Елена Гвоздева
Трудно быть немцем. Часть 2. Манфред

"Я хотел бы,чтобы все знали:

не было безымянных героев.

Были люди, у каждого своё имя,

свой облик, свои чаяния и надежды.

И муки самого незаметного из них были не меньше,

чем муки того, чьё имя вписано в историю…"

Юлиус Фучик

***

1965

Артек

 Летний ветерок легко покачивал белую занавеску. Из открытого окна доносились детские голоса – после тихого часа младшие отряды собирались на полдник.

Манфред Генрихович  любил это время дня. Основные работы в рентген-кабинете закончены, снимки проявлены и описаны.

– Надя! Надя-а! – детский голос неожиданно звонко прозвучал под окном.

Надя … ту медсестру тоже звали Надя.

Глава 11

***

Июль 1942

Госпиталь в окружении

 Снова лето, второй год войны. Харьков пришлось оставить. Наступление фашистов было стремительным, линия фронта изогнулась и захлопнулась, как мешок, поглотив несколько тысяч. Шансов вырваться, практически не было.

Неужели плен? Нужно пытаться выбраться – найти какую-нибудь проселочную дорогу, не обозначенную на картах и выскочить.

 Майор медслужбы, посоветовавшись со своим водителем, решил проскочить напрямик через степь. Санитарный грузовик уже побывал в перестрелках, тонул в весенней распутице и в осенней жиже. Доски бортов побиты пулями и осколками, Знак Красного креста для фашистов ничего не значил, летчики Люфтваффе без зазрения совести бомбили и расстреливали из пулеметов эшелоны с красными крестами, торпедировали катера медслужбы.

Если бы не раненые, шансов уйти было бы больше, но Манфред считал, что кроме врачебного долга на нем ещё и командирский, он для них старший по званию.

– Все из машины, быстро! В заросли, – скомандовал врач, когда стало понятно – через степь не уйти, придётся пробирать через редколесье. Затаившись в зарослях попробовать отсидеться до темноты, оглядеться

Брошенный грузовик разлетелся в щепки – это немцы подбили из минометов.

– Значит всё правильно, – пробормотал водитель, – поехали бы напрямик, погибли, – в голосе пожилого мужчины не было паники, просто озвученная мысль, очевидная для всех.

– Тогда будем ждать темноты, даст Бог, они не станут прочесывать лес, – устало казал Манфред Генрихович, – посмотри, Наденька, хватит ли бинтов, пока что займемся перевязкой. Хорошо бы добраться до леса возле Изюма, насколько я помню, нужно двигаться в сторону реки Северского Донца, наши туда отступили.

 Решили выбираться ночью, в конце мая ночи светлые, листья ещё мелкие и не закрывают лунный свет, да и немцы по ночам редко перемещаются. Нужно подремать до наступления сумерек.

Манфред Генрихович пластырем прикрепил вокруг ноги, завернутый в медицинскую клеенку, военный билет.

В полудреме приходится отдыхать с начала войны, полноценный сон – роскошь.

***

май 1942

 Война застала Манфреда Генриховича в Ялте. Военкомат дал назначение в медсанроту 327-й дивизии.

Как же тяжело всё время отступать. Потери огромные, нет времени оказать полноценную помощь, перевязали наспех и снова – отходить.

 На фронт Манфред Генрихович Эсси-Эзинг отправился, уже имея опыт работы в больнице. В жарком климате Средней Азии пришлось работать не в лучших условиях, возможно, благодаря полученному там опыту, легче было организовать работу вверенной ему сан роты в жаркие майские дни обороны Харькова.

Фашисты сжимали кольцо, рвались захватить крупный промышленный город, не дать отступающим взорвать ценное оборудование.

Сил не было ни у солдат, ни у медперсонала. Невозможность вывезти раненых приводила в глухое отчаяние. Хоть бы сутки передышки! Хоть бы пару-тройку полуторок найти, бинтов почти не осталось. Врачи и медсестры падают с ног, смотрят на него с тревогой и надеждой. За этот год войны майор медицинской служб Эсси-Эзинг столько раз вытаскивал их из таких передряг, что они считают его всемогущим.

– Надо пытаться вырваться. Все, кто может идти, грузите остальных в кузов.

 В степи фашистов увидели издалека, прикрываясь зарослями на обочине. Далеко проехать не удалось, по отработанной схеме фрицы выслали вперед мотоциклистов. Нужно подпустить их поближе и метнуть гранату, чтобы наверняка – осталось всего пару штук. Раненый лейтенант предложить дотянуть до ближайшего поворота и укрыться в лесополосе. Местные называли их "посадка" – неширокая полоса деревьев, разделяющая поля. Из-за мелкого оврага дорога делала поворот, это был шанс.

Первого мотоциклиста уложил из винтовки солдатик с забинтованной ногой, даже не стал прятаться за бортом полуторки. Мотоцикл слетел в кювет, придавив второго фашиста. Вылетевший из-за поворота второй мотоцикл разорвало гранатой.

– Так! Живём братцы! Дотянем до ближайшей деревни, – воспрянули духом окруженцы.

***

Манфред

 Манфред с детства привык заботиться об остальных, как все старшие дети из больших семей. Семья его отца Генриха, была не просто большой, огромной: две дочери и двенадцать мальчиков, Манфред родился в 1902 году. Как один из старших детей, в 1920 году ушёл  учеником на металлургический завод в Екатеринославе (с 1926 года – Днепропетровск). Без помощи старших детей  семья бы не выжила.

 Из светлых воспоминаний дореволюционного детства остался запах моря в Лиепае, где Манфред гостил у деда Кристофора, старого рыбака. Там, на окраине империи,  жили многие обрусевшие немцы, рядом с латышами и русскими. Дед  Христофор Эрнестович брал мальчика на рыбалку, занятие диковинное для родившего в Донецких степях внука, рассказывал об удивительных изобретениях немецких механиков, о легендах Балтики, о предках. Род Эсси-Эзингов брал своё начало в городе Лиепая (тогда Либава). Семья происходила из крестьян Кальвенской волости Курляндской губернии. Расположенной в западной части Латвии, в регионе под названием Курземе, более известном, как Курляндия.

Мечта Манфреда стать инженером была нереальной, денег на образование у семьи не было. Из-за бедности пришлось согласиться на предложение отправиться на заработки в шахты Юзовки (с 1924 года город Сталин, теперь – Донецк).

 Манфред родился уже после переезда в маленьком шахтерском городке Енакиево, наверное, теплый климат Украины, так не похожий на стылую Балтику и помог ему полюбить эту землю. Тяжелую жизнь рабочих Русско-бельгийского общества "Молох" в Енакиево описал Александр Куприн ещё в конце 19 века.

К середине 20-х годов началось активное восстановление металлургических заводов, разрушенных в Гражданскую.

