Журнал «Юность» № 08/2023

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Екатерины Горбачёвой «туман»

Поэзия

Александра Шалашова

Родилась в Череповце, работает частным преподавателем русского языка и литературы. Выпускница Литературного института имени Горького (творческий семинар А. Е. Рекемчука, проза). Дважды лауреат премии «Лицей» (2019, 2020) в номинации «Поэзия». Автор поэтического сборника «Предприятие связи» (2020), романов «Выключить мое видео» (2021), «Салюты на той стороне» (2023).

ДЕВЯТЬ ПИСЕМ К А. Л.

I

и вот дали сердце —
чувствительное ко всякому шороху
прыжку синичьему
писку ласточки
ласковые руки
расположенные к тонкой работе
биению струны
трепетанию ивы
течению ветра
и как же выходит что ни к чему
не приспособлю и не прилажу
плывут в конце долгого дня
изломанные
ветви реки
утки реки
трупы реки
нигде ожидая меня

II

звучащая внутренняя речь
неостановимый монолог:
не оставь меня Господи
когда скворцы расклюют
сердца
бузины паслена и переступня
не доверив мне ни
единой вишенки
ни одной капельки крови
посади меня в Твою горько-прохладную землю
полную белых корней
косточек птиц и полевок
и полей
наш перемешанный прах
серебристой росой
ибо мама всегда называла так слезы Твои

III

в неназванных переулках
время велосипедных покрышек
солнечных бликов
воды без сиропа
неумолкающих голосов одноклассников
до сих спорящих:
а выйдет ли таня
а будет ли таня
в светло-желтом кримпленовом платье
или так и останется в окнах первого этажа
в зелени пятен ветрянки
мареве ртути?..
и почти сорок лет не выходит таня
но всякий раз
стоя в пробке у арбатских ворот
невольно поворачиваешь голову:
вдруг да пройдет
в золотой короне
первых апрельских купальниц?..

IV

всенощное бдение
неслышно разливается по вагону
подчеркивает обстоятельства
три точки три тире три точки
нет перепутала
исправила
красной капиллярной ручкой
с лица стерла
выступившую
капиллярную кровь
– что за узор на платке:
мережка нежности
шелковые кресты памяти?

V

десять лет слушаешь
и лампа не горит —
и вроде волосы отросли
исчезли ямочки на щеках
и в глазах не дрожащее стекло ледяного трамвая а —
но вслушиваешься
роса светлого дня
в рот течет
на языке разгорается сладким
молочным сахаром
что делала бабушка на сковородке
он горел-горел
он белел-белел
под потолком кухни запах долго стоял
возвращался сном —
вот тогда
обжигаешь язык
выговариваешь
слово

VI

неостановимые слезы
произросли
проистекли
из маленьких острых букв
вонзившихся глубоко в глазницы —
с каждым всхлипом
чернильная черная строчка
на щеках стынет
проступает больничным штампиком на подушке

VII

на руках аленькие цветочки
следы ожогов от тонких вишневых приторных:
приходят жуки-пожарники
собираются пеночки
клевать веточки
говорят —
вот сейчас затопчем пламя потушим
подуем на душу
залижем ссадины на коленках
вытащим голубые венки
что тревожат-болят
растащим по улицам-закоулкам
нового города
и тогда ничего не будет
ничего не останется
ни боли ни крови
ни обжигающего дыхания
непривычного узким ладоням

VIII

переходя людную площадь
услышать проще
эхо сердца
сжатого ребрами
стиснутого
кровоточащей
совестью
горькой виной
– так ничья собака
почувствовав
тепло ладоней на холке
бежит следом
не отстает долго
в надежде
что ласка повторится
когда-нибудь
не сейчас
может быть за углом этого дома
в конце бульваре
на пешеходном переходе
а она лохматая такая
большая
ну что ей сказать такого
чтобы разуверились и отстала

IX

начинается так:
вспыхивает на кончике указательного пальца левой руки
потом продолжается
доходит до сердца
там промельк отсвет свист
листик серебристого тополя
найдя в оборках
выходного платья
сразу видишь
и летний дождь
и церковь на новом арбате
проведи ладонью по белой стене
потом прижми к лицу оставив живые блики на ресницах и под глазами
выходи на божий свет
любовь славить
величальные петь
говорить маленькими словами

Ксения Буржская

Писатель, журналист, поэт, AI-тренер голосового помощника Алисы в «Яндексе». Родилась в Ленинграде, с 2007 года живет в Москве. Публиковалась в журналах «Сноб», Cosmopolitan, GEO, «Большой город», L'Officiel Voyage, Interview Russia и др. В разные годы номинировалась на премии «Нос», «Национальный бестселлер», «Медиаменеджер России», «Премия читателей», «Сноб. Сделано в России», «Выбор читателей Livelib» и др. Финалист The Blueprint 100. Автор романов «Мой белый», «Зверобой», «Пути сообщения» и поэтического сборника «Шлюзы».

* * *

там, за мостом, у заводи хмурый дым
дождь из рогатки по окнам постреливает
не надо пугаться заповедей и заметать следы
он указал на тебя – я в тебя всмотрелась
там золотое дно, голубые льды,
хрупкое и фарфоровое
то, что я гость незваный – то полбеды
хуже, что – вор.
может, не так уж страшно, что я – вор?
ты же впустишь меня – на рассвете
едва различимую;
я войду и возьму это все:
постоялый двор,
твоих шумных собак
и твое янтарное имя

* * *

Как же ты в этой тьме непроглядной
с застывшим ртом
пробираешься дезертиром в такие сны
где мы едем в замерзшем троллейбусе
до метро
из какой-то далекой планеты, другой весны
Ничего не имеет значения в этом сне —
мы вне времени, времени года, времени суток
никакой безопасности и никаких ремней —
я держу тебя за руку и не могу проснуться
Ты в моей голове стоишь поперек всего:
пустоты войны, собачьего этого ада
И весна началась как будто всему назло —
так тебе и надо

* * *

Стеклянный решетчатый вырез —
в солнце.
сквозь стекла очков – глаза
рысьи.
Твой голос – закладка
наркоторговца:
изящная выделка.
гибельный тизер.
Вечер размыт дождя
истерикой.
дороги не высохли —
аспидным мажут.
Ветер заправил рубашку
воздушную
в хрущевские шорты
пятиэтажек.
Жостовская ночь: туман
и неон.
но-шпа луны и волчий акцент
дворняг.
Твой голос пряный —
и только он —
просит меня:
ляг

* * *

длинные руки зимы обнимают мосты
лед неустойчив, его третий день лихорадит
есть одно правило – вот мы с тобой на «ты»
и этого хватит, я говорю себе: этого хватит

я говорю себе: ну же, не в первый раз
лбом упираюсь в холодную линзу прицела
есть одно правило – ждать от тебя звонка
только по делу, я говорю себе: только по делу

некуда спрятаться, даже во сне боюсь,
в горле слова застревают, картавит воздух,
есть одно правило – если в тебя влюблюсь…
уже поздно для «если», я говорю себе: поздно

* * *

быть твоей птицей
как будто бы быть огнем —
негаснущим
невероятным сном
внутри меня вырос
дом
ты поселишься в нем
я буду кормить тебя
нежностью
и вином
ты такой уникальный крой.
самый первый сорт
и любить тебя можно только
как сорок тысяч братьев
и когда ты утром едешь
в аэропорт
или ночью гладишь свои
неприличные платья
я смотрю во сне
твои губы.
а между прочим.
между прочим:
нет прекраснее губ твоих —
я вот о чем —
как на пачках с лекарством пишут
советоваться с врачом —
бесполезно, если знаешь.
что обречен.
остается одно – ждать тебя.
и прижаться к тебе плечом
жаркой обитаемой ночью.

