Гай Полиснер, Нора Рэлай Баскин
Навсегда, твой Лукас

Gae Polisner and Nora Raleigh Baskin

SEVEN CLUES TO HOME

Text copyright © 2020 by Gae Polisner and Nora Raleigh Baskin

Jacket art copyright © 2020 by TK

This translation is published by arrangement with Random House Children’s Books, a division of Penguin Random House LLC

© Васильева А.Б., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

1

Джой

Когда-то мои дни рождения были очень весёлыми.

Ударение на «когда-то».

Судя по тому, как успело подняться солнце, время уже не самое раннее. И я слышу, как Изабель и Дэйви тихонько возятся и хихикают у меня под дверью, поджидая, когда я наконец проснусь. Они радуются моему дню рождения больше, чем я сама. А я боялась его целых 364 дня, и вот оно наступило.

Ура, ура.

Мне уже тринадцать.

– Ладно, ладно, – громко говорю я. – Можете заходить.

И полсекунды не проходит – дверь моей комнаты распахивается, и две мелкие увесистые тушки одним прыжком взлетают на мою кровать.

– С днём рождения, Джой! – поёт Изабель. – И Дэйви тоже тебя поздравляет.

Мой младший братишка не очень-то разговорчив. Ему уже четыре с половиной, и он давно должен бы начать болтать. Мама беспокоится, конечно. А я не очень. Мне вовсе не кажется, что он какой-то отсталый или что-то в этом роде. Я думаю, что он скорее просто любит держать свои мысли при себе. Наверное, у каждого есть свои секреты.

У меня так точно.

Я по-прежнему разговариваю с тобой.

Это и есть мой секрет.

– Эй, ребята, я всё ещё сплю, – объявляю я и натягиваю одеяло на голову. Но слышу, как они учащённо посапывают от предвкушения. Слышу, как по-мышиному попискивает Изабель, не в силах справиться с радостно-испуганным волнением. И даже – честное слово! – слышу, как напрягается животик Дэйви в ожидании Страшной щекотки.

И в один миг я забываю, какой сегодня день. Забываю, каким невыносимо трудным был весь этот год, когда мне приходилось через силу заставлять себя делать всё что нужно. Да, боль утихла немного, но горе ничуть не стало меньше.

Не вылезая из-под одеяла, я начинаю считать. Медленно, размеренно. Чем медленнее, тем лучше. Именно от этого у них каждый раз сдают нервишки.

– Раз. Два. Три. – Тёплые тельца дрожат от напряжения, острые коленки и локти впиваются в меня – малявки надеются удержать меня под одеялом. – Четыре. Пять… Надеюсь, сегодня никто не скажет волшебного слова, – громко предостерегаю я.

Какое бы слово они ни сказали первым – оно и будет волшебным. Остаётся только ждать. Ждать и считать. Они сами не выдержат. Хоть один, но обязательно что-нибудь скажет.

– Шесть. Семь, – продолжаю нагнетать я.

Изабель зажимает себе ладошками рот. Я слышу её сдавленное хихиканье. Все мы знаем, что именно она в конце концов что-нибудь да выпалит. Изабель всегда прокалывается первой.

– Восемь. Девять.

– Неееет! – взвизгивает Изабель.

– Ага! – Я сдёргиваю с себя одеяло, и мои волосы, потрескивая от статического электричества, облепляют мне лицо. Я ничего не вижу, но это не мешает мне схватить сестрёнку и начать безжалостно щекотать её.

– Это и было волшебное слово! – страшно рычу я. – «Нет» – вот волшебное слово! А ты сказала его!

Дэйви пробует улизнуть, но не слишком-то старается, и я успеваю перехватить его на пути к спасительной двери. Теперь они оба у меня в лапах, и мы разом превращаемся в единого вопящего, визжащего, хохочущего, бьющегося и извивающегося спрута с двенадцатью щупальцами. Одеяло и всё остальное водопадом низвергается с кровати, и вслед за ним мы все оказываемся на полу – руки, ноги, головы, простыни и подушки вперемешку.

И именно в это мгновение, за миг до того, как в комнату, широко улыбаясь, заглядывает мама – посмотреть, что это за тарарам мы устроили, – и до того, как за спиной у неё возникает моя старшая сестра Наталия со словами «С днём рождения!», на какую-то долю секунды я совершенно забываю, что сегодня за день.

Я забываю, что ровно год назад случился день, когда я разговаривала с моим лучшим другом Лукасом в самый последний раз.

Иногда, вот в такие счастливые мгновения вроде этого, я даже могу забыть, что вон там, в моём столе, в самом нижнем ящике, до сих пор лежит конверт, который ты оставил для меня на мой день рождения ровно год назад.

Конверт с первым ключом.

Лукас

– Ты же не собираешься дарить ей это, а?

Джастин торчит в дверях моей комнаты, кивая на цепочку с кулоном – красным сердечком, которую я купил для Джой. Я как раз укладываю её в коробочку, чтобы потом красиво завернуть в плотную красную бумагу. Рядом на столе лежит и ждёт белый конверт, а в нём – шесть ключей-подсказок. Посложнее, чем год назад. И чем во все прошлые годы. Потом здесь останется только первый ключ. Я запечатаю конверт и оставлю у дверей её дома. А остальные пять спрячу в подходящих местах по всему городу.

А насчёт цепочки с кулоном… Я ещё не решил, где её оставлю. Наверное, где-нибудь в том месте, куда её приведёт последний ключ.

– Уже уходишь? – Джастин вваливается в комнату, встаёт у меня за спиной. Пыхтит. Почему он всегда дышит ртом?

– Посмотрим, – отвечаю я не оборачиваясь. – А что?

– Да ничего. Просто так спрашиваю.

Нет, не просто так.

– А раз ничего, так и отстань от меня, – бросаю я.

Мне хочется, чтобы он поскорее ушёл, потому что здесь же, на столе, лежит ещё записка для неё. И если Джастин её прочитает, он будет доставать меня всю оставшуюся жизнь. Но если он считает, что просто обязан выпендриваться и вести себя как последний придурок только потому, что уже почти окончил среднюю школу, – я-то не обязан.

И вполне могу сказать Джой, что я чувствую, правильно?

Джастин поднимает свою неуклюжую руку и щёлкает пальцем по коробочке с кулоном. Он и так прекрасно знает, что это подарок для Джой – не потому, что его сильно интересую я или мои дела, а потому, что все, кто нас знает, точно так же знают, что её день рождения всего на два дня раньше моего. И что мы всегда отмечаем наши дни рождения вместе.

И каждый раз играем в эту игру – «охоту за сокровищами».

Поначалу она была совсем простенькой, конечно. Всего несколько несложных ключей-подсказок, рассованных неподалёку друг от друга, с которыми можно добыть лишь кое-какие детские подарочки-самоделки: браслетик из скрепок, камешек, раскрашенный под белого медведя, или вырезанный из картонки брелок. В общем, ничего особенного.

Но это было ещё в младших классах, до того, как я получил эту работу – выгуливать собак, и до того, как Джой исполнилось одиннадцать и она получила право пройти курсы первой помощи, а потом время от времени сидеть с близнецами Роджерсов за семь долларов в час (но только по выходным и во второй половине дня). Поэтому теперь, на наш двенадцатый день рождения, мы договорились сделать друг другу настоящие подарки.

