Алиса Бодлер
ESCAPE. Изгой

Тому, кто воскрешает мертвое

с помощью абсолютной любви.

М.Д.Г.

© Бодлер А., 2023

© Половцева Я., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Копирование, тиражирование и распространение материалов, содержащихся в книге, допускается только с письменного разрешения правообладателей.

Часть 1

Кровь всегда скажется и свое возьмет.

Арчибальд Кронин, «Замок Броуди»

Глава 1

Николас Бодрийяр не любил ранние подъемы, да и подобные привычки были ему ни к чему. В свои добрые шестьдесят три года он считал, что соблюдение режима – дело исключительно рабочего класса да его нерасторопной и ветхой жены Ангелины. Будучи представительницей рода куда беднее, супруга не позволяла себе оплошать перед мужем, и в своих поступках была права: следовать дисциплине ее научил горький опыт брака с двадцатилетней выдержкой.

Он всерьез считал эту женщину ветхой – хоть она и была моложе его на четверть века, поведение хозяйки дома давно походило на старушечье.

Из некогда привлекательной, стройной черноволосой кокетки с живыми глазами Лина давно превратилась в бледный силуэт своего реального образа и каждым своим повседневным поступком подчеркивала то, что потухла окончательно и безвозвратно. Впрочем, Николаса это теперь не беспокоило ничуть: опыт супружества он, как и Ангелина, считал весьма горьким, но невероятно поучительным.

Дела сердечные Бодрийяр давно вел за периметром.

Преждевременная старость, настигнувшая жену, мешала лишь одному: общению с отпрысками, которых отец растил и воспринимал как себе равных с момента их рождения. Но никакой великой тайны в таком отношении Николаса к детям не было. Оба наследника, к его счастью, оказались мальчиками.

– Фу.

Я сморщился и обхватил себя руками. Когда дело касалось неравноправия, все мое естество, воспитанное и взращенное, в большей степени, женщинами выступало против.

– Ты бы назвал это мизогинией, мой мальчик. Так ведь звучит современное слово для определения ненависти к противоположному нам полу?

– Нет, Оуэн, я бы назвал это свинством.

Мы сидели в рабочем кабинете моего врага номер один. Встречи с ним теперь проходили с необъяснимой частотой, на зависть моему бывшему психиатру – доктору Константину. Пару недель назад я получил предложение, от которого не смог отказаться: после того, как игра Джереми была окончена, он, наконец, был готов поговорить со мной по-человечески. И рассказать не с конца, а с начала историю прошлого, пагубно будоражащую наше общее сознание.

Наши разговоры выпадали на ночное время – именно в эти часы хозяин клуба посещал свое заведение с говорящим названием «Hide and Seek»[1] и, к моему удивлению, занимался обычными руководительскими делами. Сверял прибыль, проверял качество предоставляемых услуг по записям с камер и вел беседы с управляющими. Все это происходило под звуки одуряющего техно, заливающего своим ритмом первый этаж. Громкость музыки скрадывала хорошая звукоизоляция кабинета местного босса, и уже на третью встречу я научился ее не замечать.

– Я не говорил, что все персонажи истории будут тебе симпатичны, – с иронией подметил седовласый мужчина, наполняя пафосный там-блер[2] для виски обычной водой. Будучи представителем сферы подобного бизнеса, он являл собой одно сплошное противоречие установленным стереотипам – никакого алкоголя, вызывающе броской одежды и вульгарного поведения. Взамен: здоровое питание, официальный костюм и почти джентльменские манеры. В последнее, правда, верилось с трудом – образ «заказчика» квеста, созданный Джереми, все еще сидел у меня в печенках.

– Оставалось надеяться, что моральные уроды не будут присутствовать в твоем повествовании с самого порога, – скривился я.

– Из песни слов не выкинешь. Ты сам ко мне пришел.

Это было правдой. После того, как я вспомнил о своем прошлом, Оуэн ни к чему меня не принуждал и вообще исчез из моей жизни на какое-то время.

Я сам хотел узнать больше и пошел с ним на сделку, условия которой казались мне невероятно лояльными для обеих сторон.

– Пожалуйста, продолжай.

С сыновьями жена обращалась строго, стараясь каждого из них наставлять наравне. Этого Николас не любил. Совершенно очевидным для него был тот факт, что младший, Валериан, ныне достигший тринадцати лет, действительно подавал надежды и заслуживал большего внимания, чем его менее любимый ребенок – шестнадцатилетний Герман. Да, оба его чада принадлежали к полу, по его мнению, лучшему, но со старшим с ранних лет что-то было не так. Хотя и для таких, как считал Николас, в его деле могло найтись место. А потому – черноволосого, тощего и так сильно похожего на мать наследника он со счетов не сбрасывал.

Хлопоты матери-старухи над подросшими «птенцами» начинались с рассвета. Братья, как и положено, обучались всем основным дисциплинам, этикету, стрельбе и конным поездкам ежедневно. Однако участие Ангелины в жизни своих детей было столь вездесущим, что Бодрийяр к своим детям, без присутствия жены, подобраться практически не мог. Безусловно, он пробовал ставить запреты, закрывать дверь в кабинет на ключ и даже грубо наказывать Лину за непослушание. Но сыновья любили свою мать и в такие моменты к авторитету отца относились с сомнением.

Оставался лишь один способ – угостить супругу на ночь дозой бренди с щепоткой нового средства из собственной лавки, а после – выполнить задачу посложнее и встать со слугами. Одурманенная Ангелина, должно быть, проваляется в забытьи до обеда – тем лучше.

Тяжело поднявшись под стук трости колотильщика[3], Николас опустил свои старые, сморщенные ступни на ковер. Утренний холод пробирал его тело, прокладывая себе путь от затылка до поясницы. Но то, что собирался сделать Николас сегодня, наверняка приблизит времена, когда семья наконец сможет позволить себе топить камины круглосуточно. Подобные мелочи тешили жадность хозяина дома, которая и руководила его действиями, не поддававшимися оценке с точки зрения человеческих последствий.

Одно слово увядающей Мари – и сыновей ушли будить. Нянька, должно быть, обнаружит госпожу в крайне нелицеприятном положении раньше нужного и обязательно поднимет на уши весь дом, но Николас к этому времени уже справится с намеченным планом и будет восседать в своем кресле в ожидании наказания супруги за опоздание к завтраку.

Кабинет встретил хозяина дома затхлым запахом, скопившимся с ночи. Слуги еще не успели подготовить комнату к приходу Бодрийяра, а потому – окно пришлось отворять самому. Усиленно скрипя суставами, Николас дернул за старую раму и впустил предрассветный холод в мрачный интерьер. Его богатый стол занимал практически половину комнаты, но без надобности. Хозяин просто любил роскошь и большой масштаб во всем – будь то мебель, шляпа или доход. В любых своих начинаниях он придерживался девиза: «Чем больше – тем лучше».

Книжные полки были заставлены бухгалтерскими журналами и стеклянными пузырьками. Аптекарское дело семьи Бодрийяров шло в гору – и по-другому быть не могло, ведь делом занимался Николас лично. Благодаря умению владельца лавок «Фармация Б.» налаживать контакт с нужными людьми и, главное, оказываться в необходимых местах вовремя бизнес разрастался до настоящей монополии. Люди доверяли семейному ремеслу – и не мудрено: наследие деда обеспечивало не только наличие лекарств от всех недугов, но и особое внимание даже самым бедным покупателям. Но главной причиной растущего бизнеса служили обстоятельства, которые Бодрийяр-старший гордо называл «чистка доброго имени».

Молодой учитель привел детей в кабинет отца через четверть часа и, непринужденно поклонившись, удалился. Бодрийяр никак не мог понять, для чего держали в доме няньку, если он сам нашел двух прекрасных наставников для своих сыновей. Ангелине придется еще раз объясниться с мужем по этому поводу.

– Доброе утро, папа, – с сияющей улыбкой поприветствовал Николаса младший сын.

Как и всегда, Валериан был бодр и буквально источал уверенность в себе. Крепкий парнишка с копной светло-русых кудрей был одет с иголочки, модно причесан и собран. Внезапный подъем не стал для него помехой подобающему внешнему виду. Отец самодовольно улыбнулся: наследник вобрал все лучшие его черты. Стоило лишь поставить отпрыска рядом – и в этом не оставалось сомнений.

– Доброе, раннее… – невнятно пробормотал вечно косматый, напоминающий черта из табакерки Герман. Его высокий рост мог стать большим преимуществом в роду весьма коренастых и крепко сбитых Бодрийяров, но в сочетании с этими астеничными руками и ногами казался абсолютно бесполезным. Николас скривился и перевел взгляд. Одного приветствия старшего ему хватило, чтобы вспомнить о хилом женском теле, что без сознания и цели занимало сейчас общую супружескую кровать.

– Дети, – сухо начал Бодрийяр-старший. – Наше сегодняшнее утро началось с людьми трудящимися, и отнюдь не случайно. Каждый из вас…

Отец замолчал, оставив сыновей в недоумении. Частенько он снижал темп беседы целенаправленно ради того, чтобы сбить с собеседника спесь, однако в этот раз схема сработала бесконтрольно. Бодрийяр-старший не мог начать вещание без трубки, а из-за раннего подъема совсем забыл заблаговременно ее набить.

– И мальчики ждали, пока он засыплет свой табак в полной тишине? Это что, какие-то азы нейролингвистического программирования времен Шерлока Холмса?

Джереми гулко рассмеялся.

– Нет, вот теперь это обычное свинство, Боузи, – он открыл для меня стеклянную бутылочку с газировкой и передал прямо в руки. – Человек действительно может додумать лишнего, если внезапно погрузить его в тишину во время серьезного разговора. Но в данном случае кое-кому раскурить трубку было важнее, чем донести мысль.

– Где-то я это уже слышал, – усмехнувшись, я с удовольствием глотнул сладкой шипучки. – «Почему мое покурить не должно быть важнее твоего вопроса». Так Боб говорит.

Моя реакция откровенно веселила местного босса. Казалось, он был только рад прерываться на комментарии и не погружаться в свои байки с головой. Истинное отношение Оуэна к ситуации выдавала траектория его движений – приближаясь к теме диалога отца с сыновьями, он больше не мог позволить себе просто сидеть на месте. Стоило ему упомянуть Германа, как он начал сновать по кабинету туда-сюда.

– Все нормально, – скорее инстинктивно, чем осмысленно, успокоил его я. – Представь, что мы обсуждаем сюжет нового квеста. Я всегда так делаю. Ты научил.

Оуэн закатил глаза и, наконец, продолжил:

– Каждый из вас достиг возраста, в котором следует знать о предназначении, что подготовлено для вас семьей, – все так же размеренно продолжил Николас, блаженно вдыхая табак крепчайшего сорта. – Сами того не зная, вы занимались, готовились, исправно учились, лишь с одной целью, истоки которой я поведаю вам сегодня.

– Папа, простите, но, должно быть, для таких новостей мы не в полном составе, – негромко заметил старший сын, намекая на отсутствие Ангелины в кабинете.

– Должно быть, паршивец, ты позабыл о розгах, – отец произнес угрозу спокойно, но его улыбка сочилась ядом. – Или предполагаешь, что твои шестнадцать лет дают право перечить старшим?

– Совсем нет, сэр. Простите, сэр, – Герман отступил назад и склонил голову.

– Еще вопросы о составе? – скорее дежурно, чем с искренним интересом уточнил отец. – Скажи мне, Валериан, это в современной школе вас научили такой дерзости?

– Нет, сэр! – бойко держал ответ младший. – Герман переживает за мамино самочувствие, папа. Говорят, ей нездоровится.

Бодрийяр-старший опасно загоготал.

– Такие размышления несвоевременны, однако, ближе к теме нашего разговора. – Отец, наконец, отложил трубку и сложил свои сморщенные пальцы домиком, оглядывая детей исподлобья. – Если бы твой брат учился семейному делу, а не потрошил зверье, как дамочка, он бы уже знал, что женщина, которая зовется вашей матерью, болеет лишь постоянной истерией,[4] и только.

Валериан, казалось, не понял отца, а потому замолчал. Его брат был чуть старше, а потому распознал насмешку над женской природой и поник окончательно.

– С позволения Германа, – Николас продолжал едко задевать сына, подкрепляя его смятение, – я вернусь к причине нашего собрания. Мой отец и ваш покойный дедушка, подаривший нашей семье дело жизни, начал мое обучение в «Фармации», когда мне исполнилось десять лет. Я же, отдавая честь реформам, дал вам обоим возможность посещать школу, о чем неоднократно пожалел.

Мальчики переглянулись. Несмотря на то, что ни один из них не мог сделать сознательного выбора в пользу школы главным образом потому, что обучение начиналось в пять лет, теперь они ярко ощущали вину перед отцом за потраченное время.

– Однако мудрость гласит, что потерянного времени не воротишь. Поэтому пустые разговоры мы заменим делом. – Бодрийяр-старший осмотрел сыновей по очереди. – Завтра мы начнем ваше обучение. Сначала общее, затем для каждого свое.

В отцовском кабинете повисла пауза. Потерявшийся в мыслях Герман ощущал, что сказанное содержало в себе намного больше подвоха, чем казалось на первый взгляд. Но привычка брата угождать родителям никак не сходилась с его собственными мрачными мыслями.

– Что за чудесные вести! – Валериан смело сделал шаг вперед, одаривая отца своей обезоруживающей улыбкой. – Мы, право, благодарны вам за возможность стать частью семейного ремесла! Не расскажете ли вы нам побольше, папа?

– Ну, разумеется. – Николас отказывался замечать откровенную лесть отпрыска, причисляя его возгласы к истинному восхищению собственной персоной. – Благо, сыновей у меня двое, и каждому найдется дело по рангу, которое сделает из них не мальчиков, но мужей.

За высокой дубовой дверью в личное убежище главы семьи послышался ропот. Старик нахмурился, догадываясь о возможных причинах лишнего шума, и спешно поднялся, стараясь поскорее завершить разговор. Самое важное еще не было озвучено.

– Наш маленький Вэл… – упомянул он младшего практически ласково. – В большом и неизменно светлом будущем «Фармации Б.» возьмет на себя главенствование. А потому ему предстоит поучиться ведению дел прибыльных, выучить «Фармакопею», погрузиться в труды великих наставников Джека Бодрийяра, Бутов… и, впрочем, многое другое.

Валериан склонил голову перед папой, как при чинном приветствии. Но Герман стоял достаточно близко и даже из-под свесившейся копны светлых кудрей мог распознать довольную ухмылку. На сей раз разыгрывать театральные вздохи радости брату не приходилось, а потому его восторг от очевидного превосходства над старшим украсил юное лицо сам собой. Нелюбимый отпрыск Николаса прекрасно знал о том, что Валериан находился в вечном фаворе отца, и благосклонности не ждал. Напротив, когда речь заходила о потенциальных делах «Фармации Б.», шестнадцатилетний Герман Бодрийяр предпочитал держаться подальше. Он чувствовал, что работа с родителем ничего хорошего ему не принесет.

Тем временем шуршание за дверью кабинета усиливалось и превращалось в отчетливые звуки быстрых шагов. Не медля, старик повернулся к тому, кто унаследовал так ненавистные им материнские черты, и быстро проговорил:

– Герман, в свою очередь, займется работой, которая позволит нам сохранить высокую востребованность и, несомненно, поддержит как мое главенствование, так и Валериана, – Бодрийяр-старший выдавил еще одну ядовитую улыбку в адрес своего сына, скрывая ее за учтивым кивком. – Его деятельность, практически незримая для чужих глаз, но, бесспорно, важная для общего успеха… будет заключаться в очистке нашего доброго имени от всякого смрада, который неизбежно преследует тех, кто движется вперед.

Болезненно бледное лицо наследника озарилось тревогой. Он не знал, о чем именно говорит отец, но ощущал, что истина превзошла все самые худшие его предположения.

Однако не успел сын ответить, как дверь, скрывающая тяжелую беседу от лишних слушателей, наконец, отворилась. Первой показалась нянька Мари, ведущая под руку ослабленную, вялую и бледную хозяйку.

– Мама! – испуганные сыновья кинулись к Ангелине, скорее перекладывая ее тонкие руки на свои плечи.

Николас брезгливо фыркнул, предполагая, что в этот раз, должно быть, преувеличил дозировку эликсира, сдабривая бренди наспех.

