так сильно, что этот блеск, видимо, слепит мне разум. Потому что всё отходит на второй план, кроме желания стереть эту едкую снисходительную холодную ухмылку с его лица.

И потому, не отводя взгляда от Лёвкиных глаз, я чуть сползаю на стуле и правой здоровой ногой нахожу его ногу под столом. Ступней, обтянутой тонким капроном чулок упираюсь в голень и с каким-то хищным удовлетворением наблюдаю, как резко расширяются его зрачки, тесня серую радужку. Будто сверхновая родилась. Накрывает отдачей, тело охватывает глубокая дрожь, пока медленно веду ступней выше, минуя колено, по мужскому бедру, обтянутому джинсой.

Я не знаю, зачем…Я не знаю, черт! Просто пусть не смотрит на меня с этим агрессивно-отсраненным превосходством. Пусть лучше вот так, шокировано и уязвимо.

– Адвокаты договорились, я не причем, – роняю вслух без каких-либо эмоций, пока пальчики чертят узор на внутренней стороне его бедра, подбираясь к паху.

Вместо ответа у Лёвы заметно дергается кадык на напряженной шее, и он, так и смотря на меня в упор, пододвигает стул ближе и аккуратно расправляет скатерть, свисающую со стола.

Его лицо, только что бывшее посмертной маской от изумления, вновь оживает. В расширенных зрачках вспыхивает опаляющий зной, а губы кривит похабная улыбка, когда он демонстративно, хоть и только для меня, тоже сползает со стула пониже, закидывая левый локоть на широкую спинку стула.

Я не успеваю среагировать, и моя ступня сама собой вжимается в его пах. Чувствую пальчиками твердость…очень горячую…Аж дыхание спирает…Всё, мяч уже не на моей стороне, пора заканчивать этот цирк.

И зачем он только нужен мне был? Ладно я раньше вела себя как дурочка рядом с ним, но сейчас-то что?!

Я убираю было ногу, но Левка вдруг перехватывает мою щиколотку, больно сжимая сильными пальцами. Испуганно распахиваю глаза, и вижу, как он, едва шевеля губами, артикулирует мне «не торопись».

11. Гулико

Едва заметное ласкающее движение мужских пальцев чуть выше по ноге и обратно, от которого мне становится нечем дышать. Жаркая волна накатывает сильным прибоем, опаляет легкие, кружит голову. Происходящее настолько абсурдно и одновременно чувственно. Будто не со мной. Взгляд лихорадочно мечется по соседям по столу, и я с каким-то неверием осознаю, что ведь никто ничего не замечает.

А я словно в параллельной реальности тлею от того, как Лёва, перестав удерживать мою ногу силой, изучающее трогает косточки на лодыжке, а потом сильнее прижимает ступню к своему паху, чуть водя по нему вверх-вниз. И я четко ощущаю сквозь плотную ткань джинсов и мой тонкий капрон, как отзывчиво дергается его член мне в стопу.

Не могу носом воздух втянуть, горло сдавило, мелко дышу приоткрытым ртом, ощущая, как пышет жаром всё тело, наливая щеки нездоровым румянцем.

Хватит уже…

Чуть дергаю ногой, стараясь высвободиться и сделать это незаметно, но Лёвка опять лишь до боли сжимает мне подъем.

Снова то ли разъяренно, то ли испуганно, что нас всё-таки раскроют, гляжу прямо на него. И увязаю. Потому что то, как он смотрит в ответ сейчас, как выглядит, настолько прошито давно похороненными запретными образами и воспоминаниями, что во мне всё трепещет, тоскливо отзываясь.

Лёвкины глаза взбудоражено горят наверно точно так же, как мои. Скулы едва заметно окрасились румянцем, губы приоткрыты, и взгляд жадно шарит по моему лицу. Он уже сменил позу, согнувшись и одним локтем упершись в стол, другую же руку держит будто на колене, хотя мы оба знаем, что он гладит мою лодыжку сейчас, водя захваченной стопой по налившемуся члену, упершемуся ему в ширинку.

Но со стороны и правда незаметно, да…

Это дурдом…

"Прекрати" – беззвучно едва шевелю губами, ощущая полную беспомощность и, вопреки всему, нарастающее зудящее возбуждение внизу живота.

Аккуратно пытаюсь высвободиться еще раз. Не пускает. Псих…

Сколько так можно? Ну не кончить же он так собрался?!

"Расслабься" – снова артикулирует Лёва, дергая уголок губ вверх в издевательской улыбке и…переводит взгляд на моего отца.

Что-то спрашивает, как ни в чем не бывало, а у меня так уши от бешено стучащего сердца заложило, что я ни одного слова не могу разобрать. Что-то про бригадира ремонтников, которые приступят завтра. При этом Лёвка прижимает к джинсам мою ступню так, что сквозь ткань я четко ощущаю пальцами ног очертания набухшей головки, подрагивающей от стимуляции.