– Просто хочу спасти тебя от унижения, братишка, – говорит Джастин. Он наклоняется, вытаскивает сердечко из коробки и вертит его на цепочке. А я радуюсь про себя, что не попросил продавщицу выгравировать на нём надпись.

Он подбрасывает сердечко и ловит его ладонью.

Я не особенно волнуюсь, что он разобьёт его или как-то испортит. Может, он иногда и достаёт меня, но всё-таки желает мне добра. Заботится и всё такое. Это вроде как его обязанность, раз нет папы. Хотя, конечно, изводить он умеет, и я старательно слежу за тем, чтобы даже не скосить глаза в ту сторону, где лежит записка. Если он доберётся до неё – мне крышка.

Он кладёт цепочку на стол рядом со мной.

– Миленько, – говорит он. – Но тут уж ты мне поверь: стоит объявить о своей великой любви – и дружбе конец. Сразу всё испортишь.

– Дурак. Я не собираюсь объявлять о своей любви, – говорю я. Но мои уши и щёки тут же начинают гореть. А если и собираюсь? Если собираюсь, то он, возможно, действительно пытается сделать как лучше. – Просто ей нравятся сердечки, – говорю я, пытаясь убедить и его и себя, что на самом деле это сердечко ничего не означает. – Я увидел его в торговом центре, ну и купил для неё. Подумаешь.

– Ну да, ну да, – кивает Джастин. – Ладно, забудь. Просто захотелось подразнить тебя, братишка. Всё в порядке. Решай сам. – Он сжимает ладонью моё плечо. – Вы же с ней неразлейвода, так что тебе виднее. Просто не напортачь, вот и всё. – Я киваю: может, он и правда хочет защитить меня от неприятностей. – Ладно, а я сегодня к Ченсу. Хотим взять «Морского чёрта» и двинуть на мыс. Мама сегодня придёт поздно, и я к ужину не вернусь. Посмотри в морозилке и разогрей себе что-нибудь. У неё сегодня двойная смена в «Дельфине».

Я снова киваю.

«Дельфин», где работает мама, – это закусочная с баром, и в выходные она открыта до полуночи. А «Морской чёрт» – резиновая лодка с подвесным мотором. Рэнд иногда ходил на ней на рыбалку. А когда мама в прошлом ноябре выгнала его насовсем, лодка осталась у нас. Честно говоря, это, пожалуй, единственное хорошее, что осталось от его житья с нами. От всего остального радости было мало.

Только не подумайте, будто «Морского чёрта» нам подарили: просто Рэнд не сумел упихать его на свой «Харлей», когда уехал, а джипа у него больше не было, потому что он раздолбал его, сев за руль пьяным. Он, конечно, говорил, что не пил в тот день, но коп сказал, что пил. К счастью, тогда никто не пострадал, даже он сам – только джип и здоровенный мусорный контейнер на обочине 35-го шоссе. Ну и фонарный столб рядом с ним. Короче, это стало последней каплей, и после этого мама его выставила. Ну и что теперь о нём вспоминать?

– Эй, Лукас, ты слушаешь? Двойная смена в «Дельфине». Допоздна.

– Слышу, слышу, – снова киваю я.

Если пожить здесь подольше, непременно заметишь, что все названия в нашем городке связаны с морем или с дельфинами. Даже самый паршивый жилой квартал вроде наших апартаментов «Дельфиний сад» в Порт-Беннингтоне. Можно подумать, у дельфинов бывают сады… Впрочем, какая разница? Там вообще никаких садов нет, если не считать чахлого газончика за невысокой изгородью да ещё нескольких лавочек и пары качелей на пятачке, который все называют игровой площадкой. По сути, это всё, что отделяет наш многоквартирный дом от железнодорожной станции.

Нет, я не жалуюсь. Апартаменты «Дельфиний сад» вовсе не так плохи, хотя, конечно, здесь не так здорово, как в нашем пригородном доме, где мы жили раньше. Я, правда, его почти не помню, а вот Джастин вечно твердит, что там было лучше.

– Ладно, – говорю я, чтобы он понял, что уже может спокойно уходить. Но он всё ещё здесь, и я догадываюсь, что ему, наверное, полагалось бы вернуться пораньше, чтобы присмотреть за мной. Я, конечно, в этом не нуждаюсь, но мама, когда сильно задерживается, предпочитает, чтобы он оставался со мной. Так было даже в те времена, когда Рэнд жил с нами. Если Джастин не вернётся в срок, я не стану его выдавать. Но пусть думает, что я могу это сделать. Может, тогда он возьмёт меня с собой на мыс. Мыс и маяк на Скале Казней – самые крутые места на всей земле. Хотя, сказать по правде, сам я на маяке ещё ни разу не был. Но как можно не любить место, которое называется Скала Казней? В общем, я непременно доберусь туда, и очень скоро. С Джастином или без.

– Счастливо, – только и говорю я.

Убедившись, что Джастин ушёл, я заворачиваю цепочку и кулон, кладу их на стол и перечитываю записку. Надо бы добавить к ней ещё кое-что. На эту мысль меня навёл Джастин. Поэтому я рву записку в клочки, беру другой листок и пишу всё заново. Потом перечитываю, чувствуя странное волнение в груди. Но теперь, с новыми словами, записка выглядит лучше.

Свернув всё вместе, я собираюсь уходить, но тут меня снова охватывает неуверенность: а вдруг Джастин прав и я действительно всё испорчу? Но, в конце концов, до завтрашнего утра ещё есть время. Если захочу – могу просто выложить записку.

У меня впереди ещё целый день, чтобы всё как следует обдумать.

2

Джой

Мне так и не подвернулось возможности открыть конверт Лукаса – первый ключ, который привёл бы меня к первой остановке в моей «охоте за сокровищами». Тогда как-то не получилось, а позже – через несколько дней после похорон, когда всё немного улеглось, уже после того, как к нам приходила полиция, а потом ещё куча людей – родные, друзья и посторонние, учителя и дети, – мне уже не захотелось. Я сунула его подальше в стол и больше не доставала.

– Ты совсем не ешь, – говорит мама, подталкивая ближе ко мне чашку с молоком, сладкими рисовыми хлопьями и свежей клубникой, но мне совсем ничего не хочется.

– Я потом, мам. – Я смотрю на неё через стол и улыбаюсь. – Спасибо.

Я научилась улыбаться. Потому что если я не улыбаюсь, они начинают нервничать. Одно время мама с папой даже хотели, чтобы я пошла к психотерапевту – не к той тётке, которая работает у нас в школе, а к другому. Но Лукас Брунетти – мой друг, мой лучший друг, и я не нуждаюсь в личном докторе, чтобы понять это.

Я так и не могу говорить о Лукасе в прошедшем времени. Не могу, и всё тут.

Я зачерпываю полную ложку моего праздничного завтрака и тут слышу, как по коридору топают Изабель и Дэйви. Даже по их шагам легко догадаться, что они тащат что-то большое. Обычно я заранее знаю, какой подарок приготовили мне родные, потому что это либо то, о чём я просила, либо просто Изабель, как всегда, не смогла удержать секрета.

Но в этом году я ничего не просила, поэтому понятия не имею, что тащат на кухню мои братишка и сестрёнка. Папа шагает сразу за ними.

– Сюрприз! – восклицает он.

Все собираются вокруг стола, но я единственная, кто остаётся сидеть. Из ванной выбегает Наталия – её мокрые волосы замотаны полотенцем как тюрбан.

– Эй, меня подождите! – кричит она. – Не пойте без меня.

