Александр Федоров
Великий Север. Хроники Паэтты. Книга VII

Пролог. На краю пропасти

Город шлюх и мошенников всех мастей! Даже сейчас, когда давно минула полночь, он всё ещё не спал. Этот город не спал никогда. Бордели, таверны, всевозможные притоны – всего этого здесь хватало в избытке! Иногда Линду казалось, что здешние жители рождаются лишь для того, чтобы развратничать, бражничать и обжираться. Ненавистный, презираемый город!..

Когда-то давно (во всяком случае, так казалось ему теперь) Линд мечтал оказаться в Кидуе – великой столице величайшей империи. Едва выучившись ходить, он только и мечтал, что о карьере военного. Благородство его рода давало надежду на быстрый рост по службе, и Линд много раз представлял себя величественным центурионом, восседающим на белоснежном коне, а за спиной – легион в лучах закатного солнца…

Вместо этого – тёмные захламлённые улицы и три городских стража в нескольких шагах позади. Линд Ворлад – лейтенант городской стражи Кидуи. Мягко говоря – немного не то, о чём он мечтал. Но службу не выбирают. Как оказалось, рекрутёры боевых легионов не выстраиваются в очереди в ожидании отпрысков провинциальных дворян…

Впрочем, дослужившись до капитана стражи, он вполне сможет претендовать на должность командира манипулы в армии, а это – какой-никакой старт для будущей карьеры! Поэтому-то Линд безропотно в течение уже двух с лишним лет нёс свою службу, и нёс её безукоризненно.

В самой по себе должности командира городской стражи нет ничего плохого. Времена нынче были мирные и спокойные, поэтому многочисленные легионы великой Кидуанской империи просто пылились, позабытые на её отдалённых окраинах. В этом смысле узкие улочки бедных кварталов могли принести куда больше боевого опыта, если можно назвать так редкие стычки с городской шпаной и успокоение перепивших буянов. Не говоря уж о том, что служба – есть служба, где бы она ни была, и здесь, во всяком случае, Линд Ворлад мог принести куда больше пользы государству.

Но в службе этой был один серьёзный недостаток – город, которому Линд служил. Молодой парень, прибывший сюда с далёкого побережья Серого моря, где он провёл всю свою сознательную жизнь, никак не мог приноровиться к тому, что увидел в столице своей империи.

Кидуа походила на старую жирную шлюху с дряблой кожей, тщательно замазанной слоем белил и румян. Пошлая, развратная, циничная и сильно потасканная шлюха, развалившаяся в раззолоченном будуаре, бесстыдно демонстрирующая свою порочность и не замечающая брезгливых взглядов тех, что вились около неё ради собственной выгоды.

Казалось бы, с городом всё было в порядке. Большинство сослуживцев Линда искренне не понимали, за что тот ненавидит Кидую, ведь город буквально сиял от лоска. Впрочем, по мнению Линда он скорее лоснился, как лоснится от пота в жаркий день дешёвая портовая шлюха. Все эти кичливые фасады в центре города, всё это искушённое изобилие, в котором купались так называемые уважаемые горожане, не могли перебить убогость и безнадёгу вот этих кварталов, по которым шёл патруль, и безнадёжную, смиренную нищету её обитателей.

Безнадёжность этой нищеты была ещё и в том, что значительная часть населения города ничего не хотела делать, чтобы выбраться из неё. Они гордились тем, что мудрые императоры Кидуи отменили налоги для всех, чей доход не превышал сорока восьми оэров¹ в неделю на человека, и благословляли Дни изобилия, которые устраивались не реже двух раз в месяц, и во время которых всем желающим бесплатно выдавалось по четверти бушеля² зерна. Для подавляющего большинства столичных жителей этого было вполне достаточно, чтобы считать себя счастливыми.

Когда Линду выпадало стоять в оцеплении во время Дней изобилия, его буквально передёргивало от отвращения, когда он видел вокруг множество молодых и не очень людей, с хохотом тянущих на себе пыльные мешки с залежалым зерном, от которых вполне явственно тянуло затхлостью. Это был не народ – это было самое настоящее быдло, вызывающее у молодого гвардейца лишь омерзение и брезгливость.

Сложно сказать – поразила ли данная напасть прочие города империи, или это было лишь особенностью Кидуи. Линд за свою жизнь побывал лишь в нескольких городах, да и то проездом – когда направлялся на службу. Хотелось надеяться, что ещё не вся империя поражена этой гнилью. Во всяком случае, на севере, откуда Линд был родом, ничего подобного не было. Там люди по-прежнему добывали свой хлеб трудом. Хотя, говоря откровенно, он ведь жил в имении отца, а не в городе.

Иногда молодой человек подумывал о том, чтобы бросить всё и подать заявление на вступление в легион – пусть даже простым легионером. Просто для того, чтобы покинуть ненавистный ему город. Но Линда останавливали два обстоятельства. Первое – реакция отца. Тот вряд ли понял бы, если бы сын отказался от офицерского чина и сделался рядовым. А второе…

Линд, к сожалению, был живым свидетелем тому, как вместе с городом сгнила и его стража. Коррупция, лень, карьеризм и тупость – пожалуй, этими словами можно было бы вполне точно описать то, что происходило в городской гвардии. И Линд, признаться, очень боялся, что, оказавшись в войсках, обнаружит там то же самое. А потому он медлил.

Впрочем, была и третья причина. Вот уже несколько месяцев он был помолвлен с девушкой по имени Кимми, а осенью они планировали сыграть свадьбу. Тащить молодую жену, выросшую в респектабельном районе Кидуи, куда-то на задворки империи не хотелось. А потому, скрипнув лишний раз зубами, Линд Ворлад продолжил свой ночной обход…

***

В своё время бывший канцлер государственной безопасности Ливьер, на склоне лет сделавшийся весьма известным мыслителем, в своём главном труде «Политика как искусство» писал: «Не каждая империя может пережить войну, но никакая не переживёт слишком долгого мира».

Наряду с этой мыслью Ливьер выдал немало других столь же противоречивых перлов, но именно спорность его позиции и привлекла к нему такое внимание просвещённой публики, сделав одним из самых упоминаемых политических философов последних десятилетий. Впрочем, далеко не всегда его упоминали в позитивной коннотации, а некоторые и вовсе считали труды Ливьера опасными для общества.

Так или иначе, но вот уже почти полвека Кидуанская империя жила без войн, в том самом ненавистном Ливьеру мире, который он описывал густыми неприглядными красками. «Империи строятся железом и кровью, и лишь железо и кровь поддерживают их дальнейшее развитие. В существовании любой империи нет никакой иной логики, кроме логики подчинения. Подчинения одних народов другим, подчинения населения своим властителям, подчинения всего общества высшей необходимости. Империя – это один огромный военный лагерь, постоянно живущий на осадном положении. Лишь так можно мобилизовать множество народов для достижения общей цели. Отказ от этого мировоззрения рано или поздно приведёт к хаосу и гибели государства».

Однако же, в 1967 году Руны Чини³ ничто не указывало на справедливость сварливых пророчеств старого философа. Напротив, Кидуанская империя была сильна как никогда. Саррасса – единственный соперник её на континенте, давным-давно уже не представляла собой серьёзной угрозы. Скорее наоборот – южная империя заискивала перед своим северным соседом, осознавая, что тот явно доминирует во всём.

Действительно, Кидуа не только была едва ли не втрое больше Саррассанской империи, она была вдесятеро богаче, а её армия почти впятеро превосходила армию Саррассы. И это было весомой гарантией того, что на Паэтте будет мир. По крайней мере, до тех пор, пока этого хочет Кидуанская империя.

Впрочем, нельзя не заметить, что та в последние десятилетия заметно растеряла свой воинственный пыл. Столетия минули с тех пор, как империя с жаром и целеустремлённостью покоряла север. Палатий уже давно был одной из провинций Кидуи, и современникам казалась, что так было всегда. То же самое касалось и Прианурья, и Загорья (точнее, его северной части, именуемой Пунтом). Теперь, спустя почти четыре тысячи лет после образования Кидуанской империи, у неё практически не осталось врагов.

По сути, кроме Саррассы были лишь северные варвары с Келлийских островов, которые так и не сделались частью империи, да кочевые народы дорийцев, населяющие степи южнее Пунта. Впрочем, ни те, ни другие не причиняли слишком уж много неприятностей, чтобы правители Кидуи всерьёз решили разобраться с ними. Они не стоили тех экономических и людских потерь, которые принесла бы неизменно затяжная и малоэффективная война так далеко от основных территорий империи.

Кидуанская империя находилась на пике своего могущества. Разумеется, общепринятой была точка зрения, что золотой век империи уже позади, и что пришёлся он на правление благословенного императора Дистрита Златоглавого, правившего на закате Руны Хесс⁴, чьё имя было увековечено несколько сот лет назад в названии первого месяца лета, именуемого прежде бесогоном. Впрочем, так считали обычно лишь относительно образованные граждане империи, хотя бы поверхностно знакомые с историей. Прочие же, коих было большинство, полагали, что застали самые благословенные времена расцвета своего государства.

Если не слишком-то придираться, то такая точка зрения вполне имела право на существование. Каждый житель империи мог по праву гордиться необъятностью и богатством её земель. В распоряжении Кидуи были и великолепные дремучие леса – неиссякаемый источник древесины; и возделанные поля центральной части, а главное – в пунтийском Загорье; и серебряные рудники Анурских гор. Величайшая река Паэтты – Труон – также целиком и полностью принадлежала великой империи.

И действительно – экономически Кидуа была сильна как никогда. Закрома её ломились от зерна – его было столько, что цены на хлеб грозили рухнуть ниже любых разумных границ. Но император и тут нашёл приемлемый выход – государство скупало зерно по фиксированным ценам, чтобы всегда иметь по крайней мере трёхлетние запасы на случай каких-либо катаклизмов. Ежегодно императорские амбары пополнялись свежим урожаем, а старое зерно двух-трёхлетней давности просто раздавалось населению, повышая всенародную любовь к своему правителю.

Если хлебные закрома были полны зерна, то казна была полна серебра, золота и даже мангила. Несмотря на то, что, по сути, единственным торговым партнёром Кидуи была Саррасса, южная империя готова была потреблять значительную часть продукции своего соседа, щедро расплачиваясь за это калуянским золотом. Подобное изобилие, в свою очередь, позволило снизить налоги с малоимущих, или даже вовсе убрать их, что также повышало градус народной любви к своему императору.