Так появилась цель – работать и учиться на рабфаке. Приступ аппендицита у парня едва не разрушил эти планы. Искусство врачей, спасавших людей от смерти, изменило представление юного Манфреда о своём предназначении, именно мама поддержала его намерение учиться медицине, несмотря на трудности. Если бы она могла предположить, что это поворотное решение в судьбе её сына спасет жизни нескольких тысяч советских людей…

***

 Передышка в редколесье закончилась, пришлось воспоминание отложить до лучших времен. С наступлением сумерек двинулись в сторону Изюма.

"Интересно, – думал Манфред Генрихович, – получит ли жена письмо, отправленное пару дней назад? Как она, увижу ли я Елену когда-нибудь. Её госпиталь в тылу, всё будет хорошо… вот только понятия "фронт" и "тыл" слишком быстро меняются".

 Скорость продвижения отряда не давала шансов добраться к линии нашей обороны. Это стало очевидно через несколько дней, когда позади остались несколько сёл. Сельские жители, конечно, помогали, чем могли, женщины организовывали кипяток, бинты. Вместо отдыха Манфреду пришлось вместе с измученной Надей делать перевязки, чистить загноившиеся на жаре раны, даже делать операции. У сельских жителей обнаружилось несколько раненых бойцов, спрятанных до прихода наших, ведь все надеялись, что наступление Красной Армии будет успешным.

 Однако, судя по наступившему в окрестностях затишью, фронт сместился далеко. Основные силы немцев ушли на восток, тыловые службы фашистов ещё не появились. Жители села помогали врачу и Наде в организации походного госпиталя в пустом амбаре, делились продуктами, одеялами, холстами на бинты. Даже самогон шёл в дело, как дезинфицирующее и анестезирующее средство для операций. Тяжелораненых жители после операции увозили к себе и прятали.

 Никто не спрашивал майора, когда он спал последний раз. Привозили нового пациента, и врач становился к старому дубовому столу, отскобленному сельскими женщинами для операций. Очень помогали деревенские травницы, ведь в селах издавна лечились отварами и настойками – аптеки в городах, далеко и дорого, а украинская степь богата разнотравьем.

Военную форму, с помощью жителей, заменили  простой крестьянской одеждой, ведь фашисты могли появиться в любой момент.

И они появились. Манфред Генрихович представился переводчику, объяснил, что он гражданский человек, врач районной больницы, не успел эвакуироваться, а Надя его помощница.

 Выручил местный старик, воевавший с немцами ещё в первую мировую. Он прекрасно помнил, как они шарахались от слова " typhus", вот и решил этим воспользоваться. Пока тыловой дорожный патруль задавал доктору вопросы через переводчика (это позволяло тянуть время), старик, беливший свою печь, прокрался и написал белой известью на амбарных воротах большими буквами "ТИФ".

Офицер с переводчиком и охраной направились к амбару и, обогнув ветхое строение, шарахнулись назад. Короткое слово переводчик увидел сразу, обер кинулся в свою машину, на ходу приказав унтеру:

– Завтра же прислать сюда команду по зачистке и ликвидации очага инфекции.

Манфред похолодел, он прекрасно понимал немецкую речь. Патруль покинул деревню, а врач собрал местную молодежь и проникновенно сказал, что если за ночь раненых не разобрать по домам, завтра всех уничтожат. Подростки и девушки убеждали жителей, уговаривали: "Ведь наши на фронте, а если им никто не поможет?"  Общими усилиями раненых развезли по домам на телегах, на тачках, даже на носилках. В селах семьи большие, было решено выдать бойцов за родственников и женихов, комиссованных с фронта, часть раненых спрятали на чердаках и сеновалах.

 Чтобы фашисты не начали искать заражённых, решили сжечь амбар. Благо тот стоял на приличном расстоянии от домов, а ветра не было. Пришлось умерших от ран оставить внутри, чтобы сказать отряду зачистки, что это местные, опасаясь заразы, ночью подожгли. К рассвету все валились с ног, и хоронить умерших не было ни сил, ни времени. Армейские книжки и медальоны женщины спрятали.

Не должны защитники страны пропасть без вести.

 Когда немецкая команда для ликвидации очага заразы приехала, амбар уже догорал. Манфред Генрихович, в грязной закопченной одежде объяснил офицеру, что жители давно грозились поджечь, боялись распространения тифа. Как и ожидал врач, немецкая скрупулёзность проявилась сполна: приказав солдатам осмотреть пожарище, офицер убедился, что несколько человек погибли в огне. Узнать, сколько больных было в амбаре накануне, вчерашний патруль побоялся.

Именно на это и был расчёт.

Фашист что-то процедил о дикости русских варваров, словно не собирался со своей командой сделать то же самое.

– Вы можете быть уверены, что среди крестьян нет больных тифом? – взгляд офицера уперся в лицо Манфреда.

– За последнюю неделю новых случаев не было, но всё в руках Божьих.

 Несколько человек, которых не смогли пристроить по домам сидели под деревьями. Врач надеялся, что группа зачистки уедет, не захочет рисковать, и они смогут двинуться в сторону фронта, но вышло иначе. Фашисты приказали всем построиться и погнали по дороге. Вскоре вышли к селу Камышеваха, туда уже согнали несколько десятков пленных.

Глава 12

***

июль 1942

Прибытие в DULAG 111

– Вы поступаете в распоряжение военного ортс-коменданта Павлограда и будете направлены в сортировочный пересыльный лагерь.

 Шли сюда очень долго. Раскаленное июньское солнце лишало последних сил. Фашистский конвой добивал упавших. По пути присоединились колонны пленных из лагерей в Знаменовке и Лозовой. Стало ясно, что их гонят вглубь захваченных территорий – навстречу двигались немецкие грузовики, бензовозы и самоходки.

В Варваровке женщина попыталась бросить в толпу раненых кусочки хлеба, немцы травили собаками всех, кто пытался приблизиться к колонне измученных людей.

Вскоре вдоль дороги протянулась железнодорожная ветка, которая вела за огороженную территорию бывшего "Завода стального и чугунного литья". Полуразрушенный завод фашисты решили использовать в качестве лагеря ещё в прошлом году в ноябре. Длинные здания цехов опустели после вывоза оборудования, частично обвалились после обстрелов артиллерии. Вышки и ограждение фашисты установили силами самих узников.

 Пленные смотрели на ряды колючей проволоки с тоской и отчаянием, если по пути ещё был шанс сбежать, то отсюда вырваться было невозможно. Измученных людей построили перед бараками.

 Пауль Вебер любил рассматривать вновь прибывших лично. Для него эти люди олицетворяли покоренную страну, служили наглядным подтверждением непобедимости Великой Германии.

– Скоро вся ваша армия будет выглядеть так же! – высокомерно заявил он.