Изабель подпихивает объёмистую коробку ближе ко мне и говорит:

– Давай, Джой, открывай.

Дэйви сопит рядом с ней, крепко прижав руки к бокам, чтобы удержаться – до того ему хочется развернуть подарок самому. Лукаса это всегда ужасно смешило.

И тут, хотя мне совсем не хотелось давать себе волю, в моём мозгу вспыхивает воспоминание: мы в школе, мне исполнилось восемь, и я, вся такая гордая и радостная, стою перед целым классом, вдыхая запах сдобы и карамели, домашних сладостей.

Почему-то мне вдруг приходит в голову, что, если я не буду вспоминать эти моменты, они растают, развеются. И если я перестану про всё это рассказывать – про кексики с глазурью, которые напекла мне мама, про «охоту за сокровищами», про дыры в песке, – оно забудется навсегда.

Должно быть, у меня на лице опять появляется это отсутствующее выражение, потому что Изабель нетерпеливо притоптывает ножкой, Дэйви жарко дышит мне в шею пониже затылка, Наталия с озабоченным видом поглядывает через стол. Мама слегка прихватывает меня ладонями за плечи, словно хочет помочь подняться, а папа просто берёт коробку и водружает на стол передо мной.

– С днём рождения, моё солнышко, – говорит он.

– Что же там такое? – Я поддеваю пальцами хрусткую нарядную бумагу и улыбаюсь. По-настоящему. Мне правда интересно, правда радостно. Из-под бумаги показывается часть картонного коробочного бока с крупной надписью «ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ». – Что же это? – снова спрашиваю я. Мои руки двигаются всё проворнее, ускоряясь вместе с сердцем.

Но Изабель не может больше терпеть ни секунды. Нырнув вперёд, она торопливо стягивает оставшуюся длинную полосу бумаги.

– Это… – выпаливает она и озадаченно умолкает. – Что это?

Это гитара.

Электрическая гитара, самая настоящая. Судя по тому, что написано на коробке, к ней прилагаются ещё футляр, провода, струны и небольшой усилитель. Я молчу некоторое время, справляясь с изумлением и выравнивая дыхание, а потом шепчу:

– Какое чудо.

– Ну, теперь ты всем надерёшь задницу, – улыбаясь, говорит Наталия. Мама взглядывает на неё, но решает обойтись без замечаний из-за грубых слов.

Папа уже снимает остатки упаковочной бумаги.

– Тебе придётся подучиться, – говорит он. – Зато теперь ты сможешь сама подыгрывать себе, когда поёшь.

Правда, мне хочется петь. Раньше я много пела. Почти всё время.

– В музыкальном магазине нам сказали, что на электрогитаре играть проще, – начинает объяснять мама. – Вроде это как-то связано с весом струн. Но если хочешь, мы можем вернуть её и выбрать тебе что-то другое. Всё что захочешь.

Я достаю гитару из коробки, и она ложится мне в руки как давно привычная вещь. Она вся такая красная, блестящая, тонкая… совершенно потрясающая. Дэйви тут же тянет к ней лапки и дёргает за одну струну. Струна издаёт глухой ноющий звук, не особенно похожий на музыку.

Но я говорю:

– Ты прямо прирождённый гитарист, Дэйви.

Он поднимает на меня ухмыляющуюся мордашку. Может, он и не мастак говорить, зато с чувством юмора у него всё в порядке.

Это ещё не все подарки.

Наталия вручает мне песенник Арианы Гранде с основными аккордами. Мы обе любим Ариану. Изабель протягивает коробочку с медиаторами самых психоделических расцветок. И у каждого приготовлена для меня самодельная открытка. И внезапно я чувствую, что всё это слишком… слишком много для одного человека.

Дело не в том, что для меня одной слишком много любви. И не в том, что я какая-то особо чувствительная или, чуть что, ударяюсь в слёзы. Просто к некоторым людям жизнь слишком несправедлива.

Я знала твою историю ещё до того, как с тобой познакомилась.

Однажды, давным-давно, жил на свете ещё один школьник, у которого день рождения выпал на лето. Вот он, этот мальчик, стоит рядом со мной, а я угощаю его мамиными кексиками. Мы с ним ровесники, но у него за плечами было уже столько всего, что в наших краях о нём много говорили. Про его семью, про него самого, про его старшего брата. Я слышала эту историю от ребят в школе, от собственной сестры, и поверьте, рассказ был не из хороших. До сих пор я ещё толком не взглянула на него, а он ни разу не заговорил со мной, но я уже знала, что всё, что о нём говорят, – неправда.

Лукас

– Эй, Лукас, значит, ты тоже, – говорит Джой, шагая следом за мной, когда мистер Картер жестом приглашает нас выйти и встать перед всем классом.

– Что – я тоже? – спрашиваю я, хотя мог бы уже и догадаться, ведь то же самое было и во втором классе.

– Родился в августе, – поясняет она. – Нас таких двое! Видишь?

– А, точно. – Это она, значит, про наши дни рождения говорит.

– А у тебя какого числа? – спрашивает она. Я отвечаю, и когда оказывается, что это всего на два дня позже, чем у неё, она добавляет: – Странно, правда? Такое совпадение!

Всё это происходило в последний учебный день, потому что наш учитель мистер Картер сказал, что в этот день мы будем поздравлять всех, у кого день рождения летом. Чтобы, выходит, нам досталось такое же угощение и внимание, как и остальным ребятам, у кого день рождения выпадает не на каникулы, а на учебный год. Но когда он назвал июль, никто даже не поднялся. А когда август – мы двое поднялись и встали перед классом.

Я, конечно, уже знал, как её зовут: Джой Фонсека. Но хотя мы целый год проучились в одном классе и её семья живёт в квартире в соседнем с нами доме, всё в тех же апартаментах «Дельфиний сад», она впервые сказала мне что-то существенное. По крайней мере, выглядело это так, будто она действительно сама решила заговорить со мной.

«Привет, Лукас, значит, ты тоже… Такое совпадение!»

Я помню всё до мелочей – какая она была маленькая и худенькая и с каким трудом тащила огромный пластиковый контейнер с домашними пирожными – ванильно-шоколадными, с заварным кремом. А у меня в руках была обувная коробка с простым песочным печеньем, которое мы с Джастином испекли сами, потому что я не стал говорить маме, что мой день рождения будут отмечать в школе. Она бы начала суетиться, а это ни к чему.

Странно даже, как сильно эти считаные мгновения отпечатались в моей памяти. Сладкий запах её пирожных, её слова – самые обычные, простая вежливость. И звучали они скорее как-то по-взрослому, не похоже на детскую болтовню.

– Такое совпадение, а? Мы оба родились в августе, – сказала она. Ну или что-то похожее.

Я тогда решил подойти к этому с точки зрения математики. Попытался, вернее.

– Ну, шансы не такие маленькие. Двадцать два ученика разделить на двенадцать месяцев. Получается… – Правда, решить эту задачку я не успел.

– Очень верная мысль, Лукас, – сказал мистер Картер, похлопывая меня по плечу. – Хороший пример для математического подхода.

Но не для меня. И не в тот раз. К счастью, Джой не стала об этом задумываться, а просто рассмеялась, догадавшись, что я пытаюсь сделать.

Но я всё равно сконфузился, не зная, что сказать. Лицу стало горячо, и я не знал, куда девать разом вспотевшие руки.