Впрочем, некоторые учёные скептики склонны были видеть в данной ситуации возможные негативные последствия для экономики. Внешняя торговля, ограниченная лишь одной страной, не могла стать мощным стимулятором роста. Внутренние потребности империи же в значительной степени определялись её собственными возможностями, и это тоже снижало потенциал развития. Стабильность грозила обратиться стагнацией, и в существующих реалиях разрешить эту проблему не представлялось возможным. Кидуа и Саррасса превратились в двух огромных рыбин в небольшой лохани, и теперь им грозила медленная смерть от удушья.

Но подобные пессимистичные настроения, нужно отметить, не были популярны ни в народе, ни в элитах, оставаясь уделом отдельных книжных червей.

Однако же, появление в последние десятилетия философов вроде того же Ливьера и подобных ему недовольных ворчунов было неслучайным. Другой мыслитель – Тробиран – тоже значительную часть жизни проведший на высоких государственных постах и умерший всего несколько лет назад, писал куда более жёстко и даже нелицеприятно.

«Фермеры, поставляющие телятину к королевскому дворцу, придумали, как сделать мясо телёнка особенно мягким. Для этого животное привязывали особым образом, практически лишая движения. Телёнок вволю ел, быстро жирея, и даже, кажется, был вполне доволен положением дел, а мясо его действительно выходило нежным и вкусным. Но этот телёнок, вздумай фермер отвязать его и отправить на пастбище с другими коровами, наверняка погиб бы.

Наша империя подобна тому телёнку. Мы разжирели и, пожалуй, больше не способны развиваться. Положение доминанта на континенте связало нас не хуже фермерских верёвок. Что будет, если однажды нам придётся столкнуться с опасностью? Справятся ли с нею привыкшие к благоденствию правители, отвыкшие от войн войска, обленившееся население? Мясо империи сейчас вкусно как никогда, спору нет. Вот только кто и когда вонзит в него свои зубы?..»

И пусть пророчества Тробирана, Ливьера и им подобных выглядели чересчур мрачно; и пусть подавляющее большинство лишь ухмылялось в ответ на них, в пику Тробирану сравнивая империю не с телёнком, а с громадным медведем, для которого нет угрозы во всём лесу; но всё же нельзя было не согласиться, что в чём-то эти достойные господа были правы.

Во многих землях Кидуанской империи пустели деревни – колоны не желали возделывать поля, предпочитая отправляться на заработки в города, ведь хлеб с избытком шёл нескончаемым потоком из Загорья, так что продать с трудом добытый урожай можно было лишь за сущие гроши. А введённые императором Гривароном Дни изобилия развратили часть населения, решивших, что теперь можно либо вовсе не работать, либо же перебиваться случайными заработками.

Не всё ладно было и в армии. С одной стороны, сейчас армия Кидуанской империи была велика как никогда. Десятки легионов раскинулись вдоль её границ на севере и юге, и их по старой памяти продолжали именовать «боевыми». Также десятки легионов располагались по всей территории Кидуи, и их именовали «резервными». Но правда была в том, что теперь, спустя десятилетия после окончания последней маломальской войны, разницы между ними не было никакой.

А в армии процветали кумовство и воровство. Война – это решето, которое неустанно отсеивало слабых и никчёмных – теперь не давала возможности продвигаться по службе, коль уж войн больше не было. Все хоть сколько-нибудь перспективные командные должности были заняты отпрысками кидуанской знати, а в случае какой-нибудь нелепой и трагической смерти одного из них место тут же занималось младшим братом или кузеном.

Армия превратилась в большую кормушку, откуда можно было тащить что угодно, не слишком-то опасаясь последствий. Государство не скупилось на армию, но при этом и не слишком-то интересовалось тем, каково жилось простым легионерам. Разумеется, этим бессовестно пользовались офицеры всех уровней. В Кидуе и других крупных городах империи вырастали всё новые помпезные особняки, принадлежащие бесчисленным центурионам и легатам, а их новые хозяева, бряцая начищенными до блеска латами, посещали театры, модные ресторации и балы, в то время как их подчинённые кормили комаров в топях Палатия.

Ну а что касается политических элит, то в целом, конечно, они с огромным удовольствием нырнули в эту эпоху кажущегося благоденствия, лёгкого разврата и безмятежной легкомысленности. Казалось, что устоявшийся десятилетиями, если не столетиями, этот порядок вещей будет теперь неизменным всегда, и, разумеется, это вполне устраивало всех, включая и самого императора Гриварона. В этом смысле наступивший 1967 год Руны Чини, казалось, ничем не отличался от всех предыдущих…

***

Снова шум в одной из таверн… Линд Ворлад брезгливо вздохнул, понимая, что придётся окунуться в эту атмосферу шума и зловония, но махнул рукой своим парням и направился туда. Похоже, внутри кипела нешуточная драка, потому что ор стоял такой, словно там кого-то убивали. Гремели опрокинутые столы вперемешку с бившейся посудой, визжали пьяными голосами потаскухи, сквернословие сотрясало небеса.

Когда наряд стражи уже подходил к таверне, дверь распахнулась, и оттуда выскочил потный испуганный человек в засаленном фартуке – не иначе, как хозяин этого притона. Отчаяние читалось в его лице, а руки тряслись. Странно, можно подумать, он впервые попадал в подобные переделки!..

– Хвала богам!.. – воздевая руки к небу, облегчённо прорыдал трактирщик, завидев в темноте кирасы стражников. – Сюда, сюда, господа! Помогите! Они сожгут мою таверну!..

Толкнув старика, из дверного проёма выскочила помятого вида девица самого вульгарного вида. Её рубашка была распахнута, выставляя напоказ некрасивую обвисшую грудь. Девица истошно визжала, прижимая ладонь к уху. Сквозь пальцы её сочилась кровь. Не разбирая дороги своими остекленевшими глазами, она, не переставая визжать, бросилась по переулку, исчезая в темноте. Следом за ней из кабака выскочила и её товарка, имевшая столь же неприглядный вид и визжавшая столь же громко и противно, и тоже ломанулась прочь, едва не налетев на подошедшего Линда.

– Прочь! – не церемонясь, рявкнул Линд, довольно грубо отталкивая трактирщика со своего пути.

Он презирал этого потного замухрышку также, как и всю прочую шваль, обитавшую в этом притоне. Вся эта грязь человеческая и не могла вызвать ничего кроме омерзения. Именно из-за подобных субъектов он так ненавидел Кидую.

Внутри было сумрачно – почти темно. Красные слабые отсветы давал потухающий очаг, да коптили две-три масляные лампы на стенах. Наверняка до начала драки ещё несколько светильников освещали столы, но теперь они валялись в груде обломков и осколков. Вонь дешёвого алкоголя, немытых тел и дурной травы, смешиваясь, едва не сшибала с ног.

В этой зловонной тьме копошился шумный клубок. Сколько именно человек участвовало в потасовке – Линду было не разглядеть, да это было и неважно.

– А ну стой! – рявкнул он так, что загудели деревянные стены.

Драка прекратилась не сразу – видно кто-то вошёл в такой раж, что то ли не слыхал окрика, то ли решил его проигнорировать.

– Никому не шевелиться! – ещё больше разъяряясь, гаркнул Линд. – Огня!

Последняя фраза относилась к его подчинённым. У каждого гвардейца с собой был факел, который по инструкции постоянно должен гореть. Но факелы сгорали довольно быстро, и тогда бы приходилось таскать с собой их целыми связками. Кроме того, иногда они играли дурную службу – глаза привыкали к свету, и окружающая тьма, в которой могли прятаться самые разные подонки, становилась непроницаемой для стражников. Поэтому-то, в нарушение инструкции, каждый стражник брал с собой лишь по одному факелу, зажигая его в случае необходимости.

Вскоре пропитанная смолистым варом ветошь вспыхнула, и Линд взял горящий факел из рук гвардейца. Довольно небольшое пространство кабачка осветилось. Ворлад наконец смог разглядеть картину побоища.

Внутри было человек шесть или семь. Из них двое, не шевелясь, лежали на грязном полу, тогда как остальные, боязливо щурясь, глядели на подоспевших солдат. По лицам их текла кровь, а один из стоявших привалился к столбу, поддерживающему потолок. Было видно, что без помощи он стоять не мог.

– Выходите все наружу, – прорычал Линд, делая шаг назад, в свежую прохладу ночной улочки. – По одному, и без глупостей!

Больше всего на свете ему сейчас не хотелось разбираться с этой швалью. Кто прав, кто виноват – какая разница? Этот мусор, эти отбросы были виноваты уже одним фактом своего существования. А в деталях пусть разбирается местный префект. Линд и его люди просто отведут всех, включая трактирщика, в ближайшую караульную башню, и запрут до утра. А там пусть с ними разбирается кто хочет!..

Спустя примерно три четверти часа они вновь шли по тёмным улочкам. Настроение почему-то испортилось, хотя ничего из ряда вон выходящего не произошло – обычная работа. Всего через каких-нибудь пару часов они наконец вернутся в казармы, и тогда Линд сможет пойти домой, чтобы отоспаться. К тому времени уже начнёт светать – дистритий⁵ подходил к концу, так что солнце не очень-то засиживалось за горизонтом.

– Что за дрянь?.. – внезапно прислушиваясь, буркнул он.

Отряд остановился, напряжённо вслушиваясь в странный, необычный звук. Было похоже, что где-то вдали бьют колокола.

– Это в Кинае, – заметил один из гвардейцев. – Похоже, там тревога.

– Пожар, что ли?.. – проворчал Линд.

Пожары были не редкостью, но обычно они не вызывали такого переполоха. Чтобы породить такой истеричный шум, должно гореть, пожалуй, полгорода. Однако зарева видно не было.

– Дьяволы их разберут, – как-то равнодушно пожал плечами другой солдат. – Чего они там трезвонят…

Вообще-то, и Линду вроде бы не стоило переживать – мало ли, что там у этих кинайцев случилось! Кидуанцы всегда с пренебрежением смотрели на город-спутник. Но отчего-то этот далёкий жалобный гул отзывался в самом нутре лейтенанта, заставляя сердце тоскливо сжиматься. Предчувствие непоправимой беды на мгновение пронзило мозг, но Линд поспешил от него отмахнуться – ну что страшного, в самом деле, могло бы случиться?..

Когда спустя четверть часа один за другим забили колокола Кидуи, Линд, махнув своим парням, бросился на звук ближайшего из них. Это оказался довольно неказистый арионнитский храм, на невысокой колоколенке которого всклокоченный неопрятный жрец неистово дёргал верёвку.

– Что случилось? – крикнул Линд, не слишком-то надеясь, что оглушённый звоном священник его услышит.

Однако тот, вероятно, увидел подбежавших стражников, а также ещё несколько заспанных горожан, недоумённо выползавших из своих трущоб, потому что, на мгновение перестав звонить, завопил:

– Вторжение! Вторжение! На Кинай напали! Война!..