Он серьезно…?

– Да не, он мужик хороший, нудный немного, но дело знает, только смотри, что бы обеденный перерыв на полдня не затягивали, они могут, – словно сквозь вату слышу голос отца.

Накрывает сюрреализмом происходящего. Промежность пульсирует, чувствую, как намокаю. Белье уже, кажется, насквозь.

Мне так болезненно горячо, хоть я прекрасно понимаю, насколько всё это ненормально. А может именно поэтому…

Становится вдруг страшно, что, когда встану, на юбке будет пятно. Эта мысль накладывается на опасение быть раскрытыми, и внутри потихоньку начинает зреть настоящая паническая истерика.

"Нет…нет…Нет!" – беззвучно шевелю губами, хоть Лёвка на меня и не смотрит.

Но похоже боковым зрением всё-таки следит, потому что тут же улавливает моё настроение и, отпуская щиколотку, чуть отталкивает от себя мою стопу. Наконец, господи!

Сразу убираю ногу. Не могу при этом сдержать сдавленный вздох и вижу, как Лёвка тоже выдыхает сквозь зубы, опять меняя позу и откидываясь на спинку стула. Так и смотрит только на моего отца, будто жутко увлечен беседой.

Резко сажусь прямо, поджимаю ноги под стул. Знобит. Внутри раздрай.

Что сейчас произошло? Я просто неправильно сыграла, и он меня проучил, или…Что?

О, чёрт, да ничего. Ничего такого не случилось, ничего это не значит. Просто пошлость за столом.

Не строй иллюзий, Гулико, розовые стекла, бьющиеся вовнутрь, это больно, да?

Постепенно выравниваю дыхание, обрастая привычной ледяной коркой, даже нахожу в себе силы с невозмутимым видом что-то жевать. В разговоры сама не вступаю, но улыбаюсь, когда обращаются ко мне и даже впопад говорю. Это легко, потому что теперь Лёвка, сидящий напротив, делает вид, что меня вовсе не существует.

Его серые, тоже уже потухшие и ставшие привычно ледяными глаза равнодушно скользят мимо меня, не задерживаясь ни секунды. У него это настолько отлично выходит, что в какой-то момент мне начинает казаться, что произошедшее было плодом моего воображения, и лишь то, как Лёвка болезненно морщится, вставая и поправляя ширинку, когда Егор минут через пятнадцать зовет его покурить, убеждает меня, что все было более, чем реально.

Так тебе и надо, мелькает у меня в голове, пока наблюдаю краем глаза, как они выходят из гостиной, и прячу мстительную улыбку, прижав бокал к губам.

Что, до сих пор стоит, да?

– Гуль, садись к нам! – машет мне в этот момент моя двоюродная сестра Соня с другого конца стола, – Что ты там, с мужиками, забыла?!

И хлопает по свободному рядом с ней стулу. Тут же хватаюсь за предложение и, поцеловав папу в щеку, сбегаю с места напротив Лёвки к девчонкам. Помимо Сони там еще Наташка, соседка родителей, дочь Ульяны Вячеславовны, и Мириам, школьная приятельница моя. Все мне давно знакомы, как и абсолютное большинство людей за столом.

Девчонки хихикают, наливают в мой бокал до краев, чокаются, и продолжают, шушукаясь, уже и мне рассказывать какую-то прерванную сплетню. Я не знаю людей, о которых они говорят, но история пикантная, содержащая и голожопого любовника на балконе гостевого дома "Арес", который тут за углом, и погоню за неверным со сковородкой в руках, так что уже через минуту я смеюсь со всеми остальными до слёз.

Стресс отступает наконец, ослабляя свои раскаленные клешни, сдавливающие мне грудную клетку и горло. Становится легче дышать, внутри начинается пузыриться нелогичная легкость, как после любого пережитого потрясения. Боковым зрением замечаю вернувшегося в гостиную Лёвку, и внутри еще ярче весело звенит от того, что улавливаю, как он, не сдержавшись, раздраженно хмурится, поняв, что я пересела.

Вечер идет своим чередом. Под захмелевший веселый гул присутствующих часть гостей начинает играть в "крокодила", часть – петь под гитару, которую принес деда Вахтанг, а кто-то и дальше просто болтает за столом. Разделяемся на группки по интересам.

Я бы присоединилась к поющим, но там Лёвка, потому просто продолжаю болтать с девчонками, пару раз выходя с ними на крыльцо покурить. Курит из всех нас только Наташа, но майская свежая ночь слишком притягательна, чтобы не постоять рядом с ней и не подышать, любуясь крупными звездами в небе. Мужчины тоже выходят, и Лёва среди них, но, даже когда мы стоим на небольшом крылечке в одном тесном шумном кругу, он не смотрит на меня. Совсем.