– Любишь математику, Лукас? – вроде как спросила Джой, хотя это прозвучало больше как утверждение. Потом она подняла руку, чтобы смахнуть с лица свои густые каштановые волосы, и чуть не уронила ящик с разноцветными пирожными, которые едва не вывалились на пол. Я быстро сунул свою коробку под мышку и подхватил его. – Только считать, наверное, надо по-другому? – продолжила она, когда мы спасли её ящик. – Раз мы оба августовские, то остаётся одиннадцать месяцев, а не двенадцать.

Она робко хихикнула, не слишком уверенная в своей правоте, но мы тогда же поняли, что математика нравится нам обоим, и это тоже отчасти нас объединило. И на всё то лето, и на потом тоже. Математика, ребусы, загадки, «охота за сокровищами» и игры во дворе апартаментов «Дельфиний сад» на клочке чахлой травы с качелями. Даже несколько лет спустя, когда мы на уроках уже почти не пересекались.

Тот день, в классе мистера Картера, как-то соединил нас. Я положил свою коробку, взял её большой пластиковый ящик и носил его за ней вдоль рядов парт, пока она раздавала свои пирожные.

Потом она сказала:

– Спасибо, Лукас. Ты очень милый, – чуть повысив голос на последних словах, словно задала вопрос или просто удивилась. Как будто ей понадобился целый учебный год, чтобы прийти к такому выводу.

Позже она рассказала мне, какие про нас ходили разговоры – про маму, меня и Джастина, – потому что мой папа умер, а мама всё время пропадала на работе, и мы с Джастином одни проводили много времени на игровой площадке или гоняя на скейтах по Главной улице. Обычно детей такого возраста родители не оставляют одних. То есть я-то был не один, потому что Джастин за мной присматривал – но не совсем всё время и иногда издалека, чтобы общаться со своими друзьями, поэтому я рано перестал чувствовать себя младенцем.

– Но это не со зла и не для того, чтобы просто посплетничать, – пояснила Джой. – Просто многие люди беспокоятся о тебе и твоём брате… потому что у вас нет отца, и вообще…

А потом, к концу моего третьего класса, мама стала встречаться с Рэндом, и поначалу он казался нам отличным парнем, так что у нас вроде как даже появился отец, и я думал, что люди перестанут наконец обсуждать нас. Но потом, когда он переехал к нам жить, стало ясно, что он крепко пьёт, и разговоров, наверное, стало ещё больше – все же знали, а то и своими ушами слышали, как мама с Рэндом скандалят. И хоть он и вёл себя иногда как придурок, но он умел быть и добрым, и весёлым, да и во многом помогал нам, так что, когда мама его выгнала, нам пришлось труднее, чем можно подумать со стороны.

– Но ты такой милый и совсем никакой не хулиган, – сказала мне Джой в то наше первое лето. Это было уже через несколько недель после окончания занятий, и мы подолгу играли вместе с ней возле качелей.

– А если я и то и другое? – спросил я, возможно желая показаться круче, чем был на самом деле.

Она пнула в мою сторону камешек.

– Тогда ты нравишься мне даже больше, – сказала она.

Сейчас я улыбаюсь, вспоминая об этом, пока запираю входную дверь и выхожу на улицу, под яркое солнце.

Когда становишься беднее, в этом есть и кое-что хорошее: тогда переселяешься ближе к городу, на самую окраину. Я пересекаю лужайку, прохожу мимо качелей, выхожу на Главную улицу и неспешно направляюсь в сторону «Пиццы Винсента».

3

Джой

Понятия не имею, почему мне вдруг пришло в голову это сделать. Но всё равно уже поздно. Что сделано, то сделано. Я достала конверт и вскрыла его. И сейчас прочту, что в нём написано.

Поехали.

Ничего страшного. Я не собираюсь ничего делать. Просто прочту, и всё.

Здесь деньгам не место,

Разговор про тесто.

В мире без дельфинов

Угадаешь имя.

P. S. Начнём с простого. Проще некуда.

Приступай:)

Найди столик с особенным Пи.

Ну вот. Я прочла.

Я смотрю на слова, выведенные его почерком, который я могла бы узнать где и когда угодно, – и да, мне больно. Словно кто-то стиснул мне рёбра и сдавил сердце. Но я всё-таки могу дышать, и это хороший признак.

Я подавлена. Но всё-таки не раздавлена.

Спасибо и на этом.

Первое время, довольно долго, когда я думала о том дне и о том, что тогда случилось, я начинала рыдать так сильно, что у меня сжимались лёгкие и воздух никак в них не проходил. Однажды дошло до того, что папе пришлось спешно везти меня в отделение неотложной помощи. И чем ближе мы подъезжали к больнице, тем сильнее росла моя уверенность, что я сейчас умру.

Там, в больнице, нам сказали, что это была паническая атака.

Теперь я знаю, что это такое.

Но сейчас я могу дышать.

Поэтому я смотрю на записку снова.

Проще некуда. Приступай:)

Ты прав. Спасибо. Это действительно совсем просто.

«Пицца Винсента».

Там мы иногда ели – в выходные или после школы. С тех пор я там не была. Ни разу. Даже близко не подходила. Но я сразу догадываюсь, что имел в виду Лукас. Не только ресторанчик, но даже о какой кабинке он говорил. Готова поспорить: это та, что возле окна, которое выходит на стоянку грузовиков. На долю секунды я даже как будто чувствую на языке кисловато-сладкий вкус ананаса под белым соусом.

Гадость, знаю. Знаю!

Конечно, я уже зарабатывала кое-какие деньги до того, как Лукас получил ту работу – выгуливать собак. Но со временем он стал зарабатывать даже больше, чем я, хотя мне приходилось присматривать за детьми, а не за собаками. Вы бы удивились, узнав, как много людей готовы платить кому-то, кто выведет их пса на прогулку и соберёт в пакетик его какашки. Но поначалу деньги были только у меня. Как-то я за одну субботу заработала двадцать один доллар, и первым же местом, куда мы отправились, была «Пицца Винсента».

Третья кабинка справа.

– Джой, у тебя там всё хорошо? – Это мама. Прислушивается возле двери в мою комнату.

Я сразу понимаю: они встревожились, когда у меня вдруг стало тихо. Не стало слышно, как я дёргаю гитарные струны. Долгое время они вообще заставляли меня держать дверь открытой, когда я оставалась одна в комнате. И мне совсем не хочется, чтобы это время вернулось.

– Всё в порядке, мам.

Я сую записку Лукаса обратно в конверт, прячу его под подушку и снова берусь за гитару. Оказывается, это не так уж и сложно. В книге, которую подарила мне Наталия, есть схемы, как ставить пальцы. Два аккорда я уже выучила. Я пыталась подпеть слова песни, но пока не получается. Я держу гитарный гриф, зажимаю пальцами струны, а другой рукой бренчу по ним вверх-вниз.

– Я занимаюсь! – кричу я в ответ.

Я перемещаю пальцы, пробуя другой аккорд, но смотрю при этом на свою подушку. Мысль о ней никак не отпускает меня. Потом эта мысль перерастает в смутное желание, а желание – в беспокойство.

Что, если ключ всё ещё там?

Ждёт меня.

Нет, быть такого не может. Да даже если и так – где гарантии, что остальные ключи всё ещё там, где он их оставил? Год спустя? Ерунда. Исключено. Прочесть записку с первой подсказкой – это одно, но то, что сейчас зреет у меня в голове, – определённо плохая идея.

