Арм Коста
Тернистые тропы

Часть I. Потрясение

Глава первая. Кадр

Вечер обещал быть нескучным. На улицах Сан-Франциско близ кинотеатра, где должен был состояться международный кинофестиваль, собрались одетые по последней моде люди. Под вопли папарацци и неустанное клацанье затворов фотообъективов, стремящихся запечатлеть каждый жест, каждый шаг знаменитостей, к входу медленно, под бурные аплодисменты, торжественно подъезжали лакированные автомобили, двери которых открывали не менее торжественные лакеи, расплывающиеся в улыбке перед гостями.

Ступени, ведущие в Дом кино, специально покрыли красной ковровой дорожкой, по которой привычно ступали местные влиятельные и привилегированные личности, выходя из надраенных до блеска машин, остановившихся под светом уличных фонарей. Бомонд пафосно кивал публике и воздевал руки в жесте благодарности тем, кто чтит и уважает его. Фотографы, держа камеры наготове, застыли в ожидании роскошно и чуть вызывающе одетых дам в сопровождении стильных мужчин, чтобы запечатлеть их под овации поклонников. Эффектно ступая по красной дорожке, придававшей ещё большее очарование нарядам, знаменитости исчезали за дверью кинотеатра.

Русские эмигранты, проживавшие в Сан-Франциско и трепетно хранившие память о культуре Родины, не могли пропустить этот прекрасный весенний вечер 1957 года. Они спешили посмотреть фильм, в котором снимались соотечественники, пылали желанием увидеть «своих», пережить сладостные минуты душевного единения с земляками. Показ отечественного фильма стал для них таким же важным событием, как День благодарения для американцев.

Толпа встречающих оживилась, когда к кинотеатру подъехал блестящий чёрный кадиллак. Создавалось впечатление, будто машина примчалась не просто издалека, а из самого прошлого. Из неё неторопливо, скромно улыбаясь, вышла пара: мужчина по имени Георгий и его супруга Влада. Отводя взгляд от ослепляющих лучей славы, слегка робея перед вспышками фотоаппаратов, они скромно позировали для фотографий, которые наутро должны были появиться в эмигрантской газете «Русская жизнь».

Пройдя в уютный вестибюль кинотеатра, Георгий облегчённо вздохнул, чувствуя неловкость и лёгкую усталость от пристального внимания к его персоне. Взгляд его упал на Владу, которая не слыла ханжой и, казалось, напротив, не пугалась популярности. Более того, светские вечера, проведённые с Георгием, были для неё огромным подарком.

В фойе, увешанном громоздкими зеркалами и заставленном бархатными диванами и пуфами, светские львицы проводили пальчиками по бокалам с шампанским, лениво теребили свои кольца и колье, а их партнёры наклонялись к женским ушкам и шептали незатейливые шутки.

Влада выбрала для вечера чёрное блестящее платье с большим чёрным пером, красиво свисавшим с плеча. Аккуратно уложенные волосы украшала элегантная шляпка, созданная по специальному заказу известной модисткой Бонни Кэшин. Утончённый головной убор Влады не давал покоя дамам, томящимся в фойе: женщины то и дело бросали на него завистливые взгляды.

Официант предложил гостям холодное шампанское. Георгий взял два бокала, один из которых передал своей очаровательной спутнице, не сводя с неё влюблённых глаз. Он знал, как сильно его супруга любит выходы в свет, и искренне радовался её неподражаемой лучезарной улыбке. Держась за руки и медленно продвигаясь по холлу, кивками отвечая на приветствия знакомых, Георгий и Влада приблизились к внушительно-огромной афише советского фильма, на которой были изображены лица главных героев.

Влада засмотрелась на изображение и, на минуту задумавшись, произнесла:

– Может, увидим на экране кого-то из прошлой жизни…

– Вряд ли, – подумав о прошлом, Георгий шумно вздохнул.

Влада опустила глаза. Их прошлое почти забылось. Остались лишь тупая боль и ощущение непонятной тревоги… Вдруг странное предчувствие сжало её сердце:

– Пригласительные не забыл? – спохватилась она.

Георгий похлопал дважды по карманам пиджака, брюк и почувствовал пробегающий по спине холодок. Обнаружилось, что ни в одном кармане пригласительных нет. Спокойное выражение лица сменилось печальной гримасой: такое с мужчиной случалось довольно часто в минуты, когда он не мог справиться с нараставшим волнением.

– Наверное… на столе оставил.

Впрочем, причины для немедленного возвращения домой за билетами не было: обычно все вопросы решались через капельдинера – достаточно проверить, есть ли твоя фамилия в списке приглашённых. Георгий взял Владу за руку, и они проследовали к билетёру.

– Добрый вечер. У нас возникла небольшая проблема: кажется, мы забыли пригласительные дома. Но мы должны быть в списках, – Георгий громко и внятно представился, стараясь произвести впечатление.

Немолодой капельдинер в очках и с зачёсанными назад волосами обменялся с супружеской парой взглядами, а затем принялся неторопливо проверять перечень фамилий. Покопавшись в листах бумаги и не найдя нужных данных, он нервно пожал плечами:

– Извините, такой фамилии нет.

Георгий, не смутившись, проговорил по слогам:

– О-ни-син. Проверьте, пожалуйста, ещё раз.

Билетёр не желал трудиться и возвращаться к глупому занятию по перепроверке списков. Он отложил кипу бумаг на край стола, с явным недовольством ответив:

– К сожалению, господа, ничем не могу помочь. Будьте так добры, не задерживайте очередь!

На этот раз черты лица билетёра сложились в угрюмую, холодную гримасу. Настойчивость Георгия казалась ему особенно возмутительной и надоедливой.

Сердце Влады испуганно застучало; она потихоньку попятилась назад, чтобы пропустить шепчущихся за спиной людей, – ей стало не по себе из-за проблемы с билетами. Георгий собрался с духом и, немного постояв у окошка кассы, спокойно отошёл в сторону, пропуская очередь спешащих в зал.

В очереди кого только не было: насчитывалось немало банкиров, врачей, бизнесменов, людей достойных и не стоящих и цента; каждый спешил подойти к непокладистому билетёру. Порой гости болтали друг с другом: например, управляющий банком и адвокат вспоминали прошлое, обменивались новостями и по старой дружбе обсуждали свои нескромные заслуги.

Георгий почувствовал досаду, что его внезапная несобранность сыграла с ним злую шутку. Супруга старалась не показывать своего разочарования, хотя из-за слёз, выступивших на её красивых карих глазах, не смогла скрыть ничего. Ей понадобилась пара-тройка минут, чтобы наконец смириться с ситуацией и успокоиться.

Онисин ощутил свою вину, ему стало некомфортно, и он предложил супруге немедленно вернуться домой за билетами:

– Дорогая, а если нам быстро съездить туда и обратно?

Влада отрицательно помотала головой:

– Нет, сеанс уже начинается, – с гордым видом тихо добавив: – Будет лучше, если мы просто поедем домой.

Георгий не стал спорить с женой. Держась за руки, они направились к выходу, чувствуя разочарование: сегодня, видимо, был не их день.

Их пару остановил громкий голос:

– Мистер Онисин! Георгий! Постойте! – прозвучало за спиной.

Георгий обернулся, ища глазами того, кто окликнул его. К нему на всех парусах нёсся незнакомый человек. Худой и низенький, молодой, гладко выбритый мужчина лет тридцати пяти, как оказалось позже, был организатором кинофестиваля.

Он, недоумевая, подбежал к паре и с удивлённо поднятыми широкими бровями спросил:

– Вы уже уходите?

Влада молчала. Она смутно понимала, что нужно от них подбежавшему незнакомцу. Георгий же, наоборот, в душе почувствовал некую надежду:

– Приходится. Понимаете, совершенно нелепая ситуация произошла. К сожалению, мы забыли пригласительные билеты.

С особой деликатностью в голосе мужчина ответил, с недоумением разводя руками:

– Ах, самая глупая на свете привычка – забывать, и все мы иногда от этого страдаем. Ничего, пустяк, мистер Онисин! Для вас все двери открыты в этом городе! – он был поражён скромностью столь известного человека и постарался как можно быстрее исправить неприятную ситуацию: – Георгий, позвольте мне вас проводить! Меня зовут Ирвинг Левин, я устроитель этого мероприятия.

Расстроенной супружеской чете крупно повезло. Ирвинг взглядом показал на дверь, где суетились люди, пришедшие на премьеру. Георгий с облегчением взглянул на Владу, лицо которой просияло. Левин провёл их в зал, злобно сверкнув глазами на бестолкового капельдинера, не понимавшего правил этикета и не умеющего вежливо решать проблемы важных гостей. Именно из-за таких недалёких людей организатор часто страдал и потом лишался полезных связей. Его вечная занятость не позволяла вовремя разглядеть, кого не стоило бы принимать на работу. Сейчас он злился оттого, что едва не испортил отношения с семьёй Онисиных из-за такой бестолочи, как этот нерадивый сотрудник.

Провожая дорогих гостей, Левин с досадой и презрением прошипел на глупо смотревшего служащего:

– Я с тобой потом поговорю! – организатор угрожающе нахмурил свои густые брови.

Лицо билетёра побелело – он понимал, что значил такой взгляд.

В большом, длинном, набитом до отказа кинозале гудело, словно в пчелином улье. Когда Онисины уселись на лучшие места, Георгий погладил руку супруги, которая не могла нарадоваться столь счастливо изменившимся обстоятельствам. Свет в зале потух, и зрители замерли, вслушиваясь в каждое слово, звучавшее с экрана, всматриваясь в лица актёров. Фильм на родном языке действительно был для них важным, он связывал их прошлое и настоящую жизнь, некоторые плакали, другие ностальгически улыбались. Георгий ловил ощущения в зале, и перед его глазами ярко всплывали далёкие образы прошлого, в том числе и самый главный образ – семьи, которую он потерял. Однако здесь, в зале кинотеатра, среди соотечественников, он не ощущал одиночества, а, напротив, наполнялся чувством единства и понимания того, что судьбы всех присутствующих на сеансе людей так же безжалостны и так же непредсказуемы, как и у него, и тогда его личная боль отступала. Он посмотрел на Владу, которая всецело погрузилась в фильм и переживала каждый момент, и был благодарен ей – в эмиграции она стала для него всем.

В конце фильма на экране появился оркестр, заставивший сердце Онисина больно щёлкнуть в груди. Великолепная игра музыкантов будоражила воображение мужчины. Особенно интересной для Георгия была фигура дирижёра: стоя спиной к зрителям и слушателям, он жестикулировал руками, задавая ритм музыке. Словно предчувствуя что-то важное, Георгий смотрел на концертмейстера с особым интересом. В конце выступления руководитель оркестра с улыбкой обернулся к зрителям, полный гордости, восторга и благодарности. Его лицо показалось Онисину очень знакомым. Он продолжал пристально следить за движениями дирижёра. Вдруг сердце Георгия взорвалось в груди, и он сдавленным голосом прошептал:

– Это же… Кирилл!..

– Что ты говорил? – немного погодя спросила Влада, витающая мыслями где-то высоко.

В зале зажгли свет. Все в молчании вставали с кресел. Лишь Онисины в замешательстве остались сидеть на своих местах.

– Влада, там был Кирилл…

– Где там? – женщина не могла сообразить, что ей хочет сказать супруг.

Георгий принял решительный вид, прытко вскочил и направился к организатору фестиваля, который уже искал его глазами, чтобы ещё раз извиниться за неприятное происшествие у кассы.

Онисина недоумённо подняла тоненькие бровки. Ничего не понимая, она последовала за мужем, пробираясь сквозь толпу.

– Куда ты так спешишь? Постой!

– Кирилл! Там был Кирилл! Мой брат! Я не мог ошибиться!

Не способный от волнения ничего толком объяснить, Георгий говорил так, будто увидел брата где-то впереди в этой толпе людей, а не несколько минут назад на экране.

Организатор, увидев взволнованного Георгия, напрягся:

– Что-то случилось, мистер Онисин?

Теряя деликатность, Георгий поспешно объяснил ему причину своего внезапного волнения, и организатор немедленно сопроводил его в будку киномеханика, устало сворачивавшего плёнку. Не без раздражения он увидел перед собой Ирвинга Левина и незнакомых ему мужчину и женщину.

Женщина стояла молчаливо и сдержанно. К тому же она всё ещё страдала от обгоняющих друг друга мыслей. Теперь, когда её муж принялся объяснять киномеханику, что от одного кадра на этой плёнке зависит его будущее и будущее его брата, Влада наконец начала всё понимать.

Голос Георгия был взволнованным и очень убедительным, он беседовал с киномехаником, как со своим спасителем.

Тот аккуратно вынул фильм из коробки и протянул его внезапному посетителю, словно драгоценность.

В волнении Георгий держал в руках плёнку, на которой, вероятно, был запечатлён его брат. Он поднял вверх тёмную киноленту, чтобы направить на неё больше света и лучше рассмотреть лицо, через которое пробивались титры.

– Точно! Это он! Это Кирилл! – слёзы восторга и радости покатились из глаз Георгия.

Влада взяла его за плечо, продолжая сомневаться и в то же время переживая за него.

– Это ваш родственник? – деликатно спросил Ирвинг, не желая показаться безучастным.

– Брат… Родной… – Онисин просмотрел плёнку ещё раз. – Я думал, что его уже нет в живых, – и комок подступил к его горлу при мысли, что брат, которого он половину жизни искал, был жив-здоров. – Вы сможете вырезать для меня этот кадр? – с блестящими от слёз глазами обратился он к организатору и киномеханику.

– При всём нашем желании вам помочь, увы, это невозможно! – растерянно выпалил Левин, не веря в такую дерзость уважаемого человека. От волнения он забрал из рук Георгия катушку с плёнкой и положил её на нижнюю полку в знак того, что вопрос закрыт.

Онисин не растерялся, решительно просунул руку в пиджак, достал портмоне, тем самым продемонстрировав свою платёжеспособность, а после небольшой паузы открыл его и, не считая купюр, без какого-либо смущения и как должное бросил их на стол.

– Этого хватит? Если нет – назовите цену. Она не имеет для меня значения…

– В таком случае, мистер Онисин, я попрошу вас забрать обратно свои деньги и покинуть это помещение, – Ирвинг Левин не выказывал благодарности за предложенное вознаграждение. – Мы эту копию ещё в двадцати городах должны показать.

– Это очень важно для меня! – Георгий старался сдерживаться, но у него плохо получалось. Он бросил на стол оставшиеся купюры из бумажника, показывая ещё раз, что вопрос стоит любых денег.

Организатор утратил наигранную чуткость, его физиономия напряглась, а вся доброжелательность слетела мгновенно. Насколько можно твёрдо, сухим голосом он отчётливо произнёс:

– Мистер Онисин, держите себя в руках! Прошу вас покинуть помещение! – указал он на дверь.

Георгию было всё равно. Казалось, он сошёл с ума. Потеряв всяческий страх и позабыв о порядочных манерах, он оскалился и злобно выдавил из себя:

– Вы что, не понимаете? Мы не виделись почти двадцать лет!

Это немного озадачило и организатора фестиваля, и киномеханика, но они не чувствовали, не понимали судьбы и боли человека, хватающегося за образ из фильма, как утопающий за соломинку.

Не желая уступать, оскорблённый такой настойчивостью, Ирвинг смотрел на Онисина, словно полицейский на преступника.

– Я уже сказал, что мы не можем оказать вам эту услугу: плёнка не режется! – мрачно произнёс он.

– У нас скоро новый сеанс, – высокомерно добавил киномеханик. – Господа, выйдите из аппаратной, будьте так любезны.

Влада тут же осознав неловкость ситуации, умоляюще потянула супруга за руку:

– Георгий, пойдём. Мы что-нибудь придумаем.

– Влада, хоть ты не мешай мне! – грубо оттолкнул её руку Георгий.

Его раздражала уступчивость жены, проявившаяся не к месту.

– Я не хочу проблем. Или мы идём вместе сейчас, или ты едешь один.

Влада была не из тех, кто спускает мужчинам подобное отношение, к тому же в присутствии посторонних. Однако её поведение было сейчас некстати.

Будто бы очнувшись от опьянения, Георгий покорно взял супругу за руку.

– Извините меня, пожалуйста, – вполголоса холодно произнёс он. – Не знаю, что на меня нашло.

Ирвинг Левин стоял с каменным лицом. Сделав вывод, что инцидент не перейдёт в более острую фазу, он тяжело вздохнул, сказав:

– И вы ещё раз извините, мистер Онисин. Сами понимаете: правила есть правила.

В Соединённых Штатах Америки никого не осуждают за слова «простите» или «извините»: здесь жители проявляют удивительную воспитанность и дипломатичность; они то и дело с изысканной любезностью просят прощения в гостиницах и ресторанах, в парке на скамье или в очереди за свежей газетой. Но трагедия заключается в том, что извиняются здесь несерьёзно, скорее с иронией.

Онисин и Левин пронзительно смотрели друг на друга, считывая скрытую злобу. Киномеханик с интересом смотрел на обоих.

Георгий неохотно прислушался к просьбе Влады, которая уже несколько раз успела повторить:

– Пойдём, прошу.

Горечь от проигранной борьбы подступила Онисину к горлу, и он, молча, не проронив больше ни слова, вышел из будки киномеханика, поспешно направляясь к выходу из кинотеатра. Его раздражали счастливые лица людей, старающихся приветливо, но настойчиво спросить его о впечатлениях о фильме. Георгий не ощущал ничего, кроме звенящей внутри пустоты и негодования от того, что не смог убедить организатора и киномеханика и что Влада так не к месту проявила своё женское честолюбие, совсем не понимая, что для него значит этот кадр с братом.

Холодный уличный ветер остудил Георгию голову, и он торопливо сел в автомобиль, ожидающий важных гостей. На супругу он не смотрел. Та продолжала злиться на него и демонстрировала обиду, словно маленькая девочка.

Автомобиль тронулся, огибая сквер, и свернул в переулок. Вечерние дороги были забиты отъезжающими машинами. Шофёр знал короткий путь к дому Онисиных. Георгий отвернулся от Влады, не желая ей ничего объяснять. Он смотрел через окно на пустынные узкие улицы и думал о том, что все эти годы не знал правды о брате. И теперь, когда судьба внезапно улыбнулась ему, люди, ценившие собственное спокойствие, нагло лишили его возможности воссоединиться с родственником. Георгий был в гневе. Чем больше он молчал, тем больше эмоции кипели внутри.

Его супруга не могла удержаться от попытки бросить словечко мужу, но осуждающие паузы между вдохами и выдохами Георгия отбивали у неё всю охоту к разговору.

– Зачем ты увела меня? – не поворачиваясь к Владе, спросил Георгий.

– Ты себя не контролировал, у тебя не хватало здравого смысла смолчать, – сдержанно ответила Влада. Теперь её голос казался мягче.

– Так я и думал, – сказал он, сердито махнув рукой. – Но это же Кирилл, понимаешь? – Георгий отвернул голову от окна и посмотрел в красивое лицо Влады.

– Понимаю, – улыбнулась она, и её улыбка помогла им обоим снять напряжение.

Георгий почувствовал, что дама его сердца права: видимо, он действительно выглядел глупо, вёл себя как неуравновешенный мальчишка, а не как почтенный джентльмен из высшего общества.

– Ладно, поедем в другой город, где будет идти этот фильм, и там попросим механика вырезать кадр, – Георгия окатило облегчение от новой идеи.

– Постой… – Влада открыла свою небольшую дамскую сумочку и, словно волшебница, загадочно извлекла из неё вырезанный кадр с изображением дирижёра. Она шутливо поднесла его к носу, как бы дразня и без того рассерженного супруга.

Не веря своим глазам, он выхватил у неё изображение, пригляделся и понял, что держит в руках настоящий снимок брата. Его радости не было предела, и он так крепко обнял жену, что она пискнула от боли.

– Расскажи, как ты это сделала?! – ему казалось, что он во сне, и Влада, словно колдунья, обладает какой-то неестественной магией.

– Женская хитрость! – прищурившись, она звонко засмеялась.

Вырвавшись из объятий мужа, Влада проворно достала из своей сумочки маникюрные ножницы и щёлкнула ими перед его большим носом.

– Что бы я без тебя делал… – Георгий нежно поцеловал её.

Теперь, когда желанное оказалось так близко, он снова ощутил всю мудрость той, в которую влюбился, которая сводила его с ума своими дерзкими шуточками и могла искусно управлять им, словно кукловод.

Счастливый Онисин одной рукой обнимал Владу за плечи, как лучшего и надёжного друга, уже не раз рисковавшего для него. Он любовался изображением брата, держа в другой руке этот лучший подарок на свете. Ему хотелось поскорее найти Кирилла, обнять, рассказать обо всём, что творилось с ним столько лет.

Перед глазами Георгия проносились добрые и грустные воспоминания детства. Он вспомнил музыкальную школу в Краснодаре, где выступал его брат, и страшный 1936 год, после которого его жизнь сильно изменилась.

Глава вторая. Враг народа

Кирилл, волнуясь, высунул голову из-за кулис и вглядывался в глубину небольшого зала, до отказа заполненного зрителями. Он напряжённо искал глазами родных, но три кресла выделялись пустотой на общем фоне, свидетельствуя, что главные его зрители отсутствовали. Мальчик был разочарован и, несмотря на громкие аплодисменты, чувствовал неуверенность. Он огорчённо вздохнул и снова с надеждой посмотрел на входные двери актового зала.

В этот момент на сцену торжественно вышел директор школы. Он поднял вверх руку, показывая, что желает тишины в зале.

– Наш отчётный концерт закрывает юное дарование, гордость нашей музыкальной школы! Пианист – Кирилл Онисин!

Ноги восьмилетнего мальчишки подкосились от волнения. Он неуверенно прошёл к пианино и, вновь посмотрев на входную дверь, неуклюже сел. Никто из его семьи не соизволил явиться на важное для него событие. От чувства необъяснимого одиночества Кириллу хотелось сбежать, но он попытался взять себя в руки.

Неспешно раскладывая ноты, мальчик слышал пронзительную тишину зала, ощущал ожидание десятков глаз. Онисин знал, что не готов играть, потому что рядом нет тех, в ком он так нуждался, кого так ждал. Поневоле он старался тянуть время, но вместо этого его руки словно потеряли контроль и извлекли из инструмента странные, неубедительные звуки. Кирилл ощутил, как холодный пот пробежал по его спине, и попробовал ещё раз. Звук оставался неуверенным. На лбу появилась испарина. Он понимал, что выглядит сейчас нелепо.

Неожиданно дверь в зал с шумом распахнулась, и вошли те, кого недоставало. Большая фигура отца, Андрея Сергеевича, словно наполнила маленький зал светом и теплом. Кирилл почувствовал, как возвращается к нему смелость. На сердце стало хорошо, будто в весенний день. За отцом шли мама Светлана Матвеевна и старший брат Георгий. Они заняли свои места.

На лице Кирилла сверкнула улыбка. Он решительно и гордо поднял руки над клавишами и заиграл, как надо. Страхи мальчишки улетучились, словно роса на солнце. Он играл виртуозно, наполненный всем, что давала ему музыка. В зале воцарилась тишина, каждый звук был настолько прекрасен, что зрители не заметили, как он отыграл свою партию. Зал взорвался бурными аплодисментами, публика не сдерживала своих эмоций и поднялась, чтобы аплодировать таланту стоя. Не нужно было никаких доказательств, чтобы понять то, как чувствует юный артист музыку и как может передать её смысл и красоту.

Директор школы, не менее растроганный удачным выступлением Кирилла, вышел на сцену, приветствуя аплодирующих зрителей. Он поднял вверх почётную грамоту в знак того, что школа благодарит юное дарование и гордится своим учеником. Он попросил внимания зрителей, чтобы произнести торжественную речь.