Глава 1. Линд

Линд знал, что он родился в городе – небольшом городке Руббаре, находящемся всего в десяти-двенадцати милях⁶ восточнее Кидуи. Но он не помнил этого периода своей жизни, равно как не помнил и городка Руббар. Маленькому Линду не было ещё и года, когда его отец со всем семейством был отправлен на побережье Серого моря, получив должность интенданта двенадцатого легиона империи.

Отсюда, из здешней глухомани, расстояние в двенадцать миль не было хоть сколько-нибудь существенным, а потому в глазах палатийцев Довин Ворлад был самым настоящим столичным жителем. Не говоря уж о том, что Довин был весьма родовит, о чём не уставал напоминать всем окружающим любыми доступными ему способами.

В общем, прибыв в гарнизон, новоиспечённый интендант не пожелал жить в бараках и палатках, а потому довольно быстро переселился в поместье местного феодала со свойственной ему бесцеремонностью. Впрочем, последний не слишком-то огорчился, поскольку столичный щёголь, во-первых, был весьма щедр, стремясь поддерживать свой статус, а во-вторых, он с большим энтузиазмом взялся за переустройство поместья, чтобы придать ему больше лоска, благо должность интенданта гарнизона потенциально была весьма и весьма прибыльной, а особенной щепетильностью барон Ворлад не страдал.

Поэтому Линд вырос в этом поместье, считая его своим домом, что, откровенно говоря, не сильно отличалось от действительности. Дело в том, что семейство того самого феодала теперь проживало в просторном флигеле, тогда как основной дом находился в полном распоряжении нагловатого гостя. За минувшие четырнадцать лет, похоже, даже сам хозяин поместья позабыл, как оно было прежде.

Линд очень гордился своим отцом. Довин Ворлад явно кичился своей военной должностью, а потому при любом случае облачался в кирасу и шлем с плюмажем, и даже в домашней обстановке ходил в сюртуке военного кроя. Линду он казался едва ли не божеством, и, наверное, едва ли не первой осмысленной мечтой мальчика стала военная карьера.

Довин умел подать себя. Будучи, по сути, всего лишь гостем в поместье, он вёл себя как полновластный хозяин. Будучи всего лишь интендантом гарнизона, он вёл себя как легат, но, разумеется, полностью отдавая себе отчёт, когда и перед кем это можно делать. Наконец, будучи некогда жителем довольно небольшого городка, он вёл себя как истинно столичный житель.

При прочтении этих строк у читателя могло сложиться впечатление, что барон Ворлад был неприятным человеком, которого окружающие лишь терпели. Это представление полностью не соответствовало действительности. Довин был совершенно очаровательнейшим малым, способным влюбить в себя кого угодно. Во многом это добродушие и широта души были напускными, но отец Линда был, без сомнения, прекрасным лицедеем, так что и в легионе, и в поместье, и в Тавере – городишке, расположенном милях в трёх-четырёх от поместья, где главным образом и квартировало командование легиона – в общем, везде его принимали с широчайшими улыбками и распростёртыми объятиями.

А потому нет ничего удивительного, что сеньор Хэддас, владелец того самого поместья, а также всё его семейство нисколько не пеняли Довину на то, что тот, по сути, оккупировал их родовое гнездо. Они воспринимали его как дальнего благородного и весьма богатого родственника, почтившего их своим визитом и соблаговолившего погостить подольше.

Стоит ли удивляться, что Линд с самого раннего детства воспринимал поместье Хэддасов как свой собственный дом и никак иначе? Более того, самого сеньора Хэддаса с семьёй он воспринимал скорее как приживальщиков. Он был очень дружен с младшим из сыновей Хэддаса, Бруматтом, но всегда смотрел на него немного сверху вниз, хотя и был моложе на пару лет.

У сеньора Хэддаса было ещё двое сыновей и две дочери, но братья Бруматта были куда старше его, и потому не участвовали в общих играх с ним и Линдом. Старшая из сестёр также была уже вполне взрослой, а вот младшая была погодком с Бруматтом, но, к несчастью, родилась умственно отсталой. Впрочем, брат был без ума от своей сестрёнки, и постоянно пытался брать её во все свои забавы, что весьма раздражало Линда.

Более того, когда парни вошли уже в тот возраст, когда их начали интересовать девочки, у Бруматта, похоже, появилась навязчивая идея свести Динди, как он называл свою сестру Дининдру, со своим лучшим другом. Будучи мальчиком практичным и в чём-то сообразительным не по годам, Бруматт понимал, что лучшего союза для любимой сестрёнки, чем Линд Ворлад, просто не сыскать.

Нетрудно догадаться, как сильно Линда бесили эти своднические потуги приятеля. Динди была, в общем-то, довольно миловидна, но её безнадёжно портило то лёгкое выражение дебильности, что, похоже, намертво приклеилось к лицу. Конечно, иногда он засматривался на её набухающую грудь, когда она наклонялась за чем-нибудь, или любовался мелькнувшими из-под подола сарафана бёдрами, когда она перебиралась через забор. Но стоило ему взглянуть выше, на это вечно ухмыляющееся глупой улыбкой лицо, и он морщился от брезгливого отвращения.

И вообще – Линд мечтал быть военным. Большинство их с Бруматтом игр сводились к тому, что они воображали себя легионерами. Причём Линд, пусть и был младше, неизменно назначал себя командиром, а точнее – интендантом, как отец. Он понятия не имел, чем занимаются интенданты, но по пышной форме и бахвальским рассказам отца понимал, что это – очень большой командир. И ему хотелось быть таким же.

А потому он, нацепив на голову сделанный из бересты кузовок, который в воображении мальчишек представлял собой великолепный легионерский шлем, отважно посылал свои когорты в лице Брума и Динди на штурм холма, изображавшего вражеский город, в атаку на заросли крапивы – полчища дикарей, или форсирование ручейка, в тот момент олицетворявшего собой всё Серое море.

Увы, отец строго запрещал игры с дворовыми мальчишками – сыновьями прислуги. Когда-то Линд пару раз увлёк их в свои забавы, и это было просто здорово! Отец, увидев это, смолчал, но вечером, наедине, сделал выговор сыну. По мнению барона Ворлада общение с простолюдинами не может благотворно служить развитию юного дворянина. А потому Линд был обречён лишь на двух товарищей по играм, одну из которых он, к тому же, едва терпел…

Линду было не то чтобы очень уж скучно здесь, в поместье, и всё же он считал, что его место – в гарнизоне. А ещё ему очень хотелось повидать Кидую – город, откуда он якобы был родом (да, теперь даже он зачастую не сразу мог вспомнить, что вообще-то родился не в столице). Здесь, на побережье, всё было каким-то унылым и пресным. Дом их стоял на взгорке, и из своего окна Линд мог любоваться видами Серого моря, но он смотрел туда лишь затем, чтобы однажды увидеть паруса келлийцев на горизонте. Это было странно, но мальчик буквально мечтал о том, чтобы северяне напали на них. Отчего-то он был уверен, что сумеет дать им достойный отпор.

К несчастью (или к счастью), варвары держались подальше отсюда – неподалёку квартировал полновесный легион, и это, вероятно, держало келлийцев в узде. Линд же целыми днями проводил в компании Брума. Вместе они также занимались с его отцом, сеньором Хэддасом, который оказался весьма способным педагогом. Он обучил своих старших сыновей грамоте, арифметике и даже основам естествознания, и теперь занимался с Линдом и младшим сыном, который, правда, как выяснилось, оказался не слишком-то предрасположен к наукам.

В отличие от Линда – тот неизменно радовал учителя своими успехами. Сеньор Хэддас то и дело твердил, что мальчика неплохо было бы отправить хотя бы в Тавер, где он смог бы получить образование получше. Но барон Ворлад, слыша это, лишь презрительно фыркал, и произносил одну и ту же фразу: «Писать-считать научился, а остальному жизнь научит!».

Увы, и сам Линд, видя подобное отношение отца, которого, как мы помним, едва ли не боготворил, заметно охладел к обучению. Теперь, когда ему минуло пятнадцать, он вообще уже больше не пользовался услугами преподавателя, а старая потрёпанная книга по естествознанию, которая помнила ещё детство самого сеньора Хэддаса, так и пылилась на полке, заложенная когда-то стеблем овса с рассыпавшимся уже колосом.

Подросший и возмужавший Линд сейчас всё больше времени уделял своей физической подготовке. Тощее долговязое тело подростка пока что мало походило на атлетическую фигуру воина, каковой он бы хотел обладать, но парень был упорным. Он был худощав, так что даже малейший мускул на его жилистом теле хорошо выделялся. Уже сейчас юноша, не запыхавшись, мог пробежать шесть миль вдоль побережья, и затем вернуться обратно, даже толком не вспотев. Он великолепно лазал по деревьям, взбирался на самые высокие и крутые холмы в окрестностях без малейшего труда.

Брум, как мог, тянулся за младшим товарищем, но природа не была к нему столь же щедра. Его тело было рыхлым, покрытым множеством угрей, и довольно нескладным. Парню было почти восемнадцать, и при других условиях отец давно отправил бы его на службу в город, но сейчас сеньор Хэддас медлил. Он надеялся, что вскоре барон Ворлад отправит отпрыска в столицу, где того якобы уже ждали с распростёртыми объятиями в тысяче самых разных мест, а потому втайне надеялся, что благодарный юноша прихватит с собой и непутёвого друга детства. Это было бы идеальным вариантом, поскольку Хэддас трезво оценивал возможности младшего сына и понимал, что без протекции тому придётся худо.

Однако о том, чтобы отправить Линда в Кидую прямо сейчас, речи пока даже не шло. Барон Ворлад считал, что парню ещё рановато отправляться в самостоятельную жизнь, где множество соблазнов и трудностей могут сбить его с истинного пути. А это означало, что Бруматт также бесполезно болтался в отчем доме, играя роль своеобразного оруженосца при молодом барине. Впрочем, его-то как раз это, похоже, не очень-то тяготило.

***

Волна была довольно высока сегодня, но это не был шторм. На Сером море почти всегда неспокойно – здешние волны не мягкие и ласковые, как где-нибудь в порту Киная, а злые и напористые, как келлийцы. Кстати, и приходят они также со стороны островов…

Линд, нахмурившись, сидел на песке шагах в десяти от линии прибоя, и чертил какие-то бессмысленные узоры короткой веткой. Брум, закрыв глаза, раскинулся в двух шагах от него, и, возможно, уже дремал. Он вообще обладал удивительной способностью засыпать в любое время и в любом месте, если не беспокоить его хотя бы десять минут. Динди бродила в воде, задрав подол. Море было слишком холодным, чтобы купаться в нём, но девушка любила воду и частенько заходила в неё. Ей было категорически запрещено купаться, и брат за этим пристально следил, но всё же дозволял «помочить ножки».