– Вы не сделаете этого, мистер Бодрийяр, – осипшим голосом произнесла Ангелина. В ее тоне читалась мольба, но намерения были твердыми и решительными. – Вы не можете так поступить с ребенком.

– Я могу все, моя дорогая миссис Бодрийяр, – парировал ее супруг, с неприкрытым отвращением всматриваясь в супругу. – Вопрос в том, что можете вы? Удержаться от лишнего стаканчика бренди, право сказать, для вас проблема. Еще большая – привести себя в должный вид, прежде чем являться в мой кабинет без приглашения.

Ангелина пошатнулась, и Мари не смогла сдержать взволнованного вскрика. Но Николас не двигался с места. По правилам дома, жена не могла даже присесть без одобрения мужа, а потому сыновьям и няньке приходилось поддержать ее под руки, пока беседа не будет окончена.

– Я знаю, что вы хотите от старшего, и так не должно быть, – повторила миссис Бодрийяр, теряя последние силы. – Он не предназначен для этого, мы можем найти ему дело лучше!

– Лучше?! – стремление отца держать ложно достойный образ перед сыновьями было велико, но отнюдь не бесконечно. Старик повысил голос, и по его рыхлым щекам недобро заходили желваки. – Да то, чем станет заниматься ваш ненаглядный Герман, для него должно быть делом высшей чести. Он примет это с достоинством, и все тут!

Старший сын прижался к матери, давая ей большую опору. Силы покидали ее стремительно, но она все еще продолжала держаться в сознании и спорить с супругом.

– Я не позволю вам. Делайте, что хотите со мной, но я не позволю!

Отчаянно выкрикнув последние слова, Ангелина вконец обмякла. Герману на миг показалось, будто отцовский кабинет странным образом разросся до невероятных размеров, а затем съежился и стал невыносимо маленьким, отдаленным, после чего начал расплываться. Юноша пытался сморгнуть наваждение, и сквозь него услышал лишь крики отца.

«Полюбуйся, какой из-за тебя стала мать! Ты доволен?!»

«Мари, уведи его с глаз моих! И уложи уже эту истеричку, ей-богу!»

Сколь ни старался старший сын Николаса, пространство вокруг все никак не собиралось воедино. Он опустил голову, уткнув глаза в отполированные дубовые доски пола, а затем вновь поднял взгляд. Стены, окно, мебель и даже суетящиеся члены семьи оказались на месте. Вот только знакомый грузный силуэт отца теперь превратился в гигантскую, темную и липкую громадину, истекающую черной гнилью. Она двигалась невероятно медленно, оставляя за собой текучие следы зловонной жидкости, которая заполняла кабинет.

Но ужас пробрал Германа до самых пят, когда вязкая субстанция открыла свою пасть и проревела: «Я сказал: уведите его!»

– Боже, – я поморщился, допивая остатки газировки, и непроизвольно икнул. – Не хватает костра и лагерных песен под гитару. Для пущей убедительности тебе стоило зажечь фонарик на смартфоне и подсвечивать им лицо.

Джереми стоял ко мне спиной и что-то внимательно рассматривал за окном на протяжении последних десяти минут. Тот на мою колкость лишь дернул плечами и хмыкнул, но не повернулся.

Я хотел пошутить что-то еще про великого Говарда Лавкрафта, но мою мысль прервал стук в дверь кабинета Оуэна. От неожиданности по моему телу пробежали мурашки. Да уж, нагнетать обстановку этот человек умел.

– Войдите.

На пороге оказался уже хорошо знакомый мне управляющий клуба Шон. Этот парень чем-то напоминал более сговорчивую версию моего коллеги Рика. Он разбирался в технических вопросах, хорошо знал свою работу и был таким же долговязым и угрюмым, но лишь когда молчал. Стоило нам завести бессмысленный диалог, состоящий из дежурных приветствий, он становился любезным гидом по миру развлечений и был готов показать мне все закоулки хором Джереми и рассказать о хозяине байку-другую.

– Простите, что прервал. – Шон кивнул мне в знак приветствия и уткнулся взглядом в спину Оуэна. – Тебя спрашивают внизу, привезли поставку для бара.

– Ничего, я сейчас подойду, – босс все еще считал происходящее за окном чем-то невероятно увлекательным и говорил через плечо.

– Принести что-то? – любезно предложил управляющий и вновь повернулся ко мне. – Боузи?

– Мне ничего не нужно. Дугласу можешь повторить.

Парень тонко уловил несговорчивое настроение руководства и спешно покинул кабинет. Я потупил взгляд. Тишина в чужом пространстве начинала давить.

– Слушай, если ты обиделся на мои слова про лагерь… Это просто шутка.

Джереми резко развернулся ко мне, и я успел запаниковать. Но на его лице сияла доброжелательная улыбка.

– Нет, что ты. Было смешно. – Он поднял свой бокал с водой, отпил немного и затянул галстук потуже. – Мне придется отойти. Это займет не менее получаса, но ты можешь пока посмотреть сериалы. У меня там подписка на что-то, я ею не пользуюсь… В общем, располагайся.

Оуэн указал на огромный телевизор, висевший на противоположной стене от его рабочего стола. Несмотря на то, что идея посмотреть какой-нибудь блокбастер на таком экране мне льстила, я прежде рационально проверил свой смартфон.

На часах было три часа ночи.

Желание опробовать домашний кинотеатр уныло перебивалась необходимостью быть на рабочем месте уже через шесть часов. В очередной раз я был благодарен обстоятельствам за сложившуюся ситуацию – в ночное время многое сглаживалось, и я практически забывал, что нахожусь не в гостях у лучшего друга, а на работе у противного мистера О, который успел знатно попортить мне нервы.

– Э, нет, пожалуй, пора вызывать такси. У нормальных людей рабочий день начинается утром, – я неловко поправил шапку на голове, пряча под нее особенно буйные локоны. – Но спасибо, конечно.

– Без проблем, Боузи. Шон проводит тебя до машины.

Джереми протянул мне руку, я отшатнулся. Слегка нервно усмехнувшись, он показал на себе, что хотел поправить шапку за моим ухом.

Я справился сам и, вновь потупив взгляд, зарылся в приложение такси на своем смартфоне.

– Доброй ночи, Боузи. – Оуэн дошел до двери и открыл ее, впуская в кабинет оглушающий бит. – Напиши, когда доедешь домой.

Мы попрощались. Проводив силуэт владельца клуба взглядом, я принялся вбивать в окно заказа такси адрес места, которое теперь приходилось называть домом.

Глава 2

Прославленный хэнсомский[5] кэб отвратительно привычно трясло. Мать и два ее ненаглядных чада ютились в кабинке, рассчитанной для поездки лишь двух пассажиров, и напряженно молчали. Скорейший путь в город регулярно взимал свои жертвы то в виде испачканных юбок Ангелины, так и не научившейся толком подсаживаться даже с помощью кучера, то в виде вынужденного тесного контакта между членами семьи. Но ни одна из этих трудностей не могла повлиять на убежденность Бодрийяра-старшего в том, что загородная жизнь идет на пользу домашним, добрая половина которых имела неисправимую мертвенную бледность.

– Можно подумать, что ты записываешь аудиокнигу, – смешливо проговорил я и отжал палец от сенсорного экрана своего смартфона.

Голосовое сообщение дошло до адресата с булькающим звуком, а после – было мгновенно прослушано.

– Не от тебя, мальчик, я ожидал услышать столько скептицизма. Словно тебя это и вовсе никогда не касалось, – голос Джереми в ответе звучал слегка разочарованно.

Он все еще не мог смириться с тем, что наш опыт представлял собой абсолютно разное «погружение», и настолько понятных и четких картинок прошлого я не видел никогда. Обилие деталей во всех его рассказах действительно вызывало ощутимое подозрение, но наши разговоры избавляли меня от чувства абсолютного сумасшествия, в котором я провел последние месяцы. Цель нашего общения медленно, но верно выходила за пределы желания «просто узнать правду» и превращалась в навязчивую потребность иметь контакт с тем, чья наважденность подчеркивала мою адекватность. Возможно, такое взаимодействие с новым знакомым нельзя было назвать чистоплотным, однако за свои игры Оуэн пока прощения не заслужил.

– Ты можешь погрузиться в новинку от Майка Фланагана[6], если тебе так хочется сказок про призраков. Я видел рекламу. – Я не отвечал, поэтому интонации моего собеседника стали жестче. – То, что я рассказываю, не фантазия и не бред – и тебе это отлично известно.

– Какой ты обидчивый, боже мой! И так любишь голосовые. Я бы сказал, все это вам не к лицу, господин «мне пятьдесят два, я не знаю, что такое мЭмы».

Я увидел, что Оуэн выбирает нужный стикер в меню мессенджера. Должно быть, меня ждало что-то совершенно невообразимое.

Ответом на мой язвительный комментарий стал кровожадный кролик из хэллоуинского стикерпака. Животное злобно смеялось и демонстрировало невесть откуда взявшиеся вампирские клыки.

– Ева изменилась за лето! – коротко прыснул я в микрофон.

– Ты будешь отвлекать меня от работы или слушать, Боузи? В отличие от тебя, я не могу валять дурака на удаленке, – тоном учителя отчитывал меня «мистер О».

– Да, давай, а то еще пойдешь жаловаться… – В этой шутке была доля правды. Не до конца доверяя Джереми, я не был уверен в том, что он не пересылает наш диалог Бобу для пущего веселья.

Промозглая погода заставляла Германа ежиться. Он то и дело пытался вглядеться в мутное стекло небольшого окошка в боковой стенке экипажа, но крупные капли беспощадно смазывали обзор. Вступившая в свои права осень все пуще врывалась в кабину потоками холодного ветра, и услужливый кучер вновь обратился к Ангелине откуда-то сверху:

– Мадам, может, занавес-то вам опустить?

– Нет! – в очередной раз протестовала она. – Упаси боже, оставить нас без воздуха, наедине с заразой!

Валериан рассмеялся и, слегка наклонившись вперед, переглянулся с замерзающим братом.

– Мама, да нет здесь отца, чтоб так волноваться о проветриваниях! Скорее Герман сляжет от того, что его тощая тушка промерзнет.

– В следующий раз, Вэл… – ехидно ухмыльнулся старший. – Последую твоему примеру и съем вторую порцию за обедом.

– Бери отцовскую, когда готовить будет твоя ненаглядная Мари! Никто кроме тебя ее стряпню отведать не решается, – не отставал мальчишка, задорно перекидывая свои светлые локоны со лба.

Мать схватила отпрысков за плечи, плотно прилегающие к ней с обеих сторон, и горячо зашептала:

– Немедленно прекратите так себя вести, оба! От мистера Бодрийяра вам бы уже досталось на орехи!

Валериан позволил себе тихо прыснуть и спешно отвернулся. Герман виновато улыбнулся матери и погладил ее по руке.

– Не переживайте, мама, – успокаивающе проговорил худощавый юноша. – Его действительно здесь нет.

И нерадивой супруге, и похожему на нее ребенку в этом доме доставалось поровну. Эти обстоятельства особенно роднили Ангелину с чадом и порождали множество общих секретов, о которых было принято говорить только наедине.

За исключением разве что няни Мари, которая помогала миссис Бодрийяр растить мальчиков и любила их как своих собственных.

Сельские пейзажи сменялись городскими. Центр пребывал в своем расцвете: в каждую поездку, в уже хорошо знакомых окрестностях, можно было заметить новые продовольственные лавки, ателье и парикмахерские. Среди каскадов серых зданий виднелись и вывески новых аптек: такие мелкие закутки едва ли можно было отнести к конкурентам дела всей жизни Бодрийяров, но и они беспокоили Николаса, который лицезрел их ежедневно, добираясь до работы тем же путем. Каждого из начинающих он знал по именам, наведывался к ним в гости и нередко, в открытую, намекал домашним, что после его визита – некогда, быстро набирающее обороты дело новичка будет закрыто.

Роль аптечного ревизора, хоть и была обоснована наследием деда Бодрийяра старшего – Джека (которого причисляли к родоначальникам фармацевтического предпринимательства), все еще вызывала громкие сомнения у местных. Ходили слухи, что Николас прибегает к не самым чистоплотным методам убеждения, когда приходит к коллегам. Впрочем, о таких байках отец рассказывал семье с громким смехом, приговаривая, что «зеваки готовы разнести любую сплетню, только бы очернить его добросовестный многолетний труд». Сыновьям неоднократно говорили, что те должны быть благодарны богу за свое честное происхождение, и сомнений в том, что родитель положил все силы на то, чтобы растить потомство в достатке, не оставалось.

Ангелина спорить с супругом не осмеливалась. Приняв фамилию мужа, она смиренно взяла на себя работу, которая полагалась ей по статусу. В первый же год семейной жизни женщина присоединилась к травницам, которые снабжали семейную фармацию сырьем для изготовления эликсиров. Каждое утро вторника дамы собирались в просторной гостиной хозяйского дома и, прихватив свои корзины, отправлялись на променад в окрестные поля и перелески.

Тем временем аптекари в центральной лавке принимались за работу еще раньше. Провизоры и их ученики – готовили микстуры, толкли порошки и обкатывали пилюли по заказам больных еще с ночи для того, чтобы предоставить необходимые лекарства посетителям в начале рабочего дня.

За монополией Бодрийяров стоял объемный труд большого количества человек, каждый из которых работал в фармации уже несколько лет и нередко передавал свою должность в прибыльном месте из поколения в поколение. Миссия любого сотрудника в деле была давно понятна и определена заранее, а введение Валериана и Германа в трудоемкий процесс было лишь вопросом времени и их взросления.

Кучер притормозил лошадь, как только кэб достиг промышленного района. Компания рослых мужчин перетаскивала груду ящиков через дорогу, перегораживая путь прохожим и транспорту.

Сверху послышался стук.

– Мадам, придется постоять, – голос учтивого кэбмена звучал утомленно. Казалось, он и сам был не рад непредвиденным задержкам в пути. – Да прикройте носы! Здесь только занавес и поможет, а вы его опускать не желаете.

Ангелина словно по команде начала нервно ощупывать пояс платья в поисках платка:

– Миазмы! Валериан, Герман, немедленно прикройте лица!

Сыновья переглянулись – по обочинам улицы клоками собирался неестественно белесый туман, но никакими зловониями он не сопровождался.

– Мама, да это просто дым! Ничего в нем нет. Давайте опустим это полотно, и все тут, – беспечно протестовал младший.

– Сию минуту прикройся!

Голос матери звучал надрывно. Она тряслась всем телом, продолжая искать заветный кусочек ткани, тем самым практически вытесняя детей из кабины. Вэл, изрядно напуганный таким поведением родительницы, поспешил спрятать нос в жесткую ткань жакета на сгибе локтя. Когда платок все же был обнаружен, женщина спешно закрыла лицо старшему сыну, а сама уткнулась в плечо его плаща, зажмурившись так, словно в тумане прятался по меньшей мере ядовитый монстр.

– Миазмы… – я усмехнулся, стартуя запись нового голосового сообщения. Рассказ Джереми прервался из-за рабочей встречи, и я решил, что могу, наконец, оставить свой комментарий. – Миазмы – это то, что я чувствую сейчас от соседа снизу. Он жарит лук, и запах поднимается сюда. Вот это миазмы! Вся общага из них состоит. А вообще, если они так боялись заболеть, то почему же действительно не могли прикрыть эту карету? Ничего я не понял.

Я поднялся с кровати, все еще чувствуя слабость в ногах, которая привычно настигала меня после очередного рабочего марафона. Когда «Исповедь» была достроена, все игры разума отошли на второй план, и мое здоровье значительно улучшилось. Но правильно выстраивать свою нагрузку на квестовом производстве я так и не научился.

Нарушению режима также способствовали наши с Джереми бдения. Все они проходили в позднее, почти ночное время и вынуждали меня проводить как минимум одни бессонные сутки в неделю. Выпивая по четыре кружки кофе после разговоров с Оуэном, я брел на смену, вяло, но с готовностью – принимал звонки от клиентов, искал наполнение для комнатных вселенных и бесконечно оправдывался за свое состояние перед Риком и Джией. Когда я возвращался домой, фаза сна отступала, и я вновь отправлялся к своему бывшему заказчику за новой порцией баек. Личный выбор запирал меня в новый замкнутый круг, но на этот раз – каждый виток поступающей информации давал мне ощущение того, что моя жизнь наконец представляет собой хоть какой-то интерес. То предложение, которое поступило мне от «родственника» из прошлого, предполагало собой скромную плату. Он обещал рассказать все, что знает, а я должен был во что бы то ни стало дослушать до конца и не прерывать цикл взаимодействий раньше намеченного финала. Я собирался сдержать обещание, но с тем, что все никак не мог поверить в «сказания белого бычка», ничего не мог поделать.