А я не могу. Я смотрю.

Взгляд так и прикипает к его оголенным из -за закатанных рукавов рубашки рукам, к светлым волоскам в распахнутом вороте, к крупным ключицам, к выступающему кадыку, двигающемся, когда он хрипло коротко смеется над очередной простодушной шуткой Егора или еще кого-нибудь из наших общих знакомых, к красивому скульптурному лицу и светлой челке, то и дело спадающей на высокий лоб.

Я осознанно миную Лёвкины глаза, когда на него смотрю, потому что боюсь встретиться с ним взглядом. Не хочу…

– Надо бы собраться старой компанией, молодость вспомнить, – предлагает Егор между делом.

– Ой, я только "за"! – хлопает в ладони Мириам, – Может до ледника с палатками?

– А Гуля как? – хмурится Наташа рядом со мной, – Надо, чтобы все!

Со всех сторон летят другие предложения от просто "сходить завтра в баре посидеть" до полета на верхнюю базу на вертолёте.

Я не участвую, отвожу глаза. Не уверена, что хочу таких вот посиделок. Лёва тоже лишь щурится, куря, сам ничего не предлагает. В итоге ни до чего определенного никто не договаривается, в воздухе лишь повисает аморфное "соберемся обязательно, да".

Заходим обратно в дом толпой, и я решаю, что хватит с меня, пора домой.

Эмоционально я вымотана за этот вечер до предела, да и бедро начало сильно ныть, простреливая в ногу до самой икры. Еще чуть-чуть, и я не смогу даже, хромая, ходить, со мной уже пару раз так бывало.

Подхожу к отцу, болтающему с дедом Вахтангом, сзади и обнимаю его за шею, целуя во влажный, посеребренный годами висок:

– Пап, я домой пойду, – ставлю в известность.

– Дочка, да рано еще! Куда? – оборачивается, перехватывая мою руку.

– Нога ноет, устала, – слабо улыбаюсь, – Так что мне пора уже.

– Ох, эта твоя нога, – цокает языком и порывается со стула, – Ну ладно, пошли, отведу.

Давлю ему на плечи и усаживаю обратно.

– Не надо, я сама. Я прогуляться одна хочу, подышать, что тут идти? Ерунда.

– Уверена? – щурится.

– Да. Всё, пока. Пока, дедушка, – целую деда.

– Пока, моя дорогая, аккуратней там.

Прощаемся. К маме с бабушкой и подругам решаю не подходить. Лишь машу им, выходя из гостиной. Надеваю балетки, присев на пуф в прихожей, тяжело поднимаюсь, чувствуя, как с каждой секундой мышцы левой ноги дергает все больше, и выхожу на улицу.

Сжав зубы и вцепившись в перила, преодолеваю три ступеньки вниз. Лестницы…Ненавижу.

Пара выдохов, жадный вдох, чтобы набрать в лёгкие побольше пьянящего майского горного воздуха и впустить в себя долгожданную ночную, такую живую тишину, и я бреду, наконец, одна по мощеной дорожке дедовского двора, чуть припадая на ноющую ногу.

Скрипнув, открывается кованая калитка. На улице уже совсем пустынно. никого. Лишь редкие фонари пятнами света расцвечивают щербатый асфальт. Обнимаю себя руками, пока иду, зябко. В голове постепенно утихают, светлеют мысли. Кадры минувшего вечера вспыхивают в памяти.

Мне жутко неловко за момент с ногой под столом. Это было какое-то неуместное дурацкое ребячество, но… В общем…

Не так уж и плохо было. И Лёва…

– Гулико, стой!

Замираю на секунду. Его голос в спину – будто удар.

Отмерев, резко оборачиваюсь.

Быстро шагает ко мне, спрятав ладони в передние карманы черных джинсов, от чего его широкие плечи кажутся покатыми. Исподлобья смотрит напряженно, будто что-то ему задолжала, но решила убежать. Пытаюсь сглотнуть спазм, но в горле так и стоит ком. Зачем-то обвожу глазами пустынную улицу. Никого нет, кроме нас.

– Ты куда? – интересуется Лёва грубовато, останавливаясь в полуметре от меня.

12. Лёвка

– Ты куда? – отрывисто интересуюсь, останавливаясь в полуметре от застывшей Гулико.

Окидывает меня всего холодным, чуть растерянным взглядом и, задрав свой аккуратный подбородок, тормозит на глазах.

– Домой, – таким тоном, что невысказанное предложение "разве это не очевидно?" звенит у меня в ушах.

– Я провожу, – отрезаю и беру ее было за локоть, чтобы придать опоры, но она уворачивается.

– Не надо, – тихо и враждебно.