Переводчик повторил по-русски. Строй всколыхнулся. Проходя вдоль грязных, изможденных людей, Вебер рассматривал их с брезгливой миной. Вдруг в холодных глазах его блеснул интерес – он увидел среди пленных девушку с почти пустой санитарной сумкой через плечо. Отработанным движением он приподнял подбородок Нади рукояткой плетки, кивнул охране, чтобы девушку вывели из строя. Надя растерянно оглянулась на Манфреда. Врач не хотел показывать фашистам, что знает немецкий, но не вступиться было невозможно.

– Кто ты? Как твоё звание? – повернулся к ней переводчик.

Манфред Генрихович шагнул вперед и на чистом немецком сказал:

– Это моя жена, герр комендант!

Вебер удивленно развернулся к человеку с такой же санитарной сумкой.

– Ком, – рукоятка плетки сделала приглашающий жест в сторону бараков.

 Кабинет Вебера резко контрастировал с окружающим убожеством, чисто покрашенные стены и пол. Портрет фюрера исподлобья смотрел со стены. Между окон расположилась конторка с радиоприемником. Звуки немецких маршей бодро разносились из динамика. Даже цветы в горшках стояли на подоконнике, пожалуй, это удивляло больше всего. Ценитель комфорта кивнул доктору, но сесть не предложил. Судя по всему, кивок должен был означать "я слушаю".

Манфред Генрихович вздохнул, не получилось сохранить в тайне своё происхождение, но может это к лучшему. Рано или поздно это выяснилось бы, и тогда пришлось бы объяснять "братьям по крови" почему скрыл.

– Итак, эта славянка ваша жена? – нарушил Вебер молчание, – разве вам не известна наша расовая теория? Славяне – неполноценное стадо и подлежат истреблению ровно до таких размеров популяции, чтобы обслуживать высшую расу.

– Согласен, герр комендант. Именно об этом я и хочу сказать: обслуживать заводы и шахты в Германии стало некому, мужчины рейха на фронте. Может не стоит так расточительно истреблять здоровых и сильных пленных. Их можно использовать на благо Великой Германии.

 Манфред Эсси-Эзинг знал их газет, что  кампания по набору остарбайтеров (Ostarbeiter – «работник с Востока») была запущена на территориях, захваченных Германией, в январе 1942 года, полгода назад. Ответственным за её проведение был комиссар по рабочей силе Фриц Заукель (нем. Fritz Sauckel).

– Однако, – прищурился Вебер, – вы рассуждаете, как настоящий немец, некоторое рациональное зерно в этом есть. Акцент у вас необычный.

– Я из прибалтийских немцев, мои предки переселились в Латвию в позапрошлом веке.

– Н-да, и как истинный немец, вы ловко ушли от вопроса о вашей жене.

– Простите, герр комендант. Моя жена, скорее моя ассистентка и моя правая рука во время операций и, особенно в период послеоперационного ухода за пациентами.

– Здесь нет пациентов! Всех доходяг – в яму!

– Простите, герр комендант. Рациональнее лечить, чем расстреливать, тем более, что теперь у вас есть бесплатные медработники. Наверняка среди пленных обнаружатся сотрудники госпиталей. Ваша победоносная армия наступала столь стремительно, что многие госпитали не успели перевезти в тыл.

– Вебер слушал, не перебивая, откинувшись вальяжно в глубоком кресле. Этот бойкий врач забавлял его, хотя и выглядел измученным.

– Я подумаю, – небрежным взмахом отослал врача.

***

 На ночь пленных загнали в барак. Кое-как разместившись, люди уснули вповалку. Манфред успокоил Надю. Несмотря на темноту и усталость, вокруг врача образовалась некая "зона отчуждения" – пленные держали дистанцию, насколько позволяла скученность.

"Это плата за мой немецкий", – печально вздохнул Эсси-Эзинг и обнял Надю, ночью от земляного пола тянуло сыростью.

Утром, до построения, несмотря на возникшее отчуждение, пленные просили Надю сделать несколько перевязок, в ход пошли остатки нижних рубах, бинтов в сумке давно не было, как и йода. Надя утирала злые слезы.

Старожилы лагеря предупредили вновь прибывших, что любимая забава коменданта – "выравнивать строй" – убивать замешкавшихся на построении и последними заступивших за линию плаца во время поверки.

 Несмотря на вчерашние доводы врача о полезности пленных, садист Вебер не собирался отказывать себе в удовольствии безнаказанно убивать безоружных людей. Особенно чудовищно это выглядело под музыку Вагнера, звучащую из громкоговорителей на столбах. Надя беззвучно плакала, слезы проложили на запыленном лице светлые дорожки, возможности умыться не было.

***

июль 1942

Харьков

 Попытка наших войск вернуть Харьков закончилась провалом. Все надежды жителей Павлограда на скорое освобождение были растоптаны. Уже слышная в окрестностях Лозовой, канонада постепенно затихла. В город прибывали новые партии измученных, угнетенных поражением наших пленных.

Разгром 6-й армии был ужасающим.

 Местные жители, особенно женщины не скрывали слёз и старались хоть украдкой перебросить через конвой пленным кусочки хлеба, картофелины. Особенно отчаянные девчонки и подростки пытались напоить изнывающих на жаре людей во время редких привалов.

Внезапно одна из женщин с отчаянным криком бросилась к худому заросшему мужчине. Конвоиры попытались оттащить её.

– Это муж мой! – закричала несчастная, вцепившись в мужчину с таким отчаянием в глазах, что фашист даже замешкался.

И тут случилось неожиданное, то ли это была снисходительность уверенных в своей непобедимости нацистов, то ли этот конвоир вспомнил лицо своей жены в далекой Германии. Немец вдруг кивнул в сторону обочины женщине, пытавшейся заслонить своим худым телом мужа, и буркнул:

– Ком на хауз (уводи домой).

Растерявшаяся жена застыла, ещё не веря услышанному и глядя на немца с беспомощной улыбкой.

– Клаус? Ты чего? – вскинул брови здоровенный баварец.

– Ничего, – угрюмо ответил Клаус сам не ожидавший от себя подобного милосердия, но не признаваться же, что эта славянка – копия его Гретхен. – Одним доходягой меньше, всё равно не дойдёт, патроны только тратить на эту падаль.

***

Дед

 DULAG 111 круглосуточно принимал, сортировал и отправлял дальше попавших в плен. Одни попадали в шталаг – штрафной лагерь для особо непримиримых и пытавшихся бежать. Других отправляли в Германию – восполнить острую нехватку рабочей силы в рейхе. Предотвратить отправку было невозможно, поэтому подпольщики, работавшие на железной дороге, придумали ещё один способ спасения уже отправленных в Германию узников.