И вновь Линд поймал себя на том, что не сводит глаз с обнажённых ног Динди – та, боясь замочить сарафан, задирала подол слишком уж высоко. Девушке было семнадцать, и она здорово похорошела за последние годы, превратившись из нелепой девочки с глупой улыбкой во вполне взрослую девушку с формами, которые шестнадцатилетний Линд не мог не оценить по достоинству. Правда вот глупая улыбка никуда не делась… Но сейчас юноша её не видел – Динди бродила по воде спиной к нему.

Поняв, что слишком уж заглядывается на отсталую сестру своего друга, Линд словно разозлился ещё больше.

– Надоело всё! – раздражённо буркнул он, отбрасывая ветку.

– Что тебе надоело? – лениво процедил Брум, даже не потрудившись открыть глаза.

Значит всё-таки не спит… – с неприязнью подумалось Линду. И как этот тюфяк может вот так вот валяться целыми днями, словно ленивый кот? С таким характером ему самое место в деревенских пастухах! Пожалуй, Брум был бы не прочь проспать так всю жизнь!..

Динди же и вовсе никак не отреагировала на возмущение Линда. Впрочем, со стороны моря дул довольно сильный ветер, поэтому она, вполне возможно, его и не услышала, с наслаждением загребая воду своими стройными ногами.

– Отец и слышать не хочет о том, чтобы я отправился в Кидую! – с горечью заговорил Линд. – Говорит, что разрешит не раньше, чем через год!.. И всё это время я буду тухнуть здесь! – не совладав с досадой, юноша пнул пяткой рыхлый чуть влажный песок.

– Ну, год пройдёт быстро, – Брум наконец-то соблаговолил приоткрыть глаза и, потянувшись, сел. Бессознательно он первым делом взглянул туда, где была Динди, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. – Здесь тоже неплохо…

– Я скоро взвою от тоски… – едва ли не простонал Линд. – Скука смертная! Я бы попросился в гарнизон, но отец сказал, что сгорит от стыда, если его сын станет профосом⁷ у его подчинённых. Он ведёт себя со мной так, будто я всё ещё ребёнок!

– По крайней мере, у тебя нет старших братьев! – криво усмехнулся Брум. – Овед вон шпыняет меня так, как твоему отцу и не снилось!..

– Если тебя не шпынять, ты вообще с кровати не встанешь, – добродушно проворчал Линд тем покровительственным тоном, каким обычно говорят старшие.

Он был младше этих двоих, но они всегда смотрели на него как на старшего товарища. И дело было не в более высоком происхождении, и не в заискивании их отца перед отцом Линда. Просто ни Брум, ни Динди даже близко не дотягивали до его умственного и физического развития. Да, Динди была идиоткой, но и Брум не слишком далеко от неё ушёл. Ленивый добродушный тугодум. И однако же Линд с большой теплотой относился к обоим, а Брума и вовсе искренне считал своим лучшим другом.

Впрочем, не так уж трудно быть лучшим другом, если ты – единственный друг… Если не считать той дурочки, что с такой бесстыдной непосредственностью оголяет перед ним то, что не должна показывать ни одна приличная барышня.

– Так а чего вставать-то? – простодушно усмехнулся Брум, вновь откидываясь на спину. – Как хорошо быть в покое…

– Не бывать тебе солдатом, дружище, – тон Линда вновь стал холоднее и раздражённей. – Я не говорю уж – легатом или центурионом, тебе и простым солдатом не бывать! Разве что в обозе где-нибудь – за лошадьми ухаживать.

– Нет уж, – засмеялся Брум. – Мне бы лучше куда-нибудь поближе к кухне.

– Я не могу тут больше! – резко возвращаясь к оставленной теме, вдруг бросил Линд. – Надо уходить. Ты со мной?

– Куда это? – во взгляде Брума ясно читался страх и нежелание менять привычный уклад жизни.

– В Кидую, куда же ещё! – дёрнул плечом Линд. – Или, на худой конец – в Шинтан. Завербуемся в легион, а там… Я дослужусь до легата, а тогда сделаю тебя начальником обоза каким-нибудь…

– Так завербоваться-то можно и так, – с тревогой в голосе пробурчал Брум. – Зачем в Кидую-то?..

– Идиот ты, Брум, почище Динди! – беззлобно проговорил Линд, зная, что товарищ нисколько не обидится на эти слова. – Завербоваться-то оно можно где угодно, да только вербовка вербовке рознь. Ты что, не знал, что добровольцы не все одинаковы? А, вот то-то! А я слыхал, как отец об этом говорил! Вот запишешься ты в Кидуе, например – и направят тебя в элитный легион, где все такие же как ты – нормальные люди. А придёшь к рекрутёрам в каком-нибудь Тавере – и зашлют тебя в самые болота, чтобы служил ты там с такими же деревенщинами, как сам.

– Вот оно что!.. – протянул Брум, с глубоким уважением глядя на друга. – Ну тогда оно конечно… Только вот…

– Да успокойся ты! – немного делано рассмеялся Линд. – Шучу я. Конечно, никуда мы сбегать не станем! Это я так…

Прыщавое рыхлое лицо Брума посветлело, и улыбка облегчения растянула его бледные губы с жиденькими волосиками над верхней губой. Он ведь в самом деле был глубоко привязан к этому юнцу, и если бы Линд вздумал сбежать, то, пожалуй, несмотря на всю свою лень и страх неизвестности, Брум последовал бы за ним. Поэтому сейчас он был бесконечно счастлив, что это оказалось лишь шуткой.

Линд хорошо знал своего товарища. Знал, что тот неповоротлив, словно старое несмазанное колесо колодца. И если начать ворочать его прямо сейчас – скрип поднимется такой, что сбежится вся округа. С Брумом нужно действовать постепенно и мягко, и тогда так же постепенно из него можно будет слепить то, что нужно Линду. Потому что парень отнюдь не шутил. Он действительно надумал бежать.

Глава 2. Побег

Линд обрабатывал Брума с тщательностью, с какой палатийский колон обрабатывает свою скупую на урожай землю. Сперва нужно было вспахать это необъятное поле лени и страха, затем – выбрать все камни сомнений, а уж после – вспушить землю бороной тщеславия и многообещающих посулов. И только тогда можно будет засеять зёрна его плана. И Линд взялся за дело с большим усердием, потому что он твёрдо решил бежать, но уйти одному ему было страшно.

Брум далеко не сразу понял, что его младший приятель не шутит. Поначалу он весьма легкомысленно относился к тем полунамёкам, разговорам вскользь, странным вопросам. А когда наконец осознал, то испугался по-настоящему. Но от Линда уже нельзя было отделаться, как трудно оторвать вцепившегося клеща.

– Подумай сам, – увещевал Линд перетрусившегося тюфяка. – Тебе уже восемнадцать. Пройдёт ещё несколько лет, и ты превратишься в копию своего отца. Ты будешь настолько взрослым, что тебе просто не захочется уже больше ничего. И что тогда – проведёшь остаток жизни в этой усадьбе?

– Я бы с радостью, – вздохнул Брум. – А что в этом плохого?

– Что плохого??? – взорвался Линд. – А что хорошего? Что хорошего в том, чтобы похоронить себя заживо на этом краю мира? Какую пользу ты можешь принести, сидя тут? Какую память о себе сможешь оставить? А если ты умрёшь, и мир этого даже не заметит – тогда зачем вообще было жить?

– Необязательно быть военным, чтобы тебя запомнили, – проворчал задетый за живое Брум. – Мой отец никогда не служил в армии, но его будут помнить!

Сардоническая ухмылка пробежала по лицу Линда, но он сдержался и промолчал. А добряк-Брум быстро отвернулся, хотя его так и подмывало спросить, что же такого великого совершил барон Ворлад? Но разговор, конечно, на этом заглох – трудно было простить эту язвительную гримасу.

В другой раз они заговорили о деньгах.

– В Кидуе даже обычный работяга за день зарабатывает больше, чем местные могут увидеть даже за неделю! – безапелляционно заявил Линд.

У него была такая привычка – он частенько делал совершенно нелепые заявления, которые, даже несмотря на то, что их нельзя было проверить, звучали с очевидной абсурдностью. Ему казалось, что подобная «эрудированность» добавляет ему веса, делает старше. На самом же деле звучало это смешно, и будь собеседниками юноши кто-то поумнее Брума и Динди, его просто подняли бы на смех.

– Так там и стоит всё дороже, поди… – тут же парировал Брум.

– С чего бы это? – презрительно фыркнул Линд. – Туда ведь весь товар свозится со всей империи, а уж затем его развозят в глушь вроде этой. Так что, приятель, там всё куда дешевле, чем тут! Если есть голова – в Кидуе можно за год разбогатеть! Особенно если устроиться в хороший легион – там ведь и жалование платят немалое, да ещё и живёшь полностью за государственный счёт!

– Так, поди, легионеру-то и деньги ни к чему, – глубокомысленно почесав выпяченную слюнявую губу, проговорил Брум.

– Да как же это – ни к чему? Представь, старик: за три-пять лет службы ты вполне накопишь столько, что сможешь купить имение вроде этого! А? Что скажешь? Пять лет службы – и затем сможешь до конца жизни лежать на зелёном лужку под цветущими яблонями и любоваться закатом!

– А точно ли? – спросил Брум, но Линд заметил, что взгляд его оживился.

– Армия – золотая жила! – авторитетно заявил Линд. – Взгляни на моего отца – у него столько денег, что он, наверное, смог бы купить Тавер целиком!

Эта нелепица была высказана столь убеждённым тоном, что простодушный Бруматт даже не подумал засомневаться.

– Но почему сейчас? – тем не менее, не сдавался он. – Подожди ещё годик, и отец отпустит тебя.

– Тебе не понять… – замотал головой Линд. – Если бы ты мог осознать, что такое – потерять целый год… Представь, что тебе дали пятьдесят рехт. А ты взял, и просто выбросил одну из них в море – ведь всё равно ещё много останется!.. Я не могу ждать, старик, ведь это – мои лучшие годы! Именно их нужно прожить полно и ярко, а этот мутный сон оставим на потом, когда станем дряхлыми стариками!

– Но мы всю жизнь провели здесь… И толком-то не были в городе никогда! Даже в Тавере, что уж говорить о Кидуе! Ты сможешь там жить вообще? Да и где взять денег на дорогу и первое время?