– Надо поговорить, – не сдаюсь.

Я сам не знаю, на хрен мне это надо, но я не сдаюсь.

– О чем? – насмешливо выгибает Гуля бровь.

Если подумать, то и правда не о чем, но я не думаю сейчас. Вернее, думаю, но, похоже, тем местом, каким мужики в моем возрасте уже стараются не думать. Как говорит мой батя, тот еще самобытный матершинник, "хуй стоит – дурак идет". Прямо про меня, отец, да. Ты бы оценил. От этой мысли губы дергаются в улыбке, полной самоиронии, и вместо ответа я сгибаюсь в показном поклоне и жестом предлагаю идти Гуле вперед.

Гулико не изменяет себе. Тихо фыркнув на это, царственно отворачивает голову и, выпрямив и без того идеальную узкую спинку, медленно продолжает свой путь. Прячу руки в карманах и, чуть сгорбившись, чтобы лучше улавливать тонких запах своего невысокого хрупкого проклятия в обличии этой женщины, плетусь следом. Если втянуть воздух посильнее, то я почти чувствую теплую сирень и корицу, которыми почему -то всегда пахнут ее волосы. Я бы ни хрена не угадал, что именно это за ноты, но когда-то Гуля пристала ко мне в парфюмерной лавке с требованием, чтобы я все перенюхал там, пока не покажу ей, как она для меня.

Через несколько метров делаю пару шагов пошире, и теперь мы вровень идем. Гулико голову не поворачивает, но чувствую, что косится из-под пушистых, черных как смоль ресниц. Я же наоборот разглядываю жадно, отрываясь за весь этот бесконечный, похожий на пытку вечер.

Нагло разглядываю каждую деталь. Маленькое ушко с узкой мочкой, выбившийся завиток черных волос на виске, изгиб шеи, нежные губы, которые она, похоже, покусывает изнутри от напряжения, белая, будто светящиеся кожа в темноте, тонкие черты лица. Она стала совсем как королева. Такая с виду горделивая и одновременно хрупкая. Сочетание – попадающее во что-то глубоко внутри, задевающее потайные струны. И я не могу ничего поделать с этим. Неважно, какая она внутри, её внешность все равно капкан для меня.

– Хотел говорить – говори, – бросает Гулико холодно, пока я молча на нее пялюсь.

– Да просто хотел спросить, что это было.

– Что? – кидает быстрый взгляд на меня.

– Под столом.

– Ничего, – смотрит прямо перед собой.

– Ничего? – фыркаю, – То есть ты все время так делаешь, а я всего лишь сел неудачно?

– Считаешь это своей неудачей? – отшучивается, но весь плечевой корпус будто каменеет, это даже видно.

– В том плане, что такие игры принято завершать, а возможности не было, да, – провожу языком по зубам, внимательно ловя ее реакцию на наш быстро становящийся провокационным разговор.

Кажется, покраснела.

– Приди домой и заверши, – чуть более хрипло бросает, отводя взгляд.

– Пошли со мной, – произношу то, что сжигало меня изнутри целый вечер.

– Ты серьезно? – изумленно вскидывает брови Гулико и наконец смотрит на меня в упор.

Облизываю губы, сбавляя шаг, почти останавливаемся. Через пару домов уже ее дом.

– Да, пошли, – вкрадчиво повторяю.

Чёрт, я не знаю, что еще сказать. Так чувствую и всё. Тупо, примитивно, но вот так. Все равно предложить мне больше нечего, кроме этого. Да и не нужно ей. Но секс у нас всегда был отличный, так почему нет?

– Я…Я… – Гулико беспомощно разводит руками в воздухе в выразительном жесте.

Качает головой, будто не верит, что это слышит, но это лицемерие такое!

Только час назад мне член пяткой мяла, а теперь вдруг гордая недотрога она. Внутри начинает потихоньку закипать, потому что я понимаю, что она меня сейчас пошлет, а я дико хочу другой результат.

Мне ее что? На свидание звать? Я уже с ней на них находился, спасибо. Хочу просто бонусов.

– Знаешь, это оскорбительно слышать, – выдает, смерив меня презрительным взглядом.

– Ты меня раздраконила, и я просто предлагаю продолжить. Что именно ты находишь в этом оскорбительного? – шиплю, останавливаясь и нависая над ней.

– Больше я так не сделаю, – обнимает себя за плечи, будто отгораживаясь, и вздергивает ко мне подбородок.

– А больше и не надо, – бормочу и сам не замечаю, как мои ладони уже сжимают ее тонкие предплечья.

От этого ощущения, что она в моих руках, по кровотоку бьет жаркой волной. Тяну её ближе.

– Лёв, пусти, – шепчет, округляя глаза Упирается.

Застываем так.