 Из обломков автомобильных рессор от немецких тяжеловозов, найденных в кюветах и на обочинах шустрыми подростками, в цеху депо заготавливали прочные резаки по дереву. Их придумали прятать прямо в товарных вагонах, предназначенных для вывоза людей, как скота.

 Каждый вагон перед погрузкой рабсилы полицаи осматривали, но та часть стены, что примыкала к откатной двери вагона, оказывалась в открытом состоянии частично прикрытой полотнищем двери. При осмотре вагона полицаями дверь оставалась открытой. А после заполнения вагона людьми, охрана задвигала дверь вагона полностью, защелкивала замки и становились видны прикрепленные к стене вагона бумажные сверточки записок с завернутыми в них резаками.

 Записки содержали инструкцию, как с помощью резака вскрыть доски пола и высадиться на ходу между рельсами, когда поезд замедляет движение. Железнодорожники тайком заменяли полноценные гвозди укороченными, чтобы ослабленные узники могли их вытащить.

 Высаживаться в записке советовали группами по два-три человека, так легче пробираться незамеченными по оккупированной территории. Указывались места со спрятанной одеждой и документами. Именно в таком вагоне мой дед Александр Яковлевич обнаружил заточенный из рессоры резак. Он попал в плен при очередной попытке Красной Армии освободить Харьков. Тогда в "Харьковском котле" оказалось в окружении много наших людей. Дед был краснодеревщиком и смог грамотно подрезать нужные волокна дерева в досках пола. Стук колёс заглушал удары резака.

 Незаметно высадиться удалось уже за пределами Польши. Его напарник, судя по всему, имевший  представление о диверсионной подготовке, посоветовал идти не в сторону фронта, а на запад от железнодорожного полотна – там не станут искать отряды жандармов. К сожалению, при высадке на ходу напарник получил травмы. Дед донёс его до ближайшего лесочка, но в лагерной одежде далеко не уйти. Утром на лесной дорожке показалась пожилая пара с тележкой. Александр Яковлевич решился к ним выйти из кустов. Полосатая одежда без слов объясняла старикам, кто перед ними.

 Выяснилось, это уже территория Чехии. Славянские языки похожи, смогли понять друг друга. Пожилые супруги оказались сельскими учителями, они отдали беглецам прихваченный с собой хлеб и пообещали перевезти к себе, как стемнеет. Перевязав напарника полотном, в которое был завернут хлеб, дед решил дождаться помощи. Конечно, было тревожно: придут ли? А вдруг приведут полицию? Но бросить искалеченного напарника не мог.

 К счастью, учителя поступили, как порядочные люди. Переодели деда в старенькую одежду, жестами и словами пояснили: "Ты – наш батрак, глухонемой". Забросали товарища деда сеном, и втроём покатили в тележке к себе домой. Позвали соседа – сельского врача на пенсии, пару недель старенький врач делал перевязки, поил отварами, делал компрессы из настоек. Лекарств в деревне почти не было. За это время дед набрался сил и, под видом батрака, отремонтировал старикам всё, что мог. Хотелось, хоть как-то отблагодарить этих прекрасных людей. Александр Яковлевич был прекрасным мастером, тонко чувствовал дерево, до войны трудился в Одессе на отделке корабельных кают. Дольше задерживаться не было возможности, старики объяснили, как смогли, что раненого товарища будут выхаживать, а прокормить двоих не в состоянии.

 Вооружившись картой из какого-то учебника, найденного у хозяина, дед решил пробираться на родину. В тылу, на территории оккупированной Европы фашисты чувствовали себя в полной безопасности, блокпостов и патрулей было мало. Дед шёл ночами, летом светлеет рано, деревни старался обходить.

 Несколько раз подрабатывал на мелких фермерских усадьбах, изображая немого столяра. Рубанок, подаренный старым учителем на прощание, без слов помогал объясниться. Достаточно было сделать несколько жестов руками, изображая движение рубанка по доске, а затем указать пальцем на раскрытый рот и сразу было понятно: человек готов работать за еду.

 Так за несколько недель добрался до родного села на Полтавщине, откуда ещё молодым уехал на заработки. Сосед, сотрудничавший с партизанами, узнал его и отвёл в отряд.

 Мой отец вспоминал, что его трёхлетнего, со старшими сестрами мать отводила ночью на соседский огород, примыкавший к опушке леса. Там, в картофельной яме их обнимал бородатый человек, пропахший костром. Позже, когда наша армия освободила село, партизанский отряд ушёл вместе с действующей армией. Дед ещё до войны прошёл подготовку в пулеметном расчете. Александр Яковлевич Киба погиб при освобождении Тернополя в апреле 1944 года. Ему было сорок лет.

***

 В Киеве оккупационные власти, с помощью местных националистов, приступили к изданию "Новое украинское слово" – образчик министерства пропаганды рейха. Опубликованная статья "доктора" Геббельса под названием "Голос крови" взывала к чувствам фольксдойче, призывала осознать себя представителями высшей расы и стать опорой арийской родины.

 Пётр не удержался от иронии, когда прочёл Кларе, принесенную сестрой газетенку:

– Ты фрау Таблер, как представитель высшей расы, призвана "сердцем и разумом ощущать своё исключительное предназначение на этой Земле". Изучи эту речь – это отличное объяснение твоей мотивации на службе у собратьев по крови. При случае процитируешь.

– Да, уж, придётся запоминать этот бред. Вот бланки, дополнительно напечатанные машинисткой Людой. Она, как ты и сказал, спрятала их в приёмной за портретом фюрера, а я тихо забрала, когда она ушла домой.

 Основную ставку Клара делала на стереотипы традиционного немецкого воспитания. Представить себе добропорядочную немецкую мать, рискующую своими детьми – немыслимо для немецкого менталитета.

Главное – не выйти из образа. Она мать и только мать, готовая на всё, чтобы обеспечить своих крошек самым необходимым.

***

 Особенно тяжко было ночами.

Как известно, если человека терзают страхи и сомнения, то ночами  с ними справиться удается не всякому.

Бабушка Клары говорила ей в детстве, что это "бесы страха" :

– Им не дано изменить судьбу человека против воли Божьей, но замучить и свести с ума могут.

Совет бабушка давала такой:

– Осени себя крестным знамением и скажи "Господи защити меня". А потом возьми и стряхни ладошкой с плеч, словно мусор, со словами "Изыдите!".

Маленькая Клара слушала с сомнением – ерунда какая. Только сейчас она поняла – в детстве человек редко испытывает настоящий страх, долгий, изматывающий. Детские страхи быстрые, сиюминутные. Только что ребенок испугался, замерло сердечко, а через десять минут весело смеётся.

***

 Всё-таки разговор с Эсси-Эзингом дал свои результаты, хоть и не сразу. Вебер решил использовать предложение врача, как способ выслужиться, распорядился выделить под ревир (санчасть) лагеря небольшое помещение бывшего склада заводской столовой.