Анна Долгарева

Родилась в 1988 году в г. Харькове (СССР). Детство прошло в Белгородской области. Окончила Харьковский национальный университет по специальности «неорганическая химия», Луганский государственный университет имени В. Н. Даля по специальности «политология». Институт прикладной психологии в социальной сфере по специальности «практический психолог». Журналист. Лауреат Григорьевской премии (2019), Волошинского конкурса (2022), VIII Международного литературного фестиваля-конкурса «Русский Гофман – 2023», победитель VIII Всероссийского фестиваля молодой поэзии имени Леонида Филатова «Филатов Фест» (2022), лауреат Международной премии имени А. И. Левитова (2021), победитель VII Международного поэтического конкурса «45-й калибр» (2019). Член Союза писателей России.

* * *

Это желтым тревожным закатом
Наполняется отсвет и звук.
Я жила между «здесь» и «когда-то».
А теперь я нигде не живу.

Только в Ладоги белых ладонях.
Что округлые камни таят.
Только в черных обломках придонных
Невеселая доля моя.

Человек, что спускается в сумрак.
Оставляет фамилию, тень,
Паспорт, обувь, дорожную сумку
И становится пыль и метель.

Это страшное чувство свободы
Под сиянием первой звезды,
Леденящие темные воды,
Бесконечные русские льды.

И теперь я безмолвна, подледна,
Словно рыба, что дремлет у дна,
Обеззвучена и первородна,
Недвижима, гладка и черна.

* * *

в русском поле растет одолень-трава,
одолень-трава.
постели мне постель, спой мне песню про ямщика.
уложи меня спать-забывать.
грудь в крестах, в кустах – голова,
мертвой воды налей в граненый стакан.

в русском поле растет одолень-трава,
выше пояса плещется одолень-трава.
ничего не страшно отныне мне;
на губах моих – ржа, я дую в дуду,
по земле раскисшей иду-пойду;
много белых грибов уродилось в этом году,
говорила бабка, – это к войне.

в русском поле растет одолень-трава,
хорони меня в одолень-траве,
мертвая вода течет в головах,
черноземом становится человек,
забывай меня, забывай меня, забывай,
в русском поле растет одолень-трава.

* * *

А на Сретенье снег полетел волною,
Да такой пушистый, такой огромный,
Словно не решает ничто земное,
Словно кошка тянется спинкой томной,

Словно мне четыре, в тяжелой шубе
Я смотрю на лучи фонаря живые,
Словно бабушка еще живая и любит
Поиграть в лото, посмотреть «Марию».

Я стою без шапки в России где-то,
Например вот, где-нибудь под Рязанью,
И лохмотья снега в столбиках света
Медленно спускаются осознаньем.

И как будто я все сейчас понимаю,
И как будто смерть отвернула морду,
И как будто смеется бабушка Майя,
Потому что Бог живых, а не мертвых.

* * *

А птица летела, и под кожей у нее текли реки.
Черная река, Гремячая река, да прочие безо счета.
Да пятна озер проступали на крыльях пегих,
Да холмы и долины, как те, что под сенью ее полета.

Летела она, да так она говорила:
«Пой, мое горло, молчавшее от беды горло,
Пойте, синие ели, пойте, дворы да могилы,
Пой, опрокинутый в озеро город».

Проступали вереск да черника у нее в перьях,
Оживали деревни под ее полетом.
Старик выходил на крыльцо, хлопнув тяжелой дверью,
Смотрел высоко, напевал забытое что-то.

И пела-говорила птица на языке поднебесном,
И были заросшие малиной дорожки – ее жилы.
И больше никогда не кончилась ее песня.
Слово-то какое – никогда – вовсе непостижимо.

Проза

Наталья Колмогорова

Родилась в 1963 году в Куйбышевской области (станция Клявлино). В шесть лет написала первое стихотворение, посвященное маме. После окончания Куйбышевского педагогического училища вернулась в родное село. Запоем читала Блока, Есенина, Цветаеву, Ахматову… Вновь за перо взялась уже в зрелом возрасте, когда исполнилось пятьдесят

В репертуаре автора есть и детская, и взрослая лирика, а также произведения в жанре «Проза».

Член Союза профессиональных литераторов (г. Самара).

На стихи Натальи Колмогоровой написано несколько песен.

Лёнчик

Публикация в рампах совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

1

Лёнчик держится за широкую бабкину юбку и старается не отставать.

Сколько помнит, бабка всегда надевает одно и то же: длинная, почти до щиколоток, кринолиновая юбка; темный платок и белая, в цветочек, кофта.

Даже в жару бабка носит шерстяные носки с калошами.

– Артрит, окаянный, – вздыхает бабка Домна.

Кто такой «артрит», бабка не уточняет.

Лёнчик крепко держится за подол, чтобы не отстать.

Баба Домна, словно огромная баржа, плывет по привокзальной площади, взяв на буксир тощего полусонного мальчишку.

Если бы не авоськи в ее руках, Лёнька вложил бы в пухлую бабкину руку свою прохладную ладонь.

Он явственно чувствует аромат, доносящийся из бабкиной авоськи, – тот, словно дразня мальчишку, специально сочится сквозь крупные ячейки.

И Лёнька незаметно сглатывает слюну.

– Пирожки… горячие пирожки… с капустой, с картошкой, с ливером, – низким глубоким голосом зазывает Домна покупателей.

– Почем пирожки?

– С картошкой – три копейки, с яйцом и луком – по пять, с ливером – четыре.

– Один с ливером, один – с картошкой…

Лёнчик переминается с ноги на ногу и терпеливо ждет своей очереди.

– Накось, милай, позавтракай!

Обернув горячий пирожок газетой, баба Домна протягивает внуку пирожок.

Лёнчик надкусывает хрустящую корочку и жмурится от удовольствия…

* * *

– Внимание, внимание! Граждане провожающие! Поезд номер… отправляется с третьего пути. Провожающих просим покинуть вагоны…

Пока бабка переговаривается с соседкой-товаркой, Лёнчик ковыряет в носу.

А после, найдя подходящий камешек, чертит на асфальте печатные буквы. Лёнчику почти пять лет, и он знает буквы наизусть.

Азбуке Лёнчика научил отец.

Не так давно батька устроился на работу – путевым обходчиком. Ему выдали специальную одежду, инструмент и даже сигнальный рожок!

Сегодня отец на смене, и оставить Лёнчика дома не с кем.

– Мамка с небушка на тебя глядит и радуется. – Бабка Домна гладит внука по голове.

Волосы у Лёнчика мягкие, светлые – как у мамки.

Мамку Лёнчик почти не помнит, а бабка говорит, что «Бог ее к рукам прибрал».

Лёнчик задирает голову вверх и среди легких облаков пытается разглядеть если не мамку, то хотя бы ангела…

* * *

Несмотря на раннее утро, нещадное крымское солнце жарит вовсю. Лёнька оглядывается по сторонам – тут все знакомо до мелочей! Беленый известью железнодорожный вокзал, кусты жасмина и акации, пестрая толпа убывающих и прибывающих.

– На-ко копеечку, сходи за квасом. – Бабка кладет три копейки внуку в ладонь.

Лёнчик ковыляет к бочке с надписью «Квас».

Тетенька в белом халате наливает напиток до самых краев, с пенкой.

– Пей, Лёнчик!

Лёньке здесь нравится: можно смотреть на проходящие поезда, можно кормить прожорливых голубей, а можно подбежать к какой-нибудь незнакомой, вновь прибывшей девочке, и показать язык. А потом убежать и спрятаться – дескать, поймай!