– Мы взрослые люди. Мы можем… – слова застревают в горле, так как натыкаюсь на ледяной Гулин взгляд.

Непроизвольно сильнее сжимаю ее предплечья, ощущая упругие изящные мышцы под пальцами.

Нет уж. Я договорю.

Может строить из себя всё, что угодно, но пусть услышит и начнет гонять это у себя в голове. А она будет…

– Это всего лишь секс. Ты можешь просто ко мне ходить.

– Просто…– повторяет эхом, шаря загоревшимся взглядом по моему лицу, а затем резко высвобождает предплечья из моей хватки и пятится к дому, чуть заметней припадая на левую ногу, – Спасибо за такое щедрое предложение, но нет!

И показывает мне третий палец, расплываясь в злой улыбке.

– Все равно с тоски здесь сдохнешь за месяц! – фыркаю, сам не понимая почему рассмеявшись, и засовываю ладони в передние карманы джинсов. Их до сих пор жжет её фантомным теплом.

– Ты тоже! – бросает в ответ Гулико и скрывается за калиткой своего дома.

Стою как дурак еще с минуту один на пустынной улице, и только потом бреду обратно в сторону дедовского дома. Мне нужно еще пару рюмок его чачи для восстановления подобия душевного равновесия. Кажется, если я здесь и не трахнусь, то точно сопьюсь.

13. Лёвка

Солнце только начало расцвечивать розовым серое небо на востоке, часы показывают шесть утра, а я какого-то черта не сплю. Выкуриваю уже вторую подряд сигарету, подперев голой спиной распахнутую балконную дверь и до рези в глазах всматриваясь в видимый отсюда кусок дороги. Вчера она примерно в это время прошла в сторону парка…

Сигарета тлеет до фильтра, подпалив пальцы. Чертыхаюсь и размазываю окурок по пепельнице. Третью закуривать уже просто смешно. Хватит. Спрятав руки в карманы домашнего трико, прохожусь по террасе. Специально наверно изменила маршрут. Трусиха.

В то, что это была ее разовая вылазка, зная Гулико, не верю. Она по-любому по несколько часов в день тренируется, разрабатывая ногу, и точно с самого утра. Она всегда бегала с утра…

Попинав ногой ни в чем неповинные деревянные перила, уже было возвращаюсь в комнату, как она всё-таки появляется из –за угла. Застываю на месте, ощущая прокатывающуюся по телу жаркую волну, заканчивающуюся глухим ударом в солнечное сплетение. Даже если я бы захотел сейчас моргнуть, я бы вряд ли смог. Она исчезнет из виду меньше чем через минуту, и я не хочу ничего пропускать.

Шарю оценивающим взглядом по тонкой женской фигурке, сам себе слегка напоминая маньяка.

Гуля вновь с палками, за плечами небольшой рюкзак, утяжелители наверно всякие с собой и вода. Черные густые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, в ушах, кажется, розовые капельки наушников, на ногах такие же розовые кроссовки, беговые мятные леггинсы обтягивают упругую крепкую задницу и умопомрачительно стройные ножки так, что вообще не оставляют мне простора для воображения, серый свободный кроп-топ скрывает от меня небольшую грудь, но демонстрирует широкую полосу обнаженной кожи узкой спины и впалого живота. Отхожу под тень навесной крыши, чтобы не быть таким заметным, и опираюсь голым плечом о стену. Рука сама нащупывает пачку сигарет в кармане трико. Как-то это всё нервно для меня. Да уж, побыл в тишине и спокойствии месяц. Молодец, Лёвка, лучше места было и не сыскать.

Тем временем Гуля будто чувствует мой взгляд и резко поворачивает голову. Сбивается с шага. Увидела. Коротко один раз машу рукой. На секунду останавливается вообще, а потом отворачивается и идет дальше в прежнем темпе.

Сучка…

Адреналин взрывается в крови и топит так, что даже лицо начинает гореть. Что-то я тоже давно не бегал, да?

Выкидываю в пепельницу недокуренную сигарету, наскоро чищу зубы, плюю на бритье, нахожу самую немятую футболку в до сих пор неразобранной сумке и, запрыгнув в кроссовки, выбегаю на улицу на поиски Гулико.

14. Лёвка

Я был уверен, что Гулико занимается в парке здесь за углом, но, обежав небольшой лесной пятачок с проложенными тропинками раза три, так её и не нашёл.

Чёрт.

Торможу у центрального входа, уперев руки в бока и восстанавливая немного сбившееся дыхание. Футболка уже липнет к влажному телу, утренний ветерок холодит кожу, покрытую испариной, но внутри так горячо работает мотор, что прохлада мало ощущается.

Озираюсь по сторонам, злясь то ли на Гулико, что непонятно куда исчезла, то ли на себя, что какого-то хрена ломанулся чистить зубы, а не сразу побежал за ней. Будто что-то светило мне, ага…

Так, ну и куда она могла деться?