Или всё-таки попробовать отыскать второй ключ?

Родители ни за что не отпустят меня на поиски. Это уж точно. Они вообще не отпускают меня бродить в одиночку, а уж о том, чтобы перебираться из одного места в другое неизвестно где и неизвестно как, и речи быть не может.

Кроме того, ключи не могут до сих пор оставаться на месте.

Или могут?

Дышать стало труднее.

И всё же – а вдруг они уцелели и лежат где-то там, и ждут, пока я их найду?

Что, если я могу их найти?

Лукас, ты точно хорошо придумал, как их спрятать. Ты ведь умный, очень умный. Умнее всех, кого я знаю. Это все всегда признавали. Кроме меня.

Знаю, звучит глупо, но я всегда думала… скорее мечтала, что однажды мы с ним поженимся. Наверное, этим и объяснялось, что иногда я вдруг случайно проговаривалась о каких-то вещах. Которые сейчас начинаю забывать.

Кексики. «Охота за сокровищами». Ямки в земле.

Что плохого, если я просто взгляну?

Уж это я должна сделать для него.

Я закрываю песенник Арианы Гранде с аккордами, прислоняю свою новенькую красную гитару к кровати, хватаю кошелёк и засовываю первую подсказку Лукаса в задний карман джинсов. Ведь быть подавленной – совсем не то, что раздавленной. Это гораздо, гораздо лучше.

Лукас

Грустно проходить в приветственно звякнувшие колокольчиком двери «Пиццы Винсента» без денег, потому что пахнет здесь потрясающе, а я сегодня ещё ничего не ел и умираю от голода. Но все свои сбережения я потратил на подарок для Джой, поэтому сегодня придётся потерпеть.

Вместе с запахом на меня наваливается сразу множество мыслей, и все они очень приятные. Например, про тот день в пятом классе, когда Джой проспорила пять долларов, сказав, что мне ни за что не съесть в одиночку целую большую пиццу с пепперони и луком, а я решил доказать, что съем, и мы просидели в пиццерии три часа, пока я не прикончил последний кусочек.

«Спорим, у тебя живот болит», – сказала она, когда мы шагали домой.

«Ничего подобного», – твёрдо сказал я. Мы помолчали, а потом она начала смеяться, потому что я уже почти бежал – так мне нужно было в туалет.

Или тот раз, когда мы решили заказать по ломтику со всеми жуткими штуками, которые никто из нас обычно не ест, вроде грибов или ананаса с соусом альфредо. Мы оба должны были попробовать все начинки друг у друга. Джайро нас всячески поддержал в этой затее, и я умудрился попробовать даже артишоки, что само по себе полный отстой, но ананасы с альфредо оказались самыми гадкими. Джой так хохотала, пытаясь заставить себя их съесть, что пропахший ананасами сливочный соус в конце концов брызнул у неё из носа.

Но потом всё это заслонила мысль о том, как же мне хочется есть.

Сегодня смена Джайро, и я вполне мог бы попросить кусочек пиццы – он бы мне не отказал. Он дружит с Джастином. Ему, наверное, уже лет двадцать, поэтому он гораздо серьёзнее и ответственнее Нико. Наверное, он вообще самый добрый парень в мире. У Винсента он работает со старших классов, сейчас он уже менеджер и мог бы меня угостить. Но поскольку я намереваюсь сделать то, что на табличках над мусорными контейнерами называется порчей собственности, выклянчивать кусок бесплатной пиццы вроде как не очень порядочно.

Время обеденное, и посетителей в зале достаточно, чтобы отвлечь от меня внимание, но при этом не так много, чтобы я не мог занять отдельный столик – именно тот, который мне нужен, что можно считать везением. Я направляюсь прямо к нему, к нашему столику, за которым мы чаще всего сидели – всегда, если он был свободен. Тот самый, за которым я слопал целую пиццу, а она плевалась ананасами с альфредо. Именно этот столик мне и нужен.

Я присаживаюсь за него, устраиваясь лицом к холодильнику с напитками, и раскрываю газету, которую кто-то оставил на сиденье. Притворяюсь, будто читаю, ожидая своего заказа.

Я с деловым видом перелистываю газетные страницы, а потом изворачиваюсь, чтобы глянуть на стойку. Там суетится Джайро, выкрикивая заказы. Меня он не видит, перед ним очередь, человек семь, поэтому я незаметно достаю из кармана свой ножик – тот, который папа купил Джастину, когда тот был в пятом классе, а потом Джастин подарил мне его на прошлое Рождество, когда обзавёлся новым ножом – роскошной штукой с целой дюжиной разных приспособлений, включая плоскогубцы, отвёртку и открывалку для бутылок.

Глядя на холодильник с бутылками и банками, я принимаюсь размышлять, как бы лучше всего вырезать ключ. Но вместо этого вдруг задумываюсь – как там Джастин и Ченс, успели они уже выйти на «Морском чёрте» или нет. И внезапно оказывается, что думаю я о Рэнде и о том дне, когда он в первый раз взял нас с собой, вскоре после того, как переехал к нам.

Суббота, только рассветает. Мы с Рэндом и Джастином забиваемся в пикап Рэнда. У нас с собой сумка-холодильник с бутербродами и печеньем – весь прошлый вечер мама пекла, резала и складывала, словно мы собрались не на мыс, а на край света. А теперь она стоит у окошка пикапа, чтобы попрощаться, и тревожится, потому что в кабине нет заднего сиденья для детей. Это не даёт ей покоя, и она настойчиво упрашивает Рэнда не гнать, вести осторожно и, пожалуйста, обойтись сегодня без пива.

И только мы собираемся тронуться, как вдруг замечаем, что из-за горизонта выглядывает солнце, расцвечивая глубокую предутреннюю синеву неба розовой, лавандовой и золотой красками. Мама кладёт ладонь на руку Рэнда на руле, и он послушно глушит мотор. Мы все выбираемся наружу и садимся на крышу кузова, потому что это слишком красиво, чтобы упустить возможность полюбоваться. «Словно кто-то рукой раскрасил», – шепчет мама, крепко сжимая руку Рэнда, но мне почему-то кажется, что она думает о папе.

Позже, уже на «Морском чёрте» посреди залива, мы разбираем бутерброды и банки с газировкой, едим, болтаем и смеёмся. А потом в руке у Рэнда вдруг оказывается бутылка пива – даже не знаю, откуда она взялась. Он пьёт, и они с Джастином начинают ругаться, а потом Джастин начинает ругаться со мной, потому что он говорит, что всё расскажет маме, а я говорю: «Давай не будем ей говорить, у неё и так проблем хватает, чтобы ещё и из-за этого психовать».

Этот столик передо мной и так весь изрезан, поэтому я перестаю особенно маяться совестью, хотя, конечно, над ним висит табличка «ПОРЧА СОБСТВЕННОСТИ ЗАПРЕЩЕНА». Столик весь покрыт надписями – тупыми, и смешными, и грубыми, и ещё здесь полно инициалов в окружении сердечек.

Я веду пальцем по одному из них, и вдруг в голове у меня сама собой всплывает глупая идея – вырезать, что ли, «Л. Б. + Дж. Ф.» в таком же тупом кривоватом сердечке – просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. И как это останется здесь на веки вечные. Но вдруг она увидит? Придётся тогда обратно всё сцарапывать. И кроме того, мне же надо управиться с ключом, поэтому я подсовываю руку под газету и принимаюсь вырезать то, что собирался. Дерево столешницы поддаётся легко, но всё-таки скруглённые части тройки никак не получаются достаточно гладкими, и я, наклонив голову, тружусь над ними изо всех сил, едва не утыкаясь носом в стол.