– Ты же помнишь, что я родился в Кидуе? – надменно поинтересовался Линд так, словно этот сомнительный факт делал все переживания друга нелепыми. – Уж поверь, в столице мы будем своими, и будем жить без проблем. А что касается денег – то это совсем не проблема. Я могу достать столько, сколько нужно, даже больше! Давай, старик, решайся! Учти, я всё равно уйду – с тобой или без тебя. Для тебя это – шанс выбраться в люди. Уверен, что хочешь его упустить?

Линд блефовал – вряд ли он решился бы уйти один. Несмотря на всю браваду и действительное отвращение, которое он начал уже питать к этому месту, в глубине души он очень боялся. Но его подростковый максимализм и наивная вера в собственную исключительность толкали его вперёд.

А Брум явно задумался. В его семье уже настолько привыкли считать, что молодой барин Ворлад обязательно потянет за собой недалёкого Бруматта, что сейчас он буквально растерялся, представив, что останется здесь один. Не то чтобы он мечтал о той карьере, что представлял для него отец, но вот так вот враз потерять саму возможность её заполучить – это было страшно…

– А Динди?.. – помолчав немного, спросил он.

– Что – Динди? – не понял Линд. Этот разговор происходил наедине – в кои-то веки Брум не потащил с собой сестру.

– Мы что – оставим её здесь?

– А что ей делать в Кидуе? – пожал плечами Линд. – Она будет только мешать в дороге, да и не возьмём же мы её с собой в гарнизон!

– Но… – Брум, похоже действительно был ошарашен.

Он настолько сжился с мыслью, что Линд непременно когда-нибудь возьмёт в жёны Динди, что сейчас ответ приятеля выбил его из колеи. Вообще-то Линд никогда не поддерживал этих стремлений Брума – более того, он всячески демонстрировал, что лишь терпит присутствие слабоумной девушки рядом, и тем не менее, в семействе Хэддасов эта странная надежда, похоже, укоренилась уже очень глубоко.

– Старик, рассуди сам. Нам придётся много идти пешком, ночевать на постоялых дворах, а то и просто в чистом поле. А по приезде в Кидую мы с тобой направимся по делам, и нам будет не до того, чтобы думать о размещении Динди! Я уж молчу о том, что вскоре мы отбудем куда-то по месту службы, а она останется там одна.

Наверное, лишь теперь Линд до конца осознал, как глубока была привязанность Бруматта к своей сестре. Восемнадцатилетний парень едва сдерживал слёзы, не в состоянии выдавить ни слова. Он смотрел на младшего товарища как побитый пёс, и, кажется, никак не мог решить – кого же ему стоит выбрать.

– Мы всегда были втроём… – наконец прогугнил Брум. – Как она здесь без нас?.. Мы должны взять её с собой, Линд… Когда отправимся в легион, она останется в Кидуе. Наймём ей служанку, она поможет… Ну же, приятель! Это же Динди!..

Аргументы были, мягко говоря, неважными, но Линд всерьёз встревожился по поводу того, что Брум всё-таки откажется. Удивительно, но сейчас, на перепутье, он, похоже, не готов был однозначно выбрать Линда… Эти двое были неразлучны с самого детства, так что, пожалуй, и сам Линд почувствовал бы некоторую странность, долго не видя Динди. В конце концов, она была уже совсем взрослой девушкой, так что вряд ли сильно помешала бы. Говоря откровенно, для путешествий она годилась куда больше, чем рыхлый Брум.

– Бес с тобой, – усмехнувшись, махнул рукой Линд. – Если она сама согласится – возьмём и её.

– Ты не пожалеешь об этом! – тут же расцвёл Бруматт. – Она выносливая, и готовить умеет, и штопать.

– А главное – молчунья, – излишне едко хмыкнул Линд.

– Точно! – кажется, Брум не уловил издёвку. – Я скажу ей, она будет рада! Ты же знаешь, как она к тебе относится!

Линд невольно поморщился – опять эти намёки!.. А что, если этот сводник втемяшит себе в голову, что, попав в Кидую, непременно нужно будет сыграть свадьбу? Возможно, тащить с собой Динди не было очень уж хорошей идеей, но отступать было уже поздно. Впрочем, Линд был вполне уверен в том, что сумеет удержать в узде и неугомонного Брума, и его полоумную сестрицу.

– Ладно, если решит идти с нами, то пусть поторопится, – сухо проговорил он. – Отправляемся послезавтра.

***

Лишь три часа минуло с полуночи, но на улице было уже вполне светло. Здесь, на севере, в это время года ночь вообще была весьма короткой. Трое беглецов встретились в условленном месте – позади хозяйственных построек, за теми самыми зарослями крапивы, которые они так доблестно штурмовали много лет назад.

Линд, признаться, до последнего надеялся, что Динди всё же не придёт. Но она была здесь, как обычно – вместе с братом, с неизменной идиотской полуулыбкой на лице.

– Ты собираешься идти в таком виде? – от удивления и возмущения Линд возвысил голос сильнее, чем следовало.

Динди была в своём обычном сарафане и сандалиях на босу ногу, и только какая-то шерстяная хламида, накинутая на плечи, должно быть, из-за утренней прохлады, дополняла этот незамысловатый наряд. Девушка в ответ лишь улыбнулась ещё более глупо и неприятно, и передёрнула плечами.

– Я прихватил одеяло, – оправдываясь, проговорил Брум. – Не замёрзнет. К тому же, нам недалеко.

– Что значит – недалеко? Куда, по-твоему, мы идём?

– В Тавер?

– Нет, не в Тавер! – зашипел Линд, пытаясь говорить тише. – Ты хочешь, чтобы мы отправились в город, где моего отца знает каждая собака? Меня же там сразу узнают и отправят обратно!

В своём юношеском тщеславии Линд действительно был убеждён, что так оно и есть. Он свято верил, что его отец – самый известный человек в округе, и отчего-то был уверен, что также все должны знать и его самого, хотя он и не выбирался никуда из поместья. Ну а Брум простодушно воспринимал на веру всё, что говорил его более смышлёный товарищ.

– И куда же мы тогда?.. – явно растерялся он.

– Пойдём на юго-восток, – напустив на себя важный вид, махнул рукой Линд. – До Труона не больше четырёх миль. Доберёмся до реки и пойдём вдоль русла, покуда не найдём деревню, где нам смогут предоставить лодку. Тогда уж и поплывём вверх по течению до самого Прианона.

Спасибо сеньору Хэддасу и его занятиям по естествознанию – юноша неплохо представлял себе тот путь, который им надлежало пройти. По реке – до озера Прианон, оттуда – в Варс, а там и в Кидую. Увы, за эту услугу он платил добряку-помещику чёрной неблагодарностью – уводил тайком двух его детей. Впрочем, сеньор Хэддас всегда мечтал, чтобы его младший сын служил с сыном барона Ворлада. Так оно и будет, а значит у Линда не было особых поводов испытывать раскаяние. Если бы ещё Динди за ними не увязалась!..

– Ну что, двинулись, – стараясь говорить небрежно, хотя сердце бешено заколотилось в груди, проговорил Линд. – Всё будет хорошо. У меня с собой почти восемь стравинов – этого должно хватить, если не станем сорить деньгами.

Брум лишь уважительно покачал головой – сумма его явно впечатлила. Сейчас он смотрел на товарища с особым благоговением – тот дерзнул бросить вызов всему миру, а главное – собственному отцу. И прямо сейчас он готов был следовать за Линдом куда угодно, хотя этой ночью и не сумел сомкнуть глаз от страха. О чём думала Динди – понять было невозможно, потому что её лицо так и оставалось отстранённо-тупым.

Трое отправились туда, куда указывал Линд, и где в нескольких милях катил свои воды гигантский Труон – река, которая здесь мало чем отличалась от моря, поскольку противоположный берег можно было разглядеть лишь в хорошую погоду. Они шли навстречу разгорающемуся восходу, окрылённые собственной дерзостью и надеждами на блестящее будущее.

Прошло около получаса. Линд, неутомимо шагающий впереди, старался забирать немного к югу, поскольку, похоже, опасался выйти в окрестности Тавера. И вот прибрежные холмы остались за спиной, а впереди…

– Там лес… – с лёгким беспокойством проговорил уже порядком запыхавшийся Брум.

– Ну лес, – с видимой небрежностью пожал плечами Линд. – И что же?

– Мы что – пойдём через лес?..

– Да, старик, мы пойдём через лес, потому что так уж вышло, что между нами и Труоном оказался лес.

– Я совершенно не ориентируюсь в лесу… – всё больше тревожась, произнёс Брум и остановился. Динди послушно встала рядом.

– Тебе и не надо, – снисходительно отвечал Линд. – Труон тянется от побережья на многие сотни миль. Всё, что нам нужно – сохранить направление, и мы обязательно выйдем к реке.

Немного поразмыслив, Брум утёр пот со лба и кивнул. Линду в очередной раз удалось его убедить. Одна беда – парень довольно быстро выдохся – в отличие от товарища он был полным и не любил физических упражнений. Сам Линд даже не запыхался. Динди тоже не проявляла никаких признаков усталости – она просто шагала, когда шагали все, и стояла, когда все стояли.

– Может, отдохнём немного? – попросил Брум, тщетно пытаясь утереть потное лицо.

–Хорошо, – неохотно согласился Линд. – Но совсем недолго! Мы всё ещё недалеко от поместья, и это надобно поскорее исправить. Конечно, нас хватятся ещё не скоро, но всё же.

– Ничего, я только дух переведу, – усаживаясь на корточки, проговорил Брум. – Не переживай – это у меня с непривычки. Сейчас немного освоюсь – и будет всё хорошо.

Линд кивнул. Было около четырёх часов пополуночи, но солнце уже показалось из-за горизонта, и мир просыпался. Динди с большим интересом стала разглядывать паутину, натянутую меж двух высоких стеблей. На ней жемчужными капельками осела роса, и теперь паучья сеть больше походила на диковинное украшение. Самого хозяина видно не было – верно, спрятался от ночной прохлады и сырости под какой-нибудь листок.

– Пора, старик, – спустя несколько минут решительно произнёс Линд. – Потерпи – нам бы только нанять лодку!

Он тронулся в путь, и Динди тут же зашагала следом. Кряхтя, поднялся Брум и поспешил следом за товарищами. Спустя какое-то время они добрались до леса.

– Лес – это даже кстати, – поглядывая на встревоженного Брума, заявил Линд. – Скоро солнце поднимется выше, и станет жарко. В лесу, по крайней, мере, не будет такой жары.