В гору пошла? С её бедром? Извращенка…

Но других вариантов в этой стороне нет, так что выбегаю к дороге и топлю вверх к видовой площадке, думая, что Гулька всегда отличилась скрытым мазохизмом. Подъем дорожки резко уходит вверх, стремясь к, по ощущениям, градусам сорока пяти, а через пятьсот метров и вовсе начинаются крутые щербатые ступени. Взлетаю по ним на видовую площадку, тяжело и шумно дыша. Волосы липнут ко лбу, в ушах шумит, по мышцам бегает покалывающая адреналиновая легкость от такой нагрузки. Осматриваюсь, тормозя.

Никого. Разочарование топит, смешиваясь в странный коктейль с приятным возбуждением после физической нагрузки. Делаю медленный круг по пятачку и торможу у самого края обрыва, смотря на открывающуюся красоту. Делаю пару глубоких вдохов – выдохов, сердце замедляется, мышцы сладко гудят.

И как я только её пропустил? Ладно, завтра…

Все равно неплохо пробежался. В последний месяц я совсем забросил спорт с этими семейными драмами и, наверно, зря. Каких-то двадцать минут интенсивного бега, а у меня в голове так восхитительно пусто, как не было уже очень давно.

Разминаю шею, тяну плечи, спину и вспоминаю, что тут где-то были старые, еще советские турники, если их до сих пор не распилили на металлолом, конечно. Прохожу еще немного по лесной уже тропинке и…застываю, обнаружив Гулю, тянущую больную ногу на уличной шведской стенке. Бах, выброс всяких ядреных гормонов в кровь настолько ощутим, что мое тело вполне реально покачивается в её сторону. Во рту пересыхает.

Ну, привет…

Облизываю обветренные губы, выпуская жаркое облачко пара. Пользуясь тем, что Гулико не замечает меня, медленно подхожу ближе, жадно рассматривая детали.

В наушниках, не слышит. Глаза прикрыты, чуть хмурится от явной физической боли. Кажется, у неё даже испарина выступила над верхней губой. Мелко дышит, приоткрыв рот, но все равно медленно давит на колено, постепенно выпрямляя поднятую на перекладину стенки ногу полностью, и затем так же неспешно, давая себе возможность продышать каждый осиленный миллиметр, склоняется корпусом к колену. Кривлюсь, потому что меня прошивает фантомной болью от одного вида этого издевательства над собой.

Хочется её одернуть, но я сдерживаю глупый порыв. Да и все равно не послушается. Её травма, её нога.

Вместо этого останавливаюсь у сосны и подпираю плечом шершавый толстый ствол. Наблюдаю дальше. Если не концентрироваться на том, что ей очевидно больно, то Гулины движения, как обычно, эстетический оргазм. То, как она плавно проводит пальцами по ноге, как гнет к колену изящную шею, как прорисовываются напряженные мышцы бёдер, совершенно не скрытые обтягивающими леггинсами, как по привычке тянет носочек. Всё это так знакомо и так притягательно, что меня накрывает флэш беками, в которых я тону.

Реальность словно сплетается с поблекшими картинками прошлого. Вспоминаю, как ждал её с тренировок, примостившись на широкой ветке старой плакучей ивы во дворе их училища и заглядывая в большие окна класса, как мгновенно вычислял гибкую фигурку Гулико среди других девчонок. Мне не казалось, она и правда была самая талантливая на их курсе. С виду сдержанная, даже в чем-то строгая, не любящая в обычной жизни повышенного внимания, она превращалась в какую-то нимфу, стоило ей только начать танцевать. Магия в каждом микродвижении, приковывающая взгляд. То, чему невозможно научиться, что должно сидеть где-то глубоко внутри. Умение зациклить на себе, заворожить, удержать, перенести в другой мир и оставлять там до самого конца представления. Она, даже будучи только ученицей, умела творить настоящее искусство. И всё же, когда я подсматривал за ней в классе, мысли мои были далеки от высокого.

Я был примитивен. Я просто жутко её хотел.

Мы уже встречались тогда, но Гулёна была ещё слишком мелкая, да и воспитана строго, так что мало мне позволяла – только целовались и всё.

И у меня от такой диеты крышу сносило знатно. Если бы в семнадцать женили, я бы первый побежал, лишь бы добраться до неё. Но по нашему законодательству для этого должны быть уважительные причины вроде беременности невесты, а невеста к таким отношениям, да еще вне брака, пока готова не была. Замкнутый круг. Оставалось пускать слюни, сидя на дереве напротив окон класса во время увалов, и потом, когда выйдет, зажимать свою девочку, раскрасневшуюся, на лавочке в парке вечером, шепча, что она самая сладкая у меня. А после в казарме лётного училища ворочаться полночи от того, что стоит колом и ни хрена не уснуть.