Теперь у Эсси-Эзинга и Нади была своя крыша над головой и доступ к воде. Это можно было считать маленькой победой. Им даже выдали несколько тощих одеял.

 Пауль Вебер представил Гебитскомиссару Павлограда рапорт о "своем" предложении, как лучше использовать пленных на благо рейха. Отправка местной молодежи на работы в Германию уже шла полным ходом. Вебер предложил добавить к ним наиболее здоровых и крепких из своего лагеря. Гебитскомиссар Циммерман счёл предложение Вебера продуктивным, всё же численность отправляемых остарбайтеров оставляла желать лучшего, и разрешил организовать лечение, многие попадали в плен после ран и контузии.

 Манфред Генрихович считал это удачей, теперь не жалел, что объявил себя немцем. Несмотря на презрение в глазах узников, статус "своего у немцев" стал приносить результаты. Ему и Наде выдали халаты, йод и ветхие комплекты простыней. Наденька ловко рвала их на ленты и кипятила, благо уцелела старенькая дровяная плита заводской кухни. К ней пленные по-прежнему относились с благодарностью и симпатией, помогли собирать по заводу остатки досок на растопку и угольную крошку из бывших плавильных цехов. Возможность сделать перевязку и провести дезинфекцию спасала жизни в жарком летнем зное.

Глава 13

Гестапо

Начальник Павлоградского гестапо Экке ревниво относился к успехам партайгеноссе. Услышав похвалу от Гебитскомиссара в адрес Вебера, скептически спросил:

– Откуда такая забота о благе рейха у этого докторишки? Просто спасает свою шкуру. При нём были документы?

– Нет, но пленные, прибывшие с ним, уверяют на допросах, что медсестра ещё под Харьковом называла его Манфред Генрихович, кроме того они успешно лечат узников, чувствуется практика.

– И это все? Подошлите к нему на "лечение" несколько ваших провокаторов, пусть нежно прощупают его на предмет побега, скажут ему, что есть надежные люди по ту сторону колючей проволоки, вот только сомневаются, стоит ли доверять немцу… Мне что, вас учить, как делается проверка?

 Вебер терпеть не мог, когда ему указывали на просчеты, а особенно, учили, как их исправить. Но ссориться с Экке – себе дороже, поэтому Пауль кивал, потягивая коньяк, благодарно улыбался, маскируя досаду. Вернувшись вечером в лагерь, выместил всё накопившееся раздражение на беззащитных заключенных. В этот раз "подровнял" строй с особой жестокостью – убил троих.

 Посылать к врачу провокаторов не стал, не видел смысла. Даже, если Эсси-Эзинг врёт, без его помощи лагерь не сможет обеспечить нужное количество рабочей силы для Германии, но чувство зависимости от лагерного эскулапа всё же претило.

 И вот теперь, когда доктору Эсси-Эзингу стало казаться, что он смог войти к коменданту лагеря в доверие, ночью его грубо выволокли и, сбитого с толку, ничего не понимающего, втолкнули в кабинет Вебера. Несколько часов длился допрос. Военный билет, приклеенный к ноге, а позже перепрятанный в ревире, так и не обнаружили. Жена на прощание подарила ему целлулоидный конвертик из-под какого-то лекарства. Манфред так и носил его в гимнастерке вместе с фотографией Елены. Целлулоид отлично защищал документ от дождя и пота, плотно крепился к пластырю.

Вебер с упорством дятла повторял одни и те же вопросы:

– Имя? Звание? Настоящее имя?! Принадлежность к партии? Где работал до войны? Где семья?

 Манфред ни разу не сбился и не замешкался с ответом. Вебер ещё несколько раз устраивал внезапные ночные допросы, но в итоге оставил врача в покое. Считая себя выдающимся физиономистом и психологом, комендант лагеря был уверен в собственной проницательности. Несколько раз, допросив Надю и других пленных, прибывших с ними, фашист успокоился. В сложившейся ситуации ему было выгодно использовать врачебные навыки Эсси-Эзинга.

***

 Манфред ежедневно ожидал проверки. Особенно тревожился,  как оградить барак с надписью  «Flecktyphus» (сыпной тиф). Гарнизонные медики обязаны были периодически осматривать все три концлагеря города. Определенного графика проверки не имели – расчет был на внезапность. Задача – определить насколько больные в бараках обоснованно получают помощь, не симуляция ли это для задержки практически здоровых заключенных от вывоза на заводы Германии.

 На следующее утро всех, отобранных Лёхлером, снова отправили ремонтировать дорогу. У многих вместо обуви были тряпки, куски голенищ, обвязанные веревками.

"Что я буду с ними делать, когда ударят настоящие холода, люди раздеты, – сокрушался Эсси-Эзинг, – на многих только гимнастерки, в которых они попали в плен ещё летом, как и он сам. Надя смогла из выданных обер-арцту старых одеял смастерить что-то вроде длинных безрукавок себе, Манфреду и Василию. В них приходилось и спать.

 Для сопровождения доктора на консультации в городскую больницу чаще всего ему назначали в конвой пожилого немца из Финляндии. Из разговора по пути "финн" узнал, что дед Манфреда всю жизнь рыбачил на Балтике, и проникся симпатией, поскольку тоже был из семьи рыбака. Манфред напомнил ему русскую пословицу: "Рыбак рыбака видит издалека".

– Да-да, – закивал конвоир, – у нас её знают. Ещё живы те, кто помнит Финляндию частью Российской Империи.

– Да, – вздохнул Манфред, – как и Латвию.

 Через этого конвоира было решено попытаться раздобыть хотя бы старые ватники или те же одеяла. Плохо, что не было связи с местными жителями, может через них бы удалось собрать теплые вещи. Манфред по-прежнему отдавал Веберу всё мало-мальски ценное из найденного у пополняющих лагерь пленных, а часы и вещи попроще он потихоньку предложил конвоиру из Финляндии. Тот обещал выменять у кладовщика интенданта и сдержал слово, наматывал вокруг туловища и приносил несколько раз большие куски старых одеял. В ход пошли даже куски немецких шинелей из фашистского госпиталя, их подшивали под гимнастерки, чтобы не бросалось в глаза охране.

 Немецкий фтизиатр, высокий сухопарый старик проникся к Манфреду симпатией. В один из визитов к нему на консультацию, передал Манфреду своё старое тёмное пальто и теплый шарф. Нина укоротила длинное пальто до колен и смогла собрать себе тёплую юбку. В те времена редкая девушка не умела шить, а тем более операционная медсестра. Даже маленькие обрезки шли на заплаты.