Этот лес был частью обширного массива, тянущегося на юг почти через всю империю. Могучие сосны, прямые словно стрелы, вздымались здесь на высоту пятнадцати-двадцати ярдов⁸, сплетая вверху густой полог, почти непроницаемый для солнечных лучей. В воздухе стоял тот постоянный шум, который ветер создаёт, перебирая верхушки многих сотен деревьев. Для материковых жителей он, наверное, звучал бы как шум моря, но для нашей троицы, выросшей на побережье, ничего общего тут с шелестом волн не было.

Углубившись в лес, беглецы столкнулись ещё с одной проблемой. Здесь было много комаров и других насекомых, с голодным звоном вьющихся вокруг людей. Комары, конечно, были и на побережье – север вообще не мог похвастать отсутствием кровососущей гнуси, но там их количество было вполне терпимым. Здесь же они взвивались целыми тучами, потревоженные шагами, и с алчностью набрасывались на несчастных путников.

Парни, поминутно ругаясь, отмахивались от надоедливых насекомых, вьющихся у лица, а вот Динди, казалось, даже не замечала их, несмотря на то что её шея, руки и ноги ниже колен были полностью открыты. Более того, и комары вроде бы летели к ней не столь охотно. Во всяком случае, девушка шла всё с той же тупой безмятежностью в лице, лишь изредка отвлекаясь на какой-нибудь необычный звук или промелькнувшую птичку.

Брум, хотя и дышал всё также часто, но, вроде бы, вполне освоился с этой ходьбой, тем более что шли они не особенно быстро. Они не делали больше остановок, потому что, вздумай они остановиться, были бы тут же атакованы целыми роями комаров.

Они шли уже больше двух часов. Лес нисколько не редел, и ему, казалось, не было ни конца, ни края.

– Мы ведь должны бы уже добраться до реки… – наконец пропыхтел вконец измученный Брум.

– С чего ты взял? – как-то зло бросил в ответ Линд. – Ты что – видел карту?

– До Тавера – часа полтора ходу, – не отставал Брум, на лице которого кроме усталости читались также растерянность и даже испуг. – Мы идём уже часа три, не меньше.

– Но мы ведь идём не строго на восток, – буркнул Линд, хотя и совсем не так уверенно, как хотелось бы. – Из-за этого расстояние увеличивается. Ничего, я думаю, осталось не больше мили. Самое позднее через полчаса мы доберёмся.

Брум тяжко вздохнул, но промолчал, угрюмо глядя в спину идущего впереди паренька. Он слишком привык доверять во всём Линду, но сейчас сомнения понемногу одолевали его. Лишь Динди, похоже, ни о чём не беспокоилась и продолжала идти легко и спокойно рядышком с братом.

Однако по их ощущениям прошло полчаса, затем и час. За это время они прошли куда больше мили, но реки по-прежнему не было, и ничто не указывало на её близость. Вокруг был всё тот же лес. Брум был уже на грани паники, да и Линд, признаться, уже успел как следует испугаться.

– Мы заблудились, Линд!.. – едва не срываясь на крик, вдруг воскликнул Брум.

Линд обернулся. Слёзы стояли в глазах товарища, и лицо его исказилось подступающей истерикой. Даже Динди, кажется, улыбалась уже не так безмятежно, как раньше. У самого Линда сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выскочит из глотки. Неприятно сосало под ложечкой, а ноги вдруг стали мелко дрожать, едва не подламываясь. Ужасно не хотелось признаваться себе в том, что Брум, похоже, прав. И дело было уже даже не в его уязвлённом самолюбии. Линд действительно перепугался. С трудом сглотнув горькую слюну, он хрипло произнёс:

– Похоже на то, старик…

Глава 3. Лес

– Что нам теперь делать? – Брум плакал, не стесняясь, и размазывал по лицу слёзы вперемешку с выступившими соплями. – Что с нами будет?..

Внезапно заревела Динди – громко, на одной протяжной ноте, словно собака взвыла. Непонятно – хорошо ли она понимала происходящее, или же просто копировала реакцию брата. Вой этот эхом разнёсся по лесу и наводил ещё больше жути на и без того напуганных беглецов. Линд чувствовал, что вот-вот расплачется тоже. Так страшно ему ещё никогда не было… Раньше, когда они с Брумом рубились на палках, изображая двух легионеров, ему тоже порой становилось страшно, потому что более крупный и высокий соперник иногда начинал наносить удары изо всех сил, входя в раж. И тогда Линд поспешно кричал: «Всё! Хватит! Довольно!». Здесь сказать «хватит» было некому…

На какое-то время его воля ослабла, и накатило чёрное отчаяние. Они обречены… Им никогда не выбраться из этого бескрайнего дремучего леса… Они умрут здесь…

Но затем разум понемногу стал возвращать превосходство над эмоциями. По большому счёту, ничего страшного не случилось. Сейчас самый разгар лета, так что умереть от холода им не грозит. В лесу полным-полно еды – ягоды, грибы, звери… Да, они совершенно не были приспособлены к собирательству, а все лесные дары видели лишь на тарелках, не слишком-то представляя, как их добыть. Но всё же они – молодые сильные парни (и девушка), и уж как-нибудь найдут пропитание. Немного провизии у них было с собой, но её хватит на день, не больше, ведь Линд рассчитывал питаться на постоялых дворах, которых полным-полно вдоль Труона.

– Нам надо немного отдохнуть, – сиплым от слёз голосом произнёс Линд, бессильно опускаясь на колючий ковёр из сухих сосновых иголок. В этот момент он даже думать забыл о комарах.

Хэддасы почти одновременно повторили его действие. Хвала богам, Динди прекратила выть. Брум же продолжал плакать, но, кажется, тоже понемногу успокаивался.

– Воды? – обратился к обоим Линд, протягивая бурдюк, в котором, правда, было не больше трёх пинт⁹ жидкости.

Впрочем, вода не должна была стать проблемой – они уже несколько раз натыкались на ручейки. Хотя, быть может, это был один и тот же ручей, а они всё это время бродили по кругу?..

Линд с брезгливой неприязнью смотрел, как пьёт Динди. Она присосалась к горлышку бурдюка и тянула жидкость, как телёнок сосёт вымя матери. Сколько слюней она при этом напускала в воду – юноша боялся даже представить. Но сейчас главное было – успокоить обоих, да и самому успокоиться тоже. Поэтому он смолчал. Затем попил и Брум, и это, похоже, помогло. Линд, тщательно обтерев горлышко, через силу отхлебнул, стараясь не думать о слюне Динди, растворённой в воде.

Несколько минут они просто сидели, свыкаясь с ситуацией, в которой оказались. Линд изо всех сил вслушивался, пытаясь уловить среди обычного шума леса рокот огромной полноводной реки, которая должна быть где-то поблизости. Но всё было тщетно – он ничего не слышал.

– Нам нужно ориентироваться по солнцу, – пытаясь говорить как можно спокойнее, начал Линд.

– Но где оно, солнце?.. – буркнул Брум, с тоской глядя вверх, где на высоте сорока футов образовывался зелёный свод.

– Где-то там, – указал Линд туда, где, как ему казалось, сейчас находилось светило. – Прошло уже часов пять или шесть с восхода, так что… – он задумался. – Восток должен быть примерно в той стороне.

– Уверен?.. – нервно спросил Брум. – Мы и шли в том направлении, и ничего не нашли.

– Мы просто ходили кругами, – скрипнув зубами, ответил Линд. – Теперь же мы пойдём, ориентируясь на солнце.

– Если бы его ещё было видно, это грёбаное солнце! – зло воскликнул Брум. – И зачем мы только полезли в эту чащу?

– Я чувствую его! – отрезал Линд, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не врезать товарищу по морде. – Просто идите за мной, и всё будет в порядке.

– То же самое ты говорил утром!..

– И что ты хочешь сказать? – вскакивая на ноги, закричал Линд. – Не хочешь идти за мной – иди куда хочешь! Можешь и Динди с собой прихватить! Я знаю, куда идти, а ты можешь топать куда захочешь!

– Сперва завёл нас сюда, а теперь говоришь «идите куда хотите»? – на лице Брума была злость, какой Линд ещё никогда прежде не видывал. – И зачем мы только тебя послушали?.. Вот куда нас завела твоя дурость!

– Потому что у самого тебя никогда бы не хватило мозгов вообще хоть куда-то пойти! Так бы и сидел в папашином поместье всю жизнь со своей дурой-сестрой!

– Заткнись, урод! – Бруматт, не выдержав, накинулся на приятеля с кулаками.

Линд весил куда меньше, был младше и ниже ростом, но зато он был силён и жилист. Но ярость, бушевавшая в Бруме, удесятерила его силы, и он, сбив товарища с ног, принялся колотить его по туловищу. И тут произошло нечто неожиданное – Динди воскликнула нечто вроде «Не надо!» и навалилась на брата, пытаясь удержать его руки.

Вообще Динди говорила довольно плохо – она сильно картавила, и произносила слова так, будто её рот забит песком. За всё время их знакомства Линд весьма нечасто слышал её голос. Обычно девушка обходилась лишь жестами или мимикой, изредка довольствуясь отдельными звуками. Линд не знал – способна ли она сформулировать целое предложение, поскольку обычно слышал лишь какие-то едва понятные фразы произнесённые неприятным, непривычным к общению голосом.

Брум прекратил молотить в грудь Линду, а тот так и не ответил ни разу на весь этот град тумаков. Он был настолько поражён, что словно бы впал в ступор. Ещё четверть часа назад ему и в голову бы не могло прийти, что Брум способен поднять на него руку. Мир для Линда Ворлада сегодня менялся слишком быстро и слишком сильно… Когда Бруматт слез с него, обняв сестру, Линд ещё какое-то время просто лежал, пытаясь обрести почву под ногами.

Наконец он поднялся, отряхивая налипшие на одежду сухие сосновые иголки и морщась от боли – здоровяк-Брум всё-таки знатно намял ему бока. Хвала богам, он не надумался бить по лицу!

– Ну и что же мы будем делать? – голос дрожал и прерывался, но Линд вновь пытался говорить делово и спокойно. – Вы со мной, или как?

– С тобой… – нехотя бросил Брум.

– Тогда идём вон туда, – Линд зашагал, то и дело шипя от боли в рёбрах.

Они побрели дальше. Время от времени Линд задирал голову, словно он действительно мог видеть солнце сквозь непроглядную зелень ветвей. К сожалению, идти строго прямо не получалось – в лесу кроме деревьев было полно кустарников, зарослей папоротника или крапивы, поваленных стволов, и всё это приходилось обходить.