Хорошие были времена…

Казалось, надо вот ещё чуть-чуть подождать, и будем самые счастливые. Мы действительно в это верили тогда.

Сползаю спиной по стволу сосны и усаживаюсь прямо влажную траву.

Гулико тем временем с тихим вздохом резко выпрямляется, достигнув, наконец, поставленного для себя предела в растяжке и, помогая себе рукой, снимает ногу с ржавой, облупленной перекладины старого турника. Поводит плечами, встряхивая мышцы, и, повернув голову, сначала мельком скользит по мне расфокусированным взглядом, а затем уже впивается глазами вполне осознанно.

И, надо заметить, враждебно.

Впрочем, после вчерашней нашей милой беседы и её демонстративного игнора сегодня утром, когда мимо шла, я ничего другого и не ожидал. Коротко улыбаюсь в ответ. Дожидаюсь, когда вытащит наушники, и бросаю:

– Привет.

15. Лёвка

Вместо ответного приветствия Гулико тяжело вздыхает и обводит глазами лес вокруг, будто надеясь, что кто-то сможет разрушить наш тет-а-тет. Потом всё-таки останавливает взгляд на мне.

– Лёв, тебе совсем заняться нечем? – складывает руки под грудью.

– Я просто мимо пробегал, – невинно пожимаю плечами.

– Ну да, – не удерживается от слабой улыбки, но тут же отводит глаза.

Разглядываю её тонкий профиль, пока она бесцельно смотрит куда-то вдаль. Молчим несколько секунд, а потом Гуля что -то решает для себя и, подхватив рюкзак, идет ко мне, чтобы сесть рядом, облокотившись о тот же широкий ствол старой сосны. Её плечо прижимается к моему, тепло тела покалывает кожу и едва уловимый естественный запах, усиленный свежим потом, будоражит рецепторы. Незаметно тяну носом воздух, ощущая соленый привкус во рту. Я прекрасно помню, что Гулико на вкус соленая и горячая, как обжигающая рюмка текилы. Никакой сладости в ней не было никогда, только удушающий, манящий зной женщины. Кошусь на то, как пьет из поильника, который достала из рюкзака, маленькими глотками, как прикрывает при этом черные глаза пушистыми ресницами.

Бл…Я просто какой-то больной рядом с ней.

– Будешь? – поворачивается ко мне.

Молча забираю поильник. Кажется, ощущаю на горлышке ускользающий вкус её губ. Сердце разгоняется так, будто бегу прямо сейчас, а не отдыхал уже минут пять.

– Если ты по поводу вчерашнего предложения, то ничего не изменилось. Но уверена, какая-нибудь туристка с удовольствием примет и его, и тебя, – заговорщическим полушепотом сообщает мне Гуля, когда отдаю ей воду.

– Хотелось проверенный вариант, – бормочу, слегка подвисая на том, как в улыбке растягиваются её розовые губы.

– Боюсь, я не в той форме, могу и разочаровать, – Гуля снова прикладывается губами к поильнику.

– Я не привередлив, можем даже совместить с твоими реабилитационными упражнениями, чтобы зря энергию не тратить.

Фыркает со смеху, немного обливаясь водой, и мне достается острый как бритва задорный взгляд. Но тут же затухает, от чего кажется ещё ценней.

– Пожалуйста, хватит, – мягко и тихо просит, – Смешно, конечно. Но правда обидно.

Тру переносицу, отворачиваясь. Блять…

Упираю локти в колени и разглядываю свои руки, Гуля рядышком тихо сидит. Молчим.

– Как вообще дела? – примирительно спрашивает после паузы, намекая, что на нейтральную беседу вполне согласна.

А мне вот на хрен это не надо. Внутри кипит глухое раздражение, не видящее выхода. Она мне не подружка, она…

– Тебе с какого именно момента рассказывать? – отзываюсь едко.

Не могу сдержаться и не напомнить ей, что в последний раз мы нормально говорили десять лет назад. Если, конечно, тот разговор можно считать нормальным.

– Просто спросила, можешь не отвечать, – тут же морозится Гулико.

И мне приходится идти на попятную. Это инстинктивно происходит. Я всего лишь не хочу, чтобы Гулька уходила, и потому, сам не замечая, перехватываю её острый локоток и подаюсь ближе, почти касаясь носом пахнущих корицей волос. У неё зрачки мгновенно расширяются, и так хочется верить, что это не от испуга.

– Я не это имел ввиду, Гуль, – сам чувствую, что голос звучит хрипло.

Она слабо дергает рукой, и я отпускаю её локоть. Пытаюсь расслабленно улыбнуться, метаясь взглядом по её порозовевшему лицу.