– Как делишки, Лукас?

Чуть не получив сердечный приступ, я роняю нож на стол и прижимаю его ладонью. К счастью, газета полностью прикрывает мою руку. Рядом маячит Джайро:

– Ты сегодня один, парень? Перекусить зашёл?

Одной рукой он пристраивает на стол большую банку с хлопьями красного перца, в другой у него кувшин, от которого сильно пахнет лимоном.

– Да нет, просто жду, – запинаясь, выдавливаю я. И поскольку врать мне не нравится, я выдаю ещё немного информации – сдобрить ложь некоторым количеством правды. – Завтра у Джой день рождения… И мы всегда играем в эту штуку. Знаешь, вроде «охоты за сокровищами». Глупо, конечно, но… В общем, я пришёл, чтобы спрятать тут одну подсказку. – Оставив ножик под газетой, я вытаскиваю из-под неё руку, лезу в карман, достаю сложенный листочек со вторым ключом и протягиваю его Джайро. – Понимаешь, я хочу прилепить его здесь, под столом. Это ведь ничего? Завтра его уже здесь не будет, обещаю. Она догадается прийти сюда и забрать его.

Морща в замешательстве лоб, он разворачивает листочек, исписанный как курица лапой моим корявым почерком, и пристально смотрит на меня, словно вычерчивая на моём лице знак Зорро.

– На полпути вверх, на полпути вниз, – читает он вслух без всякого выражения и пауз, сбивая весь ритм и рифму, из-за чего весь мой ключ звучит донельзя глупо. – Старое новым давай становись, – продолжает он. – Назови её имя, окликни едва, восемь – четыре – три – два. Ничего не понимаю, – говорит он, протягивая бумажку мне обратно.

– Ага, – соглашаюсь я, чувствуя, как у меня горят уши. – Просто ты не совсем правильно прочёл. А она знает, как правильно.

– Ладно, валяй, – говорит Джайро. – А пиццы не хочешь?

Я киваю, хотя чувствую себя ужасно неудобно:

– Конечно, хочу. Только я сегодня без денег.

– А, понял. Не бери в голову. За мой счёт сегодня. Сочтёмся ещё, – говорит он.

И когда он отправляется сунуть мой ломтик разогреваться, я быстро достаю из кармана рулончик скотча, приклеиваю листочек под столом и заканчиваю вырезать цифры.

3.14.

Найди столик с особенным Пи.

3.14. Число Пи.

Ну вот, мой тайный знак готов.

Джой ни за что его не пропустит.

И всё-таки я проскребаю лезвием вокруг него заметный чуть кривоватый овал. Просто на всякий случай.

4

Джой

Кондиционер шумит точно так же, как мне помнится. Хотя не уверена, что раньше я обращала на него внимание. Но теперь обращаю. Он шипит и плюётся. Хрипит как припадочный. Стучит. Или это моё сердце так колотится? Я открываю дверь и вхожу в «Пиццу Винсента», но глаза не открываю. Мне страшно. Я зажмуриваюсь ещё сильнее и изо всех сил желаю, чтобы ключ Лукаса по-прежнему был где-нибудь здесь. И чтобы я сумела его найти.

Как будто если страстно чего-то желаешь, это непременно сбудется.

Да, Лукас, да. Я знаю, что ты так не думаешь.

Но я ведь не хочу чего-то особенного. Мне нужно совсем немного.

Я хочу, чтобы в нашей кабинке никого не было. Хочу, чтобы в нашей кабинке никого не было. Хочу. Чтобы. В нашей кабинке. Никого. Не было.

Я открываю глаза.

Вот она, сила волшебства.

Кабинка пуста.

Улизнуть из дома оказалось даже проще, чем я ожидала. Главным образом потому, что Дэйви спрыгнул с подлокотника дивана, при этом наступив себе на бэтменский плащ, и ударился щекой о кофейный столик. Ничего страшного, конечно – что-нибудь в этом роде у нас случается постоянно, – зато сегодня все достаточно отвлеклись от меня, чтобы легко проглотить моё сообщение, будто миссис Роджерс, с детьми которой я обычно сижу, попросила меня зайти к ней, чтобы она вручила мне подарок. И это было даже не враньё – она правда так сказала, только ещё на прошлой неделе.

Одна Наталия отвлеклась от своего компьютера и смерила меня долгим суровым взглядом, смысл которого я не особенно поняла. Но я всё равно знала, что она никому ничего не скажет. Мы с сестрой друг друга не выдаём.

Папа прижимал к лицу Дэйви пакет замороженного зелёного горошка и уговаривал его не вертеться. Изабель взобралась на подлокотник дивана, намереваясь повторить подвиг Дэйви, а мама говорила, чтобы она немедленно прекратила.

Родители, мельком глянув на меня, махнули мне рукой, и я мигом оказалась за дверью.

Я проскальзываю на сиденье в нашей кабинке, третьей справа, и велю себе думать, будто сегодня самый обычный день. И я здесь вовсе не для того, чтобы отыскать ключ, который был – а может, и не был – оставлен здесь для меня 366 дней назад. Если я не буду сильно волноваться и дёргаться, возможно, я что-нибудь вспомню. Если я просто раскрою сознание и расслаблюсь, возможно, всё придёт само собой. Мой папа любит повторять, что если смотреть на чайник, он никогда не закипит.

Знаю, знаю. Чайник закипит в любом случае, смотришь ты на него или нет. Да, очень смешно.

За окном синее-синее небо, в котором ныряют чайки. Если бы я села по другую сторону стола, я бы оказалась лицом к волнолому и полосе прибоя. Но это моё место, и менять его я не собираюсь. Именно здесь я всегда сидела, а Лукас – напротив меня, с лицом, перепачканным начинкой от пиццы. И с пятнами томатного соуса на рубашке.

Я всё помню, ясно?

Твоя рубашка была вечно заляпана томатным соусом.

Но сейчас всё это не имеет никакого значения. Сейчас мне нужно просто посидеть подумать. Разобраться во всём. Подготовиться к тому, что ключа здесь не окажется. Или к тому, что он всё-таки может быть здесь.

Здесь меня никто не побеспокоит. Не такой это ресторан. Здесь можно сидеть и думать. А если хочешь что-то заказать, нужно подойти к стойке.

– Что вам предложить?

– А? – я поднимаю глаза.

Должно быть, это официантка, потому что она в форменной одежде и держит в руках блокнот и ручку.

– Что тебе принести, милая? – Видимо, я как-то странно на неё смотрю, потому что она добавляет: – Поесть? Или напитки?

Официантка? Это что-то новенькое.

Я осматриваюсь. В смысле осознанно оглядываюсь по сторонам. И замечаю, что на стене напротив появилась фреска – римский Колизей. Раньше его здесь не было. А над тем местом, где обычно стоят посетители, собираясь сделать заказ, натянута такая красно-белая полосатая штуковина, похожая на половинку зонтика. Вот и официантки ещё появились.

Столько всего изменилось. А из старого-то осталось хоть что-нибудь?

Может быть, это даже не тот стол.

Но я уверена, что он имел в виду именно «Пиццу Винсента». Правда же?

Иначе и быть не может. И ещё я точно знаю, что он имел в виду число Пи.