Кстати, в некоторых местах, где деревья, похоже, падали недавно, в лесном куполе бывали и просветы, так что можно было более-менее понять, где на самом деле находится солнце. Увы, это не сильно помогало, потому что чувство направления, похоже, у троих путников было развито довольно слабо, так что, добираясь до очередной такой прорехи, Линд с горечью и страхом понимал, что солнце опять находится не с той стороны, где он предполагал.

Стало жарко даже здесь, в сумраке леса. Комары исчезли, но их место заняли слепни и крупные оводы, басовито жужжащие вокруг головы, и кусающие очень больно. Никакой реки не было и в помине. Трое беглецов сделали ещё привал, чтобы немного отдохнуть и перекусить. Линд попытался разыскать какие-нибудь ягоды, но не нашёл ничего, а отдаляться от товарищей побоялся.

– Если куда-то идти, то рано или поздно всё равно куда-то придёшь, – понимая, насколько жалко звучат эти слова, Линд всё же произнёс их, надеясь вселить немного уверенности в друзей. – Труон велик, и мы так или иначе придём к нему.

Скорее всего, уже перевалило за полдень – трудно было судить о времени, не видя солнца. Они всё шли – Линд впереди, как предводитель, хотя и брёл наугад, а следом – двое его верных спутников. Временами накатывала паника, но Линд боролся с ней как мог. Он беспрерывно твердил себе те же слова, что только что сказал товарищам, и почти верил в них. Но иногда вера будто исчезала куда-то, растворялась, как уходит в песок лужа после дождя. И тогда становилось страшно до одури…

Говоря откровенно, случиться могло что угодно. Этот лес, быть может, уходил на сотни миль к югу, и если они не смогут держаться верного направления, то могут бродить бесконечно, покуда не упадут от истощения. А ночью… Кто знает, какие хищники водятся здесь? Медведи, волки и кабаны – это уж точно… А у них нет ничего, чем можно было бы развести огонь… Об этом Линд, к сожалению, не позаботился…

Хвала богам, до темноты оставалось ещё много времени, хотя здесь, в этой чаще, конечно, стемнеет куда раньше… Больше всего Линд мечтал сейчас найти тропу, хоть самую плохонькую… Это означало бы, что где-то поблизости есть люди. Да и продираться сквозь этот бурелом было не всегда просто – то и дело приходилось огибать препятствия, что ещё больше сбивало их с выбранного направления. Радовало одно – небольшие ручейки попадались достаточно часто, так что смерть от жажды им не грозила.

– Какой же я идиот!.. – резко остановившись, хлопнул себя по лбу Линд и захохотал от облегчения.

– Что случилось? – на лице Брума явно читалась надежда.

– Мы не так давно перешли через ручей, – обернувшись, Линд кричал, не в силах совладать с охватившим его возбуждением. – А куда бегут все ручьи?

– К реке?.. – расплываясь в улыбке, догадался Брум.

– Конечно к реке! – счастливо хохоча, отвечал Линд. – Куда же ещё, старик! Они бегут к Труону! И всё, что нам нужно – просто пойти вдоль ручья!

Теперь они хохотали уже все втроём – Динди вторила парням, заливаясь каким-то лающим смехом.

– Ну что, пойдём, найдём тот ручей, и отправимся вдоль него! – наконец провозгласил Линд.

Они переходили (скорее даже перепрыгивали) через ручей всего каких-то четверть часа тому назад, но отыскать его оказалось нелёгким делом. Вроде бы и места казались знакомыми, где они точно проходили, но всё же они порядком поплутали, покуда увидали поросшие папоротниками берега ручейка.

– Ну вот и всё! – заявил Линд с огромным облегчением. – Скоро мы будем у Труона!

Они двинулись вдоль ручья с новыми силами. Даже Брум, казалось, избавился от усталости и радостно шагал следом за Линдом. Идти прямо вдоль русла было неудобно – слишком много самых разных растений стремилось прильнуть поближе к воде, и потому берега то и дело оказывались заросшими кустами. И всё же далеко трое путников старались не отходить, наученные уже горьким опытом. Они знали, каким коварным обманщиком мог быть лес, и потому предпочитали лишний раз пролезть через крапиву, чем отойти далеко от ручья.

На ногах обоих парней были крепкие кожаные ботинки и прочные штаны, так что им все эти заросли не причиняли особенных проблем. Другое дело Динди – на её ногах не было ничего кроме пары лёгких сандалий. Но, кажется, девушка не слишком-то страдала – её лицо сохраняло свою коровью невозмутимость, и лишь когда сочные листья крапивы хлестали ей по обнажённой коже, она смешно морщила нос, становясь похожей на обиженную крысу.

Так они шли не более получаса, когда вдруг звук, совершенно чуждый атмосфере этого мрачного леса, донёсся до их ушей. Лай собак! Где-то была охота!

– Эй! Эй! Сюда! – что было сил завопил Брум.

Он вертел головой, тщетно пытаясь определить, откуда именно доносился звук. Но эхо играло с ним шутки, так что казалось, что собаки издевательски носятся по кругу.

– Ты зачем их зовёшь? – схватив приятеля за рукав, зашипел Линд.

– Это люди! – восторженно кричал Брум. – Они спасут нас!

– Нас не нужно спасать, идиот! Теперь, когда до Труона осталось совсем немного! Они не спасут нас, а доставят обратно в поместье, где нам крепко влетит за побег!

– Мне всё равно! – скидывая руку Линда, крикнул Брум. – Не хочу я с тобой никуда идти! Иди один, если хочешь! Мы с Динди останемся здесь и будем ждать охотников! Ты – обычный болтун, и ничего не знаешь! Тебе не добраться до Кидуи!

– Посмотрим! – зло бросил Линд и, толкнув Бруматта в грудь, резко повернулся и зашагал вдоль ручья.

Динди вроде бы сделала движение, словно собираясь отправиться следом, но Брум крепко держал её за руку.

– Всё нормально, Динди, – проговорил он. – Если хочет – пусть идёт! Вот увидишь, скоро он испугается и сам прибежит обратно! Эй! Сюда! Мы здесь! – громко закричал он, надеясь, что охотники его расслышат.

***

Линд услышал шаги отца за дверью, и задрожал. Он никогда ещё не испытывал на себе всю силу отцовского гнева – за те мелкие шалости, которыми он обычно грешил в детстве, барон Ворлад разве что отвешивал подзатыльника, а чаще и вовсе отделывался насмешливыми комментариями. Но теперь… Когда он вошёл в дом (Брум и Динди сразу же направились в свой флигель), отец сидел за столом, и был он темнее тучи.

– Иди к себе! – глухо рыкнул он, глядя не на сына, а на двух слуг, что привели его. Он не хотел устраивать разнос при простолюдинах.

Линд, едва чуя под собой ноги, бросился в свою комнату и рухнул на так и не прибранную постель, сотрясаясь от страха и разочарования, а скорее даже горя. Он плакал, но плакал не от предвкушения страшного наказания, а оттого, что всё закончилось, когда он, кажется, был уже на пороге новой жизни.

Те, кого они сочли охотниками, оказались слугами сеньора Хэддаса, а скорее уж – слугами его отца, посланными на розыски. Дело в том, что Линд не хотел исчезать бесследно и заставлять отца переживать, а потому оставил, как ему казалось, весьма взрослое и серьёзное письмо, надеясь, что отец всё поймёт.

Но барон Ворлад не оценил сыновьего порыва и пришёл в ярость. Первым же делом он отправил всадников в Тавер, но те вскоре вернулись, заверяя, что трёх молодых людей никто не видел ни по дороге, ни в городе. Стражники у ворот божились, что не могли не заметить их, если бы беглецы объявились.

Тогда Довин велел позвать егерей с собаками и пустить их по следу. Гончие без особых трудностей взяли след и привели людей к лесу. Оказалось, что несчастные беглецы сбились с дороги практически в самом же начале, и за всё это время так и не приблизились к Труону ближе, чем на пару миль. Да и слишком глубоко на юг они тоже не ушли. По большому счёту, они ходили широкими кругами всего в каких-нибудь полутора милях от края.

Впрочем, будь у них больше времени, они достигли бы цели, поскольку идея двигаться вдоль ручья была верной. Поступи они так сразу же – и, возможно, сумели бы уйти от погони прежде, чем та их настигнет. Быть может, им удалось бы даже добраться до одной из прибрежных деревень и нанять судёнышко. Но случилось то, что случилось.

После того, как отправившиеся на поиски егеря отыскали детей сеньора Хэддаса, те указали направление, куда ушёл молодой барчук, так что его настигли очень быстро. Линд даже особенно не сопротивлялся – он уже понял, что проиграл, и теперь больше всего страшился отцовского гнева. В итоге все трое благополучно были доставлены в поместье.

И вот теперь Линд в своей комнате ожидал наказания. Когда вошёл отец, он тут же вскочил и вытянулся по струнке, как заправский легионер. Комната была невелика, так что расстояние между отцом и сыном не превышало ярда. Лицо барона Ворлада было мрачным, но довольно спокойным. Впрочем, это было спокойствие грозового неба перед бурей.

– Ну и чего ты хотел добиться? – начал допрос отец.

– Я… – язык присыхал к гортани, но сейчас нельзя было мямлить. Линд должен был показать, что он уже взрослый. – Я хотел отправиться на службу, отец. Стать таким как ты…

– Мы уже говорили об этом ранее, и я запретил тебе думать об этом ещё год.

– Да, но… – юноша мучительно сглотнул и прокашлялся, поскольку голос был сиплым от страха. – Я уже готов, отец! Чем скорее я начну службу, тем скорее дослужусь до высших чинов. Ты сам говорил, что начал службу в семнадцать…

– Но я для этого не сбегал из дому, ослушавшись приказа отца! Кроме того, тебе ещё нет семнадцати! Уж не думаешь ли ты, что способнее своего старика?

– Нет, милорд! – воскликнул Линд. – Я вовсе так не думаю! Просто… Мне скучно здесь, и мне кажется, что я трачу жизнь напрасно. У меня ощущение, что я получил пятьдесят рехт, но решил просто так выбросить одну в море…

– Неплохо! – внезапно рассмеялся Довин. – В твоей голове правильные мысли, сын, но, к сожалению, это не мешает тебе вести себя в высшей степени глупо.

– Я хотел, чтобы ты гордился мною, отец! – быстро заговорил Линд, сбитый с толку, но и обрадованный внезапной перемене настроения барона. – Я стал бы легионером, потом – центурионом, а однажды – легатом!..

– Постой-постой… – вновь нахмурился Довин. – Легионером? Запомни раз и навсегда, сын, никто из Ворладов никогда не будет простым легионером! Понял ли ты это?

– Понял… – густо покраснел Линд, но ему хватило духу не опустить лицо.