Иногда попадались девочки как девочки – или язык в ответ покажут, или побегут догонять.

А некоторые – ужас! – спрячутся за мамку и таращат глупые глазищи. Недотепы!

Рядом с Лёнькой, заслонив солнце, вдруг вырастает долговязая фигура милиционера Потапова.

Лёнчик знает наперед: милиционер Потапов покинул свой душный кабинет ненадолго, чтобы, обойдя по периметру привокзальную площадь, создать видимость работы. А потом вновь спрятаться в темное душное помещение.

Так или иначе, преступников в округе – раз-два и обчелся. Это пьяница и попрошайка Чека, а еще тетка непонятной, но веселой наружности по имени Циля. Циля всегда под хмельком, к тому же остра на язык. Да, «трудная» у Потапова работа!

Обнаружив где-нибудь в кустах пьяного спящего Чеку и сведя густые брови на переносице, Потапов цедит сквозь зубы:

– А ну, пшел вон, гнида! Порядок мне тут не порть.

Чека в ответ оскалит крупные желтые зубы:

– Что, гражданин милиционер, выслуживаешься?

– Пшел вон, я сказал!

Чека поскребет грязными пальцами небритый подбородок:

– Ладно, Потапыч, ухожу. Аривидерчи, так сказать.

Дядька Чека страшен, как черт: лицо изуродовано шрамами, а одна рука – культяпая.

– Баба, а почему у Чеки руки наполовину нету?

– На войне потерял. Граната, говорят, в руке взорвалась.

– Ба, а он за наших воевал или за немцев?

– А як же шь! Конечно, за наших.

Лёнчик пытается представить Чеку в форме советского солдата, но у него ничего не получается.

Однажды Лёнчик услыхал, как баба Домна говорила соседке, торгующей семечками:

– Хороший раньше Чека мужик был, правильный. А война вон как хребет переломила.

– Значит, хребет слабый был, – отвечала товарка.

– Ить, легко говорить, когда сам не испытал! На тебя бы посмотреть, когда всех близких схоронишь. Не дай-то Бог!

– Так у Степки Гришковца тоже всех поубивали – и ничего. Степка какой был, такой вроде и остался.

– Не сравнивай, Груня. Одни от горя будто костенеют, в кусок мрамора превращаются, а другие – всю жизнь плачут, а слезы водкой запивают.

– И правда твоя, Домна – разные мы все, человеки-то…

Бабка поворачивается к Лёньке и говорит, что до прибытия следующего поезда – почти час, поэтому внучек может идти погулять. Как будто Лёнька не знает! Он запомнил расписание поездов каким-то своим, внутренним чувством.

Лёнчик отправляется к киоску «Вино-воды» – обычно оттуда начинает свой день сухая и тонкая, как жердь, неунывающая Циля. Чем она нравится Лёнчику, объяснить он и сам не может.

Циля работает посудомойкой в привокзальном кафе. Ее давно бы выгнали с работы за постоянные попойки, но держат за веселый, легкий нрав и ответственность в работе.

Дымя беломориной, Циля не брезгует заглянуть в мусорный бак и выудить оттуда пустые бутылки, чтобы при случае сдать в ларек «Прием стеклотары»…

Лёнчик пересекает привокзальную площадь, заглядывает в кафе, минует небольшой сквер – Цили нигде не видно.

Циля добрая!

После покупки вина и папирос, если остаются деньги, она покупает Лёнчику петушка на палочке.

Лёнчик сначала смотрит на солнце сквозь леденец и любуется игрой света и только потом наслаждается вкусом.

Иногда Циля грустно смотрит на Лёньку и вздыхает:

– И у меня сыночек был, а теперь вот нету.

И Лёнька видит, как по лицу Цили бегут, не останавливаясь, пьяные слёзы…

2

Однажды, завидев Цилю, бабка Домна крикнула вслед:

– Рядом с моим сыном чтоб не шорохалась!

Циля в ответ засмеялась, кокетливо откинула со лба вьющийся локон:

– Задаром не нужон!

А как-то раз Лёнчик не спал и слышал, как бабка выговаривает отцу:

– Мыкола, тебе баб, что ли, мало? Люди талдычут, с Цилей тебя видали вечор.

– Нехай брешут!

Бабка, видать, не на шутку осерчала и ка-ак жахнет кулаком по столу:

– Гляди, ирод! Не позорь мать, охламон стоеросовый!

– А вы не стращайте, мамо! Вырос я давно, годов двадцать тому назад.

Бабка горько качает головой, вздыхает, но усугублять ситуацию не смеет.

Лёнчик обошел окрестности вдоль и поперек – Цили нигде не было видно. Он уже собрался было уходить, как вдруг среди густых зарослей акации увидел рыжий Цилин башмак. Башмак давным-давно просил каши, но менять старую обувь на новую Циля почему-то не спешила. Лёнчик раздвинул кусты, подошел поближе и замер от увиденной картины: на выжженной солнцем траве, раскинув руки, точно раненая птица, лежала Циля. Черный локон, насквозь пропитавшись бурой кровью, намертво прилип к правому виску. Проглотив рвущийся из горла крик, Лёнчик припустил в сторону вокзала…

Бабка Домна в это время, завернув очередной пирожок в газету, протягивала его покупателю:

– Кушайте на здоровье!

Торговля шла бойко, и Лёнчик не захотел путаться у бабушки под ногами.

Он сделал было шаг в сторону здания вокзала, где над дверью красовалась табличка «Милиция», но потом передумал и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, побежал искать Чеку. Лёнька нашел его сидящим по-турецки в тени раскидистого ореха. Перед попрошайкой на земле лежал видавший виды картуз. Картуз пока еще был пустым, но это ненадолго: какой-нибудь сердобольный прохожий обязательно опустит туда пару монет.

Голова Чеки безвольно свисала на грудь – видимо, он спал.

– Дяденька! – позвал Лёнька. – Эй!

Чека и ухом не повел.

Лёнька подошел поближе и тронул спящего за плечо.

– Дяденька Чека, вставайте!

– А-а, Лёнчик! Чего тебе?

– Там, в кустах, Циля мертвая лежит.

– Ты чего мелешь, дурачок?

– Ей-богу! – Лёнька чуть не заплакал от того, что ему не верят.

– А ну, веди до Цили…

Над Цилей уже кружились жирные привокзальные мухи.

Чека наклонился над женщиной, приложил ухо к ее худой груди:

– Слава богу, дышит… Беги скорее до бабки!

Лёнчик будто только этого и ждал – сорвался с места, словно скорый поезд.

– Баба, баба, – зашептал он в ухо бабе Домне.

– Пирожки, горячие пирожки… Чего тебе, Лёнька?

– Ба, там Цилю убили.

– Ой… Окстись! Как убили?

Бабка выронила из рук пирожок и уставилась на Лёнчика.

– Фи-и! – возмутилась солидная дама, которой предназначался пирожок.

Бабка подняла оброненный товар, машинально вложила даме в руку:

– Я быстро, одна нога тут, другая – там!

Домна схватила внука за руку:

– А ну, геть до Цили!..

* * *

Лёнчик только однажды в жизни почувствовал присутствие смерти – это было тогда, когда хоронили мамку.

Сколько он ни пытался, но вспомнить похороны не мог. Только ощущение чего-то непостижимого, неуловимого, а потому и страшного навсегда въелось в детскую душу. После похорон бабка Домна чаще, чем прежде, сажала Лёнчика к себе на колени и целовала, целовала, целовала… Лёнька соскальзывал с бабкиных колен и падал в подол широкой юбки. Баба Домна двигала ногами туда-сюда, и казалось, будто Лёнька качается в люльке…

– Божечки мои! – причитала бабка над Цилей. – Кто ж тебя так, девонька?