– Эта грамота – подтверждение больших заслуг как самого Кирилла, так и его семьи. Я уверен, что Кирилла Онисина ждёт большое музыкальное будущее и он обязательно поступит в консерваторию. Обещаю ему в этом помочь!

– Браво, Кирилл! – раздался голос из зала. Юный музыкант мог его отличить от любого другого. Брат радовался за него, и Кирилл почувствовал, как хочет поскорее обнять свою семью.

Под громкие аплодисменты директор вручил Кириллу почётную грамоту, искренне пожав руку воспитаннику, на которого музыкальная школа возлагала большие надежды. Взволнованный и, несомненно, довольный своим выступлением, Кирилл благодарно поклонился публике и стремглав спустился со сцены к счастливым родителям. Отец обнял сына, в его глазах светились восхищение и гордость. Мама погладила Кирилла по голове и прижала к себе, прошептав:

– Молодец, сынок!

Георгий тоже обнял брата, гордый и радостный за него и за всю семью.

Наконец Кирилл поднял на родителей обиженные глаза:

– Где вы были? Весь концерт пропустили!

Отец похлопал сына по плечу и ответил ободряюще:

– Главное, что на твоё выступление успели. А как ты играл! – он многозначительно поднял палец вверх.

– У нас в школе все хорошо выступают, – скромно ответил Кирилл. – Если бы вы пришли раньше…

Мама перебила его:

– Извини, сынок. Мы просто искали твои любимые конфеты, но их нигде не было.

При этом Георгий, словно волшебник, непонятно откуда достал коробку конфет и протянул их брату. Подарок быстро исправил положение.

– Пойду угощу ребят, можно?

– Только мигом, сынок, нам нужно идти домой: вечером придут гости, а я ещё ничего не приготовила.

Получив разрешение, Кирилл помчался к одноклассникам, чтобы порадовать всех любимыми конфетами.

Вместительная квартира Онисиных давно служила местом для встреч друзей и коллег по работе. По обычаю Светлана Матвеевна накрывала стол в просторной гостиной и выставляла угощения, а дети – братья Георгий и Кирилл – развлекали присутствующих игрой на пианино. Гости ели, шутили, много разговаривали и курили.

– Кирилл! Георгий! А ну-ка, сыграйте нам что-нибудь повеселее! – Андрей Сергеевич подошёл к сыновьям и взъерошил их волосы.

Воспользовавшись небольшой паузой, Светлана Матвеевна стала убирать со стола. Ребята бодро, в четыре руки стали исполнять весёлую композицию, от которой гостям захотелось пойти в пляс.

Андрей Сергеевич вернулся за стол. Сидя в окружении трёх своих лучших друзей, он стал подыгрывать детям, барабаня пальцами по столу в такт музыке. После того как сыновья закончили играть, один из друзей старшего Онисина – Владимир Глебович Василевский – жестом позвал друга на перекур. Накинув плащи, они вышли во двор.

Вдохнув сладковатый дым папирос «Казбек», мужчины посмотрели друг на друга, осознавая неизбежность разговора.

– Слышал? Семёна Хачиевича увезли… – Василевский устало смахнул пепел.

– Да, слышал, что он в кабаке немного перебрал с выпивкой и обругал портрет Сталина, висящий на стене. Вдобавок и Ленина помянул нелестными словами… – Андрей Сергеевич, выдыхая дым, недоумённо пожал плечами.

В голосе товарища послышались нотки раздражения:

– Не думаю, что это правда. Его уже двое суток допрашивают.

– Ну и что? Допрашивают – значит, так надо. Не драматизируй, – Онисин старался закончить разговор.

Владимир Глебович не унимался:

– Я вчера с коллегой из Москвы созванивался. У них вообще там всех подряд забирают, – глаза Василевского заслезились – то ли от едкого дыма папирос, то ли от того, что ситуация настолько страшна.

Андрею Сергеевичу не нравилась излишняя эмоциональность друга. «Им там, наверху, понятнее, кого и зачем допрашивать. Зачем лезть в то, о чём не имеешь понятия?» – думал он про себя.

– Ну, все же возвращаются домой? – Андрей Сергеевич хотел снизить неловкое напряжение, возникшее некстати.

– В том-то и дело, что никто не возвращается, – в голосе Владимира Глебовича послышалось отчаяние.

Онисину казалось, что его друг наслушался всяких сплетен и слепо верит в них. Но верить слухам и пустым разговорам было глупо, потому, затянувшись папиросой, он постарался как можно спокойнее произнести:

– Володя, рассуди здраво: дыма без огня не бывает, – и, помолчав, он продолжил, выдохнув густой дым: – Пойми, наверху не дураки сидят. Ты чего так переживаешь? Думаешь, мы умнее?

Владимир Глебович не сдавался:

– Переживаю, Андрей, потому что у нас семьи и дети.

Однако вся эта забота о себе не затмевала принципов Онисина, верившего в идеалы коммунистической партии и в высший смысл советской системы. Неуверенная позиция друга не могла убедить Андрея.

– Это не наше дело. Мы преданы партии, всегда искренне поддерживали её. Мы должны служить Родине и не задавать лишних вопросов.

Вероятно, Владимиру Глебовичу вся эта партийная идеология давно казалась химерой, если в итоге после допросов дети оставались без отцов, а жёны – без мужей. Он смотрел на товарища, понимая, что тот не владеет знаниями о реальной ситуации, смотрит слишком оптимистично на происходящее. К примеру, сам Василевский столкнулся с реальностью ещё полгода назад, когда его знакомого Святослава вызвали на допрос, после которого тот уже не вернулся. Потом куда-то увезли старшего брата Святослава, и тот так же бесследно исчез.

Василевский посмотрел на Андрея Сергеевича с мольбой:

– Слушай, может, уехать? Переждать? У меня есть связи, – он ещё верил, что друг поймёт и разделит его опасения.

Онисин привычно вдохнул-выдохнул дым, затушил окурок и с интересом посмотрел на приятеля:

– Да? И куда же ты уедешь? А главное – зачем? – он положил руку на плечо друга, стараясь усмирить ненужное волнение, а позже со смехом добавил: – Наших не знаешь? Из-под земли достанут! Так что это… лишнего не думай. Пойдём лучше в дом, Светлана сейчас торт подаст.

Андрей Сергеевич открыл подъездную дверь, приглашая друга пройти первым. Ему не хотелось портить семейный ужин странными разговорами, от которых мало толку. Владимир Глебович повиновался, в душе понимая, что убеждения приятеля слишком высоки для реального восприятия жизни. Он не хотел ничего доказывать Андрею, но жуткий страх неизбежного не покидал его.

– Ты знаешь, Володя, я тут подумываю отправить Георгия в Москву или в Ленинград учиться, – признался Онисин, поднимаясь вверх по ступеням. – Что скажешь? – спросил он друга, идущего впереди.

– А что я скажу? Парню уже шестнадцать. Полагаю, он достаточно взрослый, чтобы вступить в самостоятельную жизнь, – ответил Василевский. – К тому же он у тебя способный и целеустремлённый – пусть покоряет большой город, учится и развивается. В чём проблема?

– Это точно. Плюс он уже – ни много ни мало – восемь лет посещает кружок по изучению иностранных языков, на английском и немецком говорит чисто, ну, как мы с тобой; хочет стать переводчиком…

– Да ты что? В самом деле? – охал и ахал Владимир Глебович. – Ну вот же, говорю тебе, он способный малый, – сказал он, остановившись у двери квартиры Онисиных.

Мужчины вошли и ещё некоторое время сидели за столом, общались.

Спустя пару часов застолья гости разошлись. В квартире все готовились ко сну. Однако Георгий и Кирилл не могли успокоиться. Активный музыкальный вечер вызвал у них бурю эмоций, которые надо было куда-то деть. Кирилл попытался выхватить подушку у старшего брата, потому что ему не нравилось, когда тот путал их. Георгий, зная, с какой серьёзностью Кирилл воспринимает подобное, намеренно стал дразнить его, подняв подушку над головой. Георгия это радовало, а Кирилла злило, и старшему брату в этот момент ещё больше хотелось поиграть с младшим и подразнить его.

– Зачем тебе подушка? С подушкой спать вредно.

Кириллу явно не нравилась затея дурачиться перед сном.

– Это моя подушка! Отдай! Не то папу позову!

Георгий, очевидно, не намеревался сдаваться, поэтому продолжал шутить над братом. Дверь внезапно открылась. На пороге стоял отец, обеспокоенный вознёй в детской. Ребята присмирели и сделали вид, будто ничего не происходит. Кирилл даже дружелюбно придвинулся к брату, который продолжал удерживать подушку в своих руках.

Андрей Сергеевич внимательно посмотрел на обоих и, догадываясь, строго спросил, придавая словам большое значение:

– Что у вас происходит? Георгий, отдай подушку. Вы не должны шутить так друг с другом.

Георгий попытался оправдаться:

– Да мы просто играли.

– Ложитесь в кровати, я вам расскажу старую притчу, – старший Онисин посмотрел на детей более мягко.

Георгий послушно отдал подушку Кириллу, который перестал злиться и даже пожалел, что их игры немного огорчили любимого отца. Ребята улеглись в ожидании очередного из отцовских рассказов, которые всегда умиротворял их.

Отец подошёл к окну, плотно закрыл шторы, приглушил светильник и присел на стул, опираясь рукой о письменный стол:

– Однажды двое друзей сначала в шутку, а потом всерьёз подрались. Один начал душить другого. Вокруг собралась толпа, но никто из неё не мог разнять мальчишек. Кто-то догадался выкрикнуть имя старейшины, чтобы друзья перестали драться. Но это не сработало. Тогда люди стали выкрикивать другие имена важных в деревне людей, но и это тоже не помогло. Вдруг какой-то парень выкрикнул имя брата одного из дерущихся. К всеобщему удивлению, потасовка остановилась. Немного спустя, когда все успокоились, проигравший в драке мальчик спросил у того, кто побеждал, почему тот перестал драться, ведь брат его и мухи не обидит, а имена уважаемых людей на него не действовали. Друг ему ответил: «Уважаемые люди сначала начали бы выяснять, в чём причина ссоры, и только твой родной брат без лишних слов разбил бы мне голову».

Отец счастливо посмотрел на детей, которые с нескрываемым любопытством впитывали каждое слово. Им нравилось, когда отец посвящал им время, и казалось, что самый мудрый человек в мире – их папа.

Душевное единение сыновей и отца прервал резкий звук тормозящих шин автомобиля, остановившегося возле их дома. В окне детской мелькнули блики фар.

Андрей Сергеевич посмотрел на детей, внезапно почувствовав, что должен сказать им самое важное:

– Вы – братья, поэтому должны заботиться друг о друге, защищать друг друга. Если вдруг случится так, что судьба вас разведёт, непременно ищите друг друга. А теперь спите, уже поздно.

Он поправил одеяла, посмотрел на красивые лица сыновей и беззвучно вышел из их комнаты.

Тем временем на кухне хозяйничала-возилась его супруга. Светлана Матвеевна убрала оставшиеся угощения со стола, перемыла посуду, однако отчего-то застыла у мойки и крутила в дрожащих руках чашку из чайного сервиза. Когда супруг появился на кухне, то заметил её испуганный взгляд. Он мысленно, не произнеся ни слова, задал ей вопрос, она в ответ подошла к окну, слегка приоткрыла штору, вздрогнула и, повернувшись к Андрею Сергеевичу, бросила на него полный ужаса взгляд:

– Воронок…

Онисин равнодушно пожал плечами, стараясь успокоить неожиданно разволновавшуюся супругу:

– Наверное, опять какого-то шпиона поймали.

Однако лицо Светланы смертельно побледнело, когда раздался резкий стук в дверь. Ей показалось, что земля уходит из-под ставших ватными ног. Смутное предчувствие вызвало приступ давящей тошноты, она в ужасе оцепенела. Наблюдая за мужем, который уверенно направился открывать входную дверь, она почувствовала, как сильно его любит и как боится потерять.

Как только Андрей Сергеевич открыл дверь, несколько человек, одетых в форму НКВД, бесцеремонно оттолкнули его – хозяина квартиры – и с шумом ворвались внутрь. Судя по угрюмым лицам и рыскающим глазам, они искали преступника.

Опешив от такой неожиданности и грубости, Онисин попытался поставить на место вошедших в его жилище:

– Товарищи! Что вы себе позволяете? Вы знаете, кто я?

Один из группы открыл дверь в комнату, где спали ребята, но хозяин квартиры преградил ему путь.

– Там спят мои дети! Что вам нужно?

Старший офицер с пренебрежением посмотрел на Андрея Сергеевича так, словно тот был назойливой мухой, а затем больно схватил его за локоть.

– Андрей Сергеевич, вам необходимо проехать с нами. Вещи можете не собирать.

Лицо офицера было безучастным, свободной рукой он показал остальным, чтобы те приступали к обыску в квартире. Энкавэдэшники принялись открывать шкафы и с привычным равнодушием стали выбрасывать из них вещи, поднимая с пола лишь те, что вызывали подозрения. Через пятнадцать минут в квартире Онисиных всё было перевёрнуто вверх дном.

Оперативные сотрудники действовали грубо с целью найти нужные улики, чтобы подозреваемый не смог отвертеться. Энкавэдэшники всегда были уверены в своей правоте, считали свою работу правым и почётным делом – очищать советскую землю от преступного элемента, предателей Родины, скрывающихся под маской добропорядочных граждан. Они заранее ненавидели тех, к кому приходили. Их сердца не чувствовали жалости, всеми своими действиями они старались причинить вред тем, кто даже ещё не находится под следствием, а только был под подозрением. Они свято верили, что, если нарушить покой подозреваемых внезапностью, быстрее получится вывести их на чистую воду.

Андрей Сергеевич был ошеломлён: как посмели его в чём-то подозревать? Ведь он всегда старался быть в полном ладу с компартией. Онисин счёл возможным, что кто-то мог по ошибке назвать его предателем, и поэтому старался убедить незваных гостей, что это обвинение – чистое недоразумение.

– Это какая-то ошибка, я ни в чём не виноват. Можете объяснить, для чего всё это? – его голос звучал уверенно и громко.

Не поворачиваясь лицом к Онисину, старший энкавэдэшник ответил сквозь зубы:

– На все вопросы вам ответят позже, а сейчас надо ехать.

По лицу офицера пробежала ухмылка. На какое-то время он задумался над тем, что все «невинные» преступники, которых арестовывают, говорят одно и то же, как заученный стих, под копирку. Этот – Онисин – перед ним также пытался выглядеть уверенно. Но какими же жалкими они становятся потом, когда сознаются в содеянном… Энкавэдэшник не верил ни одному слову тех, за кем он приходил.

Услышав чужие, грубые голоса и разговоры на повышенных тонах, Георгий и Кирилл выскочили из комнаты и подбежали к матери. Светлана Матвеевна прижала к себе их головы. Её сердце бешено колотилось, она не понимала, почему Андрюшу должны увести и что он сделал такого, что с ним не то что не считаются, а даже не хотят разговаривать. Возможно, супруга оклеветали, ведь её Андрей – честный и преданный партии человек.

Старший офицер взглянул на Светлану Онисину с показным, нарочитым ожесточением:

– Детей уберите. Быстро!

Один из работников НКВД подошёл к пианино, посмотрел в ноты, сбросил их на пол, открыл верхнюю крышку и заглянул внутрь инструмента. Посветив фонарём, он увидел какой-то клочок бумаги и полез его доставать, задев струны рукой. Раздался противный, резкий звук, напоминавший душераздирающий вопль.

– Дядя, не трогайте пианино! – не выдержал стоявший возле мамы Кирилл.

В раздражении офицер обернулся на мальчишку и злобно прикрикнул на Онисину:

– Я что, непонятно сказал? Детей убрала!

– За речью следи! – Андрей Сергеевич, возмущённый грубостью и бестактностью офицера, вступился за жену.

В этот момент лицо оперативника угрожающе скривилось, и он нанёс резкий удар в челюсть Онисина. Тот упал на пол. Светлана Матвеевна от ужаса закричала и сцепила руки вокруг детей.

Георгий ринулся на помощь к отцу.

– Папа! Что вы делаете?!

Опомнившись, мать успела схватить Георгия и затолкала его в детскую вместе с Кириллом. На всякий случай плотно закрыла дверь в комнату. В этот момент Светлана Матвеевна подумала, что сейчас нужно вести себя сдержанно, и, когда вся ситуация разрешится и окажется глупой ошибкой, её муж непременно вернётся домой. Лишь бы там разобрались поскорее, и этот страшный сон закончился. Надежда на спасение – единственное, что удерживало Онисину от желания броситься выручать любимого, ни в чём не повинного супруга. «Это злые языки, а может быть, дело рук завистников. Сейчас время такое, всех проверяют, вот проверят его и поймут, что это ошибка, извиняться будут. Тогда Андрюша вернётся домой, и всё будет по-прежнему. Надо только, чтобы дети не вели себя плохо, не говорили лишнего. Правда восторжествует», – думала женщина.

Так же думал и сам Онисин, когда офицер приказал своим подчинённым:

– Всё, поехали!

Андрей Сергеевич не мог поверить, что его считают преступником.

– Ребята, дайте хотя бы куртку надеть… – произнёс он, но, похоже, эта просьба была излишней.

– Там тепло, – бросил офицер и распорядился, чтобы энкавэдэшники тащили Онисина в воронок.

Двое из них заломили руки Андрея Сергеевича и вывели его из квартиры. Несмотря на невыносимую боль в локтях и не менее болезненное унижение, он на прощание успел крикнуть супруге:

– Света, дорогая! Мы там разберёмся, и я вернусь!

Входная дверь с шумом захлопнулась, оставив Светлану Матвеевну и её сыновей в ужасающей тишине. В квартире царил разгром, словно её ограбили. Разбросанные вещи и перевёрнутая мебель напоминали, что это не приснившийся кошмар, а страшная реальность.

«Куда бежать? У кого просить помощи?» – мысли хозяйки квартиры неслись галопом, а решений для навалившихся проблем не было. Женщине стало страшно за себя и детей. «Что теперь будет? Вдруг я больше не увижу мужа?» – думала она. Чтобы не напугать сыновей приступом отчаяния и паники, она зажала руками рот и беззвучно зарыдала.

Георгий и Кирилл поняли, что плохие люди ушли, вышли из своей комнаты и бросились к плачущей матери. Они обнимали её, пытаясь утешить:

– Мама, всё будет хорошо. Папу ведь отпустят?

– Конечно, это недоразумение, – стараясь усмирить истерику, твердила Светлана Матвеевна.

Так в благополучной советской семье Онисиных случилось горе, которого не ждали. Судьба круто развернулась по отношению к ним: Андрей Сергеевич Онисин, уважаемый и порядочный советский гражданин, муж, отец, стал одним из тех, кого в 1936 году посчитали врагом советского народа.

Его супруга пыталась собраться с мыслями, чтобы понять, как лучше действовать, куда писать, к кому обращаться, чтобы спасти мужа и честь семьи. Она всё ещё слепо верила в то, что произошла до ужаса глупая ошибка и что Андрея обязательно отпустят, ведь не может такого быть, чтобы преданного партии человека и послушного советского гражданина без причины лишили семьи, положения и всего остального. Она пойдёт куда надо, она будет стучать во все двери и добиваться, и справедливость точно восторжествует. Светлана Матвеевна взяла в руки наручные часы мужа, которые он не успел надеть, посмотрела на его вещи в коридоре – плащ, висящий рядом с курткой – и снова зарыдала. Кирилл и Георгий сидели молча, уставившись на мать, испытывая одновременно тревогу, тоску по отцу и смятение. Им хотелось бежать вслед за воронком и объяснить людям в форме, что их папа ни в чём не виноват.

Тишина упала на квартиру Онисиных и, словно тяжёлое ватное одеяло, всё накрыла собой; лишь время от времени её нарушали капли воды из крана в кухне: монотонно, громко и тяжело они отрывались и падали в раковину. Этот звук заставлял ребят вздрагивать, а Светлану Матвеевну – прислушиваться и изредка поглядывать в дверной глазок. Женщина кружила по квартире, нервно водила рукой по лбу, тёрла его, покусывала пальцы. Братья невольно переставали делать вдохи и выдохи и замирали, когда материнские глаза то безумствовали, то потухали; Георгий и Кирилл, с бледными лицами, без привычных улыбок и переглядывания, были объяты смутными думами, но, несмотря на случившееся с их отцом, они поклялись сами себе никого и ничего не бояться.

С присущей ей суетливостью Светлана Матвеевна постаралась уложить сыновей спать, вероятно решив, что так для них будет лучше. На вопросы о «милиционерах» она не отвечала, пропускала мимо ушей и без улыбки, но, разумеется, крепко обняв и поцеловав ребят, удалилась из комнаты.

Онисина хранила молчание даже на кухне. Порывистым движением поставила на электрическую плиту белый эмалированный чайник и упала за стол. На неё снова накатило отчаяние, ведь она начала замечать, как здесь тихо без любимого Андрюши. Рывком выключив плиту, не успев заварить себе чаю, она зарыдала и, утомлённая слезами, уснула, сидя на кухне.

Новый день, как и предыдущий, никакой радости не принёс.

Доверие учеников музыкальной школы к Кириллу Онисину, мягко сказать, пошатнулось: его утренняя попытка поздороваться с ребятами увенчалась неудачей. Дети вдруг стали относиться к нему настороженно, а восьмилетний Геннадий Ушаков, перегородивший дорогу Кириллу, даже обозвал его предателем.

– Пошёл вон! – крикнул задира. Его ноздри бешено и опасно раздувались, а грудь тяжело поднималась и опускалась.

– Генка, ты чего? – глаза Кирилла медленно заполнялись слезами. Затем он обратился к другим мальчишкам, стоявшим позади Гены: – Эй, ребята, вы что, обиделись на меня из-за грамоты? Злитесь, что я её получил? Так это же обычный концерт!

– Ты – предатель! – крикнул кто-то из учеников музыкальной школы.

– Неправда! Никого я не предавал!

– Отец твой – предатель Родины! Мне папа вчера сказал, что всё видел! Так что уходи, пока цел, так лучше будет!

– Не ври! Ничего твой папа не видел! Мой отец не предатель!

Но крики толпы заглушили оправдания Кирилла. Школьники всё громче и громче скандировали обжигающее: «Предатель!»

Лицо Кирилла приняло обиженное выражение. Его затрясло.

– Замолчите! Хватит!

Но его выкрики не заглушили слова неприязни школьников. Кто-то толкнул Кирилла в спину, и пока он оборачивался, чтобы посмотреть обидчику в глаза, последовал новый удар, затем ещё один…

Кирилл упал на землю. Генка Ушаков, похоже, раззадоренный начавшейся дракой, незамедлительно шагнул к Онисину и начал избивать его ногами. Но Кирилл умудрился схватить обидчика за ноги и повалить его на землю.

Борьба Кирилла и Гены вызвала интерес зевак; кто-то из них подставил ногу вставшему и убегающему Онисину, так что тот снова больно рухнул на землю.

Тем временем Ушаков тоже поднялся и двинулся к Онисину. Кирилл сделался злым и серьёзным: Генка-дурак давно мозолил ему глаза.

– Не подходи! – крикнул во весь голос Кирилл.

Заметив возле себя камень, он быстро его схватил и, не вставая, бросил в Гену, попав ему прямо в лоб. Ушаков ахнул и захныкал, схватившись за лоб рукой, присел. Сквозь пальцы побеждённого просачивалась кровь. Генка всхлипывал, а толпа тут же улетучилась, увидев на школьном дворе директора.