Выстраивать дисциплину в одиночку я не умел. Комната в общежитии, которую мне любезно предоставил Джим после того, как переехал к той самой девушке-шатенке (после его выхода из больницы я, наконец, поинтересовался ее именем. Оказалось Энни), была в половину меньше нашей квартиры с Иви и представляла собой практически пустой закуток без мебели и вещей. Джим свез свое барахло еще в день моего приезда, три месяца назад, а я за собственной поклажей все никак не мог вернуться. Противоречивые чувства, состоящие из обиды, недоверия и разочарования, сформировали мое новое отношение к той, с кем я вырос, и словно окончательно перечеркнули все то хорошее, что мы пережили вместе.

Ив бы сказала, что она сменила свой белый цвет на черный для меня, ведь в других оттенках окружающий мир я воспринимать не умел. И, пожалуй, я бы не стал с ней спорить. Какими бы ни были мои нынешние отношения с Оуэном, ее предательство лишь подчеркивало то, что в этом мире еще не появилось человека, которому бы я мог довериться полностью.

Мои размышления прервало новое уведомление.

Остаток пути до отцовской лавки прошел в тишине. Невидимая угроза на дороге, казалось, полностью вымотала и без того нервную Ангелину, которая теперь могла лишь молча ждать неизбежной встречи с супругом, возлагая свою страдающую от мигреней голову у старшего сына на плече.

Большая вывеска с витиевато-гордой надписью «Фармация Б.» высилась над витринными окнами. Еще издалека внимание прохожих привлекали четыре пузатых бутыля с разноцветным варевом, которое символизировало жидкости человека соответственно гуморальной теории[7]: кровь, флегму, а также желтую и черную желчи. Возле сосудов дежурил ученик провизора с палкой в руке – он то и дело помешивал растворы, избавляя насыщенные оттенки от сгустков и расслоения.

Сапожки миссис Бодрийяр коснулись брусчатки лишь после того, как сыновья и кучер буквально спустили ее на землю в шесть рук. Долгое путешествие подчеркнуло ее бледное лицо пущей усталостью, но стоило женщине крепко встать на ноги – она принялась подгонять мальчиков что есть мочи:

– Скорее! Оба! Уже опоздали!

Взяв мать под руки, Герман и Валериан спешно повели ее к главному входу. Стоило семье ступить за порог аптеки, их приветствовал невидимый дверной колокольчик.

– О, душа моя! И дети с вами! Какое радостное утро!

Человек, который был невыносимо похож на Николаса Бодрийяра, но абсолютно точно им не являлся (потому что тому такие слова были едва ли известны), нежно обнял Ангелину и оставил целомудренный поцелуй на ее ладони. Каждого из отпрысков он погладил по голове.

– Все сюда! – декламировал старик. – Моя семья здесь!

Старший сын нахмурился и сделал шаг назад. Такое поведение отца пугало его не меньше, чем недавняя утренняя сцена в его рабочем кабинете.

За длинными прилавками в ту же секунду начали появляться сотрудники фармации, собирающиеся на зов хозяина из рабочих зон, скрытых от глаз простых посетителей. Среди них: два мужчины возраста Николаса в строгих костюмах, которые, должно быть, и были провизорами, три юноши в одинаковых белых рубашках со стоячими воротниками и коричневыми фартуками – очевидно, входящие в ранг подмастерий, и два высоких, крепких рабочих, чья форма намекала на то, что они занимаются грязной работой. Каждый из них старался улыбаться так приветливо, как мог, но вряд ли хотел, – оттого создавалось ощущение, что за ушами у постояльцев аптеки были спрятаны ниточки, за которые кто-то усердно тянул, рисуя на их лицах самые неискренние улыбки из всех возможных.

– Моя дорогая! – тающий от собственной елейности Николас вновь взял руку скукожившейся от тревоги супруги в свои ладони. – Мы безмерно благодарны вам за проделанный путь. Теперь: мальчики останутся, а вы скорее поезжайте обратно. На вас нет лица!

– Ну что вы, я, пожалуй, останусь… Как же они доберутся обратно? – еле слышно бормотала Ангелина, стараясь не встречаться взглядом с мужем.

– Со мной доберутся чудесно! Мы прибудем так скоро, что вы не успеете даже допить свой послеобеденный чай. – Бодрийяр-старший улыбнулся подчиненным и одарил жену ледяным взглядом, видимым лишь стоящим рядом и не предполагающим возражений. Теперь в том, что тот отец, которого знавала семья, был на месте, сомнений не оставалось. Старик вновь обернулся к работникам, обращаясь к парнишке, что дежурил у бутылей: – Уилли! Собери миссис Бодрийяр травяную настойку в дорогу, для здоровья ее легких. Должно быть, воздух в городе неблагоприятно влияет на ее слабый организм.

Конопатый и вихрастый Уилли обладал еще более болезненным оттенком кожи, чем тот, что был присущ темноволосым членам семьи Бодрийяров. Подмастерье был рыж, словно бестия, но синева, пробивающаяся сквозь его бледность, не оставляла простора для старомодных размышлений о магическом происхождении. Его вид действительно нельзя было назвать здоровым – должно быть, постоянная работа с токсичными веществами брала свое. Однако двигался парень довольно шустро. Услышав приказ владельца, он то ли от страха, то ли от неожиданности подпрыгнул и стремглав унесся прочь. Заполняя повисшую паузу от ожидания, Николас предпочел не терять времени и начать знакомство.

– Мальчики! – обратился отец к сыновьям так, словно Ангелина уже покинула фармацию и отсутствовала на месте. – Перед вами лучшие мастера своего дела в городе, за это я ручаюсь.

Имея в виду двух пожилых мужчин, Бодрийяр-старший подошел к провизорам и представил каждого из них поочередно:

– Мистер Альфред Ноббс, – отец указал на старика с элегантным пенсне в позолоченной оправе на носу, и тот сиюминутно застыл в полупоклоне. – Учился у господина Джека Бодрийяра. С тех пор Альфред – наш несомненный образец для подражания. Благодаря его знаниям и умению слушать гостя все отпускаемые нами эликсиры точны и действенны. Разбуди его ночью – расскажет «Фармакопею» наизусть.

Валериан поспешил отвесить ответный полупоклон провизору и незаметно придавил ногу старшему. Внимание Германа было направлено совсем мимо рабочих за прилавками и, скорее, концентрировалось на любопытном образце аптекарских весов, стоящих на поверхности одной из боковых витрин.

Николас усиленно делал вид, что не замечает рассеянность сына точно так же, как и присутствие жены, и предпочел продолжить:

– Мистер Карл Эггерт, – Бодрийяр-старший особенно хитро улыбнулся, представляя второго джентльмена в возрасте, чья старческая наружность выделялась разве что огромной бородавкой на правой щеке. – Ученик прямых конкурентов нашего начинателя. Он вел свое обучение у Джона и Джесси Бутов, но, встретив господина Джека, принял правильное решение и продолжил свою блестящую карьеру в «Фармации Б.». Мистера Эггерта вы не найдете в зале, но обнаружите в мастерской – под его чутким наблюдением и собираются волшебные настойки, толкутся порошки, вырезаются пластыри и прочее и прочее… все то, чем славится наше дело!

Второй старик казался куда менее приветливым с виду, а потому его дежурная улыбка спала одной из первых. Получив несколько приятных комментариев своему статусу, он удосужился лишь кивнуть Николасу. Взор мистера Эггерта был направлен в сторону прибора, от которого все не мог оторваться Герман. Юноша практически осмелился протянуть руку к золотым чашам, но Карл, наконец, заговорил:

– Эти весы настроены очень точно, – монотонно отчеканил он, не смея сделать открытое замечание сыну хозяина.

– Герман, – продолжая фальшиво улыбаться, сквозь зубы прошипел отец. – Не будешь ли ты так любезен обратить свое внимание на старших?

Разрушая почву для надвигающегося конфликта, в зал вернулся Уилли. Он сжимал в своих длинных пальцах крепко закупоренный зеленый пузырек, наполненный до краев коричневой жидкостью. Учтиво поклонившись, он протянул сосуд Ангелине:

– Извольте принимать перед сном ежедневно, мадам. Двух капель достаточно.

– О, Уилли! Ну как же ты вовремя! Как раз хотел представить вашу могучую троицу. – Николас язвительно улыбнулся, уже приобнимая жену за плечи, поскольку пребывал в полной готовности ее выпроводить. – Мальчишки в фартуках – подмастерья мистера Эггерта и мистера Ноббса. Тот, что так любезно принес настойку без задержек – как вам теперь известно, – Уилли. А два других – Бобби и Тимми.

Услышав свои имена, ученики провизоров, словно по команде, низко склонили головы перед детьми Бодрийяров. Хорошенько рассмотреть их лица издалека было сложно, потому как юноши то и дело смотрели в пол и держались отдаленных мест зала, а представить каждого из молодых сотрудников отдельно Николас нужным не посчитал. Герман, теперь предпочитавший держаться подальше от всех прилавков, приметил, что Тимми был шатеном, а Бобби имел такой же черный оттенок волос, как у него, и был значительно кучнее двух своих коллег. Знакомством такую встречу назвать было нельзя, однако отличать парней хотя бы по их макушкам уже было возможно.

– Уилли, будь же хорошим мальчиком до конца! Пойди на улицу, возьми для миссис Бодрийяр кэб да усади ее там покрепче.

Николас опустил на ладонь подмастерья маленький кожаный мешочек и смело передал ему жену из своих рук, словно эстафетную палочку.

– Хорошего пути, дорогая! – вновь показательно поцеловал ладонь супруги Николас.

– До свидания, мама, – хором проговорили сыновья, с беспокойством наблюдая за тем, как неохотно ведомая учеником провизора Ангелина оставляет лавку.

Мать, впервые добровольно расстающаяся с детьми на такой долгий срок, тревожно оглядела своих отпрысков и, наконец, скрылась из вида, закрывая за собой входную дверь в «Фармацию Б.».

Отец повернулся к мальчикам, а лицо его сменилось с приторно-вежливого на смиренно-довольное. Казалось, напряжение спало с его старческой спины, и этого расслабления он ждал довольно долго.

– Должно быть, вы заметили, что знакомство еще не окончено, дети. – Бодрийяр-старший махнул рукой, и два грузных парня, которые молча подпирали собой шкаф с пузырьками и бутылочками последнюю четверть часа, подошли к хозяину и встали за его спиной. – Это – братья Вуйчич. Они не слишком разговорчивы, но это и не входит в их список обязанностей. Валентин и Владан заботятся о нашей безопасности и в скором будущем будут работать с Германом.

Подчеркнув последние слова, Николас угрожающе улыбнулся старшему сыну, наблюдая за его реакцией. Тот лишь нахмурился и еще сильнее побледнел, не решаясь давать никаких комментариев сложившейся ситуации. Он внимательно осматривал тяжелые фигуры братьев, лица которых не выражали ничего, кроме прямой угрозы, которая, казалось, распространялась не только на недоброжелателей, но и на всех присутствующих.

Валентин и Владан были близнецами, и их схожесть выражалась не только в грубых, словно наспех собранных ленивым творцом чертах лица, но и в боевых травмах. У каждого из Вуйчичей был неоднократно сломан нос, на мягких тканях читались зажившие порезы, а под глазами залегли суровые темные тени, свидетельствующие о ночном или же вовсе круглосуточном образе жизни. Одежда громил соответствовала их типу работ и социальному классу, которому они наверняка принадлежали: мятые, клетчатые фермерские рубашки, небрежно накинутые серые жилеты и практически не повязанные, свободно болтающиеся галстуки. Даже садовник Бодрийяров обязан был держать свой подержанный гардероб в порядке, а потому такая свобода образов не на шутку удивляла. Казалось, этим подчиненным Николаса было дозволено намного больше, чем всем остальным.

– Здравствуйте… – значительно робее обычного произнес Вэл.

Герман продолжал сохранять молчание, пытаясь впитать в себя тот смысл, что отец закладывал во фразу о совместной работе.

– Герман, а ты у нас проглотил свой острый язык, позволь узнать? – слегка повысив голос, обратился к старшему начинающий раздражаться отец. – Или люди рабочего класса не милы такой белоручке, как ты?

– Отец, да Герман просто немного утомился… – начал было привычно защищать брата Валериан.

– Утомился! Да как же! – резко перебил младшего сына Николас. – Сейчас посмотрим, как…

Нарастающую гневную тираду отца прервал дверной колокольчик.

– Добрый день, господа, – послышался мягкий женский голос со стороны входа. – Мистер Бодрийяр, ваша гостья – на месте.

Вэл спешно повернулся к брату, схватив того за руку. Пользуясь тем, что хозяина аптеки отвлекла неожиданная посетительница, он отвел Германа подальше, за прилавок, и горячо прошептал:

– Очнись, братик! Ну ты чего, уснул?

Взгляд худощавого юноши, еще несколько мгновений назад прикованный к братьям Вуйчич, был обращен на женщину, что теперь разговаривала с их отцом. Однако о поле посетителя парень мог догадаться лишь по звуку голоса, который наделе выходил из склизкой красной массы, лишь отдаленно напоминающей человеческий силуэт.

– Кто это?.. – еле шевеля губами, произнес застывший Герман.

– Не знаю! – Валериан потряс брата из стороны в сторону, пытаясь привести того в чувства. – Но, кажется, она идет сюда, не забудь принять руку и поздороваться!

Кровавое существо, на сей раз почти не похожее на то, что уже возникало перед Германом на месте отца, двигалось плавно, огибая своим эластичным, немыслимым естеством торговые стойки, и направлялось прямо к отпрыскам Николаса. Еще мгновение – и прямо перед носом Валериана возникла длинная когтистая лапа, с кончиков которой густо спадала бордовая жидкость, заливающая стеклянную поверхность прилавка. К ужасу старшего брата, младший самозабвенно поднес уродливую конечность к губам, пачкая свое лицо в нечистотах.

– Меня зовут миссис Доусон, Валериан, – услышал Герман женский голос откуда-то из глубины массива красного чудовища. – А ты, должно быть, Герман?

Последним, что увидел старший сын Бодрийяра, были когти монстра, тянущиеся к его лицу. Он отступил назад, всем телом вжимаясь в полку с множеством бутыльков, пытаясь отстраниться от наваждения, что застилало его сознание.

Послышался звон стекла, а после – пространство вокруг заполонил резкий, стойкий запах.

– Благодари Бога, что это была карболка[8], а не лауданум[9], паршивец! – откуда-то издалека послышался голос отца.

Я отложил телефон. Детализированность рассказов Джереми росла в геометрической прогрессии, и я вновь не мог избавиться от ощущения, что меня водят за нос. Я точно знал, что Герман Бодрийяр, его племянник и особняк с названием МёрМёр существовали, равно как и почти немыслимая но все же существующая связь Оуэна и меня с этими людьми. Однако, когда речь заходила о подробных описаниях галлюцинаций человека, которого не было в живых уже два столетия, со скептицизмом становилось бороться все сложнее.

Я и сам видел многие вещи, но никогда такими, какими они были на самом деле. Размытые силуэты, невнятные эпизоды, конкретные ключевые детали… Все это могло загораться в памяти, словно редкая вспышка от заброшенного маяка, но составить пошаговую историю из последовательных действий я был не способен. Разве что каждое из своих видений мне бы приходилось записывать в течение многих лет. Этот мужчина же, в свою очередь, описывал давно ушедшее так, словно пересказывал мне сюжет своего любимого, сто раз пересмотренного фильма.

Может быть, фантазии Джереми и вовсе не имели ничего общего с реальностью и являли собой выдачу желаемого за действительное? Кем был этот человек? И что ему на самом деле было от меня нужно?

– Я помню наш уговор, – нерешительно начал я запись нового голосового, измеряя небольшое пространство комнаты шагами. – Но я искренне не понимаю, как ты можешь помнить такие детальные описания всех этих мест, монстров… Всего! Я продолжу слушать. Но, не могу заставить себя верить тебе безоговорочно. Так как наш разговор откровенный – ты должен об этом знать.