– Да не причитай ты так – живая она, – успокоил бабку Чека отрезвевшим голосом.

– Так чего ты стоишь остолопом? Беги за помочью…

И Чека, словно послушный мальчишка, побежал звать на помощь…

– Так-так, – важно произнес Потапов, вытирая кипенно-белым платком бегущий по лицу пот.

– Что видели, граждане-товарищи, что знаете? Так-так, будем составлять протокол…

Чека, ссутулившись, сидел напротив лейтенанта и разглядывал свою грязную, покрытую рыжими волосами руку.

Бабка Домна, сложив могучие руки на груди, отрешенно глядела в открытое окно.

Лёнька сидел на самом краешке табурета, и со стороны казалось, что еще чуть-чуть – и он вылетит в окно, точно испуганный воробышек.

– Шо молчим, граждане-тунеядцы? – обратился Потапов к Чеке.

Чека оскалился желтыми зубами:

– Я все сказал, гражданин начальник, и добавить мне больше нечего.

– Сознавайся, гнида – твоих рук дело? – прищурился Потапов. – Чего не поделили с Цилей? Вина не хватило? А может, не дала?

Потапов грязно рассмеялся.

– Не шейте дело, гражданин Потапов, – сверкнул глазами Чека. – Я ведь гордый, могу и обидеться. А кулак у меня тяжелый… Мы с Цилей – друзья закадычные, сам знаешь, на кой мне ее обижать?

– Ты мне тут не дур куй!

Потапов зыркнул глазами на Лёнчика:

– Детям на допросе находиться не положено. А ну, брысь за дверь!

И вновь промокнул лоб белым платком…

Лёнчик вопросительно взглянул на бабушку, не зная, на что решиться.

Бабка Домна покраснела всем лицом и крикнула зычным басом на весь кабинет:

– Цыц, сучья твоя душонка!

От ее крика жалобно звякнули граненые стаканы, стоявшие на столе.

Домна легко оторвала от табурета свои сто пятьдесят килограмм и, скрутив дулю, подлетела к Потапову:

– А вот это ты видал, аспид поганый?

Потапов от неожиданности отпрянул, но быстро совладал с собою:

– Вы что себе позволяете, Домна Галактионовна?!

Лёнчик впервые в жизни видел бабушку, охваченную таким порывом ярости. От страха он втянул голову в плечи и постарался стать совсем-совсем неприметным.

– Шо, гнида? Раскрываемости захотел? Премию от начальства захотел? Получай раскрываемость!

Домна схватила лежащие на столе папки с бумагами и швырнула в красное от злости лицо милиционера…

– Уважаемые пассажиры! Поезд… прибывает на первый путь. Нумерация вагонов – с головы поезда… Будьте осторожны!

3

Лёнчик, насупившись, лежит на кровати и ковыряет ногтем известь на стене. Известь осыпается белой мукой, обнажая старые слои побелки.

Лёнчик прекрасно знает, что ему сильно попадет от бабушки, но ничего с собой поделать не может.

Рядом, за цветастой занавеской, буквально в двух шагах, третий день лежит Циля. Голова ее перебинтована, и смуглая кожа резко контрастирует с белоснежными бинтами.

Циля сутки напролет спит, а если, случается, не спит, то смотрит на окружающих удивленными глазами и при этом глупо улыбается.

Накануне появления Цили в доме Лёнчик слышал, как отец и бабушка сильно повздорили.

– Конечно, ребенку нужна мать! Только не такая, как Циля!

– Шо вы про нее знаете, мамо?

– Не знаю и знать не хочу!

– Циля – еврейка, так шо? Она с Киева, во время эвакуации мужа потеряла и сына. Голодала, тиф перенесла… Выжила!

– Помогли человеку, чем могли, – и будя! Нехай теперь сама, как може… Ищи себе другую бабу!

– Эх, мамо, – горько вздыхает отец, – думал я, любите вы меня, уважаете…

Домна долго-долго молчит, а после, словно взвешивая каждое слово, спрашивает:

– И шо… шибко Циля нравицца?

– Шибко! – горячо говорит отец.

Да, батька у Лёньки – весь в мать, такой же упрямый, с характером!

Хоть и ростом невысок, зато широкоплеч, а руки у него – золотые.

Лёнчик слышит, как бабка всхлипывает, потом говорит отцу:

– Гляди мне! Лёньку, кровиночку мою, в обиду не дам!

И у Лёньки по щеке сбегает скупая мужская слеза…

Лёнчик лежит с закрытыми глазами и притворяется спящим. Он слышит, как сердито шкварчит масло на сковороде, как закипает на плите чайник, как о стекло бьется муха…

Бабушка Домна, не скрывая плохого настроения, гремит на кухне посудой. Лёнька знает наверняка причину плохого бабушкиного настроения, и причину эту зовут «Циля».

Циля за эти дни похудела так, что напоминает узницу концентрационного лагеря. Кажется, дунь на нее крымский ветер – и улетит Циля на небушко, вслед за Лёнькиной мамкой… И все-таки, несмотря ни на что, она идет на поправку!

Лёнчик, отодвинув занавеску, осторожно выглядывает в окно, наблюдая, как Циля идет в сад. Циля садится на скамью подле винограда и закуривает папиросу. Тонкие длинные пальцы ее дрожат, а кашель не дает вдохнуть полной грудью. Циля комкает в руках папиросу и бросает в рыжую сухую траву.

Кажется, Лёнька понимает, почему Циля не хочет оставаться в доме: рядом с бабкой Домной Циле некомфортно.

С Лёнчиком Циля тоже говорит мало и лишь по острой нужде:

– Принеси водички… кушать хоцца…

Где-то совсем рядом бродит осень, и Лёнчик чувствует ее необратимое приближение.

Бабушка варит компоты из яблок и айвы, солит помидоры на зиму.

Однажды Лёнчик заметил, как Циля что-то прячет под подушкой. Выбрав момент, когда женщины не было в комнате, он нашел то, что искал, – пожелтевшую от времени и потрескавшуюся на углах старую фотографию. Лёнька присмотрелся: с фотоснимка на него пристально смотрел незнакомый мужчина. Рядом, притулившись, сидел мальчишка. Малыша за руку держала молодая женщина с копной черных вьющихся волос. Лёнчик с трудом узнал в женщине Цилю – так сильно она изменилась. Была Циля и моложе прежней, и красивее…

– А ну, поклади, где взял!

Лёнчик вздрогнул и обернулся – прислонившись к косяку, в дверях стояла Циля…

Потом Лёнчик так и не смог объяснить самому себе, почему поступил так, а не иначе. Мальчишка бросил фотографию Циле в лицо и, прокричав «дура», выскочил вон. Он и сам не мог понять, что с ним такое случилось. В эту минуту он ненавидел и отца, и Цилю, и себя, и даже… бабушку.

Лёнька плакал так безутешно, как не плакал никогда в жизни, даже на похоронах мамки. Он чувствовал себя чужим и никому не нужным ни в этом доме, ни в этом саду… Охватив колени руками и вздрагивая худым телом, Лёнчик с головой погрузился в собственное горе.