Кириллу стало не по себе, очень не по себе, но он поднялся на ноги и уже стоял с высоко поднятой головой, со всей своей гордостью, приготовив самые правдивые объяснения.

Несколько мальчишек успели уведомить директора музыкальной школы Валентина Романовича Гончарова о конфликте её учеников. Валентин Романович покинул свой кабинет и направился к ребятам. Приблизившись к ним, взглянул сначала на кислую физиономию Генки, а затем на горестное выражение лица Кирилла.

– В чём дело, Онисин?

Кирилл подавил в себе слёзы и ответил:

– Он первый начал!

Зачинщик драки повернулся к директору и выпалил небрежным тоном:

– Ничего я не начинал. И вообще, отец Кирилла – предатель Родины! Мне вчера папа сказал, что его арестовали!

– Замолчи!

– Если твой папа – предатель, то ты тоже предатель!

– Не смей говорить такие слова!

– Хороших людей в милицию не забирают!

Директор школы испуганно уставился на Ушакова, словно опасаясь, как бы тот не ляпнул чего лишнего, и сказал:

– Онисин, живо ко мне в кабинет. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Генка наигранно стонал; наклонившись вперёд, он собирался встать. Его распирал интерес, насколько серьёзно отразится на Кирилле драка на школьном дворе.

– Валентин Романович, можно, я пойду? – жалобно спросил он. – У меня голова болит.

Вырванный из своих странных раздумий Гончаров заметался мыслями в поисках ответа на вопрос: «А что делать-то с этим сорвиголовой?», но, так ничего не придумав, просто кивнул.

В кабинете Валентин Романович не стал вдаваться в обсуждение поведения мальчишки, который стоял перед ним, повесив голову.

– Дверь почему не закрыл за собой?

Кирилл виновато вернулся к входной двери и плотно закрыл её.

– Кирилл, я вынужден тебя отчислить. Сейчас соберёшь свои вещи и пойдёшь домой.

Онисин не спрашивал, почему и отчего его наказывают таким жестоким способом, лишь сказал подавленно:

– Не надо! Пожалуйста!

– Меньше всего меня интересует твоё мнение, Онисин.

– Валентин Романович, пожалуйста!

Кирилл находился в опасном состоянии – он был близок к истерике.

Гончаров немного поколебался, а затем прикрыл окно.

– Проси не проси, но мне придётся исключить тебя из школы, Кирилл. Не потому что ты плохо учишься музыке, не потому что я тебя невзлюбил, а потому что ты нарушил правила. Ты сделал гадость. Думаю, ты об этом сам знаешь. Нельзя бить товарища.

Мальчишка быстро заморгал, чтобы вернуть слёзы обратно.

– Я ударил Генку камнем, чтобы тот перестал обзывать меня и моего папу предателями! Мы – не предатели! Мой папа – не предатель! Это какая-то ошибка, слышите? Он уже сегодня будет дома! Поверьте мне!

– Вопрос закрыт, Онисин. В стенах музыкальной школы руки распускать нельзя.

Если бы только для Валентина Романовича было так просто закрыть эту малоприятную тему… Он чуть смягчился и обречённо сказал:

– Я не могу поступить иначе, Онисин. Ты должен понять, что враг народа – это… серьёзное дело, – Гончаров едва не сказал вслух, что даже невинный посторонний может расплатиться смертью за разговор с врагом народа.

Директор направился к шкафу, покопался в книгах и тетрадях. Кирилл дрожал, как последняя струна разбитого пианино, словно обречённый на смерть перед расстрелом.

– Ты, главное, репетируй, Кирилл. Всё у тебя получится.

Валентин Романович медленно вернулся к столу и бросил на него пару толстых нотных тетрадей.

– Возьми, – объявил он.

По телу Кирилла пробежали мурашки. Мальчик неохотно взял тетради.

– Продолжай учиться самостоятельно, музыку не забрасывай.

Онисин промолчал. Директор протянул ему руку, и мальчишка слабо её пожал.

Вот и всё. Кирилл, горюя и уже тоскуя по музыкальной школе, покинул её. Всё утро он боялся расплакаться, но когда вернулся домой, то слёзы вдруг хлынули ливнем из его глаз. Ребёнок чувствовал себя ужасно, но всё-таки заставил себя снять обувь и осторожно опустить портфель на пол, еле слышно всхлипнув при этом.

– Сынок, с тобой всё в порядке? – слабым, тонущим где-то в районе гостиной голосом спросила его мать.

Сын ей не ответил. Склонив голову и пряча ровные дорожки слёз, струящихся по щекам, он удалился в детскую.

Нет, заглядывать в неё ни Светлана Матвеевна, ни Георгий не решались. Они догадывались: то, что произошло в школе с Кириллом, было из-за ареста Андрея Сергеевича.

«И почему дети должны расплачиваться за ошибки родителей?» – тревожилась мать.

Во время обыска энкавэдэшники выкинули на пол вещи, в которых находилась вся история семьи Онисиных, и теперь Светлана Матвеевна суетилась, пытаясь навести порядок, вернуть на свои места посуду, постельное бельё, одежду, книги.

Стоя на стуле, она обернулась и украдкой взглянула на угрюмого Георгия, стоящего в дверном проёме комнаты, а затем живо потянулась к антресоли шкафа, положив туда стопку аккуратно сложенной и отутюженной одежды мужа.

Со вчерашнего вечера они все почти не разговаривали друг с другом. Но много думали. И мысли были страшные: они повисли над квартирой, будто чёрные тучи, готовые лопнуть и разразиться проливным дождём.

Георгий сосредоточился на лице матери и без комка в горле, но с хрипотой прилежно произнёс:

– Мама…

– Да, сынок.

Георгий помедлил.

– Пообещай, что мы сходим к папе.

Светлана Матвеевна старалась объяснить Георгию, что им в милицию лучше не ходить:

– Послушай-ка, сынок. Товарищ милиционер может нас не пустить к папе или же может быть очень строгим, как вчера.

Её старший сын достаточно ясно помнил, что делали и как себя вели в их квартире милиционеры, но он изо всех сил настаивал на своём, внушая матери:

– Я всё равно хочу увидеть папу.

Онисина тихо вздохнула и согласилась.

Обедала их семья в серой тишине, в глубине души надеясь на чудо: что и на их улице будет праздник.

После полудня Светлана Матвеевна и Георгий тихонько выскользнули из квартиры. По улице никто не шагал, из окон никто не выглядывал, тротуары казались пустынными, город оцепенел и затих.

Здание НКВД, полное скорби, напоминало голодное чудовище. Невозможно было узнать, что оно таило в себе и скольким людям удалось вырваться оттуда.

На проходной дежурил неподвижный сержант. При звуке голосов женщины и юноши он вытянул шею и бросил на них недобрый взгляд.

Светлана Матвеевна легонько пригладила волосы сына, стараясь произвести хорошее впечатление на милиционера. Георгий встревоженно ждал, что каменное выражение спадёт с лица милиционера, но нет, не спа́ло.

Полчаса женщина с мольбой, сковывающей ей горло, повторяла дежурному, что свёрток в её руках – очень важная передача для её супруга, гражданина Онисина Андрея Сергеевича. Человек в форме то и дело вытягивал шею, поглядывая на юношу: тот переминался с ноги на ногу за плечом матери, беспомощно наблюдая за происходящим.

Сержант неизменно, почти злобно настаивал на том, чтобы мать с сыном покинули здание. Этот ужасный, отвратительный тип, пожимая плечами, холодно повторял: «Не положено!» – на каждое: «Проверьте, пожалуйста, находится ли здесь Онисин Андрей Сергеевич?»

Морща лоб, Георгий наблюдал, как его мать штурмом берёт энкавэдэшника.

– Вы только скажите, он точно здесь? В этом корпусе? Проверьте, прошу вас! О-ни-син. Его утром так и не отпустили домой, поймите. О-ни-син…

Светлана Матвеевна пронзительно смотрела на мужчину в форме, который надзирал за порядком в здании: женщина питала надежду, что в нём проснётся что-то похожее на человечность. Но милиционер лишь молча открыл дверь, чтобы помочь гражданке с сыном выйти.

Напоследок она ещё раз попыталась сунуть в руки энкавэдэшнику свёрток с личными вещами мужа, и в очередной раз человек в форме отказался даже прикоснуться к нему, пригрозив женщине неприятностями.

Через минуту в дверях около Георгия появился худой, высокий и немного сутулый мужчина, которого Онисиным пришлось видеть у себя дома во время обыска. От него пахло папиросами и стойким одеколоном.

Неприятный сержант на проходной моментально вытянулся по стойке смирно и отдал честь, как оказалось, старшему по званию.

– Вольно.

Равнодушно поглядев на Светлану Матвеевну и Георгия, а затем на дежурного, офицер сухо поинтересовался:

– Почему тут посторонние?

Сержант перевёл взгляд с невозмутимого лица офицера на гражданских.

– Здравствуйте! Это же вы забирали вчера моего мужа? Онисин – помните такого? – отозвалась женщина.

– А что случилось? – насмешливым тоном поинтересовался старший энкавэдэшник.

– Я жена Онисина, Светлана.

– Жена кого? – переспросил тот, до конца не понимая, кто перед ним и что от него хотят.

– О-ни-си-на Андрея Сергеевича. Мы с сыном хотели бы увидеться с ним.

– Гражданка, вам же объяснили: свидания запрещены. Это режимный объект. Дайте пройти.

Светлана Матвеевна поразмыслила секунду, а затем перегородила офицеру путь.

Безвредная женщина показалась энкавэдэшнику смертельно опасной.

– В чём дело? – повышенным тоном сказал он.

– Нам бы… хоть посылку передать, – женщина с несчастным видом упёрлась взглядом в сутулого офицера.

– Послушайте, незачем так переживать. Как вас?..

– Светлана Матвеевна…

– Светлана Матвеевна, прекратите истерику. Его сегодня, ну, край – завтра, выпустят. Это формальность, которая просто затянулась.

– Хотя бы тёплые вещи возьмите, – в руках Светланы Матвеевны дрожал свёрток. Она протянула его офицеру.

Он взял его в руки и пару раз встряхнул, а затем с недоверием открыл, будто передача могла нанести ему вред. Взгляд энкавэдэшника проплыл по мужской куртке.

– Вещи не положено! – экспансивно объявил тот.

– Ой! Что же нам делать? – застенчиво и жалобно спросила Светлана Матвеевна.

– Хотите что-то передать – пишите официальное заявление через секретариат. Он в соседнем здании.

В стеклянных глазах человека в офицерской форме совершенно ничего не теплилось, тон его голоса был лишён малейшего выражения. Георгий с лёгким юношеским беспокойством зашевелился, попытался улыбнуться офицеру, но без заметного успеха: Онисины его не волновали.

– Я прошу вас, сделайте одолжение, мы в долгу не останемся…

Офицер промолчал. С губ Светланы Матвеевны рвался крик, но она не выпустила его. С чувством неловкости, сильно нахлынувшим на неё, неуклюже принялась складывать вещи мужа обратно в свёрток. Сын начал ей помогать.

– Спасибо, сынок, – сказала она Георгию, и в её голосе чувствовалась какая-то особенная материнская благодарность.

Сыну было больно смотреть на это.

На мгновение офицер глянул на сержанта: тот, крайне занятый заполнением журнала, склонил голову, утопая в работе.

– Ладно, – снисходительным тоном произнёс энкавэдэшник и нахмурился. – Давайте передачку.

Эти спасительные слова человека, даровавшего Онисиным привилегию, пролетели по тусклым коридорам здания комиссариата и словно бы заглянули в пару кабинетов. Светлана Матвеевна, быстро уложив всё, передала свёрток офицеру, и тот живо проскользнул назад через проходную. За ним лязгнула железная дверь.

В тот день майор государственной безопасности Тимофей Афанасьевич Черненко почувствовал, что одинок, как никогда в жизни. За излишнюю разговорчивость с сотрудником комиссариата и заинтересованность в том, чтобы дать ему взятку (за так называемое «одолжение» для супруга), Светлане Онисиной могли бы задать жару, но в этот день удача прочно стояла на её стороне. Счастливые мать с сыном вылетели из государственного учреждения, не оборачиваясь.

С подозрительностью, читающейся во взгляде соседки Онисиных – Зуевой Галины Никаноровны, учительницы литературы школы №52, Светлана Матвеевна столкнулась вечером того самого дня во время очередного дежурства на лестничной клетке. Женщина, обитающая в квартире напротив, держа авоську, поднималась вверх по ступенькам. Бросила коварный взгляд на Онисину; улыбка искривила её неумело накрашенные, морщинистые губы.

Светлана Матвеевна стремилась избежать болтовни с пожилой учительницей, ей хотелось со скоростью пули справиться с мытьём пола, благо остался лишь небольшой островок под электрическим щитком, и захлопнуть за собой дверь.

– Добрый вечер, Светочка, – промолвила Галина Никаноровна. Её гулкий хрипловатый голос порхал по подъезду.

– Добрый вечер, – с болезненной вежливостью ответила Онисина, поднимая голову, выполнив общественный долг.

Стыд полностью поглотил её.

«Вы, скорее всего, ненавидите меня, потому что сплетни и прочая чушь, которым вы поверили, разлетелись по квартирам раньше визита НКВД. Смешно. Что? Теперь наша семья с изъяном? Хуже алкоголиков? Хулиганов? Дебоширов? Думайте как знаете, ваше право, но, пожалуйста, не задавайте мне вопросов!» – мысли Светланы Матвеевны бегали беспорядочно.

А ведь Галина Никаноровна могла бы стать превосходным палачом, умело ставя собеседника в жалкое положение:

– Слышала, у вас неприятности…

Кажется, ухмылялась и охала учительница довольно демонстративно. Наконец, позвякивая ключами, она заскребла ими в своём дверном замке́.

– Это просто недоразумение, – объяснила любопытной соседке Светлана Матвеевна, выжимая мокрую тряпку.

«Пусть трижды будет проклят этот чистый пол», – подумалось ей.

– Сомневаюсь, Светочка. Народный комиссариат внутренних дел СССР ошибок не допускает: не дураки там сидят. Совершенно точно. Кто бы мог подумать, что такой человек, как Андрюшенька…

Галина Никаноровна, затаив под ресницами жирные капли неприятного удивления, нагло посмотрела соседке прямо в глаза.

Светлана Матвеевна не дала соседке договорить, развернулась и помчалась в квартиру. Слёзы безудержно лились по багровым щекам Онисиной.

В 07:00 утра следующего дня семейство Онисиных в неполном составе сидело за столом так, будто позировало для семейного портрета. Георгий и Кирилл имели привычку начинать завтрак с ароматного сладкого чая и хлеба, намазанного маслом, но в эти скверные дни ничто не приносило детям радости. НКВД – второе имя недобрых чувств.

– Отдохни сегодня, Кирилл, – мягко произнесла мать, протягивая сыну горбушку хлеба. – Я вернусь с работы – помогу тебе с нотами.

– Нет, мам. Я не буду дурака валять. Мне нужно репетировать.

– Репетируй-репетируй, пока пианино не забрали, – неуклюже пошутил Георгий.

– Нельзя так шутить, Георгий. Скоро всё наладится, потерпите. Нам всем сейчас тяжело.

– Прости, мам. Давай я останусь с Кириллом? Помогу ему.

– Разучим что-то новое? – спокойно и нетребовательно спросил Кирилл.

– Конечно!

Нетерпеливый стук в дверь воспламенил души матери и детей:

– Папа наш вернулся!

Щёки Светланы Матвеевны залились краской. Она резво отложила нож, измазанный маслом, и едва не пролила на себя варенье, вставая со стула; её рука пробежала по волосам – женщина в смятении поправила причёску и бросилась к двери встречать мужа.

Ей и её сыновьям стало лучше, пока в коридоре не зазвучало:

– Разрешите?

Странно было видеть вновь офицера НКВД Тимофея Черненко с опущенными вниз глазами и новой ярко выраженной морщиной на щеке. Со времени его недавней встречи с Онисиными, казалось, прошли ровно сутки – и вот теперь он снова на пороге их квартиры.

– Ой, а где Андрей? – растерянно поинтересовалась Светлана Матвеевна.

– Ему ещё нужно какое-то время побыть на допросе, – сказал Черненко, и вдруг на его лице появилась улыбка маньяка.

Онисина попятилась назад, увидев остальных сотрудников НКВД. Не разуваясь, они вошли в квартиру.

– Чем могу помочь? – серьёзно спросила Онисина.

– Помощь ваша не понадобится, Светлана Матвеевна. У меня для вас кое-что есть.

– Что же?

Майор Черненко пальцем подозвал лейтенанта лет двадцати пяти. В руках лейтенанта был документ, который он передал в руки старшему по званию. Тот, будто старый приятель семьи, вложил лист бумаги в ладони хозяйки квартиры.

– Пожалуйста, ознакомьтесь. Здесь всё написано. Если непонятно будет, я разъясню, – неохотно произнёс энкавэдэшник.

Светлана Матвеевна, кажется, перечитывала каждое слово в письме. На последней строчке она остановилась, нахмурившись.

– То есть как освободить квартиру? – напряжение в голосе женщины росло, она нервничала. – Я вовсе не понимаю, правда… А куда мы пойдём?

Черненко пожал плечами:

– Других предписаний у меня для вас, к сожалению, нет.

– Я уверена: это какая-то очередная ошибка. Может, адресом ошиблись? – приглушённым голосом молвила женщина.

– НКВД не ошибается, даю гарантии. Собирайтесь, а мы подождём вас у подъезда.

«Как же ты по ночам спать-то будешь, подлец?» – подумала Светлана Матвеевна и, скрестив руки на груди, взялась за локти.

– Не затягивайте, – бросил майор.

На пару секунд воцарилась тишина. Короткой очередью отряд НКВД начал продвигаться к выходу. К добру ли, к худу ли, но и честолюбивый офицер Черненко уже разворачивался, чтобы уйти, когда Георгий – сын-умница Онисиных – стремглав выскочил из-за стола и налетел с кулаками на мужчину. Ударить майора НКВД было той ещё ошибкой Георгия – офицер схватил юношу и ловко, с пугающей скоростью, уложил его на пол. Поступок энкавэдэшника был понятен: никто с Онисиным-младшим не стал бы церемониться.

– Бодрый мальчик. Нам такие нужны, – хмыкнул Черненко, и лицо его напряглось.

– Я тебе не мальчик! Я – сын врага народа! – Георгий выговаривал каждое слово яростно и громко.

– Георгий, прекрати! – еле шевеля губами, проговорила его мать.

– Вот и пойдёшь с нами, сын врага народа, – по-собачьи оскалившись, сказал майор, крепко сжимая Георгия. – А ты собралась и освободила жилплощадь! Живо! – грубо приказал он Онисиной.

– Замолчи! Не смей так разговаривать с моей матерью! – кричал Георгий.

Горячность в голосе сына пугала Светлану Матвеевну.

Не обратив внимания на отчаяние Онисиной, энкавэдэшник наклонился к Георгию, лицо которого приняло то злобное выражение, какое чаще всего можно увидеть у особо опасных преступников или воров-рецидивистов. Наглый юноша нравился Черненко всё меньше и меньше. С внезапным торжеством майор, сутулясь, поднял Георгия и вытащил его из квартиры. Естественно, руки он ему заломил.

Галина Никаноровна, стоя у двери своей квартиры, увидела, как мужчина в форме пару раз смачно ударил парня на лестничной клетке.

– Посадят или – того хуже – убьют, – решительно прошептала она.

Последний щелчок дверного замка эхом отозвался в подъезде. Для Зуевой всё произошедшее стало ещё одним признаком того, – а признаков становилось всё больше, – что в квартире напротив живёт не просто семья Онисиных, а люди, ведущие тёмную политическую деятельность.

Офицер НКВД глазами пробежал по придомовой территории: он с профессиональной бдительностью, тщательно выискивал мелочи, которые могут привлечь его внимание. Георгия пришлось остановить у воронка. Неискушённого и безвинного юношу планировалось заковать в наручники. Несмотря на то, что двор был тихим и пустым, Черненко это не нравилось.

– Надумаешь рыпаться – могу твёрдо обещать, что эту ночь ты проспишь стоя, – предупредил Черненко.

Ответа на угрозу не последовало. Получилось иначе: с размаху, со всей силы, самой острой частью локтя Георгий ударил майора в правый бок. Тело энкавэдэшника поддалось, ослабло. Первой мыслью его было, что паренёк воспользуется первым и последним шансом сбежать. И Георгий побежал, оглядываясь по сторонам и разразившись слезами. Он не видел стоящего позади майора, который, напрягаясь всем телом, доставал пистолет, чтобы выстрелить бегущему в спину. Онисин ощутил, что внезапно попал в некий мучительный сон, где время, когда отца увезли энкавэдэшники, мать и младшего брата выселяли из квартиры, а его самого едва не застрелили, текло странно и искусственно, и он судорожно пытался проснуться – освободиться из этого ужаса.

Георгий пытался успокоить себя какими-то бессмысленными словами. Наконец всё позади него утихло; он добежал до какого-то многоэтажного дома, скрылся за его углом и задрожал.

Когда он удирал от Черненко, то даже не успел оглянуться назад и не заметил мать и Кирилла, выходящих из подъезда. Но зато он почувствовал, будто кто-то провёл по его сердцу ледяными пальцами – возможно, это был укол совести: по отношению к семье он повёл себя плохо.

– Простите меня, – искренне прошептал он.

Ветер ерошил ему волосы. А быть может, это был вовсе не ветер, а слова майора:

– Позже с ним разберёмся.

Кирилл прижимался к матери. Он казался совсем маленьким.

– Всё взял? – осторожно спросила Светлана Матвеевна у сына.

– Самое необходимое, как ты велела, – спокойно ответил Кирилл. – Мам, я тут подумал… Куда же мы пойдём без папы и Георгия? – последние три слова он проговорил с особой интонацией.

Женщина вздрогнула, как от удара. Ей самой было понятно, что идти-то некуда.

– К папиному другу, он обязательно поможет, – тихо сказала она, хотя на самом деле ей хотелось громко кричать. Но нельзя. Нельзя.

– Да?

Где-то глубоко внутри себя Светлана Матвеевна почувствовала сигнал тревоги. Но всё же с уверенной интонацией ответила сыну:

– Да. Выше нос.

Сама же была вне себя от горя.

Энкавэдэшники уже умчались на своём воронке, издающем тяжёлые, сердитые звуки. Онисины брели-шлёпали по извилистым, подобным лабиринту улицам, ощущая страх и дурноту. На пару минут воцарилось молчание. Кирилл всё ещё шёл под рукой матери, но порой замедлял шаги и оглядывался.

Они пешком добирались к Владимиру Глебовичу Василевскому, другу Андрея Сергеевича. Кирилл уже перестал ориентироваться в домах, дворах, районах: с матерью он сворачивал сначала в один квартал, потом они ныряли в другой.

Сердце мальчишки прыгало мячиком, во рту словно застрял ком, под ребром кололо.

Кто-то позади хрипловато и несмело крикнул:

– Мама!

Обладателем голоса был Георгий. Всё это время он шёл за ними: то крался, как тигр, то стремительно влетал за угол, оказывался в тупике, находился на незнакомых улицах… Дышал юноша со свистом, а сердце билось быстро-быстро, словно у кролика.

На Георгия нахлынула волна любви: вначале он крепко и по-мужски обнял брата, затем обнял и поцеловал мать в щёку, зная, что она сейчас злится на него.

– Храбрец… Сколько раз говорила тебе не лезть на рожон!

Кирилл кивнул в такт словам матери, затем зачарованно спросил у старшего брата:

– Ты их всех победил, правда?