Время близилось к полуночи, и рабочий день Оуэна был в самом разгаре. Однако его ответа не пришлось долго ждать.

– Мне и в голову не приходило, что ты забыл о моей медицинской карте, – открыто усмехался он, намекая на находку Константина в психдиспансере. – Ты считал себя сумасшедшим, когда восстанавливал память, однако вокруг тебя были люди, Боузи. Вокруг меня не было никого, кроме врача. То, что ты пережил, коснулось меня в трехкратной форме. С большой разницей в том, что добрые дядюшки не бросались мне на помощь с объяснениями о том, что на самом деле произошло. Доброй ночи.

Поджав губы, я закончил прослушивание и поставил телефон в авиарежим. Впервые в жизни мне пришлось оказаться на противоположной стороне. Я так яро боялся стать для всех сумасшедшим, что теперь с готовностью отрицал то, что не был способен понять сам.

Возможно, мне стоило быть милосерднее.

Глава 3

– Дорогуша, – язвительно цедил Джереми, обращаясь к девушке, которая выглядела в точности как любая бьюти-блогерша с количеством подписчиков свыше пятидесяти тысяч. – Я не понимаю твой вопрос.

Наша комичная компания, состоящая из самого противного в мире заказчика в самом расцвете сил (за глаза я уже начал идентифицировать его как «деда» в связи с абсолютным незнанием современных шуток и веяний), эсэмэмщицы Эрики, типаж которой не пришелся первому по душе (хотя обычно бывало только наоборот), редактора сайта Дэнни с несоразмерно огромными, но модными оправами на пол-лица (наверное, они были нужны для того, чтобы скрыть надуманные недостатки его кожи) и отвратительно тощего крошечного паренька в шапке, которая, казалось, давно приросла к его волосам (да, я о себе), – расположилась на квестовой аллее, заняв самый неприметный кованый столик в углу.

– Уважаемый. – Раз уж взгляд Оуэна не собирался опускаться ниже ярко накрашенных глаз Эрики, в едкости она не отставала. – Я повторюсь. Ваша задумка про «прийти в гости к психу» – это антитренд. Никому больше не интересны тусовки с фриками, вы это понимаете? Должна быть хоть какая-то цель.

– М-м-м… – мычание Дэнни должно было работать как попытка резонировать, но на самом деле представляло собой лишь боязливые бессмысленные вставки, которые никак не влияли на медленно разгорающийся конфликт. – Мы не пытаемся обесценить вашу идею… Но вы хотите, чтобы продукт продавался… М-м-м… Для этого нужна правильная упаковка… Позиционирование… Ваш главный герой, в квесте…

– Мистер О, – еле сдерживая смех, вставил я.

– М-м-м… да, мистер О, – редактор жевал губы, боясь поднять взгляд на того, чья фамилия абсолютно «неожиданным» образом совпадала с именем центрального персонажа. – Вот, м-м-м, кто он такой? Какая у него… мотивация?

Я больше не мог реагировать на этот фарс спокойно и прыснул в кулак.

– И с чего ты посыпался, придурок? – местная красотка прожгла меня уничтожающим взглядом. – Где-то была разрывная[10], и мы ее пропустили?

Джереми повернулся ко мне и улыбнулся так, словно действительно понимал значение слова «разрывная». Наверное, имитировать ясность происходящего в кругу зумеров ему помогала любовь к перевоплощениям. Однако я был готов поспорить, что старика Сэма изображать Оуэну было куда проще. В конце концов, с ним у моего «личного врага» была не такая уж и большая разница в возрасте.

– Боузи – такой же невольный заложник моей компании, как и вы двое, – нарочито дружелюбно проговорил Джереми. – Пусть сидит, никому не мешает.

– Пусть помогает, он же был ответственным за этот проект! – раздраженно заметила сммщица. – Это – твой клиент, он недоволен продажами, вот и разгоняй!

Я сделал глубокий вдох. Если бы коллеги только знали, как на самом деле безразличен Оуэну размер прибыли, которую приносит «Исповедь»! В его голове проект свою цель давно выполнил, и свой главный трофей в дурацкой шапке он уже получил. Постройка проекта по мотивам нашего общего прошлого была лишь «нативным» способом восстановления моих воспоминаний, его личной хотелкой, которую нужно было удовлетворить в моменте. Теперь ответственность за этот несчастный классический квест с примесью жанра «прятки в темноте» нес Боб, который и забирал с него основной заработок. Невостребованность «Исповеди мистера О» беспокоила лишь главного босса и никого больше.

Но Джереми, как главный зачинщик, все же отдувался за собственную бурную фантазию и пагубную привычку разбрасываться деньгами. Раз уж он являлся непосредственным учредителем, то обязан был присутствовать на подобных рабочих встречах, даже против своей воли. Судя по всему, свое упущенное личное время он предпочитал компенсировать гадским поведением, которое включало в себя ряд замечаний к работе в конец обленившихся (как ему самому казалось) сотрудников компании «ESCAPE». Как мне это было знакомо!

Вероятно, я оказался за этим столиком как тот, кто уже успешно прошел через такой аттракцион и чудом смог сохранить рассудок. Результат, как говорится, был на лицо.

– Вся соль в том… – я почесал в затылке, стараясь принять максимально непринужденный вид, – что главный герой – не просто маньяк-психопат. Он… вроде как хочет показать свои воспоминания посторонним…

– Потому что больше некому, – бесцветно добавил Оуэн, рассматривая невидимую точку над головами Эрики и Дэнни.

– А прячутся они тогда зачем? – девушка горестно сдвинула свои хорошенькие бровки и покачала головой. – Вообще ничего не стыкуется. Хотел показать – пусть показывает. Зачем нужна эта беготня по дому?

– Я бы сказал… – Дэнни снял свои оправы, потерянно осматривая поверхность стола. – Стало, м-м-м, только сложнее. Теперь цель персонажа противоречит изначальной легенде… М-м-м… У вас написано: «Пройдите все предлагаемые им испытания, чтобы выжить»… М-м-м… Если цель мистера О лишь что-то показать… Что же ставит под сомнение, м-м-м… то, что игроки выживут?

– Так, хватит.

Джереми вальяжно поднялся со стула и придвинул его к столу, намекая на то, что наша бесполезная беседа, наконец, окончена.

– Если вы не в состоянии понять элементарное, тут уж я помочь не в силах. Возможно, однажды в вашей жизни что-то пошло не так – и теперь вы утратили способность думать, детки, – Оуэн расплылся в брезгливой улыбке. – А если вы считаете, что я намерен переквалифицироваться в маркетолога и научить вас работать, то глубоко ошибаетесь.

Лицо Эрики вытянулось. Дэнни, в свою очередь, спешно надел очки и вновь беспомощно посмотрел на меня. Но, прежде чем я успел приступить к разбору наломанных дров, Джереми направился к выходу. Уже со спины он окликнул меня:

– Дуглас, ты просил аудиенции. У меня осталось полчаса.

Небольшая, достаточно захламленная, но все же уютная комната мальчиков в мансарде в этот час была заполнена теплым золотым светом. Пользуясь редкой для этого времени года благодатью в виде солнечных лучей, Герман занимал общий стол у высокого окна.

– Кто на этот раз? – лениво бросил ему Вэл со стороны своей постели.

– Ласточка, – умиротворенно улыбаясь, ответил старший брат.

Любимец Ангелины перенимал ее привычки с ранних лет. Таксидермия не стала исключением. Будучи привязанным к матери, Герман проводил с ней все время, свободное от постоянных занятий. Как он отмечал про себя – Лина была предрасположена к искусству и имела особое художественное чутье, которое ярко проявлялось во всякой деятельности, что была женщине по силам.

Крошечные чучелки, что она собирала из самых разных видов местных птиц, удавались ей особенным образом. Стоило миссис Бодрийяр выйти в свет с новой шляпкой – о причудливых композициях из тушек еще долгое время ходили слухи, а после – всего несколько недель спустя – в дом съезжались все экстравагантные модницы из города для того, чтобы сделать заказ на украшение для головного убора или одежды. С тех пор как «бесполезная» супруга Николаса смогла, хоть и невольно, но все же превратить свое небольшое хобби в способ дополнительного заработка, глава семьи против таксидермии не был. Напротив – как только старик появлялся на торжественном приеме, он неустанно приглашал самых заметных дам посетить их «домашний модный салон».

Ангелина относилась к своему ремеслу как к дани уважения, что она старательно отдавала безвременно погибшим маленьким существам, и сын поддерживал ее мысли, развивая посылы подобной деятельности лишь глубже. Герману казалось, что смерть при создании новой «оболочки» отступает на задний план и становится не горем, а обстоятельством, с категоричностью которого вполне можно бороться. Заинтересованный идеей вечного цикла жизни, юноша уходил дальше создания необычных украшений и мастерил полноценные образцы, которые с большой аккуратностью и интересом помещал под стеклянные колбы, в быту служившие медицинским целям. Стеклянных колпаков в доме Бодрийяров было в достатке. Еще во времена открытия первой «Фармации Б.» дедушка Джек использовал их для демонстрации собственных экспериментов с человеческими органами, но после осознал, что такое подобие анатомического театра пугает современных посетителей, и забросил стекляшки без дела, скрывая их от чужих глаз в своем рабочем кабинете. Хорошенько очистив колбы, старший сын Бодрийяров с восторгом принял их в дело, расставляя собственные «экземпляры» в пределах их с братом и без того довольно тесной для двоих повзрослевших детей спальни.

Сегодняшняя ласточка была найдена Линой во время утренней прогулки с травницами и подарена сыну сразу после возвращения домой. Ее тушка казалась больно объемной для украшения дамского головного убора, а потому домом несчастной после ее естественной кончины теперь должен был стать стеклянный колпак. В течение дня косточки были очищены и отварены, а тушка – подготовлена для финального аккорда. Оставалось лишь аккуратно собрать скелетик и набить его соломкой, чтобы не потерять идеально созданную природой исходную форму.

Герман корпел над мелкой работой, водружая на нос причудливые пенсне, также найденные в кабинете, который когда-то принадлежал Джеку, а теперь был личным убежищем отца. Вылазки туда старший сын мог совершать лишь по ночам, несмотря на то что все то, что Николас считал конфиденциальным, его совершенно не интересовало. Главным образом, предметом его страсти становились антресоли, в которых скрывалось то, что Бодрийяр-старший не считал полезным и как-либо применимым. Подобие очков с двойными стеклами скрывалось за кипой исписанных вручную бумаг. Но почерк их владельца был неузнаваем и неразборчив, а потому юноша не решался тратить драгоценное время отсутствия отца на их полноценное прочтение, лишь изредка цепляясь за самые интересные медицинские факты.

Ему случалось быть пойманным отцом всегда один раз, и тогда уговоров Мари хватило для того, чтобы оставить нерадивого отпрыска без наказания. Нянечка сокрушалась и плакала навзрыд, готовая принять любую муку от главы семьи за дорогого сердцу воспитанника. Разбуженный и тогда слегка приболевший Николас сдался быстрее, чем предполагал сын, и оставил их с нянькой в покое. Такого везения ждать снова не приходилось, и ночные вылазки Германа стали явлением еще более редким. В конце концов, все необходимое для работы над чучелами было уже найдено. Теперь играть в «воришку» можно было продолжать разве что из любопытства.

Увлечение старшего отцом, естественно, не одобрялось. То, что он мог позволить жене, считалось штучками дамскими и для мужа, даже юного, совершенно несвойственными. Спасало только то, что посещать детскую всегда было ниже достоинства Николаса, а рабочее время в «Фармации» выпадало на световой день, в который и старался уложить свою работу Герман. Валериан, регулярно становившийся свидетелем создания нового «экспоната», относился к старшему брату с легким скептицизмом, но все же неизбежной теплотой и папе ничего не докладывал. Несмотря на стремления младшего показаться взрослым лучше, чем есть (казалось, этой привычки он понабрался в школе), за периметром родительского наблюдения Вэл все еще оставался озорным и «живым» мальчишкой, который любил коллекционировать тайны и сурово хранить их, словно настоящий джентльмен.

– Фу! Какой же запах у твоего творения! – брезгливо заметил мальчик, расположившись на кровати с книгой.

– Это не от нее… – старший пораженно застыл, словно был в мгновение заморожен невесть откуда взявшимся ледяным проклятием. – Это карболка.

– Ты на руки, должно быть, опрокинул весь сосуд! – весело было хихикнул брат, но вдруг заметил, что длинные руки юноши застыли в неестественном положении. – Герман? Что стряслось?

Худые, угловатые плечи парня дрогнули. Он тряхнул головой, ощущая, как наваждение, окрашенное в кроваво-красный цвет последнего увиденного им монстра, начинает застилать сознание. Вдох. Выдох. И снова вдох. Забывая о том, что лишь с минуту назад обработал руки, Герман поднялся и приоткрыл окно напротив рабочего стола.

– Я бы мог открыть! – насупился Валериан.

– Ты не дотягиваешься, – все еще безэмоционально ответил старший брат.

Еще несколько минут, и то, что являло собой кошмар наяву, начало отступать. Однако липкая, когтистая лапища все еще терзала подсознание, являя собой конечность неясного владельца нечеловеческого происхождения.

– Послушай, Вэл… – как бы между делом начал темноволосый юноша. – Та или тот… кто заходил в аптеку тогда, после того как отец представил нам громил…

– Вуйчичей? – совершенно неуместно, по мнению старшего, отметил мальчишка. – Это была миссис Доусон.

– Миссис Доусон… – Герман посмаковал имя и решительно снял пенсне, чувствуя, что не сможет продолжить работу, пока не выяснит правду. – Она… Эта леди не выглядела… Каким-то причудливым образом?

Младший рассмеялся, и несколько непослушных светлых локонов непроизвольно упали на его хорошенький лоб. Такая картина была способна разогнать любую тьму и в особенности тот тяжкий груз, что висел над домом Бодрийяров. Старший брат считал Валериана одним из самых милых существ на этом свете. Оставалось надеяться, что с таким отцом, как Николас, ребенок не утратит эту чистоту слишком скоро.

– Ну, конечно же, она – чрезвычайно привлекательна! Но можно ли это назвать причудливым, я не имею ни малейшего понятия.

– Хм.

– Как не стыдно тебе хмыкать в адрес такой чудесной и абсолютно несчастной женщины, – мальчик иронично вскинул брови и горделиво глянул на старшего брата, чувствуя свое превосходство в конкретном знании. – Мог бы быть повнимательнее и все давно узнать. Эта леди – вдова.

Неужели тот образ, возникший в глазах юноши, мог быть следствием трагедии, что пережила миссис Доусон? Но почему та масса, что окружала ее естество, стекая с конечностей багровыми каплями, была так похожа на кровь?

Чей грех носила на себе та красавица, чье лицо было скрыто под невидимой другим, обезображивающей скверной?

– Ну и что же ты там читаешь, маленький всезнайка? – по-лисьи усмехнулся Герман. – Да так внимательно, словно прямо в твою кудрявую макушку вкладывают тайные знания.

К удивлению парня, Валериан смутился и наскоро спрятал свое чтиво под подушку, занимая защитную позицию:

– Не скажу тебе!

Брат сдвинул брови и примирительно поднял ладони вверх, словно демонстрируя, что никакого тайного орудия у него не припрятано.

– Я никогда не стану забирать то, что принадлежит тебе, Вэл, – тихо проговорил он, наблюдая за тем, как мальчишка насупился и обхватил колени руками. – Я лишь поинтересовался твоим увлечением.

– Не скажу, и все тут.

Казалось, что младший хотел добавить что-то еще, однако несказанное прервал истошный крик, доносящийся до мальчишек со стороны общего коридора второго этажа.

Валериан не шелохнулся и лишь отвел взгляд.

– Это мама! – в противовес брату Герман не смог сдержать паники и тут же вскочил с места. Открыв один из ящиков под столешницей, юноша выудил оттуда кусок мешковины. С помощью него он разумно скрыл свое рабочее место, прежде чем покинуть комнату бегом.

Плутать по коридору в поисках источника звука долго не пришлось. На втором этаже дома Бодрияйров обжиты были лишь пять комнат: две родительских (потому как мать была обязана иметь собственные покои), детская, кабинет и библиотека. Слуги, как и полагается в подобных случаях, проживали в отдельной пристройке, которая с главным зданием была связана лишь коридором, ведущим прямиком в кухню.