 Внезапные проверки гарнизонных медиков держали врача в постоянном напряжении. В любой момент опытный проверяющий мог заметить, что наложенный шов сделан поверх неглубокого разреза и только имитирует рану. Дотошные немцы заставляли снимать бинты в хирургическом бараке или делать перевязки в их присутствии. Нина заметила, что инфекционный барак они стараются обходить стороной, как и лагерный фельдшер Мольтке, предпочитавший не соваться к инфицированным. Там удобно было прятать командиров Красной Армии и, как ни странно, провокаторов и потенциальных доносчиков.

***

Травница

 Находчивая Нина придумала, чем заменить лекарства. Вскоре, после разделения на хирургический и инфекционный бараки, эта идея очень пригодилась. После прибытия в лагерь она сквозь колючую проволоку заметила на пустыре, примыкавшем к железнодорожной ветке лагеря, несколько девочек-подростков. Глядя на разнотравье пустыря, Надя не раз думала, как же было бы кстати собрать и насушить ромашку, зверобой, чистотел. Кричать девчонкам было опасно: могут не услышать или побоятся, а лагерная охрана среагирует на крик.

 Нина написала записку, благо бумагу выдавали для учета больных, старательно завернула в записку обломок кирпича, размером с брусок мыла и обвязала сверху пёстрой полоской ситца, оставшейся от перевязок в сельском амбаре. В предрассветных сумерках Надя вышла с ведром за водой и незаметно перебросила сверточек через проволоку, стараясь попасть поближе к тому месту, где видела девочек.

Расчет на то, что пестрый ситец привлечет внимание девчонок, а охране не виден из-за кустов, оправдался. Развернув записку, дети прочли:

 "Девочки, женщины – все, кто думает о своих родных, ушедших на фронт, помогите раненым!

Лекарств нет! Пожалуйста, соберите лекарственные травы, какие найдёте: подорожник, солодку, ромашку, полынь… любые. На рассвете я выхожу к колодцу между вышками за водой. Постарайтесь перебросить связки травы поближе к кустам у колодца. Спасибо! Это поможет спасти чью-то жизнь!"

И Надин призыв нашёл отклик в душах. Снопики травы перелетали ночью бесшумно, а на рассвете Надя незаметно складывали их в свой фартук. Очень часто, разбирая с Василием такой снопик, находили картофелину или сухарь. Иногда внутри травяного букетика обнаруживался кусочек белого полотна. Наверное, старшие подсказали подросткам, что перевязочные материалы тоже пригодятся.

Одной из этих медсестер-подпольщиц была Серафима Ватолина.

 Серафима Ватолина, она единственная из девушек-подпольщиц успела побывать на фронте в качестве военного фельдшера. В первые дни войны пришла в военкомат и сказала, что как выпускница медучилища нужна на фронте. Многие наши солдаты обязаны были ей жизнью, но уберечь себя Серафима не смогла, при отступлении наших была серьёзно ранена. Её нашли и долго выхаживали сердобольные женщины, жившие у старого гусарского кладбища. Медсестра Галина  Федосеенко помогала лечить Симу и девушки сблизились.

Серафима с девушками организовала группу медицинской помощи спасенным из лагеря узникам, которых жители Павлограда прятали у себя, девчата учились промывать раны, делать перевязки, собирали и сушили лекарственные травы, часть заготовок передавали в лагерный ревир.

Девушки рассказали Серафиме, что медсестричка из медчасти эвакуированного снаряжательного завода придумала делать "молочные уколы".

– А… зачем? – озадаченно спросила Сима.

– Ой, ну как же! Чтобы в Германию не угоняли. На видном месте делают шприцом несколько подкожных шариков из молока. Место краснеет и выглядит как нарывчик!

– Ага-ага! На шее вообще жутковато смотрится, особенно если шерстяным шарфом натереть.

– Так ведь, если воспаляется, могут шрамики остаться, как после оспы, – задумчиво рассудила Серафима.

– Ой, ну хлопцам всё равно. Лишь бы не забрали на каторгу немецкую, – бодро возразила Галя.

– А девушкам?

– Так девчатам в запястье колет или в наружную поверхность кисти рук. И шарики молока поменьше выдавливает. Похоже на водянистую сыпь, а потом немного краснеет. Лекари немецкие даже раздеваться не требуют, брезгливо выпроваживают, – Галка брезгливо скривила губы и продемонстрировала отсылающий жест.

Девчонки захохотали.

***

 Инфекционный барак «Flecktyphus» Манфред Генрихович не случайно организовал в цеху, примыкавшем к его каморке. Вход в подвал перекрыла частично обвалившаяся стена, а лезть через вентиляционные щели цоколя охранники не стали. Кроме битого кирпича при осмотре через щели они не увидели в луче фонариков ничего достойного внимания. Врач не поленился осмотреть подвал, его худощавое телосложение позволяло легко проникнуть туда. Под кирпичной крошкой и пылью обнаружился некоторый запас угля, за много лет плотно утрамбовавшийся в подвале, возможно, раньше здесь был склад плавильного корпуса. Впереди была зима, да и для перевязок постоянно нужно кипятить инструменты и "бинты", а кипяток шёл на отвары из трав.

 О своей находке врач сказал только Нине и Василию, а сам решил сделать в этом цеху инфекционный барак, чтобы не совались. Это было отличным подспорьем. Из-за нехватки посуды и отсутствия спирта заготовить отвары впрок было невозможно, травы пришлось сушить на старых балках под крышей барака. Жаркое лето было в помощь.

 Как то вечером, когда можно было, наконец, присесть и перевести дух, Василий негромко произнёс:

– «И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу» (Бытие  1, 29).

 Эти загадочные для современного «цивилизованного» человека слова из Ветхого Завета вдруг обрели для них конкретный смысл.

– Понимаете, нет «сорняков» в том смысле, в каком мы привыкли думать! Всякая травка нам жизненно нужна и полезна. И все эти «злостные сорняки» – и чертополох, и татарник, и пырей, и полынь, и лопух, и лебеда, – самые нужные нам травы. Вот почему их вокруг такое изобилие!  Моя бабушка говорила: «Господь по своей неизреченной любви дает их всем под ноги – берите, дети, питайтесь, лечитесь. Каждая травка благословлена Богом. Господь пронизывает землю светом и любовью».

А мы недовольно отмахиваемся от бесценного дара, утратив знания о природе, травах, деревьях, которыми всего одно-два столетия назад владел каждый русский человек. Наши предки, в отличие от нас, прекрасно знали, как питаться, чем лечиться от разных болезней, обходились без таблеток.

А трава нас спасет, как спасала русских людей в голод, в Первую и Вторую мировые войны.

 Василий хорошо помнил, как мама с бабушкой лечили тяжело раненных солдат. К ним в деревню их привозили на санях. Раненые лежали на матрацах на полу. Мама часто говорила: «Оставьте его мне, он смертник, а я его вылечу». Дети толкли крапиву в больших бочках, бабушка отжимала сок крапивы и поила им обескровленных солдат – крапива восстанавливает гемоглобин. Кашицей крапивы мама обвязывала им раны. Бинтов не было. Люди приносили старые простыни, мама кипятила их и рвала на бинты. Через две-три недели лечения крапивой там, где были гноящиеся раны, появлялась нежная кожица. Так крапива затягивает раны.