Будто дуновение легкого ветерка коснулось Лёнькиных волос – он замер, прислушиваясь… Тонкие нежные пальцы, перебирая мягкие пряди волос, приятно щекотали Лёнькину макушку. А теперь эти пальцы легко спустились вниз, по тонкой Лёнькиной шее, пробежали по спине между лопатками, точно капли летнего дождя – по стеклу. Лёнька боялся пошевелиться и не смел поднять головы. Близко-близко от своего лица он ощутил знакомый горьковатый запах табака. Лёнька задохнулся…

Вдруг неведомая сила бросила его в объятия той, что была рядом. Он обвил руками Цилю за шею и всем трясущимся тельцем прижался к ее груди. Циля, обняв Лёньку, закачалась так, будто хотела убаюкать. Женщина тихо приговаривала:

– Тшш, все хорошо, мальчик мой, все хорошо…

И тогда Лёнчик наконец осмелился поднять на Цилю глаза: женщина плакала, но взгляд ее был светел…

– Не забирай у меня Лёньку, слышишь? Сына ты уже забрала.

Лёнька слышал, как бабка шмыгает носом и громко сморкается.

– Ну шо вы такое говорите, Домна Галактионовна!

Циля старалась подобрать нужные слова, но не находила. Хлопнув дверью, она, раздосадованная, уходила в сад…

4

По улице, переваливаясь, словно утка, шла бабка Домна, за ней – Лёнчик. Замыкала процессию Циля. До прибытия поезда оставалось пятнадцать-двадцать минут, поэтому нужно было торопиться.

– Шибче поспешайте! – торопила Домна.

– Циля, можно с вами немного побалакать?

К Циле подступил незнакомый прыщавый мужичок.

Лёнька заметил, как побледнела Циля, как проступила испарина на ее высоком, обрамленном черными волосами лбу.

Бабушка Домна обернулась и недовольно пробурчала:

– Чего от Цили надо, соколик?

Мужичок заулыбался, ощупав цепким взглядом и ту и другую. Во рту незнакомца блеснула золотая фикса.

– Не бойтесь, мамаша, пару слов – и все дела! Вашу цыпу отпустим на все четыре стороны.

Домна, развернув тело-баржу, сделала шаг в сторону прыщавого:

– Таки шо вы хотели перетереть с чужой жинкой?.. Циля, ты знаешь этого мелкого паскудника?

В лице Цили – ни кровинки.

– Всего-то на два слова, тет-а-тет, – не унимался мужичок.

– Я твои «теты-атеты» знаешь где видала?.. Во где!

Бабка Домна сложила фигу, «снялась с якоря» и пошла на мужика с таким видом, словно дрессировщица – в клетку с тигром.

– Да пошла ты, карга старая. – Мужичок смачно сплюнул под ноги…

Лёнчик вначале ничего не понял – слишком быстро все случилось. Мальчишка услышал звонкий короткий щелчок. Такой Лёнька слышит почти каждый день, когда сосед, пощелкивая кнутом, выгоняет корову Зорьку на пастбище.

Лёнька увидел, как прыщавый схватился за ухо и гадко выругался:

– Ах ты, старая ведьма!

А потом что было силы ударил бабушку Домну кулаком в грудь. Домна охнула, схватилась за сердце и покачнулась, еле удержавшись на ногах.

– Ба-ба-а! – заорал Лёнька и повис на руке, занесенной для следующего удара…

Мужика чуть не забили насмерть: Циля вцепилась в жидкую шевелюру прыщавого, Домна скрутила руки так, что послышался хруст суставов.

Вокруг собралась толпа, кто-то истошно кричал:

– Милиция! Милиция!

Лёнька вдруг сразу как-то устал и опустился на грязный асфальт. Вокруг него, источая ароматы, валялись пирожки – с капустой, с картошкой… Лёнька подобрал лежащий рядом пирожок, сжал в кулачке и горько заплакал.

– Где болит, мальчик?

– Где милиция?

– Где этот чертов Потапов?

И никто не догадался, что плачет Лёнька не от боли, а от того, что не смог защитить бабушку и спасти ее вкусные пирожки…

* * *

– Мамо, может, куриного бульону хотите? – Циля в десятый раз спрашивает об этом свекровь.

Домна второй день лежит среди высоких взбитых подушек и встает только по нужде.

Потапов, не дождавшись приглашения, сам явился в гости. Не снимая грязной обуви, он бесцеремонно ступил на разноцветный самотканый половичок, лежащий у порога. Лейтенант, не скрывая любопытства, обвел глазами комнату:

– Так-так, пристроилась, значит… к хорошим людям – под крылышко?

Потапов нехорошо улыбнулся. Циля выдержала его наглый и цепкий взгляд.

– Никшни, Потапов! – крикнула из-за занавески Домна. – Не смей забижать Цилю!

Потапов недовольно крякнул и опустился на табурет:

– Давай, Циля, рассказывай, что ты видела в тот день, а вернее – ночью.

Циля молчала.

– Хорошо, я тебе помогу… Ты видела кражу гастронома – ведь так?

Циля недоверчиво кивнула.

– Вот за это тебя как свидетеля и хотели убить, – удовлетворенно, будто и сам об этом давно мечтал, сказал Потапов.

Циля вдруг заметно занервничала:

– Гражданин Потапов… товарищ дорогой, их нашли? Всех нашли?

– Нашли бандитов, в городскую тюрьму вчера отправили.

– Слава тебе, господи, – подала голос Домна.

– Скажите, а Чека жив ли?

– Шо, старая любовь не ржавеет? – подмигнул Потапов и засмеялся.

Женщина как-то неумеючи размахнулась и ударила Потапова по щеке.

Лёнчик зажмурился от страха…

Потапов вдруг сник, достал платок:

– На самой окраине нашли вашего Чеку. Мертвым. Пять ножевых ранений.

– Как же так?.. Нет-нет… Как же так? – залепетала Циля.

Потапов впервые по-доброму взглянул на женщину:

– Может, побоялись, что он видел… Может, Чека и сам на след напал. Не знаю…

– Царствие небесное, – вздохнула Домна. – Жалко как – хороший был мужик.

– Повезло тебе, Циля Иосифовна, что в живых осталась: видно, спугнул кто-то… Так что надолго не прощаюсь – придется давать показания.

И Потапов ушел, а на столе остался лежать забытый им кипенно-белый носовой платок…

* * *

Вот она, окраина города! Где-то здесь нашел свое последнее пристанище Чека, а по паспорту – Иван Петрович Черкасов. Бурьян да крапива, дикая алыча и терн… Лёнчик кладет в рот несколько черных ягод и морщится, кисло – до горечи!

– Мамо, – цепляется Лёнька к Циле, – а когда мы поедем на море?

– Скоро, сыночек, скоро…

– В отпуск уйду – и поедем, – обещает Микола и обнимает жену за плечи.

– А я хочу, чтобы сестренка родилась! – набравшись храбрости, кричит Лёнчик в лицо матери и бежит в сторону дома.

Босые ноги его поднимают с грунтовой дороги легкое облачко пыли… Там, дома, Лёньку ждет бабушка, новая книга со сказками и вкусные бабушкины пирожки.

Со стороны вокзала, навстречу Лёньке, летит южный горячий ветер, донося знакомые с детства слова:

– Граждане… жиры! Поезд… осторожны… счастливого… пути.

Доброго тебе пути, Лёнька!

Полина Щербан

Родилась в 1991 году в Республике Казахстан. По специальности преподаватель иностранных языков и культур. Со школы работала внештатным корреспондентом в городских и региональных СМИ, вела авторскую колонку в газете «Челябинский рабочий». Участница региональных и итоговых «Мастерских – молодым писателям» от Ассоциации союзов писателей и издателей России (2022, 2023).

Финалист «Национальной премии молодых писателей» (2020), полуфиналист конкурса «Новая детская книга» (2022). Один из победителей конкурса «Твист» от издательства «Астрель-СПб» (2023). Живет в Челябинске.