– Нет. К сожалению, не победил. Я убежал.

Светлана Матвеевна испустила глубокий вздох смирения, присущий любящему родителю.

– Куда вы идёте? – поинтересовался Георгий.

– К дяде Володе, – угрюмо сказал Кирилл.

– Мы рассчитываем на его помощь, – измученно добавила Светлана Матвеевна.

Неясность и неопределённость застали семью Онисиных врасплох. Остальную часть пути к Владимиру Глебовичу они преодолевали молча, смотря под ноги. У подъезда, казалось, общий страх Онисиных понемногу стал проходить: благо в окне квартиры цокольного этажа сквозь прозрачную занавеску пробивался свет. А это значило, что Василевский был дома.

– Всё нормально, мам? – Георгий положил руку на плечо матери.

– Конечно.

Все трое нырнули в подъезд и подошли к нужной двери. Указательный палец Светланы Матвеевны ненадолго завис в воздухе, затем прильнул к звонку. Трудно сказать, сколько раз она звонила. По крайней мере, раз пять точно. А может, и десять. Сердце женщины билось ровными толчками. Что касается Георгия, то в его голове крутилась одна и та же мысль: «Он ведь дома. Почему тогда не открывает?»

– Мам, пойдём, – наконец сказал Георгий раздражённо. – Он всё равно не откроет. Чего стоять?

Светлана Матвеевна отёрла глаза, наполненные слезами:

– Люды нет, она на работе. Но Володя же дома, я знаю. Он всегда в обеденное время приходит с работы.

– Может, он не слышит? – отозвался Кирилл.

На холодной бетонной лестничной клетке Онисины продолжали надеяться, рассуждать и жать на звонок.

Владимир Глебович на цыпочках подошёл к входной двери и осторожно спросил:

– Кто там?

– Володя, это я, Света Онисина. У меня дело срочное к тебе. Открой, пожалуйста! – сказала женщина. Она заставляла себя говорить это лёгким, спокойным тоном.

Хозяин квартиры взглянул в глазок. Немного подумав, спросил:

– Ты зачем сюда пришла?

Глотнув воздуха, Светлана Матвеевна залепетала:

– Володя, мне детей не с кем оставить, а я на работу спешу. А Андрея вчера… Ну, ты, наверное, уже в курсе…

– В курсе! И дверь не открою! – грубо ответил тот.

Светлана Матвеевна растерянно добавила:

– Нам некуда идти, Володя.

– А я тут при чём? Идите отсюда подобру-поздорову, не то милицию вызову! – решительно заявил мужчина.

Слёзы из глаз женщины потекли по щекам тонкими ровными линиями. Она поняла, что в этой жизни она теперь должна рассчитывать только на саму себя. Ей ничего не оставалось, как зашагать со своими детьми вниз по ступенькам.

Георгию и Кириллу стало немного полегче, когда они приблизились к гостинице. Пока они сидели в холле и ели мороженое, их мать направилась к стойке регистрации, одновременно пытаясь уловить мысли и настроение работницы, которая в это время смеялась, болтая по телефону. На минуту девушка отвлеклась от разговора и покосилась на Светлану Матвеевну, осторожно сказав:

– Мест нет.

Светлана Матвеевна немного поколебалась:

– Ольга… вы же родственница Галины Никаноровны… я вас узнала. Я её соседка. Вы меня не помните?

Всё это время девушка-администратор продолжала разговаривать по телефону, параллельно недовольно перебрасываясь словами с Онисиной.

– Всего на одну ночь. У меня дети.

– Я это понимаю, женщина. Но у нас нет мест, – быстро отвечала она.

– В самом деле? Ведь вы даже не посмотрели.

Администратор нахмурилась:

– Вы думаете, я не знаю, есть в гостинице места или нет?

Светлана Матвеевна уставилась в кафельный пол вестибюля. «И сюда слухи добрались», – подумала она.

– А резерв? Он же всегда есть. Посмотрите.

Измученный взгляд Светланы Матвеевны снова пал на девушку и стал более пристальным.

Администратор прикрыла рукой телефонную трубку и, посмотрев на посетительницу с сомнением, длинно вздохнула:

– Уважаемая, это не бюро добрых услуг. Не мешайте мне работать.

Светлана Матвеевна достала кошелёк, не зная, получится у неё что-то или нет. Раньше она никогда так не делала, но бо́льшую часть денег всё же вытащила: вдруг что-то из этого выйдет?

– Вот, возьмите, пожалуйста. Если не хватает – добавлю, сколько скажете.

Увидев деньги, администратор напрягла глаза, нахмурила брови, хмыкнула и повернулась к женщине спиной. Светлана Матвеевна будто провалилась в какую-то глубокую дыру. В висках стучало. Видели ли её сыновья? Конечно, они видели. Они взглядами словно изучали её, держащую эти деньги в руке. Георгию вообще очень хотелось крикнуть матери, чтобы она оставила в покое ту неприятную, бесчеловечную девушку, что нельзя так перед той унижаться. Но мать уже это сделала, вновь и вновь повторяя что-то невнятное.

День шёл на убыль, близился к сине-чёрному вечеру. Светлану Матвеевну била дрожь, и она не могла с ней справиться. Деньги она убрала назад в кошелёк и с тусклым видом направилась к детям.

– Мама, куда дальше пойдём? – медленно проговорил Кирилл.

Георгий с матерью переглянулись и чуть занервничали.

Голос Светланы Матвеевны сломался, но глаза оставались сухими и бесстрастными – ничто не даст ей уйти камнем под воду. Сложная, отчаянная жизненная ситуация заставила их троих сплотиться в крепкую семейную ячейку: они есть друг у друга, и они стали ещё сильнее, чем были раньше, несмотря на дико щемящую боль в груди.

Погода стояла по-прежнему прохладная, но без дождя. Светлана Матвеевна бродила с детьми по ночному городу в надежде отыскать хоть какое-то местечко, где они смогут скоротать время и не попасть в беду. Георгий тихо насвистывал какую-то мелодию сквозь зубы; Кирилл, перебирая ногами, хмурился и морщился от усталости:

– Мам, я больше не могу идти…

– Сейчас что-нибудь придумаем, зайчик. Потерпи немного. Георгий, – обратилась она к старшему сыну, – понеси Кирилла.

Они остановились. Тут же, не задумываясь, Георгий протянул матери дорожную сумку, а сам подхватил брата на руки. Фонари освещали дорогу, вырывали из темноты десятки небольших домов. Где-то вдалеке в каком-то доме слабо светилось окно.

– В том доме ещё горит свет. Постучим? Может, нам откроют?

– Сомневаюсь, мам. В этом городе нас к себе никто не впустит.

– Авось повезёт.

Дом оказался огромным, чем сильно отличался от других, расположенных на той же улице. Через калитку Онисины особо ничего не увидели, хоть мозоль на глазу набей. Зато услышали слабое потрескивание, которое ежесекундно усиливалось: к забору неслась собака, и её лай придал Георгию неприятной бодрости:

– Мам, не звони. Это плохая идея.

– Собаки испугался? Ну что ты как маленький!

Кирилл простодушно взглянул на брата и признался ему, что очень устал и что его ноги сильно болят.

– Можно мне поспать?

– Угу.

Кирилл обнял брата, устало положил голову на его плечо и зажмурил сонные глаза, лишь приоткрывая их время от времени.

Светлана Матвеевна, как казалось её старшему сыну, бесцельно давила на звонок и теребила калитку в заборе.

Полная женщина лет сорока пяти, кутаясь в махровый халат, топала к ним по извилистой чёрной тропинке. Открыть дверь незнакомцам даже не попробовала, да и ей не хотелось. Нагоняй им не устроила, лишь недовольно спросила:

– Вам чего надо?

Левая рука Светланы Матвеевны нырнула в сумочку и достала оттуда деньги:

– Простите, нам негде переночевать… В гостинице мест не оказалось… Вы не пустите нас хотя бы на одну ночь?

Женщина взглядом следила за тем, как Светлана Матвеевна сжимает в руке купюры.

– Дети ваши?

– Мои. Младший уже засыпает. Мы много места не займём.

Разгорающееся любопытство побудило хозяйку дома взглянуть на золотые серёжки Светланы Матвеевны, и та вполне поняла, что от неё требуется. Не отрывая зачарованных глаз от поблёскивающих украшений, женщина подошла к Онисиным ближе, брезгливо приняла оплату за ночлег и добавила:

– Этого мало. Серёжки тоже снимай.

Оцепеневший Георгий был на грани паники: если сейчас эта женщина не откроет дверь калитки, останутся они на улице без денег и без материного золота. И что тогда?

Светлана Матвеевна поспешно сняла серьги с ушей и в раскрытой ладони просунула их сквозь штакетины забора.

– Входите.

Когда хозяйка дома одной рукой открыла калитку, свет на её лицо упал так, что Георгию показалось, будто перед ним страшная змея: жирная, извивающаяся, противная, с жёсткими чёрными сальными волосами. Войдя в ограду, они поняли, что ведут их не в дом, а на задний двор, заросший сухой травой, а манящее крыльцо вдруг показалось таким далёким и недостижимым…

– Идите-идите, – женщина бешено махала руками в сторону накренившейся, утлой постройки.

Сонный Кирилл прижимался к шее брата, и его маленькое расслабленное тело казалось тяжелее, чем было на самом деле. Ноги Георгия дрожали от напряжения, голова сильно болела. Вздохнув, Онисины остановились у деревянной постройки.

– Спать будете в амбаре, – скомандовала женщина. Ей пришлось приложить усилия, чтобы сохранять более-менее приятный тон голоса.

В голове Георгия пронеслась мысль: «Глядя правде в глаза, нужно признать, что некоторые свиньи ночуют в лучших условиях».

– Спасибо вам большое, – с недоумевающей и болезненной улыбкой произнесла Светлана Матвеевна.

Георгий поначалу даже отпрянул от увиденного, затем с отвращением осмотрел амбар и спросил без шуток:

– Так, а где же здесь спать?

– Спальных мест нет, – констатировала хозяйка, расхаживая по амбару. – Можете что-то подвинуть. Я разрешаю.

– Спасибо…

Пребывая в самом скверном расположении духа, женщина, вертя в пальцах серьги Светланы Матвеевны, с недоверием заявила:

– Выносить ничего нельзя.

В общем-то, из амбара нечего было выносить. Там хранилось какое-то барахло, да и только.

Георгий с нахлынувшей на него волной отвращения задал вопрос:

– Вода у вас есть?

– Не-а. Воды нет. Не шуметь. Все спят.

Сунув руки в карманы халата, хозяйка вышла наружу, прошла по дорожке и нырнула в дом. Онисины остались в амбаре одни. Он казался им свинцово-серым. За то время, пока они осматривались здесь, в углу уже несколько раз успела поскрестись мышь. Ничего удивительного, ведь всё было покрыто плесенью и пылью. Светлана Матвеевна плотно закрыла дверь.

На глаза Георгию попались ветхие коробки и отсыревшие мешки – он сносил их по одному к матери, затем возвращался обратно к хламу. Кирилл спал комочком на старых газетах.

Тяжело дыша, Георгий опустился на полуразваленную табуретку. И хуже всего было то, что он только прикрыл глаза, как тут же сидя уснул.

На часах было десять.

В голове Светланы Матвеевны – она лежала лицом к стене – студёные мысли мчались по замкнутому кругу со скоростью белки в колесе: выселение из квартиры сильно огорчило её; ей, разбитой женщине, теперь нельзя было знать наверняка, что ждёт её детей завтра. Женщина ещё пару часов вглядывалась в темноту отвратительного амбара, но наконец заснула.

Рано, в восемь с небольшим утра, в кабинете работников НКВД произошёл разговор. Майор Черненко закрыл на минуту глаза и втянул сухими губами глоток чая.

Лейтенант Каменев обратился к Черненко:

– Тимофей Афанасьевич?

– Валяй.

Лейтенант позволил себе роскошь отвлечься от заполнения отчётов. Он немного помолчал (видимо, готовился сострить), а потом спросил:

– В цирк со своей завтра не хотите сходить? Сам не могу.

– А? – быстро переспросил Черненко, отрывая верхнюю губу от ободка кружки. – Почему?

– Тёща завтра приезжает, цирк дома будет.

И лейтенант Каменев издал приглушённый звук, означающий смех.

– Слушай, я не умею отдыхать, честное слово, – отстранённо выговорил Черненко.

Он казался невыспавшимся и чем-то удручённым.

Стоя у окна, Тимофей Афанасьевич бледно и глубокомысленно заулыбался. Напрягая глаза, разглядел Онисину, спешащую к зданию комиссариата. Сделал длинный вдох, краткую паузу и усталый выдох. В последнее время он стал раздражаться по пустякам. По привычке пальцами побарабанил по подоконнику.

В кабинете гуляли холодные сквозняки. Каменев достал из верхнего ящика два билета и небрежно положил на угол стола.

– Места хорошие. Берите, Тимофей Афанасьевич.

– Ладно, возьму. Твоя взяла. Звери будут?

Хмурясь, Черненко подошёл к уткнувшему нос в документы коллеге. Тот что-то писал, зачёркивал, комкал листы бумаги и наполнял ими корзину с мусором.

– Конечно, будут, – ответил лейтенант. – Высшей категории.

Болтовня о представлении в цирке была лишь болтовнёй. Левой рукой Черненко взял билеты и положил их в нагрудный карман кителя. Закуривая, он решил, что пора бы откровенно побеседовать с подчинённым о делах.

– Что у нас с жёнами врагов народа?

Каменев беспокойно заелозил на стуле, отыскивая глазами информацию.

– Со всего Краснодарского края арестовано 79 женщин. Завтра этапируют.

– Место там оставь одно, в своём отчёте, для круглого счёта, – мрачно объявил Черненко.

– Для кого? – вскользь спросил его Каменев.

Черненко прошагал к окну, ткнул в стекло пальцем.

– Слоняется здесь мадам, которой отчаянно хочется к мужу. Чую, место себе пробивает.

Сражаясь с табачным дымом, напряжённо кашлянув, Черненко передал сигарету сослуживцу.

– Держи, браток.

А затем поспешно покинул кабинет. Пока он спускался вниз, на проходную, Светлана Матвеевна, дико и до идиотизма напуганная, уже входила в здание НКВД. Она скромно прильнула к окошку будки дежурного, опустила глаза и, стыдливо посмотрев на свои руки, произнесла:

– Здравствуйте, я снова по поводу Андрея Онисина. Можно его увидеть? – осторожно, рискуя, поинтересовалась она у дежурного.

Сержант некоторое время сердито смотрел на неё, а затем покачал головой:

– Нет, гражданка, посещения запрещены. Вам разве не объясняли? Покиньте здание.

Просить свидания с супругом было невозможно трудной задачей, она и сама понимала это.

– Может… товарища Черненко можно как-то вызвать? – подбирая слова, спросила Онисина. – Пожалуйста!

– Майора Черненко нет на месте.

Эти слова были каким-то адом для неё! Неужели дела обстоят настолько плохо? А если так оно и есть… и всё действительно хуже некуда, и никто ей не поможет?..

Милиционер смотрел на неё высокомерно, словно поймал на чём-то непристойном или противозаконном.

В этот момент майор Черненко, пожалуй, сыграл свою самую лучшую роль: будучи в добром настроении, он сошёл с бетонных ступенек навстречу Онисиной. Шагнув к дежурному, елейным голосом обратился к нему:

– Ну что же вы, товарищ сержант, наводите тень на плетень, врёте милой женщине? Я на месте.

Звук голоса энкавэдэшника казался неестественно добрым, и Светлане Матвеевне даже в голову не пришло, что тот, стоя от неё в паре шагов, что-то задумал. Женщину заботила лишь судьба её мужа.

Черненко изменился в поведении, несмотря на свою безэмоциональность. Взгляд его оставался коварным и наблюдательным.

– Товарищ Черненко!.. – просияв, воскликнула Онисина.

– Рад вас видеть, Светлана Матвеевна, – тихо сказал майор.

– И я вас рада видеть! Хотела узнать, когда выпустят Андрея… – повинуясь некоему импульсу, пролепетала женщина.

– Он на допросе, но после вы можете с ним увидеться. Пойдёмте.

– Меня пропустят?

– Пропустят, замолвлю за вас словцо. Пойдёмте-пойдёмте, голубушка. У меня в кабинете его подождёте. Сержант, пропусти, – обратился он к дежурному.

Черненко выпрямился во весь рост и пригладил коротко остриженные волосы. Да, он изменился, и заметить это было так просто, но Светлана Матвеевна не скоро сообразила, в чём дело.

– Нужно документы гражданки переписать? – спросил дежурный, вставая с нагретого места.

– Потом перепишешь. Пропусти, говорю.

Сержант вышел. Решётка слабо скрипнула от тихого щелчка еле видимого замка. Ноги женщины слегка подкосились от радости. Она не обращала внимания на выкрашенные серые стены и полную пустоту на проходной. Ей казался невероятно благородным поступок милиционеров. Даже стало не по себе от того, что раньше она боялась и немного ненавидела их.

– Спасибо вам, – взглянув на сержанта, произнесла она, но тот ничего не ответил.

Выражение её бледного лица было загнанным. Немного сомневалась, идти или нет, но, удостоверившись, что милиционер, замерев в стороне, действительно её пропускает, вошла. По шершавым ступенькам, окидывая взглядом сутулящуюся спину Черненко, Онисина поднималась по лестнице. По её щекам и рукам пошли мурашки. На каком-то из этажей у кабинета №38 они остановились, и Черненко вежливо предложил войти.

Пока Онисину держали в кабинете, на землю спустились сумерки. Её сыновья, сидя возле амбара, стали волноваться, что она так долго не возвращается.

У Кирилла вдруг вырвался тихий вздох, немного неспокойный, похожий на всхлип младенца. Мальчик опасался, что с мамой произошло что-то нехорошее.

– Мамы всё нет. Она уже должна была прийти…

Для Кирилла эта фраза была немного риторической, но Георгий тем не менее на неё ответил:

– К папе, наверное, зашла.

Кирилл сидел на земле, замерев, как статуя, затем пододвинулся поближе к брату, пока тот чинил сломанную табуретку. Глаза Георгия метались по креплениям ножек табурета: юноша пытался понять, что и куда прикручивать. Пригнув голову, он целился отвёрткой в шляпку гвоздя, который должен был соединять металлическую пластину ножки с основанием сиденья. Удивительно: Георгий не знал, как правильно чинить сломанную мебель, но тем не менее у него это получалось. Он так сосредоточился на деле, что даже не замечал, как здорово выполняет мужскую работу. Раньше такими делами занимался их отец.

Занятый делом паренёк будто оцепенел; он долго не двигался с места, пока наконец не сказал младшему брату:

– Готово. Садись.

Кирилл сел на табурет и стал безотрывно смотреть в окно дома, где мелькала хозяйка. Кажется, она, тарахтя кастрюлями и сковородками, готовила ужин.

– Так вкусно пахнет из дома, что в животе ещё сильнее урчит, – сказал Кирилл так, будто выпрашивал что-то.

Георгий не видел нужды в том, чтобы рассказывать брату, что он сам тоже успел проголодаться.

– Поесть не мешало бы, – хмуро бросил он.

В тающем вечере два брата сидели около старого амбара и ощущали, как ароматы жареного мяса – стоило только вечернему ветру подуть – распространяются из кухни и раздражают их пустые желудки…

– Может, попросим покормить нас? – спросил Кирилл.

– Мама придёт и покормит нас. Потерпи, – ответил Георгий. Больше ему было нечего добавить.

Хозяйка дома была совершенно равнодушна к чужим детям, но время от времени на мальчишек она всё же краем глаза посматривала.

Георгий быстро взглянул на неё и, встретившись взглядом, виновато отвернулся. Женщина, откинув голову назад, уже вышла из кухни и, вытирая руки о фартук, шла по дорожке к амбару.

Кирилл передвинулся к старшему брату поближе.

– О нет, только не это… Нет-нет-нет… – причитал он.

Расстояние между женщиной и братьями сократилось.

– Ну, и где ваша мать? – с явным раздражением спросила та.

Кирилл, судя по голосу женщины, сделал вывод, что большую часть времени она не говорила, а лаяла, как сторожевой пёс.

– Мама на работе задерживается.

– Так я и поверила. Я что, по-вашему, только родилась? Подкинула она вас, а сама дёру дала.

Хозяйка неуклюже и лениво переваливалась с ноги на ногу, высокомерно подпирала кулаками бока. Вид у неё был тупой и слегка безумный.

Кирилл подумывал всплакнуть; его плечи и грудь подёргивались и немного дрожали.

– Мама скоро вернётся, честно! – выдавил он из себя.

Мальчик пристально смотрел на пугающе алчную женщину, которая всё зудила:

– Давайте выметайтесь отсюда оба!

Она жужжала, словно назойливая муха, и жужжания этого было не унять. То, что она пришла скандалить, жутко пугало Кирилла.

Тут к хозяйке дома подскочил Георгий:

– Нам нужно остаться здесь ещё на ночь и дождаться маму.

– Дожидайтесь, только платите.

– У нас нет денег, но завтра мы обязательно вам отдадим. Обещаем.

– Миленький мой, обещания не стоят выеденного яйца. Знаем. Проходили.

– Мы найдём деньги!

– И где же?

– Это наше дело. Если уговор, то мы остаёмся. А если нет, то мы уйдём, и вы вообще никаких денег не получите.

Нервное монотонное похмыкивание хозяйки раздражало Георгия:

– Ладно. Стул в амбар уберите, я же говорила посторонним ничего оттуда не брать.

Женщина таращила глаза. Голос её звучал всё противнее и противнее, становился чёрствым, бесчеловечным, превращался во что-то холодное и расчётливое, надоедливое, действующее на нервы. Братья Онисины были для этой женщины брошенными дворняжками, лишь мешающими ей.

«В эту самую минуту мы, одни, там, где нам не место», – подумал Кирилл, возвращая табуретку в амбар, заполненный хламом и мусором.

Позже ребята рассматривали в амбаре старые механизмы и сломанные лампы, пытаясь найти себе хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от холодной и серой реальности. Их мать с работы так и не вернулась. Некоторое время Георгий сидел, закрыв лицо руками, большими пальцами сжимая виски. Страх остаться одним с младшим братом, без матери и отца, не отступал.

Ночью он всё время думал, хотя ему казалось, что он спит. Отчасти Георгий понимал, что, скорее всего, проснувшись, он снова окажется в безвыходном положении, денег, чтобы заплатить за ночлег, не будет, а Кирилл останется голодным который день – последнее пугало сильнее всего.

Лицо юноши было несчастным и бледным, как у привидения, даже ночь не скрывала этой бледности. Он был загнан в ловушку, как дикий зверь, и не знал, что делать: сдаться беде без потерь или всё же разобраться в ситуации и выйти победителем, справившись с ударами рока?

Нет! Он потряс головой. Георгий не готов был плакать и даже всхлипывать не планировал. Никому ещё не приходилось видеть Георгия Онисина, шестнадцатилетнего парня, плачущим. Он, первенец отца, был твёрдым человеком с крепким юным телом и упрямым характером, без жалости к себе.

Под утро, когда его извилины заработали как следует, он, как назло, задремал. Кирилл тоже спал и видел во сне пианино. Он сидел за любимым инструментом на своём любимом стульчике, просматривая хорошо знакомые ноты. На какой-то миг даже во сне его пальцы активно поднимались и опускались, скользили в воздухе.

Свет утреннего солнца просачивался между досок – они податливо подчинялись золотым лучам и безжалостно демонстрировали уродство амбара. Кирилл потянулся и зевнул, мягко покачивая головой вправо-влево: сон уже почти оставил его.