Громкий, тревожащий все естество старшего сына звук исходил из спальни, которую Лина и Николас делили на двоих.

Женский голос больше не был похож на крик, но все еще истошно надрывался, являя собой то ли мученические мычания, то ли стоны. Одно было ясно точно: Ангелина была в беде.

Пересекая пространство прыжками на свои тонких и длинных, как у кузнечика ногах, Герман достиг двери, ведущей в нужную комнату. Но стоило ему взяться за округлую резную ручку, звук словно стал тише.

Спальня была заперта на ключ.

Нервно оглядываясь, юноша искал взглядом знакомый силуэт кого-либо из слуг. Вдруг именно сейчас была затеяна уборка в кабинете? Или, быть может, преподаватели сегодня задержались в библиотеке после занятий? Но, кроме того ужасного вопля, что продолжал доноситься до ушей парня, вокруг царила тишина. Время было послеобеденным, и все домашние были заняты приготовлением ужина.

Успеет ли он добежать до кухни?

Что если матери необходима помощь прямо сейчас?

Единственным способом узнать был метод, строго-настрого запрещенный для всех уважающих себя джентльменов и леди. О том, что так поступать нельзя, было написано во всех существующих предписаниях по этикету:

«Подслушивать и подглядывать – для ребенка абсолютно недопустимо и должно караться самой строгой мерой. Застав свое чадо за этим занятием, назначьте наказание по меньшей мере в тридцать розг».

Герман не знал точно, но был убежден, что правила, которыми руководствовались их учителя и в школе, и дома, выглядели именно таким образом. Разве что розог могло быть больше или меньше – в зависимости от настроения того, кто планировал их раздать.

Однако, если мать действительно нуждалась в срочной помощи, он был готов вытерпеть и сто ударов, только бы кошмар наяву прекратился.

Упав на колени, юноша приблизился к замочной скважине и заглянул туда, напряженно осматривая тот кусочек пространства, что был открыт его взору.

Но Ангелины нигде видно не было.

К огромному ужасу старшего сына, в спальне своих родителей он лицезрел то, что никак нельзя было рационально объяснить.

Прямо перед супружеской кроватью черное липкое существо, что однажды оказывалось в кабинете отца на его месте, сминало под собой схожего монстра, чуть меньшего размера. Их взаимодействие воспринималось глазами, но не могло уложиться внутри головы.

Герман отчетливо видел, как один пожирал другого, еще живого – целиком.

– Мама! – пытаясь избавиться от очередной жуткой картинки, юноша усиленно моргал, тер глаза и продолжал кричать. – Мама, где вы?! Откройте же дверь!

Черная масса, которую образовывали невиданные скользкие тела, все больше обретала единение. Крики старшего сына Бодрийяров тонули в отвратительной сцене, что он лицезрел. Они не могли до него дотянуться – ведь дверь была крепкой преградой, но то, что он видел, задевало его нутро своей неясностью, навсегда оставляя внутри едва заметный темный прогал.

– Ну, будет кричать.

Валериан, покинувший детскую, не выглядел ни испуганным, ни взволнованным. Он смотрел на парня в упор, так, словно надрывные стоны до него и вовсе не доносились.

– Вэл, там мама! – потерянно проговорил юноша, чувствуя, как в уголках глаз начинает жечь. – И я не могу ей помочь!

– Нет там никого, – теперь младший смотрел на Германа будто бы с сожалением. – Идем, займешься своей пташкой. Мне страсть как интересно!

Мальчишка подошел ближе и обнял угловатые плечи брата, наваливаясь на них всем своим небольшим весом. Старший вновь был «заморожен» и словно отказывался слышать то, что ему говорят. Его рука оставалась неподвижно лежать на дверной ручке, а лицо застыло неподалеку от замочной скважины.

– Пойдем, кому говорю! – приложив усилия, младший Бодрийяр все же смог оторвать напуганного родственника от пола. – Придумаешь тоже…

– Я правильно понимаю, что это было…

– Насилие, – тем же спокойным тоном, что и полчаса назад, на аллее, продолжил за меня Джереми. – Он видел насилие отца над матерью.

Я тряхнул головой и закрыл лицо руками. Каждая из баек Оуэна содержала в конце неизменно оглушительный плот-твист[11], после которого мне требовалась многочасовая «реабилитация».

Шутку о том, что «дед» устраивает мне сеансы просмотра концовок из работ Хичкока, пришлось попридержать. Все же я обещал себе быть милосерднее. Да и сегодняшняя тема так называемых воспоминаний к шуткам совершенно не располагала.

– Не могу раскусить Валериана… – наконец решился задать вопрос я. – Там действительно никого не было, или это – газлайтинг?

– Газ… чего? – мужчина сморщился так, словно я использовал в публичном выступлении особенно едкое ругательство.

– Боже, опять забыл, что ты старый! – я натянуто посмеялся, пытаясь хоть немного разрядить атмосферу, которая теперь, казалось бы, была напряжена до предела. Еще чуть-чуть, и со стен лаунж-зоны, в которой мы торжественно восседали без повода для праздника, посыпятся искры. – Газлайтинг – это когда тебя упорно убеждают в том, что чего-то нет, хотя оно на самом деле, естественно, существует. Ну, знаешь… Могут ссылаться на то, что ты болен, например.

– А. Константин, – с усмешкой констатировал Оуэн.

– Типа… того. – Несмотря на то, что я еще никогда об этом не думал, было вполне вероятно, что Джереми провел верную связь.

– Теперь понял, Боузи, – мой собеседник развел руками. – Конечно, было. Иначе бы у меня не было ответа на твой вопрос о том «что» это было.

– Справедливо, – я нервно сглотнул, чувствуя, как подтверждение моих мыслей впивается в сознание неприятной хваткой. – Но как ты узнал?

Мужчина вновь усмехнулся:

– Однажды Валериан ему скажет сам.

Глава 4

Несмотря на то, что путь от работы до дома, где мы еще менее полу года назад жили вместе с Ней, был мне хорошо знаком, мое хилое тельце отчаянно потряхивало от стресса. Выученная наизусть череда улиц виделась мне будто в новинку. Я не узнавал магазины, супермаркеты, торговые центры и станции метро. Все дело было в том, что теперь я, по безумному для самого себя стечению обстоятельств, смотрел на них новым взглядом.

Возможно, не меньшую роль в моих ощущениях играл крайне неожиданный водитель. По правую сторону от меня сидел небезопасный для меня, во всех смыслах, Джим, не противоречивый, но крайне заинтересованный во всем, что было со мной связано, доктор Константин, и загадочный и все еще пугающе раздражающий меня Джереми Оуэн. Просить его об услуге я решился сам. И выбор этот был не случаен. Он не имел никакого отношения к моей личной жизни, а потому не стал бы задавать вопросов, что бы ни случилось во время встречи с бывшей подругой. На данном этапе, мы оба относились к ней скептически. Мистер О – с благодарностью, приправленной сомнением из-за того, что названная сестра так быстро рассказала обо мне все, что знала, стоило ему начать платить, и я – с горечью, сопровождаемой разочарованием от того, что мой единственный близкий человек утратил огромный процент доверия, который формировался между нами с самого раннего детства.

Уже вторая по счету наша встреча проходила в непривычном месте и в непривычное время: казалось, если такой тайминг станет нормой, я, наконец, смогу отладить режим сна. Но в случае с Оуэном ожидать можно было чего угодно, поэтому я предпочел бездумно отдаться в лапы обстоятельств, к чему бы ни привел результат. В конце концов, повышенный уровень адреналина, обоснованный присутствием Джереми в поле моей видимости, позволял немного отвлекаться от паники, что постепенно охватывала меня по дороге к бывшему месту жительства.

– Возвращаясь к твоим шуткам про мое любимое кино… – начал мой попутчик издалека. – Следующий эпизод, о котором я расскажу, был значительно позже того, что мы обсуждали в прошлый раз.

– А? И как ты это определяешь? – с недоверием поинтересовался я.

– По Валериану, – этот его ответ прозвучал особенно глухо.

Вероятно, образ младшего братца из прошлой жизни бередил его раны не меньше, чем смерть племянника в лифте.

– Ты что-то частенько про него болтаешь, дед, – я называл его так не впервые, но это обращение каждый раз вызывало у Джереми презрительное фырканье, и я не мог отказать себе в удовольствии его позлить. – Хочу сказать, чаще, чем о Реймонде.

– В моей истории Реймонд еще не родился. – На лице Оуэна мелькнуло что-то похожее на особенное отвращение. – И лучше бы… Лучше бы так и оставалось.

Несмотря на то, что собственную связь с Реем я до последнего отрицал, отвергая все очевидные для Джереми доказательства, после таких слов что-то внутри меня неприятно булькнуло и провалилось вниз, вызывая подобие изжоги.

– Ну такое, – только и смог буркнуть я.

Мой «личный враг» весело захохотал.

– Боже, я образно, образно, Боузи! – Что-то в моих словах буквально подняло ему настроение, а не просто сыграло роль шутки. – Более позитивного события, чем рождение мальчика, в этой семье просто не придумать! Но до этого случится еще много всего… неприятного. Мне бы хотелось ему лучшей судьбы, вот и все.

На въезде в спальный район мы, привычно для меня, угодили в пробку. Оуэн достал свой телефон из нагрудного кармана костюма и принялся строчить сообщения.

– Строишь квест для еще одного кудрявого парня, похожего на племянника Германа? – моему настроению на остроты можно было только позавидовать.

– Я сейчас тебя высажу, – с абсолютно серьезным лицом проговорил Джереми, не отрываясь от экрана смартфона.

– Мне просто всегда хотелось посмотреть, с каким лицом ты шлешь эти гнусные подмигивающие смайлики.

Мистер О скорчил ехидную гримасу, напоминающую легендарную улыбку Гринча, и на этот раз оглушительным смехом залился и я сам.

Скажи кому, что буду веселиться в машине Мистера Буквы из-за его театральных выходок, – не поверят.

Конторка в «Фармации Б.», которая гордо звалась Николасом «рабочим кабинетом», сегодня была заполнена людьми. В центре комнаты без окон стоял крохотный стол, на котором умещалось бесчисленное множество бумажных кип с цифрами о доходности, еще один экземпляр вездесущей «Фармакопеи» и письменные принадлежности. Именно из этой комнатки площадью не более двадцати квадратных метров выходили все официальные документы за подписью хозяина прибыльного дела, помеченные широким размашистым автографом да оттиском удостоверяющей печати.

Как и в главном зале, на полках шкафов и ящиков, заполняющих боковые пространства, хранились склянки – как пустые, так и уже наполненные необходимыми снадобьями, стояли пустые короба, оставшиеся бесхозными после поставок, и покоились запасные инструменты, которыми пользовались мистер Эггерт и ученики на его так называемой «кухне».

Перед владельцем, который восседал за этим игрушечным столом так же гордо, как и за домашним, неровным полукругом собралась компания, состоящая из его подросших сыновей, а также Владана и Валентина Вуйчичей.

– Хотелось бы услышать хорошие новости, мальчики, – набивая свою любимую трубку свежим табаком, обратился старик к окружающим. – Сможете ли вы меня порадовать?

Валериан, теперь почти догнавший старшего брата по росту, выпрямился и сделал шаг вперед. Его силуэт сиял уверенностью и решимостью, чего нельзя было сказать о Германе, который, казалось, старался скрыть свое все еще довольно астеничное тело между высоких полок.

– Есть, отец, – Вэл, как и всегда, бодро улыбался родителю, но на сей раз его эмоции едва ли можно было назвать дежурными. Казалось, парнишка действительно был доволен собой, и собственными успехами ему не терпелось поделиться. – Сегодня вышел из кэба кварталом раньше, для того чтобы все хорошенько рассмотреть!

Николас удовлетворенно кивнул, намекая сыну на то, чтобы тот продолжал.

– Лавка Корбена закрывается. – Для пущей доказательности результатов парень принялся загибать пальцы. – Биддеры закрываются. А Майклсоны и Куинси сегодня утром начали выносить короба с посудой и грузить их в поклажу!

Бодрийяр-старший потер руки и поднял умиротворенный взгляд на близнецов-исполинов:

– Значит, поработали плотно, господа?

Владан и Валентин поочередно кивнули. Для обывателя их лица были абсолютно одинаковы и неотличимы, но работа в компании этих выдающихся, практически сказочных персонажей давала о себе знать. Теперь старший из братьев Бодрийяр точно знал, что Валентин был несчастливым обладателем легкого косоглазия, которое было заметно лишь при внимательном изучении словно наскоро слепленного лица, и понимал, что ответ перед отцом держал именно он:

– Юный господин говорил, – громила сделал шаг вперед подобно Вэлу и беспардонно указал пальцем на Германа, который продолжал свои попытки слиться с пространством, но теперь был пойман с поличным. В речи близнеца читался грубый, нераспознаваемый акцент с рыкающими, твердыми согласными. – Мы и делали.

– А «юный господин» изволил сделать что-то сам, Владан? – Николас обращался к другому, менее разговорчивому «охраннику» не случайно. За двоих всегда говорил именно тот, кто соображал лучше и, следовательно, мог думать. А думы, как казалось Бодрийяру-старшему, довольно быстро могут довести до навыка лгать.

В лад ан пока что думать не научился. А потому соврать не мог ни в коем разе.

– Нет, господин. Он показывал, – послушно и честно отрапортовал близнец.

Валентин поднял виноватый взгляд на Германа и сделал шаг назад. Собственно, винить Вуйчичей в узколобости было делом бессмысленным и глупым. А научить их врать Николасу было такой же бесполезной затеей, как попытки заставить пса разговаривать.

За время, что было выделено юному Бодрийяру на взаимодействие с эксцентричными иностранными сотрудниками отца, он успел найти в них то человеческое, что давно затаилось где-то в глубине, под пучиной горьких жизненных обстоятельств. Близнецы были иммигрантами, которые попали в страну со своим прежним хозяином, а после остались в полном одиночестве после его неожиданной пропажи. Однажды дождливым вечером они прибились переночевать под карнизом «Фармации Б.», словно бездомные, – и были найдены задержавшимся Николасом несколькими часами позднее. Несмотря на гигантский рост и объемы, Вуйчичи по своему поведению напоминали пятилетних малышей, которые просто не умели чувствовать ничего, кроме постоянной благодарности за то, что о них позаботились. Ощущение нужды в оплате долга заставляло их выполнять работу любого характера, а Николас, будучи искусным манипулятором, казалось, ждал встречи с Владаном и Валентином всю жизнь.

Теперь Герману было ясно, от какой грязной работы громилы избавляли отца.

И осознание того, что близнецы совершали требуемые поступки абсолютно бессознательно, заставляло старшего сына не просто бояться Николаса, а искренне и от всей души его ненавидеть.

Отчасти «пригретые» этим тощим темноволосым юношей, Вуйчичи быстро зауважали нового предводителя и были готовы ради него на все.

Но главнее того, кто, как считали братья, спас им жизнь, в «Фармации» все еще не было, а потому их симпатии к Герману в ситуациях, как текущая, суждено было отойти на второй план.

– Значит, показывает… – почти не разжимая зубов, выдавил Бодрийяр-старший. – Знаешь ли, многоуважаемый «юный господин», – тыкать пальцем я мог и без твоей неоценимой помощи.

Услышав тон отца, нерадивый сын поджал губы и с большим усилием выдавил вежливую улыбку.

– Разумно, отец. – Для придания словам большего (но вовсе не существующего) почтения юноша склонил голову. – Однако Владан и Валентин справляются на отлично и без меня. Моя сила не ровня им и никогда не станет, сколь я ни старайся.

– «Справляются на отлично!» – эхом произнес отец, коверкая голос старшего сына и придавая ему писклявых интонаций. – О том, как справляются мои работники, изволь судить мне. Мои указания были предписаны четко. Ты сопровождаешь их всегда, а не только тогда, когда тебе захочется!

Оставалось всего мгновение до момента, когда Николас перейдет на крик и вновь начнет багроветь своим морщинистым лицом. К всеобщему счастью, надвигающаяся ссора была развеяна появлением гостя. О его приходе свидетельствовал уже привычный для всех дверной колокольчик.