Три дела джентльмена с улицы Роз
(«Настольное преступление», «Однажды в темной-темной библиотеке», «Мутно-зеленое дело»)

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Настольное преступление

Глава 1, в которой появляется усатый незнакомец

– Она разве должна так мигать? – спросила Розовая Ручка и покачала пучком из сиреневых и серебристых перьев. – Может, Сосиска ей провод перегрызла?

Такса по имени Сосиска, шустрая и вездесущая, действительно грызла все, что оказывалось на полу, отчего в квартире у Солнцевых в пределах ее роста всегда был идеальный порядок.

– Высота Сосиски – двадцать пять сантиметров и три миллиметра, она до провода не достает, – ответила, не глядя на нее, Линейка. – А вот ты мне мешаешь работать. Сделай-ка пару отрезков в сторону. – И, подвинув Ручку, продолжила замерять фигуры на изрисованном папой Лизы тетрадном листе.

Старый потрепанный Томик историй про Малыша и Карлсона аккуратно спустился с полки-надстройки – она стояла прямо на Лизином письменном столе и представляла собой три этажа из аккуратных квадратов, таких же белых, как сам стол и выдвижной ящик под ним. Том медленно зашаркал в сторону колонки, и при каждом движении скотч, которым был несколько раз проклеен его корешок, тихо шуршал.

– Кто эту молодежь поймет, – несколько раз пожал плечами он. – Вот во времена моей молодости совсем все было по-другому. Помню, когда у мамы Лизы появился фильмоскоп…

– Да уже сто раз слышали, – оборвал его Красный Фломастер. – Что с колонкой-то? Она, похоже, того.

В подтверждение его слов умная колонка снова вспыхнула и тут же погасла.

– Вывод один – не такая уж она и умная, – усмехнулся Учебник по Литературному Чтению за второй класс, который до появления на столе колонки считался здесь самым умным.

Официально он жил с другими школьными книгами на верхнем третьем квадрате полки, но в последнее время мама заставляла Лизу читать каждый день вслух и тренироваться для проверки техники чтения в школе. Поэтому Учебник практически все время проводил внизу на столешнице.

– Завидуй молча, – кинул Красный Фломастер.

– Это я, учебник, рекомендованный Министерством образования и науки Российской Федерации! Завидую какой-то колонке? – прогремел Учебник.

Зеленый Фломастер поднял колпачок из позы «собака мордой вниз», с которой он обычно начинал утренние занятия йогой, и протянул:

– Давайте лучше успокоимся.

Но Учебник уже двинулся в сторону обидчика.

Розовая Ручка взвизгнула и затрясла перьями, Томик «Малыша и Карлсона» отступил назад. В этот момент колонка снова вспыхнула и произнесла:

– Ошиб… ошибка… неизвестная… ошиб…

На рабочем столе воцарилась тишина. Даже Линейка отвлеклась от своей работы:

– Зигзаги-конусы! – нахмурилась она. – Это еще что значит?

– Все очень просто, дорогие друзья, – раздалось вдруг из-за настольной лампы. – Мы с вами имеем дело со злым умыслом.

Все повернулись на голос и уставились на незнакомца. На синей обложке небольшого тома красовалась загадочная надпись «Джентльмен с улицы Роз», а ниже были эти самые кусты роз нарисованы – они слегка загибались вправо и влево в форме пышных усов. От незнакомца пахло свежей типографской краской и новой бумагой, между страницами краснела тонкая атласная ленточка-закладка.

– А вы, простите, кто будете? – нарушил молчание Учебник по Литературному Чтению.

– Мое имя – детектив Маркюль Вуаро! Гроза преступного мира, главный…

– Да, поняли, поняли уже, – перебил Красный Фломастер. – Мама Лизы купила его в книжном и оставила на столе.

– Вы что-то говорили про преступника, – напомнил старый Томик.

Детектив несколькими быстрыми шагами пересек стол и указал на кнопку включения колонки.

– Видите это?

Жители стола переглянулись.

– Под кнопкой застрял инородный предмет. Моя интуиция подсказывает, что это неспроста! – Детектив поднял вверх указательный палец. – Кто-то умышленно вывел колонку из строя.

– Ну и что с того? – подал голос старый Томик. – К чему весь шум? Что нам до куска пластмассы?

– Порча имущества – тоже преступление, – возмутился Маркюль Вуаро.

Он встал в гордую позу и слегка усмехнулся, как всегда делал персонаж его книги, а затем с чувством произнес его коронную фразу:

– И я даю вам свое слово – преступник не уйдет от правосудия!

Глава 2, в которой помогают шагнуть навстречу опасности

Детектив скрестил руки на груди и посмотрел на остальные предметы.

– Итак, что мы имеем?

Он прошел по белой столешнице в сторону принтера, затем вернулся обратно, обогнув гору разноцветных обрезков.

– Орудием преступления наверняка послужил пистолет.

– Какой пистолет? – испугалась Розовая Ручка.

– Пистолет, как в моей истории!

– Это точно был не пистолет, – констатировал Учебник по Литературному Чтению.

Маркюль Вуаро задумался на секунду, а потом воскликнул:

– Тогда отравленный кинжал!

– Очень маловероятно, – снова отозвался Учебник.

– Что ж. – Детектив наконец подошел к колонке. – Ага! Орудие преступления – это тонкий светлый предмет под кнопкой включения! Предмет, похожий на…

– На бумагу, – сказал Красный Фломастер.

– Совершенно точно, на бумагу! – обрадовался детектив. – Я так и думал! Итак, бумага. Наверняка отравленная!

– Не смешите мои деления, – на секунду оторвалась от работы Линейка. – У нас тут нечем травить.

Детектив остановился и задумался.

– Что ж. Тогда просто бумага. И из этого следует…

Он замолчал и стал накручивать на палец свою красную закладку-ленточку.

– Что преступником может быть кто угодно, – закончил за него Учебник по Литературному Чтению. – Потому что Лиза с завидным постоянством оставляет на столе обрезки бумаги и черновики. Вот, полюбуйтесь.

Он указал на разноцветную горку.

– Это она вчера делала аппликацию для школы.

– Хм, да… Это верно, верно, – протянул Маркюль. – Тогда будем искать, у кого имелся мотив! – вспомнил он. – Мотив – это ключ к загадке!

– Кто-кто? – скривился Красный Фломастер.

– Не кто, а что, – закатил глаза Учебник по Литературному Чтению. – Это значит, кому колонка могла помешать.

Розовая Ручка, поблескивая стразами на тонких боках, сделала шаг вперед.

– Никто не желал ей зла, – захлопала она своими длинными ресницами. – Мы здесь живем очень дружно.

– Снимите розовые очки, – усмехнулся Учебник. – Колонку все терпеть не могут!

– Какие очки? – почесал колпачок Красный Фломастер, а Учебник продолжил:

– Вот ты, Ручка. Завидуешь, что колонка умеет менять цвета, а ты пишешь только розовым.

Ручка опустила глаза.

– Или фломастеры. Лиза за последнюю неделю ни разу не села рисовать.

– Ты на что намекаешь? – вскинулся Красный Фломастер, а Зеленый тут же возразил:

– Не надо ссориться, не нужно настраиваться на негатив.

– А что, фломастеры, – вспомнил Красный. – Почему все забыли про Линейку? Колонка ей работать мешала.

Жители стола как один уставились на Линейку, которая, не обращая внимания на споры, продолжала делать замеры, лишь изредка останавливаясь и подсчитывая что-то в уме.

– Мадемуазель Линейка, – обратился к ней детектив. – У нас есть основания полагать, что вы – преступница!