То есть 3.14, постоянная Архимеда, отношение длины окружности к её диаметру.

А может, в ключе подразумевалось время? Скажем, 3:14 пополудни, а число Пи было просто отвлекающим манёвром, чтобы меня запутать и сделать задачку посложнее?

Эй, а который сейчас час? Я забыла дома мобильник и начинаю слегка паниковать. Вдруг я так никогда и не разгадаю первую подсказку?

И дышать стало как-то труднее.

– Милая, хочешь что-нибудь заказать? – Официантка всё ещё стоит рядом.

Опять у меня это странное ощущение: будто я нахожусь отдельно от своего тела – и вообще перестаю понимать, где я и что делаю. Перед глазами всё плывёт, мышцы не слушаются. Я знаю, что нужно делать в таких случаях: считать вдохи-выдохи. Считать и дышать как можно медленнее.

Я кладу обе руки на стол и постепенно успокаиваюсь.

Стол.

Я уверена, что это тот стол, который мне нужен, но в нём тоже что-то изменилось. Он весь гладкий, как полированный. Не помню, чтобы он был таким раньше. Я нагибаюсь к нему поближе.

От него даже пахнет свежим лаком.

Разумеется, он изменился. Целый год прошёл.

Да, знаю. Надо пошевелить мозгами.

Я стараюсь, Лукас. Честно, стараюсь.

Как много всего могло измениться за целый год? И что могло остаться прежним? Где он мог спрятать первый ключ? Я верчу головой по сторонам.

В целом зал выглядит так же, как раньше. Расположение стойки и столиков. Открытая дровяная печь. Окна, двери, кабинки. Но видно, что здесь недавно был ремонт: стены окрашены иначе. Возможно, владельцы остались прежними, просто захотели немного освежить обстановку. Придать немного лоска. Добавить весёленький полосатый тент, ну и пару официанток.

– Ты кого-то ждёшь?

Ах да. Она всё ещё здесь.

Новое чувство. На этот раз – гнев. Я злюсь на эту официантку, которая никак не оставляет меня в покое и не даёт мне сосредоточиться.

И ещё на Лукаса.

Я на тебя разозлилась. Правда не догадываешься за что?

За то, что бросил меня здесь. За то, что ничего толком не объяснил. Мы ведь всегда помогали друг другу, если подсказки оказывались слишком сложными. Мы всегда разгадывали их вместе. В этом и заключалось всё веселье – смотреть, как другой носится вокруг, пытаясь разгадать подсказку и найти ключ. Вроде игры в прятки, только ещё забавнее.

Когда мы были ещё маленькими, вся «охота за сокровищами» проходила, само собой, в каком-нибудь одном месте, скажем в библиотеке апартаментов «Дельфиний сад», и иногда это было даже хорошо – например, в тот год, когда целый день напролёт лил дождь. Ветер гнал серые волны, которые накатывались на волнолом с таким грохотом, что его было слышно даже в помещении. А нам было тепло и уютно. Один ключ я засунула в старый, давно высохший венок, который миссис Клемсон никогда не снимала со своей входной двери. И когда Лукас потянулся его достать, вся эта штуковина развалилась и осыпалась кучкой сухих прутиков и серых, словно бумажных листьев.

Услышав, как по деревянному полу внутри квартиры зашаркали домашние туфли миссис Клемсон, всё ближе и ближе, мы, конечно, тут же сбежали.

Ну и где же сейчас твой ключ, Лукас? Куда ты его дел?

Я так зла на тебя.

За то, что бросил меня в одиночку замечать все эти изменения, не имея возможности даже обсудить их. Я представляю себе голос Лукаса и все те смешные вещи, которые он скажет по поводу уродливой мазни на стене.

– Нет, – резко бросаю я официантке.

Я не хотела быть грубой. Просто само как-то получилось.

– Ну, тогда тебе нельзя здесь сидеть. – Она больше не улыбается мне. – Время почти обеденное. Ты не можешь занимать одна целую кабинку.

Сама не знаю, злюсь я ещё, или мне грустно, или я просто растерялась, но больше всего мне сейчас хочется забраться под одеяло. Однако я по-прежнему сижу в ресторане, и надо мной нависает взрослая тётка-официантка. Меня так и тянет свернуться калачиком, и я даже пытаюсь сделать это, но мои коленки упираются в стол снизу.

Погодите-ка… Что?

Быть такого не может.

Или может?

А вдруг?

Там, снизу, что-то прилеплено, и это явно не жвачка.

– Простите, – быстро говорю я.

Мне нужно выиграть время.

Я правда сожалею, что повела себя грубо, но главное – мне страшно как-то сглазить возможность, что кто-то был достаточно добр, чтобы оставить первый ключ Лукаса здесь, на месте. Прямо там, где он его оставил. Там, где я сижу. Я ощупываю рукой нижнюю поверхность стола.

– Что ты там делаешь?

Наверное, со стороны я выгляжу довольно странно: скрючилась и ёрзаю на сиденье, стараясь при этом сделать вид, что на самом деле ничего такого не делаю. И тут мои пальцы натыкаются на нечто вроде сложенного листка бумаги, прилепленного к столу кусочком липкой ленты. Я замираю, боясь потерять его. Мне очень хочется, чтобы официантка ушла: тогда я смогу залезть под стол и хорошенько рассмотреть, что там такое, прежде чем оторвать его.

– Кажется, мне нехорошо. Не могли бы вы принести мне стакан воды? – Для усиления эффекта я болезненно кривлю губы.

– Хорошо, но после этого ты либо закажешь что-нибудь, либо уйдёшь. Договорились?

Подбородок у меня дюймах в двух от стола, но я всё-таки умудряюсь кивнуть. И как только она отходит, я медленно сползаю под стол, отковыриваю концы липкой ленты и осторожно отдираю её от стола. Я чувствую пальцами прилипшие к ней крошки опилок. Торопясь, я быстро отклеиваю от неё сложенную бумажку, выбираюсь из-под стола и опрометью кидаюсь к выходу.

Лукас

«А правильный ответ – пятьдесят на пятьдесят, – увлечённо говорит Джой. – Сама не понимаю, как это я забыла тебе об этом сказать, Лукас. У этого даже есть особое название. Парадокс дней рождения».

Я обливаюсь потом, поднимаясь от «Пиццы Винсента» на холм, где находится магазинчик Тии «Лавка Ангела», и вдруг вспоминаю тот вечер в прошлом ноябре, когда Джой ждала меня во дворе у наших домов. Я тогда сам попросил её об этом, потому что мне нужно было поговорить с ней. Я одновременно радовался и грустил из-за того, что уехал Рэнд, а ещё ожидался метеорный поток Таурид, так что мы собирались убить сразу двух зайцев. Возможно, сейчас я вспоминаю об этом потому, что в прошлый раз, когда я проходил мимо магазинчика Тии, его окна были завешаны мерцающими огоньками, похожими на падающие звёзды.

Ночь выдалась прохладная и очень тёмная. Мы с Джой лежим бок о бок на расстёгнутом спальном мешке, который я притащил специально, чтобы не замёрзнуть. Нам разрешили лежать на нём и смотреть метеорный дождь, но только здесь, где её родители могли видеть нас из окна. В августе мы ходили смотреть метеорный поток Персеид, но погода была пасмурная, и мы почти ничего не увидели. А эта ночь выдалась кристально ясной, и мы отлично могли видеть огоньки метеоров, чиркающих по небу как волшебные лазерные лучи.