 В голодные двадцатые, когда началась эпидемия дизентерии, к травнице привозили детей, больных, таких, что голову не держали, очень истощенных. Мама оставляла их дома, стелила им отдельно на полу. Она поила их отваром корня конского щавеля. Он везде растет как сорняк, осенью и зимой повсюду стоят его коричневые стебли с семенами.

 Как-то привезли мальчика семи лет – еле живого. Поили его отваром корня конского щавеля. На четвертый день от этого отвара гибнут все палочки дизентерии. И на четвертый день он поднял голову и попросил есть. Мама его спасла. А детей, больных дизентерией, в больницах держат двадцать один день. Любые нарушения кишечные лечатся корнем конского щавеля.

– Все травы, которые росли на огороде, мы никогда не выбрасывали: крапиву, сныть, лебеду и другие. Лебеда растет на всех огородах. Она богата белками и заменяет мясо.

В 1933 году был голод, умерло много людей. А мы не голодали, питались корнями. Мама этими корнями лечила многих людей. Когда ранней весной люди начинали пахать огороды, по всей деревне после боронования мы собирали корни. Таскали эти корни мешками. Намоем их, насушим.

 У нас был большой камень и поменьше, и по очереди мы перетирали этими камнями корни и превращали их в муку, а мама пекла из нее хлеб. Хлеб из корней вкуснее и питательнее, чем пшеничный. Мы делали из корней каши.

Гулямов добавил:

– Есть такая травка мелкая – мокрица, которую надо есть ранней весной в салате, печь из нее пироги – они вкуснее, чем с капустой. Она укрепляет мышцы сердца. Не хотите ничем болеть – накопайте себе три корня – лопуха, пырея и одуванчика. Ими лечатся все дикие животные, кошки и собаки. Для человека он полезен тем, что восстанавливает нарушенный обмен веществ. Корни пырея употребляются как болеутоляющее  и средство от фурункулеза.

Корень лопуха лечит все кожные заболевания: ожоги, пролежни, экземы, гнойные раны, снимает температуру.

Салих Гулямов оказался в лагере ещё весной.

***

Салих

 Позже, когда к их "братству" присоединился студент-фармацевт Салих Гулямов по прозвищу "фарма" эти травяные запасы спасали жизни узников в условиях полного отсутствия лекарств. Природа Узбекистана тоже богата травами. С детства бабушка Салиха, потомственная травница учила мальчика разбираться в степных травах. Травяными настойками и отварами лечили в аулах и людей и животных. Наверное, знания, полученные от бабушки, и вдохновили Салиха учиться на факультете фармацевтики.

 В Узбекистане врачей всегда не хватало. В 30-е годы Манфред с женой Еленой, выпускники мединститута, были направлены по распределению в больницу города Шахрисабз. Благодаря усвоенному там небольшому запасу узбекских слов, Манфреду удалось преодолеть недоверие Салиха.

Именно он и рассказал Эсси-Эзингу о враче Чернявском из концлагеря на Полтавской улице.

 Сам Григорий Чернявский не был пленным, его из городской поликлиники направил на работу в лагерь Байбара, возглавивший оккупационную Биржу труда.

Григорий Яковлевич Чернявский помог Салиху избежать отправки в лагерь смерти, куда отправляли совсем больных, подлечил, даже помог устроиться возчиком, когда узнал, что Салих отлично умеет управляться с лошадьми. Как возчика парня и перевели в DULAG 111.

 Вскоре персоналу ревира приказали ознакомиться с  директивой руководителя Управления имперской безопасности рейха Рейнхарда Гейдриха "Об окончательном решении еврейского вопроса" и о том, что командиры и комиссары должны уничтожаться ещё на этапе фильтрации, если не согласны сотрудничать.

 Каждый из медработников расписывался, в случае обнаружения среди пленных евреев, цыган, а также  комиссаров и командиров Красной Армии, обязан доложить об этом надзирателям и охране. Иначе – расстрел. Тогда у Манфреда окончательно сформировалось убеждение, что инфекционный барак – отличное укрытие для приговоренных этой директивой. Надя подтвердила его наблюдения, что немецкие медики во время инспекций не торопятся осматривать "заразных". Мольтке в том числе.

 Жестокие бои не уменьшали поток пленных. После прибытия в лагерь большой партии окруженцев, Манфред объявил, что среди поступивших обнаружен тиф. На стене третьего барака появилась крупная надпись: "TYPHUS".

Вебер предсказуемо заявил, что уничтожит всех зараженных, на что Манфред ответил:

– Я болел тифом, и полученный иммунитет позволяет мне без особого риска выполнять свои обязанности. Я надеюсь их вылечить! Пока их везли сюда, в тесноте наверняка заразились многие. Крайне расточительно уничтожать такое количество. Это незамедлительно отразится на поставках рабсилы в Германию, а ваша репутация образцового хозяина лагеря не должна пострадать.

– Ну что же… Похвально, что вы думаете о нуждах Германии и о моей репутации, но превращать весь лагерь в лазарет я не собираюсь.

– Совершенно с вами согласен! Именно для того, чтобы купировать инфекцию, я должен как можно быстрее выявить и изолировать больных. Нужны дополнительные средства дезинфекции и хотя бы немного белковой пищи в рационе.

– Я не собираюсь тратиться на этих доходяг!

– Позвольте мне небольшой эксперимент, герр комендант! Это поможет вам выделиться среди других начальников подобных лагерей и будет способствовать вашей карьере!

Я читал в специальных отчетах для военных медиков. В Бухенвальде над узниками проводили эксперименты, связанные с эпидемиями тифа и паратифа, холеры, дифтерии. Институт гигиены войск СС устроил в бараке 46 лабораторию по изучению сыпного тифа. Большинство подопытных погибало.

Если вы позволите попробовать, я подсчитал!

Спирт можно заменить конфискованным у населения самогоном, это жуткое пойло больше ни на что не годится. А в качестве белковой добавки подойдет неиспользуемая молочная сыворотка, которая остается при изготовлении творога на местном молочном заводике. Эти новшества принесут вам славу руководителя образцового "безотходного" лагеря – каждый пленный на благо Германии. А какая польза от трупов?

 То ли продуманная речь Манфреда Генриховича задела тщеславные струнки в душе Вебера, мечтавшего выслужиться и стать заметным в ведомстве Гиммлера среди бесчисленных комендантов концлагерей, то ли хорошее расположение духа после французского коньяка сыграло свою роль…

С Божьей помощью затея получила развитие к общей радости всех сотрудников ревира.