Линейка подняла на него взгляд и вздохнула:

– А мне, знаете ли, параллельно. У меня на всякие там колонки нет ни сантиметра времени. Мы с Простым Карандашом уже неделю работаем от зари до зари, от периметра до окружности – делаем для папы Лизы чертежи. А сегодня утром, стоило мне прилечь, Карандаш исчез, и теперь я не успею все сделать вовремя!

– Знаете что, – вдруг подала голос Ручка.

Она стояла рядом с колонкой и разглядывала торчавший из-под кнопки обрывок.

– А там ведь что-то написано…

Фломастеры, Учебник и Маркюль тут же окружили колонку.

– Это верно, – кивнул Учебник. – Похоже на букву «зэ» или «тройку».

– А вдруг это… – затряслась Ручка и покачнулась.

– Тот, у кого много бумаг с цифрами и буквами, – закончил за нее Учебник, понизив голос.

– Назовите имя негодяя, и я тут же призову его к ответственности! – воскликнул детектив, но на него зашикали со всех сторон.

Даже дерзкий Красный Фломастер с опаской посмотрел куда-то вниз и сказал тихо:

– С ним надо быть начеку. Настоящий псих.

Маркюль Вуаро нахмурился и обвел окружающих взглядом.

– Видите ли, – вздохнул Учебник. – Раньше Канцелярский Нож во всем помогал папе Лизы. Он и из картона вырезал, и из пленки специальной клеящей… Вся работа была на нем. А потом у папы Лизы появился специальный принтер.

– Он и со мной-то чертит теперь только наброски, – вставила Линейка. – По старой привычке. Остальное – на компьютере.

– И Канцелярский Нож так и не смог пережить этот удар, – сказал Томик «Малыша и Карлсона», который до этого молча наблюдал за происходящим. – Сказал, что его предали, и ушел. Это, знаете ли, очень непросто – найти свое место в мире, который постоянно спешит вперед.

– От него что угодно можно ожидать, – тихо сказала Розовая Ручка. – Но вы-то с ним поговорите.

Все уставились на Маркюля Вуаро.

– Я? – опешил детектив.

– Точно! – воскликнул Красный Фломастер. – Это по-любому Канцелярский Нож! Уж вы-то ему зададите жару.

Жители письменного стола одобрительно зашумели.

– Конечно, – неуверенно ответил детектив. – Давайте его позовем.

– Позовем? – усмехнулся Красный Фломастер. – Да его уже больше года никто не видел.

– Но вы не переживайте, – сказала Розовая Ручка. – Мы знаем, где он живет. Вам только нужно спуститься в Темный ящик.

– Темный ящик? – округлил глаза Маркюль.

Жители стола подвели детектива к краю, затем Линейка свесилась вниз и схватилась за выпирающую ручку. Учебник по Литературному Чтению и Красный Фломастер дружно подтолкнули ее, но выдвижной ящик не поддался. Тогда подналегли остальные, и ящик стола наконец отъехал на несколько сантиментов.

– Вам туда. – Старый Томик указал на темную мрачную щель.

Маркюль неуверенно заглянул внутрь.

– Настраивайтесь на позитив, посылайте ему лучики добра! – подбодрил его Зеленый Фломастер.

Детектив снова посмотрел вниз и в нерешительности занес ногу над краем столешницы. В этот момент несколько пар рук помогли ему бесстрашно шагнуть навстречу опасности.

Глава 3, в которой появляется тот. кто «способен на все»

Ящик оказался глубже, чем казалось снаружи, и Маркюль пролетел расстояние почти в два своих роста, прежде чем приземлился на что-то пружинистое и скользкое. Он посмотрел под ноги – в подложке от бумаги для принтера лежали разноцветные обрезки пленки-самоклейки. Треугольники, кружочки, буквы… В небольшом серебряном квадрате детектив увидел косое отражение своего испуганного лица.

Маркюль отклеил от ноги красный ромб и с опаской посмотрел вглубь ящика. Там было темно, в беспорядке лежали старые чертежи вперемешку с набросками и кусками картона. На большинстве листов были буквы и цифры, так что любой из них мог быть использован как орудие преступления. Повторяя себе, что он – представитель закона и ему нечего бояться, Маркюль осмотрел ближние из бумаг и, к своему облегчению, не нашел ни одной подходящей.

Сделав пару шагов, детектив наткнулся на циркуль и старый, затвердевший от времени ластик. Он попытался растолкать их и спросить, где найти Канцелярский Нож, но они спали так крепко, что даже не пошевелились во сне, – значит, рука человека не касалась их уже очень давно, возможно, несколько лет.

– Мсье Канцелярский Нож, – позвал детектив, и его голос зазвучал неестественно высоко, будто он собрался распеться.

Раздвигая бумаги, Маркюль стал медленно пробираться вглубь ящика. Вдруг он явно ощутил на себе чей-то взгляд. Том попытался повернуться, но в этот момент тонкое лезвие коснулось его обложки.

– Стой. Где. Стоишь. – За спиной у детектива раздался холодный, как металл, голос, от которого у Маркюля по страницам пробежал мороз.

– Я всего лишь…

– Молчать, – отрезал Канцелярский Нож. – Один лишний звук – и от тебя останутся жалкие клочки.

Маркюль зажмурился и притих, Канцелярский Нож тоже не говорил ни слова. Так они простояли несколько минут, пока Нож наконец не подал голос:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Но я не трогал колонку. И поэтому я сейчас медленно уберу лезвие, и мы поболтаем.

За спиной у детектива раздался щелчок, затем еще три один за другим.

– Иди вперед, только без резких движений.

Когда Маркюль прошел больше половины ящика и сделалось совсем темно, сбоку от него вдруг включился свет – он шел от маленького беспроводного ночника-уточки. В этой части ящика вместо бумаг лежали одна на другой объемные фигуры из картона и самоклеящейся пленки: домики с детально выполненными окошками и дверьми, многоугольники, буквы, мебель.

– Впечатляет? – спросил Канцелярский Нож.

Он вышел вперед, и детектив наконец смог разглядеть того, кто, по словам обитателей, стола, «был способен на все». Нож был ростом ниже, чем детектив, с прочным корпусом из яркого желтого пластика. Но, несмотря на жизнерадостный цвет нового знакомого, Маркюль еще явственнее почувствовал, что с ним лучше не связываться: сверкнувшее идеально острое лезвие было тому лучшим подтверждением.

– Вы сами сделали? – Маркюль надеялся, что разговор о фигурах хоть немного разрядит обстановку.

– Это еще ерунда, – горько усмехнулся Нож. – Видел бы ты, какой я однажды вырезал макет города. Но это все равно уже в прошлом. Давай к делу. Они сказали тебе, что это я испортил колонку?

Детектив нехотя кивнул.

– Так вот передай им, что не получится спихнуть на меня вину. Обрати внимание, с каким трудом открылся ящик. Он заедает уже больше месяца, и открыть его можно только снаружи. Я не могу выйти сам, даже если захочу.

– Ну что ж, спасибо за уделенное время. – Маркюль сделал два небольших шага к выходу.

– Торопишься? – усмехнулся Канцелярский Нож. – Не хочешь, чтобы я рассказал, что знаю?

– Но вы ведь были в ящике? – нахмурился детектив.

– И здесь прекрасная слышимость, – ответил Нож с улыбкой. – Я не видел преступника, но я его слышал. Садись.

Он указал на большой картонный диван, и Маркюль послушно сел.

– Колонку испортили утром, – заговорил Нож.

– Почему вы в этом так уверены?