Николас замолчал. Он выставил ладонь вперед, наказывая соблюдать тишину всем присутствующим, и прислушивался к происходящему за дверью что есть мочи. Когда у Бодрийяра-старшего хватало свободного времени, он непременно садился за наблюдательный пункт и внимательно отслеживал каждое слово, сказанное мистером Ноббсом в главном зале.

Приветствие для провизора и Тимми, который сегодня работал с мастером в паре, было произнесено знакомым женским голосом. Еще до того, как дверь в конторку открылась, все присутствующие знали, кто намеревался их посетить.

– Добрый день, уважаемые, – практически нежно произнесла миссис Доусон, вплывая в кабинет. – Как идут ваши дела?

Бодрийяр-старший, словно ошпаренный, подорвался с места и поспешил взять и поцеловать руку гостьи, склонившись в полупоклоне.

– Чудесно, дорогая мадам! – распинался он, одаривая женщину одной из своих самых ненатуральных улыбок. – Но вы нам – как настоящий яркий лучик в этом темном царстве. И что же вас привело?

Герман наблюдал за взаимодействием отца и вдовы с большим сомнением, чем все присутствующие. Годовой опыт работы с отцом научил его отличать актерские этюды от реальных событий, а потому в том, что спектакль сейчас был разыгран специально для сыновей, сомнений не оставалось. По истечении времени старшего отпрыска радовало лишь одно – тот кровавый образ, что являлся ему вместо женщины, появлялся в ее присутствии все реже. Теперь он мог хорошенько рассмотреть то, что однажды Валериан окрестил как привлекательность.

Роскошные темные кудри Эмили Доусон покоились в причудливой прическе, спрятанной под богато украшенной таблеткой. Ее наряд, никак не соответствующий статусу вдовы, имел темно-бордовые оттенки и состоял из дорогих тканей, доступных для покупки лишь высшему сословию. Случайного взгляда на такую женщину было достаточно для того, чтобы узнать о ее достатке и, должно быть, весьма богатом наследии, что оставил покойный мистер Доусон.

Кожа ее была, как и полагалось у современных красавиц, бела, словно мел, но, в отличие от покровов Ангелины, имела здоровый подоттенок. Краски для лица на Эмили было лишь чуть, но каждый взмах кистью подчеркивал свежесть и благородство всех ее черт. Выделялся лишь искусственный, почти чахоточный румянец, который превращал и без того стройную женщину с осиной талией в чрезвычайно хрупкое существо.

Словом, миссис Доусон была из тех женщин, что умели хорошо сочетать собственные достоинства с благами, доступными для их улучшения по последней моде.

– Пришла за вашим младшим мальчиком, – тонким голоском отвечала гостья, напуская своему образу пущей наивности. – Говорят, его нужно поучить на знание эликсиров. Готова содействовать такой важной миссии, сэр.

Лишь услышав свое имя, Валериан вновь как по команде выступил вперед:

– С удовольствием подберу вам необходимый, мадам!

Николас радостно всплеснул руками и, не отрывая взгляда от сына, произнес:

– Ну что за радость мой Вэл! Дорогая миссис Доусон, вы должны знать, как я горжусь им! Четырнадцатилетний мальчишка, а любому подмастерью, что старше на декаду, даст фору!

– Не сомневаюсь в том, что наследник справляется ничуть не хуже отца, – приторно улыбнувшись, женщина, наконец, обратила свое внимание на стоящего, как жердь в углу, Германа. – Должно быть, и старший показывает отличные результаты!

– О, здесь нам предстоит еще поработать, – Николас покачал головой с фальшивым расстройством. – Талантливый юноша, нуждается в дисциплине. Впрочем, именно этим мы и займемся после вашего ухода!

Закончив взаимные словесные лобызания, пара собеседников разошлась. Николас вновь занял место за столом, а Эмили Доусон подала руку Валериану, для того чтобы тот вернулся с ней в зал так, как подобает этикету.

– Мы не будем вам больше докучать! – напуская еще больше очарования, женщина вынула из рукава платья крошечный веер и замахала им перед лицом. – После урока, так уж и быть, вам, Николас, отчитаюсь!

– Всенепременно, дорогая! – проговорил в ответ старик и приветливо помахал ладонью так, словно провожал Эмили и младшего сына в долгую дорогу.

Оставшись наедине с отцом, Герман вдохнул в раз потяжелевший воздух и побледнел. Наступления именно этого мгновения он боялся более всего. И самым отвратительным было то, что он знал наперед, что будет происходить дальше.

– Отец, – серьезно начал было юноша. – Я понимаю, что мое неучастие является проступком.

– Да что вы говорите, «юный господин»! – продолжал издеваться над обращением Вуйчичей Николас. – Должно быть, страх ударил в вашу голову и вернул в эту пустую коробочку несколько разумных мыслей.

В конторке повисла пауза, не предвещающая ничего хорошего. Николас, пребывающий в очевидном восторге от такого напряжения, вновь закурил.

– Да поздно уже, – равнодушно произнес старик, словно вел беседу о погоде. – Учиться как подобает ты не способен. Значит, найдутся свои методы.

Все еще не готовый к развязке, Герман в упор смотрел на Вуйчичей, застывших в ожидании приказа. Еще секунда – и это произойдет.

– Отец, – снова попытался он. – Возможно, у меня есть право на второй шанс. Когда я отказался спускаться с Валентином и Владаном, во мне говорила усталость.

– Усталость. Вот, значит, как. – Бодрийяр-старший спокойно развел руками, смотря на сына в упор. – Бывает с каждым. Я все понимаю.

Повременив еще с мгновение, отец поднялся и размеренным шагом направился к сыну. Оказавшись прямо напротив своего старшего наследника, старик внимательно рассматривал лицо, которое так яро напоминало о супруге даже сейчас, когда ее рядом не было.

– Он устал, – еще раз повторил мужчина, теперь, скорее, обращаясь к близнецам. – Ну что ж.

Размахнувшись так сильно, как мог, Николас нанес удар кулаком сыну по челюсти. Не ожидавший настолько внезапного нападения, Герман рухнул на пол.

– Поднять, – все так же без тени эмоций произнес владелец «Фармации Б.».

Громилы поспешили на помощь парню и, с силой зацепившись за угловатые плечи, подняли его тонкий силуэт на ноги.

– Держать, – снова бесцветно отрапортовал хозяин.

За первым ударом последовал следующий. Тело юноши содрогалось от боли, а глаза в своем золотом оттенке наполнялись жгучими слезами.

Под длинным, но аккуратным носом проявились обжигающе-красные пятна свежей крови.

– Прекратите… – только и мог что шептать парень.

– Для пущего страха, на будущее, – предупреждающе произнес Бодрийяр и нанес последний удар.

Голову Германа мотнуло в сторону, словно кукольную, – на этот раз он был не в состоянии удержать ее для сопротивления. Мертвенно-бледная кожа его вытянутого лица теперь была окрашена в безобразно яркие оттенки.

– Идем. – Старик кивнул, приглашая присутствующих за собой, и вновь двинулся в сторону своего рабочего стола.

Старшему сыну Николаса оставалось лишь благодарить Бога за то, что близнецы держали его достаточно крепко, слегка приподнимая над землей. Идти своими ослабшими от болевого шока ногами ему практически не приходилось. Да и знать бы куда – ведь горечь теперь полностью застилала глаза и не давала привести даже собственное сознание в равновесие.

Хозяин отодвинул стул, на котором гордо восседал еще несколько минут назад, и присел для того, чтобы поднять ковер. За серой тканной подстилкой пряталась деревянная пластина с металлической ручкой, что скрывалась в углублении.

Резко дернув на себя за импровизированный рычаг, Николас громко скомандовал:

– Спускаем!

Перед троицей открылся путь во тьму, ведущий в подземелья аптеки.

– Эй! Что было дальше?!

Еще с минуту назад с чувством вещавший Джереми замолчал. Рассказ оборвался на самом будоражащем месте, стоило нам припарковаться возле пункта назначения.

– Это все, – глухо проговорил он.

– Как все?! – отчаянно протестовал я. – Зачем они тащили туда Германа?! Он ведь остался в порядке, верно?! Иначе бы не встретился с Реймондом!

Оуэн словно и вовсе забыл о моем присутствии. Его взгляд был направлен куда-то в сторону забитой машинами парковки, и ни одна из моих бурных реакций не была способна оторвать его от невидимого для меня зрелища.

– Это ужасно! – такая оборванная концовка ввергла меня в панику, и я ничего не мог с этим поделать. Я мог сколь угодно беситься с мистера О, не верить его воспоминаниям и грубо называть их байками, но истина всегда оставалась прежней: Герман был дорог для меня как безликий образ, который сопровождал меня с ранних лет. В разговорах с человеком, который уверенно считал себя его перерождением, я, наконец, мог узнать больше и окончательно убедиться в том, что преследующий меня Мистер Неизвестный никогда не был галлюцинацией. Он жил, хоть и горько, и сам факт его существования в реальности был настоящим поводом к тому, что эти бесцельные беседы между нами продолжались. Я хотел знать больше. Я хотел чувствовать себя дома, сколь бы болезненным ни было его воплощение.

– Мы продолжим, Боузи. Просто… не сейчас, – выдавил из себя мой импровизированный попутчик. По его лицу опасно ходили желваки, и я чувствовал, что причина на этот раз кроется отнюдь не во вновь вскрытой, давно загнившей ране.

Попробовав еще раз отследить взгляд Джереми, я, наконец, обнаружил причину такой резкой смены его настроения.

На парковке возле дома, где продолжала жить Ней, стоял серый «Мини купер» доктора Константина.

Глава 5

Я покинул машину быстрее, чем Оуэн мог того ожидать. Цель нашего приезда была размыта до последней минуты, а теперь и вовсе приобретала иной смысл, скорректированная непредвиденными обстоятельствами.

Главным образом, я объяснял себе эту поездку как мотивацию, наконец, забрать собственные вещи. Однако в глубине души искренне надеялся на то, что, как только пересеку порог квартиры, почувствую, как сильно скучал по Иви и приму разумное решение остаться. А после – вежливо поблагодарю Джереми за приятную поездку и непременно найду вескую причину его отослать и вернуться к той жизни, что вел до получения проклятого заказа.

Встреча с Константином на территории, которую я еще совсем недавно считал своим домом, в мои планы не входила. И, даже если бы продолжительной паузы в нашем общении, вызванной сменившимся с моей стороны отношением, просто не существовало, его присутствие тут в любом случае воспринималось бы мной как высшая степень некорректности.

После непродолжительного общения с мистером О, которое, при всем моем скептицизме, наконец, вызывало у меня долгожданное ощущение принятия, я осознал, что все же успел совершить множество ошибок. Несмотря на то, что наши встречи с доктором проходили в нейтральных местах (как того и требовала врачебная этика), я подпустил этого человека слишком близко. Позволил ему помогать в роли всепринимающего «друга», чье мнение о происходящем сменилось на первоначальное, стоило бесконечным поездкам в МёрМёр закончиться. Профдеформация все еще не давала ему принять меня таким, какой я есть. И ни о какой дружбе с тем, кто знал обо мне больше положенного, мне не стоило и мечтать.

Как только «Исповедь» запустилась, Джереми вошел в режим тишины длиною в целых два месяца. За это время мы с Константином успели провести несколько совместных ланчей, в рамках которых ситуация с Германом и Реймондом более не обсуждалась. Казалось, эта тема была для нас обоих понятна и закрыта, и ничто в действительности не предвещало беды, пока на одном из наших обедов я не додумался сообщить Константину о предстоящей сделке:

«Я планирую пообщаться с Оуэном для того, чтобы восстановить картину событий прошлого».

«Надеюсь, это такая шутка, Боузи».

«Что? Нет, конечно. Как бы там ни было, это касается нас обоих».

«Если ты продолжаешь верить в то, что произошедшее соответствует реальности, а не является плодом воображения человека с заболеванием, похожим на твое, – я буду вынужден вновь настаивать на госпитализации как уже не твой, но все же врач».

Этот человек так часто твердил мне, что способен разделить себя на «специалиста» и «обычного человека», а в конечном итоге оказался недостаточно силен для того, чтобы признать, что это абсолютно невозможно.

Стоило мне лишь заговорить о том, что так упорно отрицалось психотерапевтом, – он ставил под сомнение состояние моего рассудка. И даже если целой кипы вещественных доказательств того, что преследуемые меня образы не были плодом моего воображения, ему было недостаточно, отреагировать с дружеским пониманием этот человек точно был в состоянии. Но оказалось, что все его старания принять мою личную истину, так похожую для него на бред сумасшедшего, имели лимит.

В его голове, как я теперь понимал, все было устроено чрезвычайно просто. Он был готов смириться с моими иллюзиями на время, пока история не достигнет своего логического, объяснимого завершения. А после вскрытия всех карт и выводов, что он успел сделать для самого себя, я вновь устраивал его только тогда, когда мое поведение не выходило за грани общественного представления о мнимой норме.

И он, пожалуй, имел на это полное право. Правда, на приличном расстоянии от меня.

Его появление в пределах нашей квартиры, границы которой я так старательно защищал, отделяя свою личную жизнь от него до последнего, означало лишь одно. Он вновь переходит черту без моего спроса.

Оуэн покинул водительское место и захлопнул дверь.

– Сколько времени потребуется на сбор твоих вещей? – проницательно начал он. – Мы же, надеюсь, за этим сюда приехали?

– Минут двадцать. – Теперь я, как и Джереми несколько минут тому назад, не мог оторвать взгляда от знакомого транспорта. – Но теперь – не знаю.

– Ничего он тебе не сделает, – тон мужчины стал значительно ниже, будто по прибытии на место он резко подхватил простуду. – Не бойся.

Я хмыкнул, все еще не решаясь двинуться с места:

– Если бы это был не мой бывший психиатр, а кто-то другой, я бы ответил, что бояться здесь стоит только тебя. Но сейчас да. Мне страшно.

И сколь бы странным это ни казалось, говорить о своих настоящих чувствах кому-то без права ношения белого халата было намного проще. Ранее в собственных слабостях я мог признаваться Ней. Но теперь роль «доверенного» взял человек, о настоящем которого я практически ничего не знал. А в его прошлое я все еще верил недостаточно сильно.

– Он тебя обидел? – все еще непривычно глухо вопрошал мистер О. – Тогда, в Мёр Мёр? Или же после, когда я был не на связи?

– Нет, – я сдвинул брови, не понимая, как могу сформулировать свои ощущения. – Ничего такого. Просто… не принял. Хотя говорил, что мы друзья. Еще до последней поездки.

– А, – Оуэн раздраженно сложил губы в трубочку. – Снова это «пей таблетки, дорогуша»? Или «вокруг тебя одни враги, один я – молодец»?

– Вроде того. Только еще пригласил лечь в больничку.

Джереми склонил на меня голову. Я заметил, как его правая рука непроизвольно сжалась в кулак.

– Я говорил тебе, что не доверяю Иви, – твердо заявил он.

– Он тоже так говорил, – я невесело усмехнулся, кивком указывая куда-то вверх, туда, где располагалась лоджия квартиры, где сейчас находились моя соседка и бывший врач. – А теперь – вон, сидит с ней. Почему это, спрашивается?

– Потому что они сходятся в своих помыслах, Боузи, – мужчина смотрел мне в глаза, четко выговаривая каждое слово. – Так же, как и мы с тобой.

Считая дальнейший диалог бессмысленным, я двинулся в сторону знакомого подъезда. К моему удивлению, Джереми направился за мной.

– Ты же сказал, что он ничего мне не сделает? – не оборачиваясь, на ходу бросил я.

– А я хочу помочь донести вещи, – нарочито ровно отозвался мужчина.

Подъем на необходимый этаж показался мне мукой. К моим ногам будто оказались привязаны грузики, которые обычно используют для тренировок по фитнесу. Джия какое-то время была увлечена спортом и демонстрировала нам с Риком собственные утяжелители весом в два с половиной килограмма каждый. С сомнением рассматривая эти странные приспособления, внешне напоминающие детские наколенники, я и подумать не мог, что когда-нибудь испытаю их вес на себе без прямого использования.

И с каких пор мои иллюзии стали настолько бытовыми?

Несмотря на то, моя походка была настолько медленной, что обогнать без особых усилий меня мог даже самый дряхлый старик, Оуэн продолжал плестись следом, подражая моему темпу.

– Как думаешь, они мне там все кости уже перемыли? – наконец, выпалил я, когда до нужной квартиры оставался всего один этаж.