***

осень 1942

Тиф

 Пополнивший ревир, ротный врач Иван Ковальчук, разбирая с Надей очередной подсохший снопик степных трав, заметил, что лютик и живокост способны вызвать на коже сыпь, а молочай может вызвать крапивницу (мелкую красную сыпь) и даже отеки, поэтому с ними нужно обращаться осторожно. Так был найден способ легально диагностировать тиф, чтобы  бдительные блок-фюреры сами увидели сыпь на теле пленных, которых нужно было срочно спрятать в тифозном бараке.

 Но что делать дальше? Бесконечно держать там людей нет возможности. Больной тифом либо числился выздоровевшим и подлежал отправке в Германию, либо должен быть в списке умерших. Идею отправлять их на "лечение" в городскую инфекционную больницу предложил Салих.

Он помнил, что доктор Чернявский высказывался очень уважительно о врачах-инфекционистах городской больницы Павлограда, рискующих своим здоровьем. Оставалось надеяться, что эти самоотверженные люди, в силу убеждений, готовы бороться и с "коричневой чумой" и быть в контакте с подпольем.

Самое сложное – "скормить" эту идею Веберу так, чтобы он её проглотил. Главный довод – наглядно показать: в чем его выгода. Эта скотина в любой ситуации искала выгоды в первую очередь для своей особы.

***

 С некоторых пор Вебера угнетала осенняя хандра. Как любитель разговоров об искусстве, он не мог найти среди подчиненных собеседника, способного поддержать такую тему, стал чаще пить. Как-то захмелев, пожаловался Манфреду, что его окружение – необразованное быдло и солдафоны. У врача был опыт  в поддержании подобных разговором – за годы обучения в Екатеринославском мединституте он много общался с сокурсниками из образованных интеллигентных семей. Многие умели играть на музыкальных инструментах, получили классическое для зажиточных семей обучение на дому. Еврейская диаспора города имела обширные связи в империи. Именно сокурсники приобщили Манфреда к посещению филармонии, театров и музеев.

 С удивление Вебер обнаружил в Эсси-Эзинге эрудированного собеседника и стал иногда приглашать скоротать вечер беседой о возвышенном. Именно в такой вечер, почувствовав благодушное настроение коменданта, Манфред сокрушенно признался, что восстановление после тифа слишком затруднено скудным питанием, поэтому полноценными работниками выздоравливающие смогут стать не скоро. Как бы невзначай упомянул, что городская инфекционная больница, по словам проверяющих, не загружена настолько, как третий барак.

 Гебитскомиссар Циммерман, панически боявшийся заразы, не рискнул закрыть больницу, ведь во время войны эпидемии не разбирают национальность и расовую принадлежность.  Циммерман даже привел аналогию в беседе с шефом гестапо: "Клещи не различают бутоны роз или гортензий, пожирают с аппетитом". Этот чудаковатый цветовод всё сводил к ботанике.

Вот почему идея избавиться от этой "головной боли" за счет незанятых городских медиков Веберу пришлась по душе. Он в любом случае получал вылеченных узников назад, но с гораздо меньшими затратами.

– Манфред, родившись в Германии, ты бы имел все шансы возглавить приличную клинику. У тебя голова администратора!

– Благодарю вас, герр комендант. Надеюсь, вы возьмете меня к себе управляющим вашего поместья, когда закончится война, – Эсси-Эзинг знал, что это мечты всех тыловых крыс, считавших, что приносят огромную пользу рейху и понимал, что его иронию комендант не заметит.

 Подобные разговоры очень тешили самолюбие Пауля. В ответ он лишь снисходительно похлопал врача по щеке, жестом отсылая прочь.

 Затея фон Экке прислать к нему в лагерь нового обер-арцта Вебера не обрадовала. Одно дело – совершенно подневольный врач-пленный, почти собственность. Другое дело – врач вермахта, но спорить с Экке было опасно. Прибывший обер-арцт представился Августом Вильгельмовичем. К счастью, дармовой спирт или самогон его интересовали гораздо больше больных узников.

 После долгих согласований и препирательств с оккупационной администрацией всё же было решено передать инфицированных на попечение местных специалистов. Взамен Веберу пришлось согласиться передать в городскую больницу военного врача Василия Чабановского, попавшего в плен после разгрома нашего танкового подразделения под Барвенково.

 До сих пор удивляет талант переговорщика, проявившийся у Эсси-Эзинга в плену. Среди тотального уничтожения советских людей в лагерях, ситуация, сложившаяся в DULAG 111 кажется уникальной, даже фантастической.

 Из числа пленных медиков Манфред Генрихович подобрал себе целый штат помощников. Вебера это устраивало, врачи трудились бесплатно и добросовестно. Прощаясь с Василием Дмитриевичем, к которому успел привязаться, Эсси-Эзинг поручил ему:

– Присмотрись к врачам инфекционной больницы, выясни их настроения, чтобы подобрать стоящих доверия медсестер. А главное – придумать, как убедительно переоформить лагерных больных в "умерших", любая ошибка смертельна.

 Некоторые, из подготовленных к отправке командиров, были уроженцы этих мест, имели в городе знакомых. На них была возложена задача: найти связь с подпольщиками. Лейтенант Сергей Петренко в числе первых покинул ревир. Вывезенного из лагеря Сергея направили в группу Ивана Савченко.

 Знакомый конвойный, "финн", как звали его между собой медики, делился с Эсси-Эзингом городскими новостями, из которых стало ясно – нефтебаза загорелась не сама по себе. Это обнадеживало – подпольщики действуют.

 Андрей Никонович Нестеренко оказался в DULAG 111 в числе других, попавших в Харьковский котёл, там же познакомился с сержантом Стовбуном. Нестеренко, как командир, подлежал уничтожению, поэтому и оказался в инфекционном бараке. В среднем тиф длится 5-6 недель. Это время позволяло врачам ревира присмотреться к человеку, сделать выводы: чем дышит. Товарищи по тифозному бараку осторожно дали Андрею понять, что "заразился" он не случайно. Нестеренко был местным.

Глава 14

Нестеренко

 Андрей Нестеренко родился 1 октября 1916 года на Хуторах. Как младший в семье во всём помогал отцу, но Никон Семенович рано умер. Старшие братья с семьями жили в селе Очеретоватое, недалеко от Зайцево. Мать Мария Филипповна трудилась в колхозе Победа на Хуторах и жила на улице Тимирязева (сейчас это микрорайон Сосновка). Изогнутая улочка, повторяющая линию реки Гнёздка с востока, плавно огибала мелкую речушку. Среди мальчишек Андрей был авторитетом. После призыва в армию, в 1938 году Андрей служил в 162-м полку НКВД в Луганске (тогда Ворошиловград) по охране особо важных предприятий промышленности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.