– Потому что в последний раз она работала вечером – Лиза слушала перед сном сказку. Ночью шуршали бумаги и тихо стучали – думаю, это работали Линейка с Простым Карандашом. К Колонке они не подходили. Утром у стола был папа Лизы, но он приблизился всего на пару секунд и к другой стороне. Зато после него кое-кто ходил к колонке…

Маркюль весь напрягся, и Канцелярский Нож это явно забавляло. Он выждал еще несколько секунд, а затем продолжил:

– Я слышал троих. Сначала – тихие глухие шаги и шелест. Через некоторое время – цокающий звук.

– А третьи?

– Шорох у принтера.

– У принтера? – удивился детектив. – Но это далеко от колонки.

– Далеко, – согласился Нож. – Но та, что живет у принтера, могла видеть преступника.

– Разве там кто-то живет? – усомнился Маркюль.

– Будь уверен.

Детектив задумчиво провел рукой по своим усам-кустам на обложке и поблагодарил Нож. Тот взял несколько разноцветных кубов и прямоугольников и подложил их у щели, чтобы Маркюль смог выбраться наружу.

– Передавай Линейке привет, – сказал на прощание Нож, но тут же добавил: – Хотя нет, не стоит.

Он развернулся, сверкнул лезвием и исчез в глубине ящика.

Глава 4, в которой за принтером кто-то живет

Наверху Маркюля встретили как героя.

– Я же говорил – зададите ему трепку, – похлопал его по обложке Красный Фломастер.

– Ну, в общем, – замялся Маркюль и быстро перевел тему разговора: – Кто живет за принтером?

Розовая Ручка удивленно качнула перьями:

– А с чего вы взяли…

– Не морочь ему голову, – перебил Красный Фломастер. – Сама ведь говорила, что она может жить там.

– Но ее уже полгода никто не видел, – возразил Томик «Малыша и Карлсона».

– Разрешите мне внести ясность, – обратился Учебник по Литературному Чтению к детективу. – Речь идет о Шпионской Ручке – подарке от дедушки на Лизин день рождения. У нее и исчезающие чернила, камера и фонарик. Только вот из-за истории с исчезающими чернилами и пропавшей вместе с ними проверочной работы Лизе запретили носить ручку в школу.

– И после этого она исчезла, – закончил за него Зеленый Фломастер.

Маркюль задумался, но его мысли прервал непонятный звук.

– К-ка… к-ка…

Жители стола стали крутиться по сторонам. В этот момент колонка вспыхнула и зазвучала громче:

– Кар… кар… кар…

Детектив бросился к ней, но она еще раз вспыхнула и затихла.

– Может, колонка запомнила что-то о преступнике? – тихо предположила Розовая Ручка. Детектив вместо ответа накручивал на палец свою закладку-ленточку, от чего она стала похожа на макаронину-спиральку.

– Есть только один способ все узнать, – наконец сказал он и двинулся к дальней части столешницы.

Все, кроме Линейки, поспешили за ним. Она на секунду отвлеклась, пробормотала в очередной раз, что ничего не успевает, и снова уткнулась в работу.

Черный блестящий принтер возвышался на белом столе, как неприступная башня. Рядом стояла коробка с бумагой и запасным блоком чернил, на крышке принтера лежало несколько черновиков с Лизиным школьным докладом.

– Мадемуазель Шпионская Ручка, – подал голос детектив. – Нам нужно задать вам несколько вопросов. Речь идет о преступлении!

Никто не откликнулся.

– Ее, может, там вообще нет, – сказал старый Томик. – Знаете, что я вот тут вспомнил? Когда Лизина бабушка была маленькая, ей тоже подарили…

– Поторопитесь, вы меня отвлекаете, – крикнула Линейка. – У меня еще работа, а вы ни на сантиметр не продвинулись.

– Мадемуазель, – повторил детектив, но в этот момент кто-то ответил прямо у него за спиной:

– Говорите быстро, за мной могут следить.

Маркюль Вуаро повернулся на голос, но его обладательница резко дернулась в сторону, сделала тройной кувырок и запрыгнула на принтер.

– Скажите, что вы делали сегодня…

– …в семь пятнадцать утра, когда вывели из строя колонку? – закончила за него Шпионская Ручка, резко пригнулась и скатилась за коробку с бумагой.

– Откуда вы знаете? – изумился детектив.

– Я за всеми тут слежу, – раздался голос Ручки у Маркюля за спиной, так что он подпрыгнул от неожиданности. – Было темно, и я заметила на столе какое-то движение, хотя обычно все в это время спят.

Шпионская Ручка надела темные очки и оглядела комнату.

– Все чисто, – кивнула она.

– Что чисто? – не понял Красный Фломастер.

Ручка продолжила:

– Я включила камеру и стала снимать.

Она нажала на кнопку у себя на колпачке, и на белой поверхности стола появилось изображение. Все затаили дыхание. В темноте было заметно движение рядом с колонкой, затем та странно вспыхнула, и рядом с ней что-то блеснуло. В следующий момент отворилась дверь в детскую, раздался лай, и запись закончилась.

– И все? – поднял брови Красный Фломастер.

– Потом зашла мама Лизы с Сосиской. Она сделала семь шагов по диагонали и положила на стол книгу.

– Все верно, – подтвердил детектив. – Это был я.

– Затем забрала чертежи Лизиного папы и сделала шесть шагов обратно. Мама была одета, чтобы отправиться с Лизой на прогулку. Собака тоже была одета, она дважды тявкнула и один раз прыгнула, – закончила Шпионская Ручка.

– А Простой Карандаш вы случайно не видели? – с надеждой спросила Линейка, которая все-таки присоединилась к остальным.

Шпионская Ручка сдвинула брови и задумалась.

– Нет, – наконец сказала она и резко обернулась в сторону прихожей: – Мне пора, они вернулись.

Она сделала сальто назад и скрылась за принтером. А через секунду послышался звук ключа, и за дверью раздался лай Сосиски.

Глава 5, в которой на помощь приходит Изольда

Маркюль схватился за голову и стал ходить взад-вперед по столу.

– У меня осталось совсем мало времени, чтобы решить это дело, – бормотал он. – Скоро мама Лизы заберет меня со стола.

– Может, вам расслабиться и послушать свой внутренний голос? – предложил Зеленый Фломастер. – Отвлечься.

– Точно! – воскликнул детектив. – Послушать!

Канцелярский Нож говорил про цокающий звук.

Шпионская Ручка сказала, что рядом с колонкой что-то блеснуло… Что это могло быть?

Он внимательно обошел колонку по кругу, а затем слегка уперся в нее и сдвинул ее в сторону.

– Ага! А это что?

Под колонкой виднелась еле заметная розовая линия.

Все обернулись на Розовую Ручку, которая округлила глаза и затрясла перьями.

– Это не то… я не…

– Буду прямолинейна, – сказала Линейка, – только Розовая Ручка у нас блестящая.

И она выразительно посмотрела на ее стразы.

– Значит, это вы ходили к колонке утром? – строго спросил детектив.

– Я только хотела посмотреть, как она светится… А она раз – и вспыхнула! И я так испугалась!

Потом она вдруг сложила руки на груди и обратилась к Томику историй про Малыша и Карлсона:

– Скажите, что я ее не трогала! Вы ведь все видели!

– Ну да, – неуверенно закивал он. – Не трогала.

– Секундочку, мсье, – нахмурился детектив. – А вы что там делали?

– Так я это, – сказал Томик, – мне не спалось. Бывает у меня такое, возраст все-таки…

– То есть вы были там, а значит, видели, куда скрылся преступник, – стал наступать на него детектив. – И теперь его покрываете!

– Вы знаете, кто преступник? – взвизгнула Розовая Ручка.

– О да, я догадываюсь, – продолжал наступать Маркюль. – Кто-то, кто загадочным образом исчез утром! Кто-то, кто начинается на «кар»!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.