– Боже… – используя комичную интонацию, отвечал мой спутник. – Если ты искал подружку-сплетницу, а не дядю, мог бы сказать сразу. Я бы подобрал новый образ и переоделся.

На секунду напряжение отступило. Но достаточно быстро вернулось назад, поэтому позволить себе рассмеяться я все еще не мог.

Когда мы миновали все проходы лестничной клетки и оказались напротив входной двери, мне показалось уместным говорить лишь вполголоса:

– Открыть своими ключами или позвонить?

– Взломаем! – шепотом, подражая мне, заявил мистер О.

– От тебя толку, точно как от сверстника! – я подкатил глаза и зарылся в карманах бомбера в поисках нужной связки.

Нервно вздохнув, я зажал в пальцах ключ от нижнего замка и прислонил его к скважине. Обычно, когда мы находились дома, то запирали дверь лишь на него.

Я сделал два поворота, но замок не поддался. Шальная мысль мелькнула в моем сознании: что, если Ней вообще нет дома, а похожий купер и вовсе не принадлежит Константину? А даже если автомобиль его…

– Звони, – словно читая мои мысли, прервал новый панический виток Джереми. – Просто позвони и все.

Предварительно убрав связку в карман, я нажал на еле заметную белую кнопку, расположенную слева от двери.

– Я открою! – послышался знакомый мужской голос, приглушенный лишь плохой звукоизоляцией жилой коробки.

Никакой ошибки не было.

Я нервно оглянулся на Джереми, но тот выглядел чрезвычайно спокойным и лишь вежливо улыбался. Должно быть, заранее готовил «парадную» гримасу к встрече.

Входная дверь, наконец, распахнулась.

Перед нами вырос высокий силуэт Константина в той же домашней одежде, что я уже успел лицезреть, когда пребывал у него в гостях. Он, казалось, только что мыл посуду или готовил – а потому протирал руки знакомым мне салатовым полотенцем с мишками.

На вытянутом лице читалось непонимание.

– Боузи… – медленно проговорил доктор, словно узнал мое имя только что. – Что ты здесь делаешь?

– Вообще-то, живет, – опередил мой ответ все еще любезно обнажающий свои зубы Джереми.

Но Константин все еще не сводил с меня взгляда, упорно делая вид, что моего спутника не существовало.

– Почему ты здесь? – слегка переформулировав свой вопрос, вновь попытался обратиться ко мне мужчина.

– У меня тот же вопрос, – не поднимая глаз, ответил я. – Но для начала разреши нам зайти, может быть? Или будем общаться через порог?

– Да! Да, конечно, – он неумело сделал вид, что спохватился. – Пожалуйста.

Константин отступил назад, впуская нас внутрь. Но не успели мы оказаться в квартире – за спиной мужчины выросла Иви.

– Боузи! – на ее лице читался стыд, смешанный с недоумением. Подруга сделала попытку подойти, но доктор выставил руку вперед, слегка преграждая ей путь. Увидев Джереми, она подчинилась и испуганно выдавила: – Зачем ты привел его…

Сложившаяся ситуация сработала на меня образом, противоположным привычному. Вид психотерапевта, чувствующего себя как дома на чужой территории, будил во мне внутреннего чертика.

– Он со мной, – язвительно проговорил я, словно ментально перенимая натянутую улыбку моего спутника. – А что, что-то не так?

– Боузи… – на этот раз печально начала Иви, понуро опустив голову. – Не думала, что ты придешь.

– А мне казалось, ты говорила, что ждешь меня обратно в любое время! – чересчур повышенным от стресса тоном воскликнул я. – Но, раз уже мы поменялись сторонами баррикад, это значения теперь не имеет, правда?

Оуэн усмехнулся и стрельнул своим любезным взглядом в Иви. Кажется, «деду» доставляло удовольствие то, что девушка его боялась.

– Мы за вещами, – сдержанно добавил мой спутник, чувствуя, что сдерживать эмоции мне удается с большим трудом, и самое главное, может быть, так и не сказано.

– О каких баррикадах ты говоришь! – моя бывшая соседка откинула руку Константина и рискнула приблизиться, стараясь не обращать внимания на Оуэна. – Ты не отвечаешь на звонки сам! Я пыталась с тобой связаться!

– Способ есть всегда, – больше не в силах быть язвой, я нахмурился и в напряжении выпалил, указывая на Джереми: – Его номер у тебя тоже есть!

– Откуда мне было знать, что ты окончательно сошел с ума и водишься с ним! – истерично прокричала художница.

– Может, поговорим о том, с кем связалась ты, Ней?!

– Справедливости ради… – вдруг прервал перепалку Константин, оборонительно скрестивший руки на груди. – Со мной, Боузи, ты не пытался связаться также. Просто пропал с радаров. Но теперь я понимаю почему.

Я пронаблюдал за тем, как взгляды мужчин столкнулись. Улыбка Оуэна исчезла, уступив место чему-то больше похожему на оскал. Доктор не отставал – от них обоих буквально пышело накопленной агрессией по отношению друг к другу.

Чувствуя, что тон беседы повышается с бешеной скоростью, я взял мистера О за рукав:

– Пойдем. Плевать на вещи.

– Нет, мальчик, – Джереми мягко снял мою руку с рукава своего пиджака. – Пусть выскажет то, что давно хотел сказать.

Константин самодовольно усмехнулся и подошел к моему спутнику вплотную:

– Я имел в виду, что причиной отсутствия Боузи в нашей с Ней жизни является дурное влияние.

– В вашей жизни?! – в шоке откликнулся я. – И давно она у вас общая? Значит, вот кем занята теперь моя половина спальни?!

– Это не все, – словно не замечая моей реакции, продолжал давить на психотерапевта Джереми. – Должно быть больше слов, доктор. Говорите.

– Ну, раз вы настаиваете… – Константин злобно усмехнулся, но интонация его речи все еще оставалась пугающе спокойной. Опыт работы с истериками бесчисленного количества пациентов давал о себе знать. – Я считаю вас абсолютным психом и самодуром, который, в связи с необъятной степенью своего эгоизма, решил, что может испортить Боузи жизнь. Снова, если верить тем бредням, что вы так подробно пересказывали врачу, и придерживаться безумных теорий о переселении душ. Ваши фантазии вошли в неизмеримый абсолют, шизофрения, когда-то записанная в вашей карте, продолжает прогрессировать, делая вас опасным для окружающих. Хотите услышать мнение специалиста? Вы зря покинули диспансер много лет назад. Смирительная рубашка подошла бы вам куда лучше этого отвратительного старомодного костюма.

Я видел, как Оуэн кивнул Константину и улыбнулся.

А после – услышал удар.

– Сильнее! Кажется, бедняга Трэвис плохо меня понял, Владан!

Кулак одного из близнецов-громил врезался в лицо хлипкого мужчины с пугающе хрустящим звуком. Валентин, в свою очередь, крепко держал несчастного за дрожащие плечи, прижимая еле живое тело к стулу. Железная хватка Вуйчича не давала жертве ни шанса на то, чтобы уклониться.

Николас наблюдал за происходящим с нескрываемым удовлетворением и гордостью. Силуэт старика Бодрийяра перемещался по подвалу так вальяжно, словно все присутствующие собрались в подземелье ради полуденного чая и теперь в качестве развлечений демонстрировали друг другу театральные сценки.

– Трэвис, скажи мне, что ты должен сделать! – скандировал хозяин «Фармации Б.», измеряя пространство шагами по повторяющейся траектории.

– Уб… Убра… – бессильно мычал мученик. – …ться.

– Убрать свои гадкие лавочки с глаз долой! – прогремел Николас, меняя план намеченного пути и подлетая к своему пленнику, словно коршун. – А куда ты должен убраться, скажи-ка мне, Трэвис?

– Из… – мужчину, на месте которого теперь осталась лишь тень, нещадно колотило. – Не… могу…

Пленника стошнило на пол массой, смешанной из желчи и крови. В противоположном от сцены бойни углу послышался чей-то рвотный позыв.

– Ох, Трэвис! – Николас театрально развел руками, словно демонстрировал пленнику свою готовность к широким объятиям. – Мой милый друг! Совсем забыл тебе представить того, кому передам наше тайное аптечное подспорье!

В подземке повисла оглушительная тишина. Казалось, спектакль шел не по плану – и тот, кто должен был появиться перед главным и единственным зрителем, отказывался выходить на импровизированную сцену.

Выждав с жалкие пол минуты, Бодрийяр рявкнул:

– Герман!

Старший сын нерешительно сделал первый шаг из тьмы, двигаясь навстречу к отцу. Его вид, хоть и оценивался несколько лучше, чем состояние Трэвиса, но все еще был достаточно плачевным: бледное, утонченное лицо было обезображено багровыми кровоподтеками. А под выдающимся носом отвратительным пятном выделялась уже запекшаяся кровь. Тьма подвала, озаряемая лишь двумя масляными лампами, расставленными по бокам от стула, на котором держали Трэвиса, позволила ему провести четверть часа наедине с собой и перевести дух. Теперь болевой шок от ударов отца отступил, и он мог передвигаться без помощи Вуйчичей.

На лице юноши смешались страх и злость.

– И для кого старается Владан, скажи на милость? – язвительно выпалил отец. – Должно быть, ты не догадался, что урок уже начался? Решил прикорнуть на уютном сыром полу?

– Я все видел, – из последних сил агрессивно шипел парень.

– О! – Николас захлопал в ладоши. – Я слышу не всхлипы девчонки, а гнев пробуждающегося мужа! Невероятно, как скоро ты учишься. Должно быть, насилие – лучший учитель для тебя… А ну, подойди!

Под внимательные взгляды близнецов, которые, казалось, уже могли испытывать сопереживание к тому, кто был внимателен к ним, Герман сделал несколько шагов вперед. Стоило юноше приблизиться, старик схватил его за плечи и заставил подойти к Трэвису.

Тот, в свою очередь, уже не мог открыть глаз, почти провалившихся внутрь рдеющих воспалений, и был совсем плох, но божьей волей все еще держался в сознании.

– Познакомься, Трэвис! – обращаясь к жертве, Бодрийяр-старший невыносимо громко кричал, будто мужчину били по ушам, а не по лицу, и в процессе он мог лишиться слуха. – Перед тобой – зародыш моего наследника. Как видишь, он, так же, как и ты, проходит стадию понимания происходящего.

Пленник пошатнулся взад-вперед. Присутствие нового отродья семьи, что считала себя власть имущей, его положение не меняло.

– Как невежливо! – сплюнул Николас, скрещивая руки на груди уверенным жестом. – Джентльмены обязаны сохранять лицо в любом положении, Трэвис! Разве этому тебя не учили?.. Впрочем, никогда не поздно. Владан!

Здоровяк отодвинул Германа тяжелой рукой так мягко, как мог. А затем снова обрушил свою тяжелую, словно кувалда, лапищу на лицо жертвы.

В этот раз из измученного тела вырвался крик.

– Я слышу, что ты пытаешься! – расхохотался хозяин, в пылу нетерпения потирая свои ладони. – Давай же, вместе со мной! «Здравствуйте»! Это так элементарно!

– Здра… – практически выскулил Трэвис. – …вствуйте.

– Здравствуйте, – еле слышно, эхом отозвался парень, теперь скрывающийся за широкой спиной близнеца Вуйчича.

– Невероятно! – удовлетворенно кивнул, наконец, Николас и перетянул нить разговора на себя. – Послушай, дружище. Мой сын – белоручка, моя высшая боль, но лишь пока. Все же кровь – не вода, верно? Иногда наследию требуется помощь, а потому я хочу, чтобы ты знал. Чтобы все знали! Что теперь здесь рабочее место Германа Бодрийяра, Трэвис. Он спустился сюда впервые и пока не проявил себя, но поверь мне – здесь будет его дом, мой друг. И кровь великого Джека Бодрийяра – не даст ему думать иначе.

Герман шумно сглотнул. Осознание того, что миссия, от которой его так пыталась уберечь мать, навалилась на него в своем самом обезображенном виде – впивалось в нутро грубыми, крупными осколками. Неужели такой была предписана его несчастная судьба? Стать убийцей, мучеником, тем, кто разрушает человеческие жизни во благо расцвета семейного дела, которое имело чрезвычайно гнилое истинное лицо?

О том, что конкретно делали Вуйчичи с конкурентными лавками, на которые он указывал, изучая близлежащие районы города, он знал не до конца. Местные прозвали отца ревизором, и, как и полагалось любому разумному человеку его времени, сын верил в молву, предполагая, что Николас лишь наносит визиты в лавки с проверками. Использует опыт и экспертизу во имя сохранения качества предоставляемой услуги. А после – Владан и Валентин лишь играют мускулами перед местными дельцами, но не более того. О том, что подземелье «Фармации Б.» являло собой настоящий «могильник», нельзя было и представить. Знала ли о том, что творится здесь, Ангелина? Демонстрировал ли свои «достижения» Бодрийяр-старший Валериану? Или же происходящее скрывалось все эти полвека успеха под пеленой ужасной тайны, бремя которой теперь придется нести Герману самому?

– Поднять! – празднично скомандовал старик, прерывая размышления сына.

Валентин, все это время удерживающий Трэвиса, одним махом поднял того со стула.

– Герман, душка, – с жуткой улыбкой обратился к физически и морально израненному юноше родитель. – Сделай доброе дело.

В подземелье вновь повисла тишина, прерываемая лишь далекой капелью сточных вод, которые проходили по мостовым и тротуаром там, наверху, за пределами адского места.

– Герман, – проявляя недюжинное терпение, вновь обратился к отпрыску Николас. – Как называется то дело, что я – твой папа, – так любезно тебе доверяю?

– Чистка доброго имени, – пересохшие губы парня отказывались шевелиться. Ответ был схож с тем мычанием, что последние полчаса издавал Трэвис.

– Чудная память! Должно быть, в мамочку, а? – гоготал вконец обезумевший от собственности власти Бодрийяр-старший. – Парни, подведите ближе.

Владан перехватил Трэвиса за другое плечо и вместе с братом перетащил практически бездыханное тело вплотную к юноше.

– Очисти, будь так добр, – все еще опасно скалясь, попросил отец.

– Я не… – отпрыск сделал непроизвольный шаг назад, врезаясь спиной в Николаса, чей рост уже не достигал и плеча сына.

– Я сказал, сделай! – теряя контроль, взревел хозяин фармации. – Пока ты не имеешь здесь власти, то будешь подчиняться приказам!

Мученик содрогнулся всем своим естеством и вновь изрыгнул зловоние. На этот раз прямиком на туфли наследника.

В раз позеленев, Герман закрыл рот руками, сдерживая новый рвотный позыв. Чувствуя, как сознание покидает его тощий силуэт, он сорвался с места и рванул из подвала прочь.

– Кончай с ним! – последний приказ отца донесся до парня тяжелым эхом.

Как только юноша достиг лестницы, подвал оглушил хруст.

А затем – вновь наступила тишина, прерываемая лишь далеким звуком капель.

Глава 6

– В бардачок, Боузи. Убери обратно в бардачок, и все.

Ступор, охватывающий все мое тело, не давал рукам нормально функционировать.

В правой я цепкой хваткой сжимал пластиковый бутылек с раствором хлоргексидина, а в левой мял использованный кусочек ваты, белизна которого была орошена свежей кровью с лица Джереми.

Мужчина смотрелся во внутрисалонное зеркало, ощупывая собственный нос.

– Не сломан. Все в порядке, – резюмировал он, скорее, для меня.

Произошедшая несколько минут назад драка между Оуэном и доктором Константином порядком выбила меня из колеи. Но в большей степени я поражался собственному отношению к ситуации. Несмотря на то, что зачинщиком потасовки казался мистер О, я был всецело на его стороне и даже не думал винить мужчину в проявлении насилия.

– Правильно ты его, вообще-то, – все-таки пересилив себя, я убрал бутылек обратно в ящик и спрятал грязную ватку в карман. – Я бы никогда на такое не осмелился.

Джереми усмехнулся:

– Поддерживаешь? Интересно. Думал, что скажешь, что такому «деду», как я, бить в нос не по статусу.

– Справедливо, но язык он в этот раз свой вообще не держал! – я нахмурился и мотнул головой. – Если кто-то и выжил из ума, то это он, точно тебе говорю. Никакой врачебной этики! И плевать на халат, даже человеческих приличий вообще никаких!