Пока Георгий ждал, когда его брат проснётся, запутанный клубок его мыслей понемногу распутывался, исчезли уныние и паника. В действительности перед Георгием стоял лишь один вопрос, и Кирилл его озвучил:

– Что будем делать сегодня?

Бесконечно сидеть в амбаре, ничего не предпринимая, – не выход. Георгий решил, что в скором времени им нужны будут кров над головой, еда и что ответственность за всё это лежит на нём.

– Работу пойдём искать. Нам нужно деньги раздобыть.

То, что он – крепкий парень, ободряло Георгия. Он допускал, что им с младшим братом доверят хоть какую-то работу, пусть и тяжёлую.

Кирилл коснулся своей одежды и заметил, что она совсем сырая, к тому же ему тоже надоело сидеть без дела.

– Нам следует побыстрее уходить отсюда, пока вредная хозяйка не пришла, – констатировал маленький Онисин.

Они оба подошли к двери и, открыв её, увидели ясный солнечный свет, сулящий что-то новое и доброе. С растущим волнением они прошли по дорожке мимо крыльца; сердитого пса поблизости не оказалось, а быть может, он спал, утратив бдительность. Вынырнув на улицу через калитку, ребята соображали, что же делать дальше, и куда идти. Вариантов пока не было, и они решили брести куда глаза глядят.

Хозяйка дома, «гости» которого называли её Эльвирой, поднялась с кровати, оделась и медленно, колыхая тучными бёдрами, пробралась к выходу из комнаты. Затем она с минуту постояла у двери комнаты студентов, которые у неё квартировали, прислушиваясь, как кто-то из них то ли причитал, то ли уговаривал, то ли в чём-то обвинял другого. Предупредительно и строго она постучала в дверь жильцов: мол, пардон, но никто и ни за какие деньги не имеет права нарушать тишину и порядок в моём доме, чёрт бы вас побрал. Закутанная в несуразный халат, она вытащила из кармана тряпку, заменявшую ей носовой платок, высморкалась, обтёрла ею же губы и отправилась, тяжело дыша, в кухню.

Быть голодной для неё – страшное дело! Эльвира – по правде говоря, её настоящего имени никто не знал – бесцельно постояла у окна, всухомятку жуя пирог и строго посверкивая глазами в сторону амбара. А когда наконец дошла до него, он оказался пустым. Женщина обнаружила, что дети-подкидыши сбежали, и её губы тронула неприятная улыбка:

– Подонки. Ну, пусть только придут…

Город ещё толком не проснулся, а братья Онисины уже шарили по улицам в поисках работы. Ничего не найдя, направились к рынку.

– Зачем мы сюда пришли? – спросил Кирилл. – Толку ходить по рынку без денежек?

– Если нам повезёт, то здесь мы и найдём работу.

На маленького Онисина нахлынула волна мучительного голода: дикое физиологическое желание бросить в желудок хоть кусочек хлеба поднялось в нём огромной волной, голод выл в районе желудка и солнечного сплетения. На Георгия же накатывал не столько желание поесть, сколько проклятая тоска по дому, по прежним временам, когда ничто и никто не был в состоянии испортить их жизнь, и эту тоску, как и чувство голода, головокружения и тошноты, он был не в силах побороть.

По левую руку от ребят стояла палатка. С последней надеждой Георгий взглянул на ухмыляющегося то ли продавца, то ли хозяина в ней и молодых мужчин, которые бойко разговаривали, проворно загружая-выгружая-перетаскивая мешки с овощами. Капельки пота на их наморщенных лбах сверкали на солнце.

Пальцы старшего из братьев Онисиных постепенно сжимались в кулак победителя, и он подумал: «Авось сегодня наши дела пойдут в гору».

– Пойдём-ка, Кирилл, – сказал Георгий и взял младшего брата за руку. – Кажется, я знаю, где мы пригодимся.

В торговый день на рынке уже было полно народу: кто-то выстраивался в очередь за хлебом, кто-то – за свежей рыбой. А кому-то было плевать на товар – он пришёл узнать тут последние новости и сплетни. Человек из палатки стоял к братьям Онисиным спиной.

Кирилл задумчиво рассматривал грузчиков, которые за работой то и дело посмеивались над дурацкими шутками друг друга.

– Извините… – повисло в воздухе. – Вам ещё грузчики не требуются?

Георгий почувствовал настоятельную необходимость задать свой вопрос громко, не робея. Лицо Кирилла на миг стало непривычно взрослым, серьёзным и рассудительным.

Всё вокруг, казалось, умолкло, даже шорох листьев на ветках.

Старший из мужчин от голоса за спиной подскочил на месте, крутанулся и чуть не упал от удивления: перед ним стояли дети. У того, что постарше, яростно пульсировала венка на правом виске.

– Здравствуйте! – хрипло произнёс Георгий.

Безразличное и вялое выражение лица мужчины сменилось интересом:

– Здравствуйте, молодые люди. Вам что нужно?

– Вам нужны грузчики?! – выпалил Кирилл.

Глаза мужчины расширились:

– Нужны. Ну, и где эти грузчики-то?

– Мы здесь. То есть я, – Георгий указал на себя.

От такого ответа хозяин-продавец палатки не знал, то ли ему плакать, то ли смеяться. Обхватив ладонью подбородок, он отрицательно покачал головой:

– Нет. Маловаты вы ещё, парни. Подрастёте – приходите.

– И приспичило же им работать! – добавил один из грузчиков, почти осушив стакан с водой и выплеснув оставшиеся на дне капли за плечо.

Георгий был на взводе: только что вдребезги разбился один-единственный шанс устроиться хоть кем-то и хоть куда-нибудь, и осколки этого шанса ссыпались ему на голову, будто дикие абрикосы с дерева…

– Абрикосы? – исступлённо произнёс Георгий.

В глазах его потемнело.

– Например, мы можем набрать абрикосов и продать их, – рассуждая, предложил ему Кирилл. Он что-то лепетал и раньше, только старший брат не слушал.

– Где мы сейчас их наберём? – равнодушно произнёс Георгий.

Кирилл умолк. На его маленьком личике появилась гримаса разочарования.

– Даже не знаю, что нам делать, – вынужденно признался себе вслух Георгий.

Хуже того, из ларька, где продавали свежую выпечку, до голодных братьев долетали умопомрачительные ароматы сдобы и ванилина.

– Я есть хочу.

– И я. Бегемота бы проглотил.

Братья слышали, как люди около того ларька болтают, спорят, смеются – кто-то надрывно, кто-то – прикрывая рот рукой. Продавщица с головокружительной внешностью и отменным чувством юмора то и дело пыхтела за работой.

– Есть с картошкой? – спросил один мужчина, указав пальцем на румяный, с золотым бочком, пирожок на прилавке.

– Что? – переспросила продавщица. – А, с картошкой? Конечно. Вам сколько?

– Один, пожалуйста.

Другой мужчина лет пятидесяти, пробираясь из конца очереди в её начало, благодушно залепетал:

– Людочка, радость моя, и мне дай один с картошечкой.

Людмила улыбнулась и утвердительно кивнула. Мужчины оказались знакомыми, потому завязали разговор:

– Сан Саныч, здравствуй, увидел тебя в очереди.

– Здравствуй, Захар.

Продавщица уже подала им по горячему пирожку. Знакомые отошли в сторону: один из них держал двумя руками пирог, как будто успокаивался его теплом; другой чуть наклонил голову, откусил немного и причмокнул от удовольствия.

Глядя на этих мужчин, братья Онисины вдруг почувствовали незнакомую до этого зависть и боль, словно кто-то ударил под ложечку. Вслед за уколом зависти последовал следующий укол, от которого им сделалось не по себе, даже, можно сказать, страшно:

– Слыхал? – негромко начал Захар. – В полдень поезд уходит с заключёнными женщинами.

– Жён изменников Родины этапируют? – Сан Саныч заметно напрягся.

– Да. Говорят, там целый состав, – сказал Захар и с серьёзным видом положил руку на плечо товарища.

– Какой кошмар! – Сан Саныч перевёл испуганный взгляд с собеседника обратно на пирожок.

Захар вздохнул.

Два приятеля продолжили разговаривать тихими, сиплыми, шепчущими голосами.

– Ведут! Ведут! Ведут! – громко выговаривал, тяжело дыша, мальчуган, бегущий между рядов рынка.

Губы Георгия задрожали и посерели. Захар и Сан Саныч куда-то сразу улетучились. Продавцы испуганно переглядывались, вздрагивали, причитали. На минуту на рынке воцарилось молчание: всё замерло, всем было страшно. Гудок поезда разрезал эту зависшую над рынком тишину.

– Пойдём на вокзал, – коротко распорядился Георгий.

– Зачем? Что ты собрался там делать? – лицо Кирилла сделалось капризным.

На глазах братьев Онисиных все покидали свои места и бежали к вокзалу.

– Среди заключённых может быть и наша мама! – дрожа и задыхаясь, вскрикнул Георгий.

– Глупости! Что ей там делать? Не пойду я никуда!

Ноги Кирилла налились свинцом, он злился и этим жутко рассердил старшего брата: тот чувствовал, как волна раздражения накрывает его всё больше. Он уже хотел устроить братишке взбучку, хорошую трёпку за непослушание.

– Сказано – сделано! – Георгий, скрипнув зубами, строго обратился к брату.

– Нет! – взвизгнул тот.

– Замолчи!

В Георгии росла странная убеждённость, что сомневаться нет времени – на вокзал нужно лететь изо всех сил. Он подтолкнул Кирилла к выходу с рынка, и тот, поджав губы и опустив голову, впервые очень остро ощутил, что старшего брата сейчас действительно нужно слушаться.

К Онисиным, судорожно бегущим к перрону со скрипящим грузовым составом, присоединялось всё больше людей. Казалось, что вагоны, предназначенные для заключённых, пропитаны ненавистью и злой энергией: захочешь узнать, что кроется за железной занавеской, – и твои и без того ломающиеся суставы пронзит высоковольтный удар!

Конвойные браво маршировали, вереницей ведя перепуганных заключённых, похожих на марионеток. Одна из них споткнулась, растянулась на земле и застыла на месте.

– Давайте руку, – Светлана Матвеевна приблизилась и наклонилась к упавшей молодой женщине. Та протянула ей руку в ответ, заставив пальцы сомкнуться.

– Спасибо, – ответила женщина, вставая и испуганно дёргая головой в разные стороны, – ей казалось, или, может, ей внушили, что за ней наблюдают.

– Скажите, куда нас ведут? – спросила у неё Онисина. Она не была до конца уверена в том, что происходит.

– Милочка, ты разве не поняла? Умирать! – ужас, поселившийся в глотке женщины, наконец нашёл выход.

«Нет! Пожалуйста! Нет! Ради Андрюши! Ради моих детей!..» – скулило нутро Светланы Матвеевны, а голова отказывалась работать как надо.

– Как вас зовут? – спросила она у женщины.

– Сима. А тебя?

– Света.

Сквозь хаос и гул молодой конвоир, в душе которого зарождалось дурное настроение, сумел расслышать робкий разговор двух обездоленных женщин. Напрасно они сдружились, ведь их болтовня пришлась ему не по вкусу. Подойдя к ним и широко раскрыв глаза, конвойный, чувствуя неприязнь, крикнул так, что изо рта полетели брызги:

– Ну-ка, замолчали обе! Я кому сказал!

Дело было в том, что проявлять интерес друг к другу этапируемым строго воспрещалось. Сима с покрасневшими глазами и чёрными кругами под ними втянула голову в плечи и отскочила от Светланы Матвеевны. Онисина испуганно взглянула на подругу по несчастью.

Дальше Светлана Матвеевна шла, уперевшись обиженным взглядом в затылки идущих впереди. Как страшно колотилось её сердце! Живые изнутри и мёртвые снаружи, люди в колонне походили на восковые фигуры: бледные, жёлтые, истощённые, с пугающими лицами, впавшими, обезумевшими глазами, они пялились в одну точку.

Каждый вокзальный зевака считал своим долгом уставиться на вагоны, словно на лязгающие металлические гробы с живыми мертвецами внутри. А ходячие мертвецы терпеливо шли, словно на заклание. Горячие струйки страха текли в венах под коченеющей кожей каждого бесформенного, плохо различимого, тусклого силуэта, который был чьей-то матерью, дочерью, женой, сестрой…

Женщин группами останавливали у каждого вагона и разворачивали лицами к входу. Зрелище было страшным. Вооружённая охрана, сдерживая помешательство провожающих, сердито хмурилась, задирала носы, покрикивала, чтобы не думали делать пакостей.

Как несправедливо: дети Светланы Матвеевны изо всех сил бежали к своей матери, но ноги почему-то подводили их, словно какое-то невезение сдерживало, не позволяло им подбежать ближе. Примчавшись на перрон, Георгий и Кирилл в конечном итоге не сумели увидеть мать. Казалось, вероятность встречи улетучилась.

Сборище зевак и провожающих придавало всей этой картине странную неопределённость и горечь. Разумеется, Георгий считал, что если задуманное не бросать, а довести до конца, то всё у них обязательно получится. И он, ещё незрелый юноша, вдруг проявил взрослую реакцию – сумел растолкать людей и крикнуть во весь голос:

– Мама! Ма-ма! Мам!

Но звук его голоса не смог возвыситься над общим шумом и гулом и словно рассыпался на кусочки. Вокруг дышала и двигалась толпа. Георгий держал за руку брата железной хваткой. Кириллу было страшно в скопище людей, и страх его был жутким, леденящим маленькую душу, и казалось, что она вот-вот лопнет.

По-прежнему не сводя глаз с вагонов, Георгий в ярости продолжал звать мать, но вокруг, куда ни глянь, высились конвоиры и толпились чужие, холодные люди.

– Мы найдём её! – услышал он свой собственный отчаянный крик.

Отпустив руку, Георгий схватил брата за бока, вонзив ставшие свинцовыми пальцы в его хрупкое тельце, и не просто подсадил, а по-олимпийски подбросил его на фонарный столб.

– Лезь! – взвизгнул Георгий.

Он был уверен, что за каждой борьбой стоит торжество.

– Я не умею! Я никогда такого не делал! – судорожно втягивая воздух, всхлипывая и заикаясь, пискнул младший Онисин.

– Ухвати ногами столб и подтягивайся на руках! Ну же! Давай!

Потные руки Кирилла ощущали тяжесть собственного тела – его силы, казалось, уходят, и он соскальзывал со столба…

– Пожалуйста, Кирилл, смелее! Пожалуйста… – крик Георгия перешёл в мольбу.

Он робко, слабо, невнятно повторял одно и то же, продолжая подсаживать Кирилла. Раскаты голосов конвоиров звучали в ушах, пулями били в виски. Склонённые, беспокойные фигуры жён врагов народа поднимали лица – собственно, лиц уже не было, остались лишь чёрные тени, которые съели все черты, – умоляюще, жалобно, боязливо, но военизированная охрана монотонно и размеренно запускала их пачками в вагоны с отношением лишь чуть лучшим, чем к скоту.

Кириллу, чувствовавшему себя немощным и виноватым перед братом и мамой, пришлось резко повзрослеть, перешагнуть через свой страх. Заставив себя и абсолютно наплевав на то, как это выглядит со стороны, он, как чудовищно подвижная дрессированная обезьянка, вдруг потянулся-поскрёбся вверх по столбу. Должно быть, так проявилась его отчаянная любовь к матери.

Рукам стало больно, тело дрожало от пронзительного напряжения, из глаз текли обжигающие водопады слёз отчаяния и беспомощности. Сквозь пелену он выглядывал маму. Кирилл даже пытался махать ей, пока ещё не видимой: весь свой вес мальчик перекинул на левую руку, а правой разрывал воздух.

– Мама! Мама, где ты?! – в крике его чувствовалась обида, ведь нечестно поступает с ним судьба – оставляет сиротой в столь детском возрасте!

Но Светлана Матвеевна, полная страха и изумления, в эти мгновения смотрела в другую сторону. Минута – и в воздухе голубем летит зов. Ей послышалось, что где-то вновь разносится голос её младшенького, его крик: «Мама!» Но она решила, что это – резкое помутнение рассудка, что голос сына ей только кажется. Она не догадывалась, что ей необходимо было посмотреть вверх, а не вокруг. Охрипший Кирилл обращался уже не столько к матери, сколько к себе, прося не сдаваться, заставляя себя кричать что есть мочи. Там, на столбе, он смотрел на крыши вагонов, хотя на самом деле это они на него глядели – жадно поглощали лучи дневного солнца и накрывали собой загнанных людей. Впервые всего за несколько секунд ребёнок заметил, как эти уродливые и мрачные железные коробки похожи на тюрьмы.

Немного спустя Кирилл понял всё и ахнул: ненавистный поезд скоро отправится в путь. Последние заключённые, испытывая стыд и испуг, спотыкаясь, поднимались по ступенькам и пропадали во тьме вагона, бормоча себе под нос то ли молитвы, то ли проклятия. Светлана Матвеевна, страдальчески прикусив губы, вертела головой в разные стороны, не в состоянии поверить, что где-то среди всей этой суматохи к ней взывает её сын, но лица Кирилла она не отыскала. Её била дрожь, дыхание струйками текло наружу.

Георгий и Кирилл перестали понимать, как им поступить дальше. Им хотелось, чтобы все заключённые просто остались на перроне. Всем прощающимся это хотелось. Хотелось самого простого – не расставаться. Но на глазах всех оставшихся на платформе людей огромные грохочущие двери вагонов, вызывающих дурноту, закрылись. Светлана Онисина, как и все прочие заключённые, пропала в тёмном паршивом гробу на колёсах. Состав затрубил, а затем полетел вместе с ветром в никуда.

– Нечего тут смотреть… – выговорил мужчина, стоящий около Георгия.

– Вы знаете, куда поехал этот поезд? – поинтересовался у него юноша.

– В лагерь для жён изменников родины, в Акмолинск.

– А где это?

– Далеко, сынок. В Казахстане.

Страшное представление прошло, и толпа народа рассеялась. Тех, кто не прощался тут с родными, а был просто зевакой, охватило чувство облегчения и покоя, будто гора спала с плеч, и все страхи, кажется, прошли. А вот Георгий стоял на перроне, еле дыша и чуть не рыдая, ведь теперь они с братом, разлучённые с матерью, действительно оказались загнанными в угол.

– Слезай, Кирилл! Нам нужно идти! – крикнул Георгий брату.

– Нет! – плакал тот. – Мама уехала, бросила нас и больше не вернётся!

– Она не бросила нас! Она вернётся. Обещаю! – Георгий упёрся в младшего брата пронзительно пугающим взглядом.

– Ага… Я тебе не верю!

– Маме твоё поведение не понравилось бы! Слезай, я что-то тебе расскажу.

Кирилл, скользя вниз по столбу, стонал и причитал.

Георгий, даже не начав рассуждать, понимал, что теперь ему предстоит быть родителем: опекать, охранять, обеспечивать младшего брата. Старший Онисин размышлял: можно ли жить и радоваться жизни на воле и одновременно так её ненавидеть? Отец велел ему держать хвост морковкой, но как? Эта мысль беспокоила парня.

Кирилл, оказавшись внизу, присел на корточки и прикрыл глаза, начав снова горько рыдать. Успокоиться не получалось. Георгий опустился на колени и, сильно нервничая, попробовал обнять брата. Они оцепенели и потеряли на какое-то время рассудок. Казалось, горе хотело удержать ребят, всосать их в себя. Навсегда.

Потом старший Онисин обхватил руками белое, как живая маска ужаса, лицо брата, повернул к себе и, не сводя с него глаз, произнёс:

– Я позабочусь о тебе, клянусь. Мы вместе, и мы непременно что-то придумаем. Мы сможем.

Кирилл перевёл дух и задышал ровнее, не сводя умоляющих глаз с Георгия. Несчастный ребёнок с трудом поднялся и, вцепившись руками в пояс старшего брата, крепко его обнял.

Вот и всё.

Георгию нужно было сосредоточиться и вернуть себе спокойствие. Быть, как отец. Даже если он упадёт, то обязательно поднимется, каким бы трудным это ни было.

– Почему мама не предупредила, что уезжает? Она бросила нас? Да?

– Нет, – хрипло прошептал Георгий. Во рту у него пересохло. – Её заставили.

Он не признался Кириллу в своих опасениях, что, возможно, их мать заставили силой признаться в том, чего она не совершала. Говорить такое да и думать о страшном он себе запретил.

– Идём.

– Куда?

– Мы ведь так и не заработали денег на жильё.

Они направились к выходу с вокзала тем же путём, что и днём, когда бежали на перрон. Всё внимание Кирилла поглотила жажда воды и еды. Мгновение он молчал, глядя под ноги, загнанно дыша от спустившейся на город духоты. Она отрезала ему дальнейший путь.

– Я так пить хочу…

– И я, – машинально ответил Георгий.

Они минуту постояли, передохнули и снова пошли, пытаясь идти в прежнем ритме. Усталость выматывала. Кирилл рукой вытирал со лба пот и немного отставал от Георгия, как ни прибавлял ходу. Тот сильно спешил. Уже в сквере, недалеко от рынка, Кирилл позволил своим капризам вырваться на волю: он посмел захныкать, а прежде бледное его лицо теперь разрумянилось.

– За тобой не угнаться… Ноги болят. Понеси меня!

Георгий, находясь в апатии, сердито рыкнул:

– Нет. Я и сам уже устал. Потерпи. Пойдём-ка на вон ту скамью, видишь? Там и отдохнём.

Глядя на Георгия, Кирилл думал, что тот ещё что-то скажет. Но брат сохранял молчание. Задавать вопросы с пристрастием младший Онисин не намеревался. Обычная зона пеших прогулок с путаницей узеньких троп, гущей кустов и тенистых деревьев находилась в двадцати-тридцати шагах от ребят. Оказавшись там с побитым видом, они упали на скамью.

– Я голоден, – прошептал Кирилл с нотой истерии, опуская одну ногу со скамьи на землю.

Лицо Георгия напрягалось и выражало недовольство.

– Можешь помолчать? – он отозвался суровым тоном и с горячей настойчивостью смотрел в тот конец сквера, откуда доносилась весёлая музыка. Кирилл тоже прислушался и различил мелодии праздника и радостные возгласы детей. А Георгий вспомнил, что здесь неподалёку находится цирк, и вдруг идея словно влетела в голову Георгия и нарисовала там одну занимательную картину…

Глава третья. Цирк

Онисины разглядывали купол цирка – большой, забавный и странный колпак, под которым скрываются чудеса.

Кирилл сидел на скамье, болтая ногами и засунув руки в карманы штанов. Он позволил себе тихонько спросить у брата, что они будут делать дальше.

Георгий оживился:

– А хочешь в цирк?

Кирилл засиял:

– Хочу.

– Тогда вставай.

– Но денег-то у нас нет.

– Вставай, говорю.

Со вздохом надежды Кирилл слез с лавки и направился со старшим братом в сторону цирка. Очутившись у входа, они увидели администратора – пожилого мужчину с добрым лицом. Именно он был обладателем голоса, зазывающего посетителей, и именно он проверял билеты, загородив собою вход. С посетителями он вёл себя обходительно:

– Ваш билет? Поторопитесь, представление начнётся через десять минут! Хотите купить билет? Один – пятьдесят копеек, будьте добры.

Онисины ходили туда-сюда, не решаясь подойти к администратору.

– Давай попросим впустить нас без билета?

– Только внимание привлечём… – Георгий размышлял: – Должен же быть хоть какой-то шанс попасть на представление? И как бы этот шанс не прошляпить…

Попасть в цирк им было очень важно. Это было первой и главной причиной отправиться на поиски служебного входа, поскольку через центральный вход двигался основной поток народа. За какую-то долю минуты перед Онисиными появилась та самая табличка с надписью: «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён». Ребята изо всех сил старались быть незаметными.