– Ты про личные дела или про что? – пытаюсь вырулить обратно на разговор.

Сглатывает и отворачивается.

– Ну…– я вижу, как она чуть хмурит брови, собираясь с мыслями, – Насчет личных…Не думала, что разведешься.

Опять быстрый взгляд на меня, румянец ярче. Облизывает губы и продолжает.

– Помнится, ты говорил, что посмотрел на родителей и никогда на это не пойдешь.

Да, было такое. Правда, тогда я имел ввиду тебя, хочется мне ответить. Но я сдерживаюсь и не произношу рвущиеся наружу слова.

Как и следующие про то, что она мне говорила то же самое, но со своим идеальным гандоном- грузином Ломидзе, выбранным матерью, почему-то развелась.

Хотя спросить про это мне дико хочется. Просто на реакцию посмотреть…

Я не знаю причин их скорого развода, могу лишь догадываться, вот только Гулико вряд ли ответит. Так что вслух говорю лишь:

– Это решал не я. Катя сама ушла.

Вижу, как при звуке имени моей бывшей жены у Гули непроизвольно дёргается щека, и это приносит какое-то садистское удовлетворение. Неужели цепляет, а? Могу произнести ещё раз…Ка-а-ат-я-я…

– Почему ушла? – спрашивает Гулико, обрывая мои мысли.

– Так бывает, – пожимаю плечами и срываю травинку, чтобы чем-то руки занять.

– Бывает, но причина нужна, – Гуля тоже находит соломинку, зажимает её между нежных губ.

– Обязательно? – выгибаю бровь.

– Ага, – кивает, улыбнувшись.

– Ну…Её версия, что был равнодушным, уделял недостаточно внимания…

– А твоя?

– А для меня это было полной неожиданностью, – признаюсь, – Может и можно было догадаться, но я как-то…Не думал вообще в ту сторону.

Гуля кивает, начиная рисовать соломинкой на земле.

– Ты не выглядишь убитым горем, – замечает, скользнув по мне изучающим взглядом.

– Я не убит горем.

– Что? Прямо совсем не злишься? – удивленно выгибает бровь.

– Она такого занудного вафла себе нашла, – тру лоб, улыбнувшись, – Я ведь его знаю…Так что будем считать, что я уже отомщен.

– Хочешь сказать, что не похож на тебя? – в черно-шоколадных глазах Гули мелькает озорной свет, который заставляет меня чуть-чуть задержать дыхание.

– Полная противоположность, – бормочу, засмотревшись на неё.

– Хм…– тянет Гулико задумчиво и качается в сторону от меня, увеличивая расстояние между нами, которое почему-то успело сократиться до предельного минимума, – Значит, ее версия верная.

– Это почему же?

– Иначе ты бы сейчас вполне заметно страдал, а она бы искала мужчину, похожего на тебя. Но ты, Лёв, видимо, ее до печенок достал, заставив пойти от противного. Не обижайся, – мягко смеётся, толкая меня плечом в плечо.

Какой там обижаться?! У меня её бархатный смех ласковым эхом так и стоит в ушах. Из-за чего совсем забываюсь.

– А ты искала такого же? – спрашиваю уже про нас.

И разрушаю всю атмосферу. У Гулико мгновенно застывает лицо. Отворачивается, кусая нижнюю губу.

– А ты? – с вызовов бросает через пару секунд.

Сверлим друг друга глазами, на языке крутится столько всего, что в итоге совсем нечего сказать.

– Ладно. Мне пора, – Гулико пытается встать.

Подскакиваю первый, подаю ей руку и поднимаю с земли, хоть она и неохотно принимает помощь от меня.

– Я провожу, – тоном даю понять, что просто ставлю в известность, а не спрашиваю разрешение.

– Не надо, я сама, – снова упирается.

– Надо, пойдем.

Гулико ничего не остается, как, недовольно поджав губы, согласиться. Ну не убежит же она от меня.

16. Гулико

Палки для ходьбы спасают меня не только от видимой хромоты, но и от опасности того, что Лёва, пока провожает меня, возьмёт за руку. Стараюсь идти как можно быстрее, хотя бедро невыносимо колет после упражнений, и боль простреливает до самой икры.

Лёвка рядом, шаг в шаг, так близко, что почти задевает своим крепким предплечьем моё плечо. Прячет руки в карманы серого трико, и то и дело разглядывает меня, чуть склонив голову. Задыхаюсь в буквальном смысле от этих его молчаливых взглядов, слишком уже напоминающих, как он вот так же за мной подростком ходил. Тогда я тихо млела от счастья, а сейчас меня потряхивает из-за гремучей смеси диаметрально противоположных эмоций. Мне уже не четырнадцать, и я точно знаю, что он хочет за своё внимание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.