– Надеюсь, больше вопросов о том, почему я не люблю мозгоправов, не будет, – невесело хохотнул мой спутник.

– Да блин! – наконец, не выдержал я и распалился. – Сколько раз я слышал эти подозрения в болезни, звучащие как завуалированные оскорбления! И всегда думал, что так и должно быть! Ну, знаешь, вот это – «Он же врач!». Словно врачи не могут ошибаться. И диагноз он пророчил мне абсолютно тот же! Как будто бы куда ни посмотри – все, кто думает иначе, видит иначе – сразу шизофреники!

Оуэн положил мне руку на плечо, призывая слегка выдохнуть, но, зарядившись давно вынашиваемой обидой, я уже не мог остановиться:

– Ему лишь бы прописать поганое лекарство, которое превратит тебя в овощ, понимаешь? Какая-то карательная психиатрия, а не помощь, я так считаю. А ведь таблетки, все эти пустышки, топящие твой ход мыслей, лишь костыли! Они даже не лечат. Просто лишают способности что-то чувствовать, что-то переживать. Бросишь их – и все начнется заново. И какой тогда вообще в этом смысл? Так, конечно же, проще всего! Без понимания, без разбора – изолировать человека от внешнего мира, повесить на него ярлык, просто потому что его восприятие не вписывается в регламенты, написанные в твоем учебнике!

Я закрыл лицо руками, пытаясь стереть с себя приступ злости. Горечь от чувства предательства, которое я испытал, просто вернувшись туда, где меня всегда ждали, накрывала с головой. Отвратительное время, дающее столько возможностей, но на самом деле не оставляющее ни шанса на то, чтобы быть кем-то действительно другим. Ты мог отличаться, выглядеть иначе, но все еще в пределах той шкалы «ненормальности», которую никто и никогда не видел. Ходить к врачам класса, к которому принадлежал доктор Константин, было модно, престижно и осознанно. Однако, как я теперь думал, большинство недобросовестных специалистов просто не были готовы работать с тем, что было чуть сложнее классической депрессии, потому что не знали как. Самым простым решением было впихнуть медикаменты. Не мотивировать бороться самостоятельно и принять ту истину, что существует в каждом из нас, а лишь убедить тебя в том, что ты тяжело болен. Даже если это было совсем не так.

– Боузи, – Джереми тяжело вздохнул, принявшись слегка успокаивающе гладить меня по предплечью. – Я понимаю, о чем ты говоришь, потому что попал в тот диспансер, где сейчас работает Константин, еще в конце прошлого века. Все было значительно хуже, поверь мне. Однако добросовестные врачи существуют. Что не отменяет того, что бороться за право быть самим собой ты должен сам.

– Я понял. – Я снял его руку с себя, испытывая сильное напряжение от тактильного контакта. – Извини, мне такое непривычно. Я просто хотел сказать, что никогда бы не осмелился на то, что ты сделал. Я – трус, думаю.

– Иногда страх – это благоразумие, мой мальчик, – Оуэн невесело улыбнулся мне и шмыгнул подбитым носом. – Он оставляет нам время на раздумья, которые необходимы, прежде чем ты совершишь что-то непоправимое.

Рука мистера О легла на ключ зажигания. Но стоило ему обратиться к навигатору на смартфоне для того, чтобы выбрать новый пункт назначения, у входа в подъезд замаячила знакомая фигура.

– Поехали, – твердо скомандовал я. – Не хватало еще с ней болтать.

– Погоди, – мужчина прищурился, вглядываясь в приближающуюся к нам девушку. – Кажется, у нее твои вещи.

Несмотря на то, что Иви уже практически подошла к автомобилю вплотную, выходить я не собирался. Джереми догадливо опустил свое окно.

К моему удивлению, художница спустилась к нам без «боя». Ее лицо было заплаканным, а в руках действительно виднелась большая спортивная сумка. Большим количеством личных артефактов я не располагал, а потому они вполне могли сюда уместиться.

Казалось, теперь от ее страха к О не оставалось и следа. Она спокойно передала ему объемную поклажу прямо в руки и обратилась, как я понимал, к нам обоим:

– Простите, – всхлипывала подруга, теребя ворот свой разноцветной шубки. – Правда. Я совершенно не знаю, что на него нашло.

– Весеннее обострение, – картинно оскалился Оуэн. – Март на дворе.

– Я серьезно, – девушка опустила голову, скрывая свои глаза под белоснежными прядями челки. – И он, и я сказали ужасные слова. Как бы там ни было – так нельзя. Боузи! Я знаю, что так нельзя.

Я подкатил глаза и покачал головой. Возможно, мне было понятно ее сожаление, но второй раз войти с ней в одну воду уже не представлялось возможным.

– Послушай, Иви, – тяжело начал я. – К мистеру О у меня вопросов не меньше, чем у доктора Константина. Нельзя сказать, что я верю ему до конца. Но я хотя бы пытаюсь разобраться во всем, понимаешь? А не сыплю оскорблениями на то, что не способен понять.

– Боузи! – соседка воскликнула мое имя и принялась тереть покрасневшие глаза рукавом. – Я только счастлива, если ты, наконец, нашел того, кто мыслит так же, как ты, честное слово. Потому что я пыталась, все эти годы наблюдая за тобой и тем, как к тебе относились другие дети, – я, правда, пыталась! Но мне нужно совершенно другое, и поделать с этим я совсем ничего не могу.

– Об этом можно было сказать, Ив, – кивнул я, поджав губы. – Или хотя бы не говорить, что ждешь меня обратно в любое время.

– Но, я не лгала… И пыталась с тобой связаться… – хотела было возразить девушка.

– Твое недоговаривание – тоже обман, так я считаю. Ты имеешь право на любую жизнь, взрослую, отдельную. Поэтому ложь бесцельная куда хуже, чем…

Я посмотрел на Джереми, который молча смотрел на лобовое стекло, не мешая нашей беседе.

– Вранье, которое все же преследует какой-то результат, – я забрал сумку с ног Оуэна и переложил ее на заднее сидение. – Пусть у вас все будет хорошо. Тебе ведь тоже очень нужна семья.

Художница кивнула:

– До свидания, Боузи.

Мой сопровождающий поднял стекло, и мы сдвинулись с места, плавно сдавая назад для того, чтобы покинуть парковку.

– Жестковато, – с ухмылкой заметил мистер О. – Разговариваешь ты порой, как режешь. Никаких тебе блеяний в стиле голосового помощника. Растешь?

– Мечтаю об уроках по мягким навыкам от человека, который ради того, чтобы пообщаться со мной, построил чертов квест, – непроизвольно огрызнулся я.

– Воу! – рассмеялся было мужчина и тут же вновь зашипел от боли. – Побереги когти для дела. Куда едем, боец?

– Домой, – слегка стушевавшись, ответил я и озвучил адрес общежития для навигатора.

Намеренно остановив чересчур заинтересованного в состоянии своего пассажира кучера, Герман дождался, пока тот откроет дверцы кэба, и вложил ему в руку кожаный мешочек с мелочью.

– Проводить вас, сэр? – сетовал невероятно шустрый для своего роста и веса, усатый мужичок. – Кабы не случилось чего по пути…

– Нет. – Юноша стыдливо прикрывал свежие раны на лице рукой. – Дома ждут.

– Ну… право ваше, – погладив изрядно утомленную поездкой бурую кобылу, кучер ловко взобрался обратно на козлы и направился в город.

Дом Бодрийяров был узнаваем в округе, пожалуй, даже пуще, чем нынешний глава прославленной фармацевтической династии. Каждый четверг в роскошной гостиной проводились приемы, по утрам рабочих дней травницы собирались на кухне перед прогулкой, а в выходные – в небольшом саду, Николас проводил закрытые игры в крокет для своих друзей. Словом, на неделе проселочную дорогу заполняли кэбы приезжих гостей, и каждый из них наблюдал эклектичновычурную постройку издалека, несомненно запоминая настолько богатый антураж надолго.

Слухи распространялись быстро, а потому настолько плачевный вид отпрыска семьи с хорошей репутацией мгновенно бы стал сенсацией текущего месяца. Опасаясь дурной молвы, Герман предпочел добрести до дома последние пару миль самостоятельно, преодолевая боль и стыд за все произошедшее часами ранее.

Особняк находился в долине, спуск которой был любезно организован еще самим Джеком Бодрийяром. Деревянные выступы были учтиво вбиты по периметру спуска с возвышенности, на которой и располагалась единственная дорога в город. Несмотря на отдаленное расположение, эта территория пригорода никаким благоприятным климатом не славилась, сколь бы ни твердил об этом отец семьи. Редкие лучи солнца всегда миновали территорию дома, поскольку это часть долины более походила на неглубокую ямку, всегда остававшуюся в тени. Стены из красного кирпича всегда были во власти холода, и иной раз, для того чтобы избежать простуды, в постели приходилось находиться весь день. Камины затапливались лишь по приходу гостей да Николаса, который большую часть своего времени все же проводил в «Фармации Б.» и был глубоко убежден в том, что свежий воздух (даже если он, на самом деле, представляет собой поток северного ветра) – все еще так же полезен, как утверждал доктор Арнотт, чья теория[12] давно подвергалась сомнением.

– Подожди, – я прервал Джереми, пользуясь тем, что через пару мгновений мы все равно угодим в пробку. – Красный кирпич?

– Был писком викторианского стиля в конце девятнадцатого века. – Оуэн пожал плечами, поворачиваясь ко мне. Рядом с его переносицей расцветали два багровых пятна от удара доктора Константина. – Что такое?

– Ничего… – стушевался я, с тревогой вспоминая о том, как сильно меня привлекала практически нулевая отделка стен на производстве. Неужели на эти пыльные строительные брикеты я тоже пялился не случайно? – А Реймонд, он родился там?

Мужчина крякнул от сдавленного смешка:

– Где же еще ему рождаться? До этого еще дойдем…

Юноша брел знакомым путем, наступая на потухшие ростки чернобыльника, которому дорожная пыль была нипочем. Он думал о том, что должен сказать домашним по прибытии, и совершенно не подозревал, что тем придется по вкусу. В конце концов, правда могла травмировать и маму, и Мари до глубины души, а ложь стала бы звучать слишком ненатурально, учитывая обстоятельства, в которых даже слуги знали о том, что теперь сыновья проводили все свое свободное время именно в фармации.

Больше всего смущала планировка дома, которая не предполагала другого входа внутрь, кроме как прямиком через гостиную. Такое решение было принято Бодрийярами при постройке отнюдь не случайно и должно было поражать посетителей с порога и до самой глубины души. Все самые дорогие предметы интерьера были собраны именно там и заполняли пространство как полевые цветы, сливаясь с георгианскими обоями и узорчатой плиткой. Кроме того, в самой просторной комнате дома всегда дежурили слуги с широкими улыбками наперевес, а потому – как только бы Герман пересек порог, о его «боевом» раскрасе стало бы известно каждой живой душе на территории особняка.

Опасаясь громкой встречи, старший сын переступал по лестнице вниз так медленно, как мог. Взор его был направлен в сторону пруда, скорее напоминающего своим размером большую лужу, засаженную…

– Ростками тростника и осоки, – хмуро продолжил я.

Джереми широко улыбнулся:

– Мой мальчик, вроде не сказку пишем. Ты мне так помогаешь?

– Нет, – тихо отозвался я. – Я помню.

Оуэн сдвинул брови и принялся жевать губы, рассматривая рядок машин, вставших перед нами, но ничего не сказал.

– Правда, помню, – не получив обратной связи, упорно продолжал я. – В один из вечеров, когда родители принимали гостей, Реймонд кидал там камешки и ждал Германа. Он…

– Пробирался к племяннику через кусты, – с горькой усмешкой подтвердил мой спутник. – Да, это случалось не единожды.

Наследник оказался на территории садика, через который пролегала тропинка к широкой террасе с колоннами, пристроенной к основному жилому массиву. Летние обеды по обычаю проходили именно здесь, но в любое другое время года погода такой роскоши не позволяла. Это место, бывающее публичным и шумным, в другие сезоны являло собой олицетворение фобии, привычной множеству современников семьи Бодрийяров. «Боязнь пустого пространства» объясняла собой захламленность даже самых просторных комнат. В случае Николаса такое явление подкреплялось отчаянным стремлением представить на суд гостей все семейные реликвии, собранные в одном месте.

Однако артефакты были у каждого свои. И если для отца особую ценность имели картины (как подлинники, так и достаточно дорогие подделки), доставшаяся от Джека мебель, сколоченная еще по моде начала столетия, и кухонная утварь, как принимаемая в подарок, так и купленная собственноручно по тем или иным поводам, то для Германа высший интерес представляли уже упомянутые вещицы из кабинета, являющие собой различные стекляшки, колбы и инструменты по работе с мелким сырьем. Последние пригождались для обработки чучел, даже если использовались вовсе не по назначению.

Любовь юноши к «замораживанию смерти» распространялась не только на зверей, но и на растения. Когда обстановка и время располагали к коротким прогулкам к саду, юноша бродил меж симметрично засаженных клумб и собирал цветы для гербариев. Для таких целей под пологом своей кровати, он выделил специальное место и связывал, а после развешивал их, переворачивая букетики головками вниз. Такие украшения старший сын Николаса любил использовать как вкладыши к праздничным письмам и открыткам для Ангелины и Мари.

Благодаря увлечению матери он знал все виды растений, растущих в саду, и мог подобрать неплохой состав, например для грудного сбора. Но отец, как и в случае с таксидермией, не любил, когда старший слонялся среди травы без особого толка, а потому времени, которое можно было провести наедине с собой и природой, у парня практически не было.

Достигнув конца тропинки, Герман подошел к боковой стороне особняка, принявшись украдкой заглядывать в огромного размера окна в мелкую расстекловку. Сквозь рамы виднелось убранство гостиной, в которой, к огромному облегчению юноши, сейчас никого не было. Должно быть, приближалось время чаепития, и слуги, не ждавшие никого из хозяев так рано, вовсю занимались на кухне. Шанс столкнуться лишь с полуслепым лакеем Смитом на входе и не обнаружить себя никому из самых нервных, был очень велик.

Пробегая под окнами, Бодрийяр-младший пригнулся, но уже для пущего бдения. Благодаря своим длинным и тонким ногам он двигался быстро и практически бесшумно, как будто бы перепрыгивая через поверхности и почти не касаясь земли.

Подъем на крыльцо озарил пространство несколькими привычными скрипами, однако они были достаточно глухими для того, чтобы не привлекать внимания к новопришедшему. Оставалось надеяться лишь на то, что Смит, отворяя входную дверь, как и всегда, забудет надеть свои очки.

Юноша приблизился ко входу в дом и постучал позолоченным молотком о дубовую поверхность. Лакея, которому близился уже седьмой десяток, быстро ждать не приходилось, а потому Герман, испытывая подобие страха, осматривал террасу вокруг себя на предмет забытых вещиц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В переводе с англ. – прятки (здесь и далее прим, автора).

Вернуться

2

Бочкообразный или прямой бокал с толстым дном.

Вернуться

3

Колотильщик – «живой» будильник времен XIX века. Человек, помогавший рабочим, слугам и мелким служащим вставать вовремя. Передвигался по окрестностям и стучал в окна длинной тростью.

Вернуться

4

Истерия – модное феминное заболевание той эпохи, плотно связывалось с особенностями женского организма. Методы лечения подобных проявлений были самыми разнообразными, вплоть до непристойных удовлетворений дам.

Вернуться

5

Имеется в виду модель кэба от АлоизиусаХэнсома. Этот изобретатель первым попытался совместить скорость и безопасность в ходовом транспорте.

Вернуться

6

Речь идет о современном режиссере, который снимает хоррор-фильмы и сериалы. В 2021 году (подразумеваемый год описываемых событий) вышел его новый проект «Полночная месса».

Вернуться

7

Учение о «соках» тела, впервые было сформулировано Гиппократом.

Вернуться

8

Имеется в виду карболовая кислота (фенол), используемая для обработки рук и инструментов.

Вернуться

9

Опиумная настойка на спирту, чаще используемая женщинами как успокоительная. Была чрезвычайно популярна.

Вернуться

10

Современный сленг, буквально значит «очень смешная шутка»:)

Вернуться

11

В переводе с англ. – «сюжетный поворот».

Вернуться

12

Доктор Арнотт и его коллеги были обеспокоены скоплением в плохо проветриваемых помещениях углекислого газа.

Вернуться