– Входи, только тихо, – скомандовал Георгий.

– Но нас могут заметить! – лицо Кирилла покраснело от стыда.

– Ты хочешь в цирк или нет?

– Хочу.

– Тогда входи. Или мне нужно затолкать тебя туда?

– Нет, я сам.

Через некоторое время, придя в себя, Кирилл понял, что пробираться по тёмному коридору к зрительским местам не так уж стыдно и страшно. Здесь никого не было, ничьи глаза не могли уставиться на него с укором. В некоторых частях коридора хранился инвентарь. Если покопаться в цирковом барахле, то можно увидеть старые маски, костюмы гимнастов и эквилибристов, броские накидки попонки животных, клоунские парики и краски.

Неизвестно, сколько братья Онисины бродили среди декоративных наборов и мишуры; они спотыкались о вёдра и швабры, налетали на мешки с чем-то мягким и шелестящим.

В темноте появилось ощущение, что к ним кто-то подкрадывается, и Георгий заподозрил, что это были тот добрый администратор с сахарно-сладким звонким голосом и какой-то рабочий. Немедленно было решено спрятаться за шкаф: с бешено колотящимися сердцами ребята спрятались за ним и старались хранить молчание, бесшумно переступая с ноги на ногу.

Прошла минута. Вскоре братьям стало казаться, что прошло гораздо больше времени, а работники цирка не спешили уходить.

– Вадим, тебя же просили за слонами убрать. А ты чего? – администратор хотел было пристыдить рабочего.

– Про слона речи не шло, – возмущённо тот ответил. – Только про мартышек.

Администратор вздохнул:

– Мартышки сами за собой уберут, а слон нет. Ох, ну сейчас тебе директор задаст, Вадик.

Администратор и Вадим стояли так пугающе близко от Онисиных, что, понадобись им какая-то вещь из шкафа, они тотчас обнаружили бы ребят. Но вскоре разговоры работников цирка стали звучать тише и невнятнее, а затем и вовсе прекратились. Георгий и Кирилл прислушались и поняли, что те ушли дальше по коридору.

Осторожно, тяжело дыша и дрожа, первым высунул нос из-за шкафа нетерпеливый Кирилл. Он обтёр лоб.

– Слышал? Животные! Пойдём посмотрим! – оживлённо заговорил мальчик, и в возгласе его таилось безудержное веселье.

Георгий мигом приструнил брата:

– Да тихо ты!

– Пожалуйста, пойдём! Я так хочу их увидеть!

– Мы не знаем, где они. К тому же это опасно.

– Но они же в клетках…

Кирилл выбежал в коридор, но Георгий успел перегородить ему путь:

– Пойдём лучше представление посмотрим. Эти уже ушли.

Вместе они заспешили по коридору – ноги тихо шелестели по ковровой дорожке, которая заканчивалась за бордовой бархатной ширмой. Оказавшись возле ширмы, Георгий слегка приоткрыл её. С губ Кирилла не сходила улыбка радости. Мальчишки осторожно и зачарованно следили за тем, что происходило на арене цирка. Сначала показались гимнасты в своих сине-белых, расшитых золотой нитью костюмах. Из зрительного зала раздались аплодисменты, зазвучала волнующая неразбериха голосов, возгласов восторга и удивления. Плавные и грациозные движения гимнастов приятно завораживали братьев, но одновременно заставляли их быть начеку.

Георгий пытался рассмотреть скрытую темнотой публику. Среди зрителей цирка находился энкавэдэшник Черненко в компании девушки. На нём была кожаная куртка Андрея Сергеевича. Как обычно, вжавв голову в плечи, майор сидел и молча смотрел на круги, которые выписывали в воздухе гимнасты. Черненко не очень-то привлекало само представление, он как будто чего-то ждал. Дама рядом с ним была похожа на лису с вытянутой острой мордочкой и блестящими глазами-пуговками. По лбу у неё рассыпались пшеничные волосы. Она не сводила глаз с арены, кокетливо поправляя норовившее сползти с плеча платье.

Сливаясь в единую фигуру, переплетаясь ногами и руками, гимнасты встали почти перед глазами Георгия, так что он упустил из виду энкавэдэшника.

– Как это они так? – Кирилл понятия не имел о том, как людям в костюмах удаётся так сильно изгибаться и выкручиваться перед зрителями. Казалось, будто все части тела гимнастов были резиновыми, без костей.

– Что «как»? – спросил Георгий.

– Ты что, не смотришь?

– Смотрю. Не болтай! Заметят!

Никто из Онисиных понятия не имел, сколько сейчас времени, ведь время, особенно для Кирилла, потеряло всякое значение. Огни цирка светились ярко и маняще, как разноцветные драгоценные камни.

– Вы кто ещё такие? – сердито раздалось за спиной.

Ребята обернулись и увидели администратора, который стоял, подпирая руками бока. Его лицо теперь выражало злость. Пальцы работника цирка больно заплясали по ушам Онисиных.

– Дяденька, не надо! – взволнованно просил Георгий.

– Пристроились мне тут! Наглецы!

– Отпустите! Отпустите! – визжал Кирилл.

– Деньги платите, оболтусы! – кричал администратор.

– Простите нас! Простите! У нас нет денег!

– Сейчас к директору пойдём, а потом милицию вызовем. Ничего-ничего. Вы у меня получите…

– Мы не знали, что так нельзя… – попискивал Кирилл.

– Не надо милиции, – просил испуганный Георгий.

Руки мужчины были холодными как лёд и больно обжигали мочки ушей ребят. Пока он тянул их по коридору, Георгий пробовал ещё что-то сказать, оправдаться, но у дверей кабинета директора ему пришлось замолчать.

У директора цирка Семёна Петровича, грузного мужчины лет пятидесяти пяти, мальчишки вызвали небольшое удивление:

– Это ещё кто? – сурово и с недоверием спросил он.

Онисины растерялись и опустили головы вниз. Кирилл захныкал.

– А это, Семён Петрович, беспризорники и бесстыдники. Полюбуйтесь. За билеты не заплатили, но роток на представление разинули. Милицию вызывать будем?

Георгию захотелось протестовать. Он, открыв рот, пытался заговорить, но вышло так, что перебил его Семён Петрович:

– Вызывай, конечно. Раз у них денег нет, зачем ко мне-то привёл?

– Постойте! – выпалил Георгий. – Давайте мы отработаем стоимость билетов!

– Да, – согласился Кирилл.

– Хм. Работников у нас хватает, молодой человек, – сказал Семён Петрович.

– А как же клетки с животными? Кажется, их никто давно не чистил. Такая вонь стоит, аж на улице глаза режет, – продолжал Георгий.

– Как ты со старшими разговариваешь?! – ещё недавно добрый администратор цирка вмиг вновь побагровел от злости и скрутил ухо Георгия ещё сильнее. – Семён Петрович, позвольте выразиться, но мальчишек следует наказать. И по возможности сурово. Милиция наставит их на путь истинный.

– Помолчи, – прервал администратора директор. Пушистый котик по кличке Котэ, спящий на коленях Семёна Петровича, замурлыкал и повёл ушами. – Отпусти их, – мягко сказал он администратору. – Что же вы можете мне предложить, юноша? – обратился он к Георгию.

Георгий открыл рот, собираясь заговорить, сам не зная, что из его болтовни получится. Получилось вот что:

– Например, мы вычистим все клетки… Вдвоём мы быстренько управимся. А вы не вызываете милицию.

Хороший директор заботится о чистоте в цирке, поэтому идея парнишки Семёну Петровичу понравилась.

– Ладно, дипломат. У тебя есть два – точнее, уже меньше – часа, пока идёт представление. Где наш уборщик? – поинтересовался Семён Петрович у администратора. – Пусть всё покажет этим…

– Этот лодырь уволился, Семён Петрович.

– Тогда ты им всё покажешь.

– Но я… – изумлённо произнёс администратор.

– Что «я»? Мне показать? – хмыкнул директор.

Администратор попытался справиться с обидой в голосе и что-то возразить руководителю, но тут же самым жалким образом потерпел поражение и, склонив голову, покинул кабинет Семёна Петровича, потянув за собой ребят.

– Сюда, – указал администратор.

Онисины вошли в какое-то помещение – и вот они уже стоят перед клетками, пропахшими испражнениями зверей. Глаза затуманились от острого запаха. Кирилла даже затошнило.

Администратор ненадолго отлучился, а когда вернулся, то в руках держал инвентарь для уборки. Он бросил его под ноги братьев:

– Вот вам, работнички, мётлы, швабры и вёдра. Остальное – вы уже знаете где. Желаю обуздать этих «лошадей».

Ударив рукой по одной из клеток и злобно похлопав Кирилла по плечу, администратор удалился.

Как и полагалось, уборка происходила непросто. Пыль и не думала исчезать: стоило взмахнуть метлой – и огромные серые облака, описывая круги, вновь поднимались над головами.

– Чем тебе помочь, Георгий? – спросил Кирилл, отставив метлу.

Георгий, выкручивая половую тряпку, поднял глаза на брата и устало улыбнулся:

– Принеси ещё чистой воды.

– Угу.

Пока пол очередной клетки выдраивался до блеска в непроницаемом, не улетучивающемся смраде, Георгий думал о Кирилле: будь старший Онисин один, он не переживал бы так сильно за свою жизнь. Но брат… Мальчонка ведь зависел от него. Рядом с ним, да и на целом свете, у него почти никого не осталось – за это Георгий ругал на чём свет стоит майора Черненко.

До сдачи работы оставалось всё меньше времени. Георгия волной накрывало отчаяние. Пришлось заставлять себя работать ещё быстрее, но пальцы не слушались, уставшие руки тряслись от изнеможения. Ноги подкашивались – не то от голода, не то от напряжения.

– Столько времени потратили, а нам даже не заплатят, – произнёс Кирилл, ставя ведро с чистой водой возле Георгия. – Как мы к той женщине вернёмся? Ну, в тот сарай?..

В пустынном и уже чистом помещении вдруг показалась молодая дрессировщица. Она, как и её воспитанник – благородный красивейший тигр, шла тихо и грациозно. С замершим дыханием братья смотрели, как девушка заводит тигра в одну из пустых клеток.

– Теперь твоя очередь мыть, – скомандовал Георгий Кириллу.

Тигр повернул голову в сторону Георгия и лениво облизнулся.

– Смотри, Мусик, как у тебя здесь прибрано! Ты теперь у нас самый чистенький! – довольным тоном заговорила дрессировщица.

Кирилл широко улыбался от похвалы.

– Он сегодня спать будет крепче обычного! – отозвался Георгий, светясь от радости.

– Спасибо, мальчишки, вы молодцы! – похвалила их дрессировщица.

На заднем плане звучала и доносилась до братьев Онисиных беседа директора цирка с администратором. Последний что-то утверждал, а Семён Петрович только задавал вопросы приказным тоном. Его голос звучал громко, в то время как его подчинённый что-то невнятно бубнил.

Первым на горизонте появился Семён Петрович. Вошёл и осмотрелся, за ним нерешительно появился заносчивый администратор. Дрессировщица, напевая себе под нос задорную песенку, уже успела выпорхнуть из помещения, заведя и приласкав в клетке своего любимца.

– Ну-с, что тут у нас? – поинтересовался директор цирка, осматривая помещение. – О! А ты говорил, не справятся. А оно вон как! Справились! Даже Таня Синицкая наша оценила! – сказал Семён Петрович, поглаживая кота, преданно спящего на его плече.

Руководитель цирка медленно обогнул помещение.

– Нам ещё пять минут – и всё, – отозвался Георгий.

– Ты смотри, и у мартышек убрали! – удивился Семён Петрович. – Прелестно! Прелестно! – он медленно подошёл к клетке, где обычно резвились мартышки, и заглянул в неё.

Старший из братьев улыбнулся и смущённо добавил:

– Зверушки тоже нам помогали.

– Чудо! – с пафосом произнёс директор и довольно рассмеялся.

Администратор зашевелился и подхватил хохот начальника.

– Тогда я в милицию не звоню? – спросил он сквозь наигранный смех.

– Никакой милиции! – сказал Семён Петрович, отрицательно покачав головой. – И накорми ребят, они наверняка устали. Такую работу проделали!..

Обиженным и раздражённым тоном администратор сказал:

– У нас еда только для гимнастов. Они ещё не ели.

Такой ответ уважаемый директор не оценил.

– Не придумывай глупостей, балда. Я сказал накормить, значит, надо накормить.

Администратор беспомощно принял – хоть и пришлось напрячься – указание начальника и удалился с обещанием накормить трудяг-беспризорников.

– Если у вас нет уборщика, мы бы с радостью его заменили, – Георгий несмело подошёл к руководителю цирка.

– Нет, молодой человек, уборщика у нас точно нет. Взял бы вас, но вы слишком юные. Если кто-то наверху узнает, что я эксплуатирую детей, мне несдобровать, – признался Семён Петрович.

– Мы прятаться будем, – не удержался Кирилл.

Георгий одёрнул Кирилла за его, казалось, дурацкую идею, но Семён Петрович слова мальца посчитал забавными.

– Нравитесь вы мне, ребята. Но с работой…

– Мы будем убирать по ночам, чтобы нас никто не видел. А спать можем на ящиках.

Кот на плече Семёна Петровича фыркнул носом и благовоспитанно замурлыкал.

– Такими чистыми клетки я ещё не видел. Ладно, давайте попробуем.

– Клянёмся, не подведём! – Георгий на радостях бросился пожать Семёну Петровичу руку.

Тот, цокая языком, остановил парня – тот был весь измазанный.

– Что же. Мы с вами договорились. Только вы же понимаете, что это останется между нами?

– Конечно-конечно, – заверил директора цирка Георгий.

– Честное слово. И мы будем стараться, – добавил Кирилл.

– Клетку домыть. Сейчас артиста приведут.

– Будет немедленно сделано!

Кажется, директор был добр к Онисиным несколько больше, чем можно было вообразить. Конечно же, он оценил старания ребят.

Глава четвёртая. Посылка

Много воды утекло, пока братьям стало веселее жить. За три года вынужденной борьбы с бедой они всё же не дали задний ход и сохранили здравый смысл, побороли трусость.

Время неслось им навстречу: Георгий угрожающе вырос до девятнадцатилетнего парня, а Кирилл превратился из маленького капризного мальчишки в толкового одиннадцатилетнего помощника старшему брату.

Жили они в комнате с невысокими потолками, но довольно просторной и даже с окном.

В один из дней младший Онисин был в комнате один. Его рука потянулась к нотам, которые когда-то отдал ему директор музыкальной школы. Ещё три года назад толку от них не было, ведь желание и возможность играть у мальчишки исчезли.

Очень осторожно он снял ботинки и, держа в руках ноты, сел на кровать: теперь они спали на нормальной двухэтажной кровати, а не на деревянных ящиках. Кирилл с интересом перелистывал каждый лист, пока не отыскал нужный. Нырнув рукой под кровать, вытащил пианино – ненастоящее, муляж, вытесанный из обычной фанеры, с нарисованными клавишами. Закрыв глаза, он начал «играть» – пальцы барабанной дробью исполняли какую-то мелодию.

– Привет, Кирилл! – раздалось в комнате.

Георгий, входя в неё, так толкнул дверь, что выбил ею инструмент-муляж из рук брата. Самодельное пианино с шумом полетело на пол.

Кирилл испугался:

– Э! Ну ты чего?! – он открыл глаза и вздрогнул. Рука немедленно потянулась за муляжом. – Аккуратнее надо.

– Занимаешься? – бодро спросил старший брат.

– Только начал.

– Это хорошо. Пойдём со мной, потом порепетируешь.

– А что случилось?

– Зарплату нашу получил.

– Во как?!

Кирилл соскочил с кровати и со всей осторожностью скрыл под нею муляж пианино.

– Я готов. Куда идём? В парк?

– Нет. На рынок. Маме яблок купим.

– А потом в парк?

– Если успеем, то сходим и в парк. Не забывай, нас ещё работа ждёт.

– Не забыл, поэтому всё уже сделал за нас двоих.

Георгий улыбнулся:

– Ладно, посмотрим.

– Ура!

Младший брат выпорхнул из комнаты первым. Старший, выходя из комнаты, кое-что заметил: Кирилл был босым.

– Ничего не забыл?! – сдерживая хохот, спросил его Георгий.

– Нет-нет. Идём.

– А ботинки?

Секундой позже Кирилл взглянул на ноги, забавно стукнул себя по лбу и кивнул:

– Забыл!

Они отправились на рынок по знакомой извилистой улице. Кирилл не верил, что они идут за яблоками к нелюбимому продавцу.

– Почему мы снова идём к тому же самому? Он же обманет нас, как в прошлый раз!

– Тише. Больше не обманет.

В словах Георгия чувствовалось предвкушение чего-то необычного. Он остановился у прилавка и обратился к мужчине, натирающему яблоки до неестественного блеска:

– Четыре килограмма яблок, пожалуйста.

Продавец встретил молодых людей ехидной улыбкой:

– Это самые дорогие яблоки. У вас деньги есть?

Георгий вытащил из кармана комок купюр и показал продавцу:

– Есть. Мы уже у вас покупали, не помните?

– Конечно, не помню. У меня таких, как вы, воз и маленькая тележка.

Недовольство на лице мужчины и не думало ослабевать. Исподлобья поглядывая на ребят, он набирал в авоську яблоки кое-как, планируя подсунуть им пару гнилых.

– Могли бы вы выбрать самые красивые? – Георгий наклонился ближе к продавцу.

– Да они все как на подбор! Лучшие яблоки в Краснодаре! – с гордостью сообщил продавец.

На самом деле он сильно преувеличивал и не намеревался ослаблять свою коммерсантскую хватку.

Кирилл протянул продавцу большое жёлтое яблоко с красным бочком:

– Положите ещё это, пожалуйста. Так и просится к остальным.

– Брать товар с прилавка не надо, молодой человек. Я сам наберу.

Не то чтобы мальчишке сделалось не по себе, но он сразу же отодвинулся от прилавка и, виновато опустив глаза, сказал:

– Извините.

– Веди себя прилично, – попросил его старший брат.

Большие весы словно отгораживали представителя торговли от народа. Мужчина, не задумываясь, бросил яблоки на одну сторону весов и гирю на другую.

Стрелка заворочалась.

– Ровно четыре килограмма, – с неким напряжением сказал мужчина.

Георгий немножко посмеялся, но радости в его смехе не было. Скорее это был смех торжествующей справедливости. Он схватил гирю с весов, совершая контрнаступление на обманщика: в гире красовались две дырки – продавец сделал их специально, чтобы дурить людей.

– Ровно четыре, говорите? Зачем обвешиваете?

Продавец скривился от внезапного раскрытия обмана и потянулся к Онисину:

– Слышь, щенок, гирю отдай. Не твоё – не трогай, – губы мужчины затряслись от злости.

– Вот сейчас я с этой гирей пойду в милицию – знаете, что тогда вам будет?

У Георгия было такое чувство, что он победил весь мир. Он посмотрел на продавца яблок, у которого на лбу, будто мелкие бисеринки, выступили капли пота. Тот молчал.

Онисин перевёл дух. Вздох его был усталым и долгим, а взгляд – торжествующим.

– Что?! – рявкнул торговец, заметив ещё и оценивающе-насмешливый взгляд Кирилла.

– На сколько вы нас обвесили в прошлый раз? – немного помедлив, спросил Георгий.

– Хм. А я откуда знаю?

– Не знаете? А я знаю. Мы сейчас забираем яблоки, гирю и уходим. Только попробуйте что-то взболтнуть. Плохо кончится. Ясно?

– Ясно.

Продавец почувствовал себя совершенно несчастным. Одной рукой он протянул Кириллу авоську с яблоками, а другой крепко держался за прилавок. Его живот судорожно дрожал под фартуком.

– В расчёте. Глупостей больше не делайте, – предупредил Георгий напоследок.

Торговец дёрнулся было, но сразу снова оцепенел.

Младший Онисин возмутился:

– Эх, дяденька-дяденька… Обманывать нехорошо! Вас что, в школе этому не учили?

Самоуверенность продавца куда-то улетучилась. Комом в горле отозвались обида и неровный стук сердца – в общем, все те симптомы, когда человека застукали на обмане.

– Восемнадцать… Девятнадцать… Двадцать… – Кирилл зачем-то считал прилавки и между прочим поинтересовался у Георгия, почему тот ему ничего не сказал о плане мести.

– Я и сам не был уверен, что из этого что-то выйдет. Мне пацаны сказали, что пару раз так делали, но сам я не проверял, как это работает. Пришлось импровизировать, понимаешь?

– Понимаю. Ты очень смелый!

– Приходится. Ладно, идём на почту, вдруг он захочет нас разыскать или шум поднимет…

Они свернули с торгового ряда в нужную сторону и совершенно случайно оказались в ряду антиквариата. Кирилл обратил внимание на пианино – залитое солнечным светом, с блестящими чёрными и белыми клавишами. Настоящая мечта музыканта!

Старший брат пошёл дальше, но Кирилл его поймал за руку и развернул:

– Погоди! Можно, я сыграю?

У Георгия не было охоты участвовать в сцене с игрой на пианино:

– Оно на продажу. Не выдумывай. К тому же продавца нет на месте. Хочешь от него по шее получить?

Кирилл не отступал:

– Позволь мне взять всего пару нот. Прошу тебя! Я так давно не играл на настоящем инструменте…

– Ладно, – осторожно проговорил Георгий. – Только быстро.

Подружиться с инструментом Кириллу не составило труда. Стоило ему нажать на клавиши – и чарующие звуки, оживая, разлетелись из-под них.

Время поджимало, и Георгий превратился в комок нервов. Чего ходить вокруг да около: сейчас кто-то прилетит скандалить… И действительно, люди начали подходить к пианино «на концерт», но скандалить никому из них не хотелось. Хотелось послушать красивую музыку.

Все затаили дыхание. Кроме возмущённого донельзя продавца, который откуда ни возьмись наконец-то появился. Озлобленный, он подскочил к юному музыканту и начал стягивать его со стула, вцепившись мёртвой хваткой в рукав. Георгий подлетел к брату быстрее порыва ветра и, по-родительски его защищая, схватил Кирилла за другую руку. Тот оказался словно между двух огней.

– Едрёна вошь! Вы что делаете?! – захлёбывался возмущением продавец антиквариата.

– Товарищ, отпустите мальчишку. Мы хотели спросить разрешения сыграть, но никого рядом не было, – объяснял Георгий, притягивая к себе Кирилла.

– Ну вот и шли бы себе дальше! Ишь, устроили тут, понимаете ли, концерт! Кто вам разрешил хулиганить?

– Потапыч, ты совсем того? Отпусти мальчика! – одна из продавщиц вступила в словесную перепалку.

– Отпусти! – послышалось из толпы. На сей раз крикнул мужчина.

– Вам не понравилось? – спросил Кирилл сорвавшегося с цепи продавца.

– А ты вообще молчи! Тебе какая разница?

У него, низкорослого человека с клочком рыжих волос на голове, начали сдавать нервы. Продавец замахнулся на Кирилла, но его тут же остановил Георгий – в его руке пальцы мужчины аж щёлкнули.

Купленные яблоки рассыпались из авоськи и уже катились по земле – под ноги зрителям этой отвратительной сцены. Один из слушателей музыки Кирилла, человек, который пару минут назад пытался словами остановить рассерженного торговца антиквариатом, вышел из толпы и встал около Георгия.

– Что вы себе позволяете, уважаемый? – строго обратился он к продавцу.

– Идите своей дорогой, гражданин!