«И как это я забыла рассказать тебе? – продолжает Джой. – Ведь в самом деле есть такая штука. Парадокс дней рождения. Это было первое, о чём мы с тобой заговорили тогда, в классе мистера Картера, помнишь?»

Конечно, я помню. Пирожные и всё прочее. Но не признаюсь – возможно, ей не стоит знать, как часто я думаю о том дне. Не то чтобы меня это сильно волновало, но почему-то мне немного не по себе, особенно сейчас, когда мы лежим с ней рядышком, совсем близко друг к другу.

Джой тем временем распирает от нетерпения – она ждёт, когда я что-нибудь отвечу. Она толкает меня ногой.

«Эй, Лукас, – говорит она. – Ты меня даже не слушаешь».

Отчасти она права. Но не совсем. Само собой, я её слушаю. Но, как бы это сказать… не полностью. Не так, как слушаю обычно. Потому что в голове у меня сегодня творится что-то странное. Может, из-за Рэнда, а может, из-за этого ярко-белого штриха, дугой прочертившего небо над нами – точь-в-точь как настоящий файербол.

Мы лежим на грязном склоне невысокой земляной насыпи возле качелей. Весной эту насыпь засаживают высокими пурпурно-белыми цветами с высунутыми оранжевыми язычками – наверное, потому, что именно здесь красуется большая надпись: «АПАРТАМЕНТЫ «ДЕЛЬФИНИЙ САД». Но в это время года здесь не остаётся ничего, кроме пустого грязного склона, который оказался довольно удобным наблюдательным пунктом.

– Я слушаю, – говорю я. – Парадокс дней рождения. Правда, Джой, я тебя слушаю.

– Вот и хорошо, – отзывается она. – На самом деле, это довольно известный парадокс, где говорится как раз про совпадение дней рождения. Представляешь? Миссис Россинг как раз сегодня нам об этом рассказывала.

– И в чём там дело? – спрашиваю я и тут же добавляю: – Что-то я забыл, в чём там суть. – Как будто всего пару дней назад я об этом помнил.

– Ну, суть в том, что некоторые вещи кажутся логически невозможными, но, если всё посчитать, оказывается, что они вполне возможны. Ну, вроде как, – говорит она. – Миссис Россинг объясняла это гораздо лучше, чем я. А разве вы в классе Спира не разбираете логические задачи?

Миссис Россинг преподаёт у неё математику. Поскольку мы теперь в промежуточной школе, у нас общая классная комната, и некоторые уроки тоже, но математику и обществоведение ведут разные учителя. У меня – Спир, который хуже некуда, а у неё – Россинг, отличная тётка. Поэтому мы часто делимся друг с другом то одним, то другим, что удаётся услышать за день.

– Вот смотри, – продолжает она, – скажем, шансы на то, что в комнате, где находятся двадцать три человека, двое родились в один и тот же день, составляют пятьдесят процентов. Целых пятьдесят! А если в комнате семьдесят пять человек, то эти шансы возрастают до девяноста девяти процентов. Помнишь, а нам казалось, что это такое редкое совпадение? Как если двадцать три поделить на двенадцать и ещё на что-то. И знаешь, я всё равно не уверена, что хорошо поняла. Вот если бы ты там был, ты бы мне помог. А сейчас, когда я сама пытаюсь что-то объяснить, получается какая-то глупость.

Я киваю, стараясь сосредоточиться на математике и при этом продолжая следить глазами за небом.

– Должно быть, это задача на вероятность, – говорю я, просто чтобы хоть что-то ответить. – Вроде тех задач про мешок с шариками, которые мистер Спир задавал нам на той неделе. А у вас их давали? – спрашиваю я. – Задачки про мешок с шариками?

Она мотает головой.

– Ага, так вот. Поначалу они совсем простые, а потом становятся всё сложнее и сложнее. Ну, например, если у тебя в мешочке двенадцать шариков, причём семь из них пурпурных, три красных, а два зелёных, какова вероятность, что ты не глядя достанешь из мешка синий шарик? Ответ, ясное дело, ноль, а вероятность, что ты достанешь пурпурный шарик, гораздо выше, ну и так далее. Но разными способами можно рассчитать и более сложные вероятности. Так и с твоим парадоксом дней рождения, – добавляю я, стараясь как-то притянуть его к задачке про шарики. Но даже излагая всё это, я чувствую, что в голове у меня какая-то каша. – Скажем, если в комнате находятся двадцать три человека, ты сравниваешь первого с двадцатью двумя другими, но, когда ты берёшь следующего, его уже сравнили с первым как с одним из двадцати двух других, поэтому остаётся только двадцать одно сравнение, и так далее. Поэтому шансы всё время растут. Правильно?

Джой дёргает плечом, словно мои рассуждения приводят её в замешательство, но потом до меня доходит, что ей холодно, поэтому я подтягиваю спальный мешок и оборачиваю его вокруг нас плотнее, на мгновение чувствуя неловкость, которая только усиливается, когда она притискивается ближе ко мне. И оттого что она оказывается так близко, моё сердце начинает биться быстрее, как будто кто-то слишком крепко его сжимает. Всё потому, что с тех пор, как мы перешли в среднюю школу, я стал всё чаще думать о ней как о девочке. Хотя изо всех сил стараюсь этого не делать.

Это правда. Я очень-очень стараюсь.

Раньше я вообще не придавал значения подобным вещам. В смысле насчёт девочек. Абсолютный ноль внимания. Ни единой капельки. Вещам вроде того, что её глаза большую часть времени очень тёмные и серьёзные, но когда она радуется, они начинают улыбаться раньше, чем её губы. Или вроде того, что в некоторых местах её одежда прилегает к телу плотнее, чем раньше, и смотреть на это приятно. Или: что чаще всего её волосы пахнут ванилью, а иногда, особенно зимой, немного древесной смолой, а весной – цветущей вишней, как будто времена года прорываются у неё изнутри.

– Погоди, но разве при этом шансы не должны снижаться? – спрашивает она, чуть задев рукой мои пальцы. Может, случайно. Но отвечать ей мне теперь ещё труднее, потому что все мои мысли устремились куда-то совсем уж не туда.

Кажется, её мама тоже стала замечать, что она взрослеет, потому что она больше не хочет, чтобы я сидел с Джой в её комнате, хотя раньше не обращала на это внимания.

– Честное слово, Лукас, – говорит она, исхитрившись так изогнуть руку, что ей удалось ткнуть меня локтем в бок, – иногда мне кажется, что твой мозг поработили инопланетяне, а здесь осталось только твоё тело, которое пытается притворяться, будто его хоть что-то интересует.

– Меня всё интересует, – быстро говорю я. Возможно, даже слишком быстро. – Кстати, это же я предложил пойти сегодня смотреть на звёзды, разве нет?

– Но я-то сейчас говорю про парадокс дней рождения и про всё такое.

– И я пытаюсь объяснить его. Ну правда же.

Она перекатывается на бок и нарочно таращит на меня глаза. Совсем близко. Так близко, что я чувствую запах её волос – запах ванили и чуть-чуть смолы. Он такой сильный, что я едва могу дышать. Я издаю какой-то сдавленный звук, но, к счастью, она решает, что это из-за новых метеоров, потому что сразу отворачивается и устремляет взгляд в небо, в котором прочерчивается ещё один яркий штрих.

– Скорее загадывай желание, – говорит она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.