– Не имеете права поднимать руку на чужого ребёнка!

Георгий и Кирилл в защитнике внезапно узнали давнего друга семьи – Владимира Глебовича Василевского.

– Здрасьте, дядя Володя, – смущённо сказал Кирилл.

– Здравствуй, Кирилл. Отпустите, – обратился он к торгашу. – Я его знаю – это примерный мальчишка.

– Да я вижу, какой он примерный… – прогудел тот, но Кирилла всё же отпустил.

Одному богу известно, что случилось бы с яблоками, если бы Владимир Глебович не помог ребятам их собрать. При мысли о том, как малодушно и жестоко поступил когда-то с ними друг их отца, Георгию сделалось тошно. Но времени с тех пор прошло достаточно много, а с ним ушло и желание требовать объяснений его поступка…

– Слушайте, ребята, а давайте я куплю вам это пианино, – сказал мужчина.

– Спасибо, но не надо нам ничего покупать, – твёрдо ответил Георгий.

Но невозмутимый Владимир Глебович всё же зашагал к продавцу пианино. В бумажнике бывший друг семьи нащупал купюры и протянул торговцу:

– Отдашь за пятнадцать?

Но тот на деньги даже не взглянул:

– За пятнадцать не могу. Его цена – пятьдесят рублей.

– По-моему, Кирилл, нам пора идти, – сказал Георгий шёпотом, увлекая брата в сторону выхода.

– Чего ты? Он же нам сейчас пианино купит…

– Нам от этого человека ничего не нужно – это раз. Дальше: он прекрасно знает, что из квартиры нас выгнали, что нам даже спать нормально негде. Это два. Идём, говорю. Ничего он покупать не собирается. Разыгрывает комедию, да и только.

Георгий пошёл вперёд. Кирилл с лёгким недоумением поплёлся за старшим братом.

Шли они в сторону почтамта.

Там, выбрав отдельный стол, ребята осторожно положили на него авоську с яблоками, купили для будущей посылки ящик по размеру, взяли бланк отправки.

Кирилл, слегка повысив голос, взялся пересчитывать каждое яблоко прежде, чем отправить его в ящик:

– Двадцать два, двадцать три…

– Помолчи минутку. Ты меня сбиваешь, – велел Георгий.

– Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть… – шёпотом считал Кирилл. Со счёту он сбиваться не хотел, иначе пришлось бы начинать заново.

Старший Онисин к тому времени уже закончил заполнять бланк и теперь нагнулся к брату поближе.

– Сколько всего? – спросил он.

– Тридцать! Ровно! – улыбаясь, ответил Кирилл.

Георгий удовлетворённо кивнул, медленно приклеил бланк на верх ящика, не забыв также прикрепить на внутреннюю сторону его крышки трёхрублёвую банкноту. Кирилл припал взглядом к деньгам. С опаской он спросил:

– Спятил? Стащат же!

– На это и расчёт, – твёрдо ответил Георгий.

– Да ты просто сошёл с ума! Отдай мне деньги!

Кирилл неуклюже потянулся к ящику, но рука брата его задержала:

– Успокойся. Нельзя себя так вести на людях.

Из глубины глаз Георгия поднималось холодное раздражение: младший брат, эта маленькая беспокойная козявка, ничего не понимал и лишь негодовал.

– К маме посылка не дойдёт, если в неё не положить деньги. Я специально сунул трёшку, чтобы её кто нужно забрал, а маме отдал яблоки.

– А если заберут и трёшку, и яблоки? – Кирилл не смог стерпеть, чтобы не задать очередной вопрос.

– Не спорь. Во всяком случае, я лучше знаю, что делаю. А то получится, как с курткой.

Конечно, Георгий Онисин был неглупым парнем и наверняка знал, что делал, но над замечанием брата о том, что у них могут украсть и деньги, и яблоки, всё же задумался.

– С какой курткой? – спросил Кирилл чуть погодя, широко распахнув глаза. Ему казалось, что брат нарочно говорил загадками.

– С такой курткой, – ответ Георгия оборвался у стойки отправления посылок.

Кирилла ждала очередная загадка, разгадку которой Георгий не поведал ему.

– Это же наши последние деньги… – ныл Кирилл.

– Довольно! – голос Георгия выдавал волнение. – У нас нет проблем с едой, у нас есть крыша над головой. А что же наши родители? В каких условиях они живут? Мы ведь не знаем. И уже три года от них не было писем.

Кирилл медленно и согласно кивнул.

Жара стояла не по сезону. Солнечный свет озарял всё пространство почтамта. Онисины отдали посылку и вышли на улицу. Им стало легче.

Глава пятая. Лагерь в Акмолинске

Невзрачный человечек с исступлённым выражением лица рылся в коробке – посылке, предназначенной, конечно же, не ему.

Он позволил своим хитрым и ушлым пальчикам вытащить из коробки зимние рейтузы, свитер, шапку, варежки и носки. Письмо контролёр лагерной почты оставил и даже попытался, движимый остатками совести, вернуть на место носки. Но не вернул. Забрал себе. Зло ведь поступает как: оно сжирает всё содержимое посылки и изрыгает это в отдельную коробку – для себя и для руководства.

Перед ним оказалась следующая передача. Работник так же, как и до этого, небрежно вскрыл коробку. Его жадные глаза пробежались по красивейшим яблокам, одно из них так и манило: «Откуси чуток». Схватив яблоко, мужчина заметил деньги – трёхрублёвую банкноту: она была новенькая и чистая – как говорится, внушающая радость. Мужчина осторожно оглянулся по сторонам, бросил яблоко к остальным, открепил от картонки деньги и сунул себе в карман.

Таким образом, посылка прошла контроль и благополучно дожидалась получателя. Через несколько минут кто-то постучал в дверь ногтем – так, как обычно скребётся мышь.

– Войдите! – рыкнул работник лагеря.

В дверях появилась Светлана Матвеевна. Она вела себя как обычно – спокойно и слегка несмело, будто новоприбывшая. Бледная и неподвижная, как статуя.

– Онисина Светлана Матвеевна? – спросил работник, похлопывая по коробке.

– Так точно, – отозвалась женщина. Голос её был звонким и чуть встревоженным. Она произнесла каждое слово вежливо. От неё по-прежнему веяло не лагерными манерами, а образованностью и интеллигентностью.

– Забирай посылку, – велели ей.

Передача от небрежного толчка подлетела прямо в руки женщины. С радостным вздохом она открыла коробку и увидела яблоки – небольшие, но душистые и спелые.

Работник лагеря не ожидал, что заключённая протянет ему яблоко – да ещё и то самое, что несколькими минутами ранее он хотел съесть. Мужчина не понял, издёвка это или шутка.

– Угоститесь, товарищ начальник. Смотрите, какая красота!

– Сама свои яблоки ешь. Свободна!

Онисина не удивилась и даже была готова к грубому ответу. По-другому с заключёнными здесь не разговаривали: в лагере о людях и обо всём человеческом давно забыли.

– Разрешите письмо детям написать? Они вон как стараются… – объяснила она.

– Не положено. Следующая!

– Что же… И на том спасибо, – сказала она, чуть смущённо улыбаясь.

Работник лагеря уставился на неё и вдруг почувствовал странную жалость. Но длилась она всего мгновение и ни каплей больше. Светлана Матвеевна взяла посылку, развернулась и с облегчением покинула помещение. В длинном коридоре лампочки в железных сетчатых плафонах потрескивали, напоминая маленьких светлячков в закрытых банках.

Она возвращалась в цех – находился он в дальней части лагеря и был оборудован швейными машинами. Кроме Светланы Матвеевны, в цеху трудилось множество женщин: тощие, полноватые, юные, зрелые, с тёмными волосами и белокурые – заключённые с тяжёлыми судьбами, связанными в основном с их мужьями.

Стук десятков швейных машин и духота внутри цеха изматывали донельзя. Но вскоре все швеи вдруг позабыли и про жару, и про бьющие ткань иглы, когда на их столах появились яблоки.

– Угощайтесь, девочки, – объявляла Онисина, разрешая сомнения женщин.

Не прошло и пяти минут, как швеи встали из-за своих рабочих столов и бодро направились к Светлане Матвеевне, понимая, что она одна – добрая и светлая – не утратила красоту сердца и не потеряла человеческое лицо даже перед страхом смерти.

Женщины образовали около неё полукруг.

– Сейчас самые витамины… – Светлана Матвеевна раздавала яблоки всем без исключения. – Девчата, всем досталось? – заботливо спрашивала она и слышала в ответ:

– Светик, спасибо! Яблоки – сказка!

При малейшем несоблюдении особых правил лагеря заключённых наказывали. Поэтому все поняли, по какому поводу в дверях появилась надзирательница. Во всяком случае, она поспешила пробежать глазами по цеху, усадить женщин по отведённым местам и «усмирить» Светлану Матвеевну:

– Онисина! Что творишь? В карцер снова захотела?

Светлана Матвеевна попыталась начать разговор с надзирательницей: быть может, пара вежливых реплик в адрес блюстительницы порядка придала бы замершему цеху жизни и покоя.

– Посылка мне пришла… – начала Светлана Матвеевна. Ещё никогда начать разговор со старшей, которую, по всей видимости, все заключённые ненавидели, не было для неё таким трудным.

– Для этого есть свободное время. За работу, живо! – распорядилась та.

– Слушаюсь.

Всего раз за минуту разговора глаза Светланы Матвеевны и Надежды Ивановны – сотрудницы лагеря – встретились. Казалось, надзирательница без слов поняла и радость, и боль заключённой, но в её приказах чувствовалось лишь приобретённое хладнокровие.

– Показываем работу! – потребовала надзирательница, подойдя к одной из заключённых.

Мария – кажется, так звали девчонку – протянула готовое изделие Надежде Ивановне. Та осмотрела его и сказала:

– Годится.

Никто не услышал, как Надежда Ивановна добавила тихонько: «Маруся», и никто не заметил, как тонкие губы надзирательницы сложились в секундную улыбку.

Светлана Матвеевна «поддалась проверке» следующей. Надежду Ивановну, собственно, интересовала работа заключённой, и только.

– Ну-с, посмотрим, – контролирующая стала пробегать глазами по каждому стежку. – От кого посылка, Онисина? – словно бы между делом спросила Надежда Ивановна.

– От сыновей.

Похоже, Светлана Матвеевна – эта маленькая мышка – совсем не боялась старшую.

– Это хорошо. Не забывают, значит, помнят.

– Да, это правда. Мне бы ещё узнать, что с мужем… Вестей от него нет, да и предчувствие плохое душит меня с самого утра, – слегка нервно добавила Светлана Матвеевна.

– Работаем дальше, Онисина!

Надежда Ивановна ещё немного постояла возле Светланы Матвеевны, а затем пошла по рядам цеха.

– Не отвлекаемся! – крикнула она шушукающимся женщинам.

Тёмные бусинки глаз надзирательницы поблёскивали и уже не казались такими злыми, как обычно. Глубоко в душе Надежда Ивановна была любопытным и добросердечным человеком. Она обошла цех с важным видом, а на втором кругу обхода снова приблизилась к Светлане Матвеевне, еле видневшейся из-за стола:

– Постараюсь поспрашивать у начальства о вашем муже. Только заранее не радуйтесь.

Машинка Светланы Матвеевны не переставала строчить, но она всё же сумела смело взглянуть вверх и произнести:

– Спасибо. Спасибо вам большое.

– Будет вам. Работайте, Света.

И надзирательница чуть коснулась кисти руки Светланы Матвеевны. Ей было не всё равно.

Глава шестая. Решение идти в армию

Когда Кирилл мыл пол в очередной клетке, швабра в его руках хрипела и скрипела так, будто это старая собака, сбитая грузовиком. Мальчишку настолько раздражали эти звуки, что ему пришлось насвистывать песенку, дабы их заглушить. Георгий только что подошёл к решётке и теперь стоял, расправив широкие и окрепшие плечи. Ещё три года назад его лицо было хоть и серьёзным, но очень юным, а теперь – строгим и возмужавшим.

– Ты где ходишь? – спросил у брата Кирилл. – У нас полно работы, забыл?

Ответа от Георгия долго ожидать не пришлось:

– Не забыл. Давай помогу.

Старший Онисин долго смотрел на брата, будто старался запомнить его лицо. Осторожно сняв верхнюю одежду и повесив её на крючок, поспешно взял инвентарь для уборки и вошёл в клетку, где трудился Кирилл.

– Видишь, я всё сделал уже. Один, – добавил младший брат, улыбаясь.

– Вижу. Давай помогу домыть.

– Не-а, не надо. В следующий раз будешь мыть за меня, когда буду репетировать.

– Не будет следующего раза… – отрешённо произнёс Георгий.

– Ещё как будет! Что ты собрался делать, скажи мне на милость? Лодырничать?

– Я в армию ухожу.

– Ты с ума сошёл, – фыркнул Кирилл, откладывая швабру в сторону.

– Два года незаметно пролетят, не волнуйся, – продолжал Георгий.

– Но я тебя не отпущу. Ты же мне обещал, что не бросишь меня, – напряжённо сказал Кирилл. До того, как произнести эти слова, он долго думал, видимо вспоминая обещания брата. – Вот как? Обещания не сдержал? Теперь ты меня оставляешь?

Георгий замялся, нахмурился и начал усердно объяснять брату:

– Я не бросаю тебя и не предаю. Но сейчас с Финляндией война. И я так не могу… И потом мне уже девятнадцать. Я должен…

– Нет, нет и нет! Ещё чего! – сказал Кирилл, обиженно и сердито взглянув на брата.

В помещении Онисины уже были не одни. У входа топтались мужчины, одетые в замызганную рабочую одежду. Георгий, увидев их, кивнул:

– Заносите.

Нет нужды говорить о том, каким забавным было выражение лица Кирилла, когда он увидел перед собой новое пианино.

– Принимайте, – наконец сказал один из грузчиков, рукой вытирая пот со лба. – Несли, как хрусталь. Ни ударов, ни трещин…

Георгий вздёрнул плечами и обратился к брату:

– Слыхал? Принимай! Чего застыл, как памятник?

– Но ведь как?.. – произнёс Кирилл, остальные слова так и остались на его открытых губах.

– Открой, не бойся, – сказал Георгий.

Кирилл обошёл пианино, пробегая по нему глазами в поиске изъянов, а затем осторожно открыл крышку, из-под которой блеснули клавиши.

Грузчики быстро вышли в открытую дверь, когда Георгий жестом показал им, что с инструментом всё в порядке.

– Откуда оно? – спросил Кирилл с сомнением.

– С Семёном Петровичем договорился, чтобы для цирка купил, – сказал Георгий слегка сдавленным голосом, и Кирилл удивлённо взглянул на него.

– Ладно, – произнёс младший Онисин. – Но почему ты мне ничего не сказал раньше?

– Хотел тебя порадовать.

Георгий придвинул к Кириллу стул, который слегка качнулся под тяжестью тела юного пианиста.

– Подвинься поближе к клавишам, не бойся, – скомандовал Георгий.

Кирилл сделал, как велел старший брат, но к клавишам притрагиваться не спешил.

Звук речи Георгия был уже не таким отчётливым, хотя он находился в одном помещении с Кириллом. Правой рукой он ухватился за швабру, а левой уже накидывал на неё тряпку. Совсем чуть-чуть осталось домыть.

– Эй, Георгий! – на этот раз голос Кирилла был уже довольным и смеющимся – голос ребёнка, забывшего хоть ненадолго, где он и чем зарабатывает на жизнь. – Как думаешь, Семён Петрович разрешит мне играть не нём? Хоть иногда?

– Нет, малявка, – ответил Георгий и своим ответом очень напугал брата. – Не иногда. Ты теперь в цирке тапёром будешь. Будешь играть не среди клеток, для зверей, а прямо на представлениях.

– Ты серьёзно так считаешь? – Кирилл поднял глаза, в которых стояли слёзы радости. – Но Семён Петрович даже не слышал, как я играю.

– Неважно. Услышит.

– А если ему не понравится?

– Думаю, понравится. Я рассказал ему, какой ты талантливый малый.

Георгий, закрывая клетку, пристально посмотрел на младшего брата, и тот убедился, что все сказанные в его адрес слова не шутка.

На этот раз Кирилл потянулся к клавишам: скорее всего, мальчик уже взял себя в руки и успокоился. За пианино он, уборщик, выглядел весьма опрятно: аккуратно зачёсанные волосы, чистенькая роба, хоть местами мокрая и примятая. Музыка как-то сама собой вырвалась из-под его пальцев, которые, будто повинуясь невидимому учителю, работали чётко и слаженно, без единого промаха. Прежде всего Кирилл был музыкантом и уже потом мойщиком клеток.

Георгий, стараясь двигаться медленно и еле слышно, чтобы шумом ботинок не мешать игре брата, подошёл к пианино и тоже склонился над инструментом. Его пальцы соседствовали с пальцами Кирилла, и вместе они наполнили безликое и бесформенное помещение прекрасным и вечным.

– Что, маэстро, неплохо у нас выходит? – спросил Георгий, чуть улыбаясь.

Кирилл смерил его счастливым взглядом и отбросил волосы со лба.

– Да, кажется, неплохо, – гордо ответил он.

Музыка поднималась выше, словно цветок, тянущийся к солнцу. Кирилл внешне держался гордо и стойко, как полагается лучшим мировым пианистам, но Георгий видел: в его младшем брате рождаются грусть и страх перед неизвестностью. А ещё тоска оттого, что брат уходит в армию. Поэтому они играли и разговаривали взахлёб.

Ночь перед расставанием – то самое время, когда одновременно рождаются глубокие и болезненные мысли, когда доходит смысл всех вещей, когда просыпается грусть, а воздух пахнет горькими слезами. День дуэта Онисиных был самым счастливым днём в жизни Кирилла, когда его душу переполняла радость, а играть хотелось веселей и энергичней.

Наутро они вместе прибыли на вокзал. Кажется, ни один их провожающих, томящихся на перроне, не хотел говорить о своей печали вслух. Впрочем, зачем слова расстающимся?

Кирилл смотрел на Георгия смело и казался уже не таким беспомощным, как прежде.

– Клянись, что напишешь мне, – обратилась стоящая неподалёку девушка к своему любимому, поправляя ему ворот пальто.

– Не беспокойся, – ответил тот. – Напишу.

Онисины отодвинулись от толпы. Георгий протянул Кириллу руку.

– За меня не волнуйся, – начал он.

– А тебе обязательно выполнять твой этот… гражданский долг? – обиженно спросил его брат, однако вопрос остался без ответа.

– Не забывай репетировать. Теперь тебе есть на чём играть.

– Я буду играть ещё лучше! Пришли мне письмо.

– Пришлю, если военная часть разрешит. Вдруг она секретная.

– Или Семёну Петровичу позвони, – пришло в голову Кириллу.

– Разберёмся, – важно сказал Георгий. – Когда вернусь, чтобы ты уже известным музыкантом был. Понял?

– Понял. Обещаю! – произнёс Кирилл с воодушевлением и надеждой.

Паровоз загудел. Пришло время прощаться. Юноши по одному запрыгивали в вагоны – будущие солдаты, не знающие, в какое место, хорошее или плохое, они попадут.

Кирилл не протестовал, когда Георгий крепко прижал его к себе на прощание. Казалось, старый вокзал за долгий период своей жизни повидал уже уйму таких горячих и горьких объятий.

Дверь вагона, в который заскочил Георгий, оставалась открытой.

– Не забывай о маме! Отправляй ей посылки! – крикнул он, напоследок махнув рукой младшему брату. И состав понёсся в далёкие дали.

Кирилл вернулся в цирк. Он помрачнел, глаза его словно потухли…

– Играй, – вдруг донеслось до него из-за кулис арены, а затем оттуда зазвучало хихиканье.

Кирилл пошёл на арену, разминувшись с гимнастами, парой жонглёров и клоуном, и оказался там, где был слышен смех. Семён Петрович стоял у пианино, держа на руках своего драгоценнейшего кота. Увидев Кирилла, подмигнул ему, а после всё своё внимание обратил на тапёра, сидевшего за пианино. Тот играл с неприятной улыбочкой. Кирилл был не очень рад увиденному; он развернулся и направился к выходу, пока артисты цирка работали под музыку.

«Всё нормально», – вдруг сказал себе Кирилл и остановился.

– Семён Петрович, вышло какое-то недоразумение, – обратился он к директору, когда, набравшись смелости, вернулся к пианино.

Тапёр закончил играть свою примитивную мелодию.

– Найду я тебе помощника, радость моя, – заверил Кирилла директор цирка. – Не будешь ты один мыть клетки!

– Но… Георгий сказал, что я буду играть на пианино в цирке…

– Играй, сколько душе угодно. Пианино здесь навсегда, и после репетиций оно в твоём распоряжении.

Мальчишка минуту уязвлённо помолчал, а позже, собравшись с духом, объявил:

– Георгий мне сказал, что договорился с вами и я буду у вас работать тапёром!

Сидящий за пианино мужчина плавно перевёл взгляд на Кирилла, презрительно осмотрел мальчишку и ухмыльнулся.

Семён Петрович, блеснув глазами, рассмеялся:

– Сынок, Георгий, наверное, не так меня понял.

– Семён Петрович, я умею играть!

– Послушай, цирк – это не проходной двор. Играть у нас должен человек с опытом и соответствующим образованием, – объяснял директор.

Кирилл подошёл ближе к Семёну Петровичу и тапёру, чтобы они могли его лучше видеть. Тапёр пытался сохранить серьёзное и понимающее выражение лица, но удавалось ему это с трудом.

– Я могу хоть сейчас доказать, что я хорошо играю, – парировал Кирилл.

– Нет. Прямо сейчас не надо: у нас репетиция. Сыграешь нам завтра.

– Завтра… – повторил Кирилл. Он опустил голову и загрустил. Едва сдерживая рыдания, прижав ладонь к губам, мальчишка развернулся, чтобы уйти, как вдруг его остановил тапёр:

– Постойте! А давайте сейчас послушаем игру вашего уборщика. Зачем тянуть до завтра? Пусть малец покажет, на что способен! Прошу! – место, где только что сидел тапёр, вмиг оказалось пустым и ожидало Кирилла.

Улыбка Семёна Петровича сменилась выражением недоумения, но недовольства директор не выказал.

– Давайте. Только живо, – сказал как отрезал он.

За спиной Кирилла словно крылья распахнулись, и он сел за пианино. К несчастью, первые аккорды в его исполнении показались слушателям неловкими и смешными. Ничего не получалось, и Кирилла это очень злило. Меньше всего юному Онисину хотелось, чтобы слушатели запомнили его идиотское выступление.

Тапёр едва не умирал со смеху, видя, что дурацкая игра уборщика очень быстро закончилась.

– Видишь, Кирилл, одного желания мало для выступления, – грустно подытожил директор цирка.

Но когда человек в стрессовом состоянии, он способен на что угодно. Онисин надул губы, но не отступил, продолжил играть – на сей раз ровно и красиво. Прижимая пальцы к клавишам – то чуть сильнее, то чуть слабее, – он выдал звуки, похожие на пение ангелов. До этого в цирке так никто не играл. Даже тапёр опустил голову и приложил к ней руки – кажется, у него началась невидимая истерика. Семёну Петровичу музыка понравилась, и со стороны могло показаться, что он даже немного всплакнул от удовольствия и восторга.

А Кирилл уже успел забыть о своём недавнем провале и теперь самозабвенно отдавался игре. Ещё недавно удача смотрела совсем в другую сторону, но вот она повернулась к нему во всей своей красе и сопровождала этот импровизированный концерт.

Жонглёр и гимнаст тихо переговаривались, как это обычно бывает при особом удивлении; клоун, затаив дыхание, отчего-то вздрагивал, иногда взмахивая обмякшими руками.

Уголком глаза Кирилл видел, как все на арене заколдованно застыли. Скоро великолепная музыка торжественно закончилась, и все до единого, даже штатный тапёр, зааплодировали юному пианисту.

– Ничего себе у вас уборщики, – обратился он к директору, искоса поглядывая на Кирилла.

Семён Петрович, даже не глядя в его сторону, кивнул и произнёс:

– Мы растим таланты!

Кирилл победно встал и хотел было уйти, но Семён Петрович категорически отрезал ему путь своим телом, словно закрывая амбразуру. Он взял мальчика за локоть и отвёл в сторону.

– Что же ты раньше молчал? – спросил директор цирка так, будто ему было стыдно.

– Я говорил вам, что умею играть, – голос Кирилла звучал твёрдо и торжественно.

Семён Петрович неловко отступил назад.

– Сколько ты хочешь?

Этот вопрос показался мальчишке волнующим, но тем не менее неплохим.

– Десяти рублей в месяц будет достаточно, – сказал Кирилл не задумываясь, хотя внутренний голос настойчиво повторял, чтобы он просил меньше.

– Десять рублей, – повторил Семён Петрович. – Договорились. Завтра же приступишь к репетициям с труппой.

Кирилл и представить себе не мог, что сам директор цирка пожмёт ему руку. Скорее всего, рукопожатие само по себе для Семёна Петровича значило немного: обычное закрепление сделки или рутинное «здравствуйте», но для мальчика-уборщика это послужило знаком: дверь, в которую он так долго стучал, теперь открыта перед ним. Выражение его глаз, казалось, было далеко от того выражения счастья, с которым люди обычно сталкиваются. Потому что он был более чем счастлив! В свою комнату Кирилл летел на всех парусах, высоко держа нос, будто его гнал попутный ветер.

Когда Семён Петрович вернулся к пианино, за ним сидел тапёр и плакал невидимыми слезами: в мажорных нотах, которые он брал, слышались раскаяние и скорбь, а также страх потерять уважение. Как ни крути, ему не удалось превзойти талант уборщика. И не без причины он то и дело поглядывал на директора.

Часть II. Оркестр

Глава первая. У войны своя музыка

Пули свистели, и их песни звучали скорее не соловьиной трелью, а собачьим лаем, хриплым, отрывистым, противным. Солдаты сидели молча: говорить было больно, к тому же – неподходящий момент, когда вокруг немцы.

Капитан Бокач, Георгий Онисин, парень по прозвищу Барабанщик и два молодых солдата сидели в укрытии, коим служил участок разбитого дома.

Барабанщик кивнул Георгию. Тот всё понял и кивнул в ответ, подпирая кулаком голову.

– А это – симфония номер пять. Ми минор, – сказал Барабанщик, подмигивая солдатам. Вена на его шее запульсировала.

Он покрутил в руке гранату, снял кольцо и с размаху бросил её в соседний дом, но промахнулся. Все подумали одинаково: «Граната не долетела до немцев». Она нырнула в землю и там разорвалась, на прощание выдав: хлоп!

– Это – последняя, – печально произнёс Барабанщик, хотя никто не спрашивал, глядя в глаза капитану. На минуту их взгляды встретились.

– Крайняя. За сараем ещё гранаты остались. Прикрой меня, – вмешался Георгий.

– Не справимся. Их больше. Всё, что нам остаётся, – уйти.

Мгновение солдаты сидели молча.

Капитан, как свойственно командирам, распорядился:

– Приказа отступать не было. Онисин, дуй к сараю. А мы постараемся их отвлечь.

– Так точно, – серьёзно ответил Георгий.

Смешно и в то же время грустно, что склонность человека к трусости враз развеивается, когда он уклоняется от пуль. В тот самый момент у солдата нет никаких чувств, кроме злости. Редко появляется ностальгия, ещё реже – триумф. Его Георгий ощущал, когда добежал до ящика с боеприпасами. В нём были гранаты – все как на подбор.

– Добежал. Вот он, сарайчик, родимый! – прошептал он.

Какая тупость – тратить сотни пуль на маленькую мышку, загнанную в угол! Но разве это докажешь немцам с их морфийными глазами? Автоматы врагов плевались в сторону Онисина, икали и тарабанили, не умолкая.

Кто не знал – маленькая мышка Георгий Онисин тоже умеет показывать зубы: сначала он какое-то время смотрел на гранаты, а потом, схватив автомат, принялся стрелять в ответ.

Бой ведь неравный, где на одного нашего приходится пятнадцать немцев, которые, будто заводные, строчат и строчат из своих автоматов. Руки советского солдата опустились. Пальцы дрожали от тяжести оружия. Теперь он просто смотрел сквозь дымку.

Барабанщик появился в отдалении словно из ниоткуда: вырос как гриб после дождя. Он попытался прийти на помощь Онисину, но попытка провалилась – огонь был слишком плотный, и капитан Бокач жизнью своего солдата рисковать не стал.

У Георгия не осталось времени на размышления. Иметь ящик гранат и не воспользоваться ими?! Парень отправил первую гранату в сторону врага – она разорвалась с гулом, и наступила драгоценная тишина. Тогда-то капитан и выпустил Барабанщика на подмогу.

Но случайная горячая пуля сделала своё чёрное дело. Смерть Барабанщика была быстрой и лёгкой. С какой стороны прилетела пуля ему в сердце, никто не знал. Теперь ему навсегда двадцать три…

Игра немцам надоела, и они бросили осколочную ручную гранату в укрытие, где прятались советские солдаты. Ведь готовности сдаться или убежать никто из них не проявил.

Взрыв с соответствующим гулом произошёл мгновенно: густое чёрное облако поглотило людей, а когда рассеялось, были видны лишь шесть пар торчащих из развалин ног с остатками военной формы – вот и всё, что осталось от сослуживцев Онисина, засыпанных землёй и кирпичами.

Георгий сидел, опустив голову. Руки не могли больше держать оружие и болтались, как у марионетки, между колен. Он не мог оправиться от испуга.

Вдруг его слух уловил тяжёлый стон – капитан Бокач был ещё жив. Из последних сил он попытался переползти из одного укрытия в другое, оставляя за собой кровавый след. Единственным его спасением был солдат Онисин, который тоже ползком уже приближался к нему. Парень ни о чём не думал – даже о гранатах, которые остались лежать, будто райские яблоки, в ящике: их вполне бы хватило, чтобы убаюкать врага.

– Уйти бы к чёрту отсюда, – резко произнёс капитан вслух. Боль в его теле усилилась, и ему хотелось лишь одного: забыть о войне и отправиться на заслуженный покой. Он закрыл глаза.

– Нет! – крикнул Георгий, почти приблизившись к командиру, и крик этот походил больше на вой озлобленного волка или другого нечеловеческого существа.

Ощупывая ледяную руку капитана, Онисин всё-таки сумел почувствовать под пальцами пульс – он тянулся тоненькой прерывистой цепочкой.

Стрельба на время прекратилась. Солдат был очень напуган и слишком растерян, чтобы что-то сделать: перед ним, распластавшись, лежал капитан, и он оказался тяжёлым, как вол.

«Коль что-то задумал – делай, не подвергая сомнению, не смотри на время и обстоятельства», – подумал Георгий. Забыв о враге, надрываясь, он поднял капитана и взвалил себе на спину. Белое, как мука, и безучастное лицо Бокача дёрнулось и ожило. Командир приоткрыл веки.

– Онисин, до наших позиций с десять километров. Не дойдём, – прохрипел он.

– Дойдём, – ворчал Георгий.

– Со мной ты даже из деревни не выйдешь.

– Надо попытаться, товарищ капитан. Не время умирать.

Георгий делал то, что сделал бы другой порядочный человек. В конце концов, он был так воспитан своими родителями.

Его лицо было горячим и красным.

Стрельба возобновилась, но солдат не останавливался – ковылял, спасая командира. Пули едва не задели их обоих: вражеский командир приказал своим подчинённым усилить огонь.

Старый и частично уцелевший дом бывших обитателей деревни послужил воинам временным укрытием. Вокруг Георгия и его раненого старшего товарища всё рушилось: сначала война стёрла с лица земли гражданских, позже – тут как тут – она насвистывала песенку смерти около уха солдат. Бокач, будто слушая колыбельную, закрывал глаза. Боль и кровотечение ужасно его мучили – и солдат Онисин это видел. Они оба перегорели и устали. Георгий медленно усадил Бокача и прислонил спиной к стене.

– Уходи, говорю, – прорычал капитан.

Больше всего его злило, что рядовой не считается с мнением командира и не выполняет приказ спасать свою жизнь. Но, должно быть, Георгию был дорог не устав, а человек рядом с ним. Он снова встал и поволок капитана в глубь того, что осталось от дома. Какая-никакая тишина в нём успокаивала, утешала.

– Времени у нас немного, но дух перевести успеем, – отчитался командиру Георгий.

– Как выйдешь из деревни – увидишь пригорок. За ним – посадки. Уйдёшь по ним, – сказал Бокач, тяжело дыша.

Много говорить он не мог: сильный озноб пробирал его до костей, зубы стучали от боли и от того, что по всему телу разносился холод. А вот бок, залитый кровью, был отчего-то горячим.

– Вместе дойдём! – воскликнул Георгий, и слова его звучали твёрдо и убедительно.

– Отставить спор! – Бокач старался не дрожать. – Слушай мою команду! – добавил он нечётко, так как все силы бросал на борьбу с болью. – Доложить командиру дивизии о расположении врага в деревне.

– Товарищ капитан…

– Это приказ, рядовой!

– Есть.

Онисин кивнул капитану. Словно одичалый, он принялся ходить по дому так, будто терять ему уже нечего. Он не выглядел напуганным, скорее походил на человека, который сильно торопится завершить какое-то сумасбродное дело. Бокач понемногу успокаивался, и сильная боль в боку, напоминающая резь от смеси битого стекла и ржавых гвоздей, тоже успокаивалась.

Ненадолго солдат ускользнул из поля зрения командира и оказался в погребе.

– Онисин! Я что, неясно выразился? – крикнул командир.

– Я вас так не оставлю, товарищ капитан. Тут погреб…

– Не важно, в погребе или на чердаке, – оборвал его слова тот, – они всё равно меня найдут.

Георгий остался стоять с открытым ртом, не зная, что на это ответить.

– Онисин, закрой рот, а то муха влетит!

Тут Георгий будто проснулся. Шутка командира его отрезвила, подбодрила, и он случайно вспомнил о печке: он её видел и точно знает, что та чудом не развалена.

Действовать нужно было расторопно, без колебаний: отодвинуть заслонку печи, заглянуть внутрь, убедиться, что Бокач там поместится. Покрутив шеей и размяв пальцы, Георгий взял командира под руки и потащил его, как мешок с картошкой, в так называемое тихое место.

– Солдат, ты чего делаешь? – спросил капитан хрипло.

– Здесь вас не найдут, – выдохнул Георгий, закидывая сначала правую, а потом левую ногу капитана в печь. – Вернусь за вами лично. Осторожно, двери закрываются! – произнёс он и со всей силы закрыл заслонку.

Вскоре послышалась немецкая речь – пока ещё издали, тихая и глухая. Георгий подумал, что уходить нужно немедленно. Он присел и гусиным шагом ускользнул через заднюю дверь. К счастью, враги его не заметили.

После осмотра и зачистки деревни немцами ему, советскому солдату, понадобилась бы безымянная могила. Но ему повезло выйти из деревни: прятался за углами домов, лежал, распластавшись на земле, стараясь неслышно и ровно дышать, не шевелился, когда почти возле уха скрипел сапог врага.

Вряд ли он соображал, где находится, куда дополз. Широкое голое поле пело тихую лебединую песню и нежно окутывало тёмным покрывалом…

Георгий лежал на спине, сложив руки на груди, запуская в лёгкие воздух. Ему казалось, что тело ему не принадлежит, что ещё немного – и он не сможет дышать.

Немцы остались далеко, и это было приятно. Мысль, что где-то там есть пригорок, подняла Георгия на ноги.

«Наша дивизия… Она бы положила конец всем чудовищным поступкам подлых фашистов. Останавливаться ещё не время. Даже не думай останавливаться», – мысленно повторял себе он.

С титаническим усилием Георгий встал. Его взгляд был прикован к небольшому холму. Он побежал, делая короткие передышки: потребовалось не меньше получаса, чтобы влезть на пригорок.

Ничего более безумного Георгий ещё не испытывал. Враг сунулся прямо на него всем отрядом: море немцев, и они совсем от него близко. При других обстоятельствах Онисин бы рассмеялся от такой злой шутки над ним, но сейчас стоял с поднятыми вверх руками, с ощущением дрожи в коленях, пальцами сжимая воздух.

Всё произошло быстро, в один миг. Всё, что чувствовалось, – жажда жить. Поначалу, когда четверо немецких солдат вскинули автоматы, Георгия словно легонько ударило током, а лицо перекосило печалью.

– Не стрелять! – пронзительно закричал немецкий офицер.

Георгий старался не отводить от него глаз. Смотрел гордо и прямо; пусть страх стоит косточкой в горле – он лучше подавится им, чем закричит.

Офицер приблизился и наклонился к Георгию, неприятно ухмыльнувшись. При его улыбке, подобной оскалу лошади, обнажились белоснежные зубы.

– Вы отступаете. Кто из русских солдат остался в деревне? – спросил он по-русски.

Георгий выдохнул и ответил по-немецки:

– Все русские солдаты погибли.

Прежде напряжённые мышцы на лице немца расслабились, и его лицо словно разгладилось. Обычно с таким выражением лица он убивал.

– Для простого солдата вы слишком чисто говорите по-немецки. Вы офицер? – обратился он к Онисину на своём родном языке.

– Никак нет. Немецкий учил в школе.

Немец яростно раздул ноздри, повернул голову в сторону деревни, дабы убедиться, что та догорает, а затем, смотря себе под ноги, нервно промычал:

– Вы лжёте. Сейчас я даю вам один шанс: сохранение жизни в обмен на информацию о занятых позициях советских войск.

– Я простой солдат. Говорю же, я ничего не знаю.

Немец устало вздохнул в такт звуку перезаряженных автоматов и снова по-русски спросил:

– Вам безразлична ваша жизнь?

– Я люблю жизнь больше всего на свете, – проговорил Георгий, и в его голове всё закружилось.

Кажется, такой ответ поразил офицера. Он покрутил головой: сначала вправо, потом влево, а после и вовсе её поднял вверх, задрав острый нос, похожий на лисий.

– Ладно, – сказал он по-простецки. – Я дам вам ещё один шанс, – проговорил он по-русски. – Заберите его с нами! – крикнул он своим солдатам.

Они подошли к Георгию, обнажив свои омерзительно белые зубы. Заломив руки пленному, они потащили его с собой.

– Я сделаю так, что вы у меня заговорите. Обещаю, – прищурившись, произнёс офицер. В руке он держал пистолет. Его зрачки сузились и казались почти невидимыми в синеве глаз.

Георгий считал, что до встречи с немцами у него не было неприятностей, ему всегда удавалось выкрутиться, обхитрить своих противников, поскольку острым умом те обычно не отличались. А сейчас… Он, загнанный и отрешённый, волочится с ними. У них в плену.

Глава вторая. На краю обрыва

Немцы, обитая на своей базе, вели себя дерзко и странно. Суетились, издавали дикие звуки, прыгали с ноги на ногу, что-то кричали через плечо друг другу, искря взглядами.

Георгий был брошен в камеру пыток и пребывал там какое-то время в почти бессознательном состоянии. После его выволокли из камеры и притащили на допрос, крепко привязав к стулу.

В комнате для допросов он периодически подкашливал. Немецкий офицер рассек ему кожу лба, ударил в глаз так, что веко побагровело и закрылось.

Процесс получения информации офицер отработал до автоматизма – не раз проделывал подобную работу с советскими солдатами. Он всегда был доволен собой, особенно когда смотрел на врага – новую игрушку – надменно, сверху вниз.

– Что же ты больше не говоришь по-немецки, свинья? Думаешь, я не знаю, кто ты? Будешь молчать – я убить тебя! – добавил он по-русски, нарочно уродуя слова.

Связь мозга с телом и речь у Георгия ещё не восстановились.

Офицер туже затянул окровавленное мокрое полотенце на своей руке и нанёс им два тяжёлых удара по лицу пленного. После этого Георгию казалось, что его нос просто отвалился. По губам и подбородку потекла тёплая красная жидкость с металлическим привкусом.

– Может, чёрт подери, хочешь позвать кого-то на помощь?! – восклицал немец.

Багровое лицо Онисина опустилось вниз. Он молчал, чем ещё больше взвинтил издевающегося.

– Ну, давай попробуем ещё раз! Где расположены советские зенитные орудия? – прошипел немец и изо всех сил ударил Георгия ногой в грудь так, что стул с ним перекинулся назад. Под светом лампы стали видны все синяки на теле парня. Георгий почти не дышал.

– Ты попал сюда и думал, что здесь тебе будет хорошо? Таким славным ребятам, как ты, здесь хорошо только умирать! – вопил немец.

Изрыгая ругательства, он продолжал бросаться на Георгия и уже было схватился за пистолет, но не выстрелил – поднятый вверх указательный палец советского солдата его остановил.

– Помогите, – прошептал Георгий.

– Не слышу! Громче говори! – крикнул по-русски офицер.

– Я всё расскажу. Не убивайте, – прохрипел, надрывая горло, Георгий.

– Я быть счастлив, когда вашей армии прийти конец! – радостно проговорил немец. – Утрись, – добавил он, бросив в лицо солдата грязную тряпку. Георгий водил ею по лицу, но руки не держали, тряпка выскальзывала из пальцев… – Встать! Будешь сейчас карту рисовать!

Каждая попытка Георгия подняться заканчивалась тем, что он всё время падал то лицом, то боком на пол вместе со стулом, и только немецкий солдат, войдя в камеру пыток, по приказу офицера развязал его и помог встать. Старший рукой махнул подчинённому, чтобы тот предоставил карандаш и бумагу пленному.

Сидеть за столом Георгию было мучительно больно.

– Орудия находятся здесь, – с усилием он поставил жирную точку, – пехота стоит тут – я обозначаю это линией. Вторая линия – тоже наши. Если обходить здесь, вас никто не заметит, – добавил он, рисуя в обозначенных местах стрелки. – В этом периметре – болота.

– Молодец, парень, настоящий герой, хоть и попортил мне нервы. Далеко пойдёшь. Будешь хорошо себя вести – разрешу служить у нас, – подытожил немец.

Георгий бросил карандаш на стол, упав на него головой и вытянув перед собой руки. Карту офицер, конечно же, уже забрал.

Немец внимательно вглядывался в начерченный Георгием план. Лисья физиономия медленно превратилась в лицо нормального – если не учитывать зверское избиение военнопленного – сосредоточенного человека.

– Отведи его в карцер, – сказал он миролюбиво своему солдату, оторвавшись от карты. – Есть и пить не давайте, пока не проверим, лжёт ли он или нет.

Солдат резво подхватил Георгия, и, на удивление, тот не сопротивлялся, вёл себя смиренно и равнодушно – отчасти из-за охватившей его усталости и боли.

Карцер, где немцы привыкли «приводить в порядок» схваченного врага, находился в конце коридора. Никого не волновало, что творилось там с русскими солдатами; они, как и солдаты других национальностей, для немцев были отходами.

– Пошёл, – объявил рядовой немец, держа Георгия за руку в районе локтя, и от лёгкого толчка Онисин чуть не повалился на пол, едва успев переступить порог камеры. – В твоём распоряжении сутки, чтобы выспаться.

Большую часть времени Георгий провёл на полу, периодически дёргаясь от спазмов и болей в голове. Правда, в груди ныло уже не так сильно, как после побоев офицера. Пару раз Георгий даже отключался, проваливаясь в сон. Возможно, пребывание на холодном полу смогло хоть немного успокоить его раны, но он всё равно ёжился и трепетал, как рыбка, пойманная в сеть.

Около двух часов ночи двери карцера снова открылись. Онисин лежал в своей грязной и окровавленной форме, повернутый лицом к стене. Спал он тихо и покорно, заложив руку под щеку и поджав ноги.

Перед ним стоял очередной безымянный немецкий солдат с безразличным взглядом.

– За предоставление неверных данных вас приказано расстрелять! – объявил тот. И не стал ждать, пока пленный повернётся к нему лицом, а просто выстрелил ему в спину, прекрасно зная, что насмерть.

Пуля пролетела насквозь и пробила лёгкое. Кровь полилась из-под солдата тёмно-красной жижей. Раненный шептал что-то по-немецки, голос его был слаб.

Стреляющий приблизился к нему и присел, развернув его к себе лицом.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт! – взревел немец. Ругательства не переставали сыпаться из его рта.

Оказалось, что он застрелил не врага, а своего сослуживца, переодетого в советскую форму.

– Где он? Что он с тобой сделал? – допрашивал он умирающего товарища, хлопая его по плечу.

– Он вырубил меня и сбежал! На нём моя форма! Срочно объявляй тревогу! И приведи врача – я умираю, – выдал тот в агонии и замолчал.

Георгий шёл, глядя перед собой, слегка опустив голову. Предвкушение намечающейся суеты где-то там, позади, его не нервировало, а даже слегка забавляло. Он улыбался. Уже на полпути к выходу из базы он встретил офицера, который ещё недавно выбивал из него правду, но тот в темноте его не узнал.

Их отделяли шесть шагов и объединяло воинское приветствие, отданное Георгием.

– Что ты здесь делаешь? Все солдаты должны быть на посту. Где твоё место? – спросил офицер. Его голос был спокойным, сонным и одновременно властным.

– Я охраняю вход в лагерь. Отлучался в туалет, – доложил Георгий с присущей немцам особенной интонацией.

– У вас для этого есть перерыв. Быстро вернулся! – скомандовал тот.

– Есть.

Не успели они разминуться, как зазвучал сигнал военной тревоги.

Офицер уже не обращал внимания на Георгия. В голове у него уже крутилась безумная мысль о каком-то форс-мажоре. И даже когда сорвался с места и побежал в сторону центрального корпуса, офицер и понятия не имел о том, кто только что перед ним стоял.

Онисин продолжил перемещаться по территории базы. Завернув за угол пищеблока, он столкнулся с ещё одним офицером и замер, ощутив побежавший по телу едкий холод.

– Солдат, – обратился немец к Георгию и прищурился, – идём со мной. Мне нужна твоя помощь.

Георгий выпрямился и ответил:

– Есть.

Через секунду Георгий выкинул кулак и приложил его к макушке офицера. Тот замолчал и упал возле ног Онисина, временно не реагируя на происходящее. Немец был щуплый, низкорослый и отбрасывал тонкую тень; в тёмном углу, куда затащил его Георгий, его даже не было видно.

В административном корпусе началась суматоха. И большие немецкие шишки, и безымянные солдаты были поставлены на уши.

Суета застала и Георгия: сначала его лицо озарил внезапный свет прожектора, затем недалеко от него гордо пробежала рота фрицев; ещё мгновение – и послышался бы лай поисковых овчарок, но этого Онисин не допустил.

Он старался подальше обходить места, вызывающие недоверие, подозрение, и те, куда попадал свет фонарей. Действовал лучше, чем мог себе представить, и не думал, что его побег пройдёт так гладко.

Облегчение он испытал, увидев перед собой лес. Животный ужас остался позади. Георгий находился в полной тишине, которую изредка нарушали звук колышущихся веток и свист птиц. Вокруг были болота, и, как обойти их, он не знал. Страх и ненависть к немцам ушли, осталось лишь чувство шока, когда ты не в силах справиться с неизвестностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.