– У тебя хорошие стремления, Линд, но ты ещё мал и глуп. И твой сегодняшний поступок показал это. Именно поэтому я и не разрешил тебе отправиться на службу раньше. Ты не готов, хотя думаешь иначе. Кстати, в этом главная беда подобных тебе. Теперь нет войны, но поверь, что на войне первыми погибают такие как ты – глупцы с хорошими стремлениями.

Линд слушал молча и не перебивал. Он нутром чуял, что гроза в этот раз прошла мимо, и теперь испытывал бесконечное чувство облегчения не только потому, что отец, похоже, не собирался его прибить, но также и потому, что он был теперь дома, в безопасности, и, как ему хотелось надеяться, вскорости его ждал хороший обед и сон.

– Когда я решу, что ты готов, я позабочусь о том, чтобы ты получил хорошее место. Конечно, большой шишкой ты не станешь, да это и не нужно – я сам начинал с низов. Но, конечно, не простым легионером. В тебе течёт кровь Ворладов, Линд, и никогда не забывай об этом. Ты останешься здесь столько, сколько я сочту нужным. Понял ли ты меня, сын?

– Понял, отец, – по-военному отчеканил Линд.

– Я не стану слишком уж наказывать тебя, потому что твой поступок, хоть и был нелепым и бестолковым, всё же свидетельствует о том, что кровь твоя правильной густоты, и ты далеко пойдёшь… когда поумнеешь, разумеется. Тебе кажется, что ты уже взрослый. И это понятно – так устроены все люди. Всю свою жизнь ты словно поднимаешься вверх по винтовой лестнице, где всё, что выше, скрыто мраком. Ты думаешь, что уже давно поднимаешься по этой лестнице, и уже хорошо научился не спотыкаться на ступеньках, а потому уверен, что познал всё о своём подъёме. Но это лишь потому, что ты не знаешь, что будет выше, там, во мраке. Тебя ждёт в жизни ещё много неприятных сюрпризов, сын. Сегодняшний день – тому подтверждение. Надеюсь, он послужит тебе уроком. Подумай об этом в течение тех десяти дней, что тебе нельзя будет выходить из комнаты.

Сказав это, барон Довин Ворлад вышел.

Глава 4. Динди

Это были самые долгие десять дней в его жизни… Как и велел отец, Линд за всё это время ни разу не переступил порог своей комнаты. Дважды в день приходил слуга, чтобы принести поесть и вынести судно, но он не откликался, когда юноша обращался к нему. Значит, отец велел полностью изолировать сына. Поняв это, Линд перестал и стараться завести разговор.

Единственное развлечение, которое ему было доступно – разглядывать в окно пейзажи Серого моря и двор. Иногда он мог видеть отца, уезжающего куда-то или, напротив, возвращающегося. То и дело туда-сюда мельтешила дворня, иной раз важно прохаживался сеньор Хэддас. Но ни Брума, ни даже Динди не было. Видно, они тоже были наказаны…

Зато было много времени, чтобы обо всём подумать. Возможно, именно этого и добивался от него отец. И Линд, надо признаться, чем больше думал о произошедшем, тем яснее понимал, насколько всё было глупо задумано и реализовано. А это означало лишь одно – сам он действительно был ещё слишком молод и глуп. То, что сказал ему отец в тот день, крепко засело в мозгу, и теперь юноша медленно переваривал это, словно корова, жующая жвачку.

Главный вывод, который он сделал – отца нужно слушаться. Барон Ворлад гораздо умнее и опытнее. Линду неожиданно пришло в голову, что его отец тоже когда-то был шестнадцатилетним мальчишкой, и, возможно, тогда у него в голове были похожие мысли. Быть может, тогда он тоже был наивен и глуп, как его сын сейчас. Во всяком случае, это значило, что отец вполне мог понимать, что творится сейчас в его голове.

Линд вдруг ясно понял простую вещь – отец когда-то был на его месте, тогда как сам он на месте отца не бывал никогда. И это значило, что с его стороны просто смешно воображать, будто он знает что-то такое, что неизвестно барону. Та вещь, что Довин сказал про лестницу, ведущую во тьму, вдруг абсолютно наглядно представилась Линду. И он твёрдо решил для себя, что отныне просто заткнётся и станет во всём слушать то, что ему говорят более умные и более опытные люди.

Неизвестно, на сколько должно было хватить этих благостных мыслей, но из своего заточения Линд вышел словно бы другим человеком. Он с наслаждением покинул свою временную тюрьму, и в полной мере вдруг осознал те простые и незаметные радости жизни, когда ты можешь пойти куда вздумается, а встречные люди вновь начинают общаться с тобой. Каково же тогда приходится настоящим узникам, сидящим годами в сырых подвалах?.. И юноша сделал себе ещё одну пометку на память – надо жить так, чтобы не попасть в тюрьму.

Первым же делом он отправился на поиски Брума. И предсказуемо отыскал их с Динди на побережье – на том самом месте, где они любили проводить время. И занимались они своими любимыми делами – Брум блаженно жарился на солнце, раскинувшись на сером песке, а Динди бродила по воде. Даже несмотря на жару, родители запрещали ей купаться. Впрочем, море всё равно оставалось холодным, так что Линд их отлично понимал – сам он не горел желанием окунуться.

– Ну как ты? – воскликнул Брум, услыхав шаги друга, лишь когда тот подошёл почти вплотную. – Здорово тебе досталось?

– Да не то чтобы очень, – небрежно пожал плечами Линд, присаживаясь рядом. – Десять дней в комнате без возможности выйти. Но знаешь, старик, это было вовсе даже и не наказание. Это был урок. И я его, похоже, усвоил. А вы как?

– Пустяки! – отмахнулся Брум. – Меня тоже заперли, да ещё отец всыпал немного за то, что потащил за собой Динди. В общем, ничего страшного. По-моему, в глубине души он был даже рад, что я отправился с тобой.

– Да и мой отец не то чтобы очень уж разозлился. Только на то, что я всё сделал глупо. И это действительно так. Я сильно сглупил, старик. Извини, что втянул вас в это.

– Ты знаешь, сейчас, когда всё прошло, этот день вспоминается даже приятно, – улыбнулся Брум. – Да и Динди понравилось.

Линд взглянул на девушку, как будто бы задумчиво бродящую в море, как обычно бесстыдно задрав юбку, и вспомнил, как она вступилась за него. Это было странно. Но, во всяком случае, вряд ли Динди могла затаить обиду за тот день – кажется, её память была подобна песку в полосе прибоя.

– И всё же брать её с собой было глупо… – пробормотал он, и Брум согласно кивнул.

– И что теперь?

– Буду ждать, пока отец не позволит уехать, – вздохнув, ответил Линд. – Буду готовиться. Я хочу попросить твоего отца возобновить занятия. Страшно подумать, что я, дожив до своих лет, почти ничего не знаю… Наши родители могут многому нас научить, Брум.

– Ещё бы! Надо подготовиться к самостоятельной жизни! Я тоже буду учиться с тобой!

– Тогда не будем терять время! – решительно объявил Линд. – Вставай, старик, пойдём поговорим с твоим отцом. Может быть, он согласится начать занятия сегодня же.

– Ладно, пошли, – украдкой вздохнув, Брум поднялся, и песок посыпался с его одежды. – Эй, Динди, выходи! Пора домой.

***

Так прошёл остаток лета, осень и зима. Линд и Брум действительно провели это время с пользой. Барон Ворлад даже пригласил в поместье из Тавера настоящего преподавателя, поскольку сеньор Хэддас честно признался, что его возможности весьма скромны.

Удивительно, но настолько же, насколько прежде Линд старался отлынивать от учёбы, теперь он стремился к ней. Брум, чьи умственные способности были, мягко говоря, не слишком высоки, довольно быстро отстал от младшего товарища, но тоже продолжал впитывать хотя бы крохи доступных ему знаний.

Наверное, отец Линда в глубине души не мог нарадоваться на отпрыска, а главное – на то, что ему пришла эта нелепая мысль сбежать из дома. За минувшие месяцы парень действительно повзрослел и стал гораздо серьёзней, чем прежде. Похоже, он действительно усвоил свой главный урок, а это значило, что будущее Линда обещало быть безоблачным.

Так или иначе, но уже наступила весна, и юноша надеялся, что вскоре отец разрешит ему уехать. И, разумеется, не просто разрешит, но и поможет, как обещал. Весна на побережье Серого моря наступала очень поздно – в это время в Кидуе уже вовсю зеленели деревья. Впрочем, зима Линду как раз нравилась, так что, пожалуй, в этом смысле он предпочитал Палатий.

Но наконец-то солнце сумело справиться даже с самыми глубокими сугробами, залегавшими в канавах. Северные травы, знавшие о том, какое короткое лето их ждёт, спешили изо всех сил. Вскоре окрестные холмы оделись в изумрудные наряды, которые вот-вот должны будут окраситься пёстрым многоцветьем.

Но погода в это время особенно обманчива, так что не было ничего удивительного, что Брум внезапно заболел. Пару дней он бодрился и разделял с товарищем все его занятия, постоянно шмыгая текущим носом, но в конце концов у него начался сильный жар, так что на какое-то время Линду пришлось остаться без компании.

Точнее, не совсем. Бруматт очень просил, чтобы Линд хоть иногда брал с собой Динди.

– Чего ей из-за меня дома сидеть? – жалостливо прогнусавил он.

Линд был не в восторге, но всё же пообещал приятелю, что не оставит его полоумную сестрицу в одиночестве. По большому счёту, она не могла ему очень уж помешать. Динди обычно жила в каком-то своём мире, и зачастую о её существовании вообще можно было позабыть.

Линд пару раз брал её с собой в прогулки по побережью, но со стороны моря опять дул пронизывающий холодный ветер, так что он решил не искушать судьбу. Валяться с простудой как Брум ему не хотелось. Поэтому он решил позаниматься дома.

Не так давно их учитель привёз из Тавера чудесную книгу, которая называлась очень просто – «Животные Паэтты», и в ней было полно замечательных цветных изображений всевозможного зверья и птиц, выведенных весьма искусным художником. Книга эта стоила целого состояния, и потому отец даже слышать не хотел о том, чтобы купить её, но учитель согласился на некоторое время оставить фолиант в поместье под самые страшные клятвы Линда о том, что ни одна пылинка не упадёт с неё за это время.

И вот теперь, когда ему бывало скучно как теперь, Линд разглядывал эти цветные картинки, не переставая удивляться фантазии Арионна. Кроме известных ему животных здесь было множество удивительных видов, водившихся в Саррассанской империи, пустыне Туум и даже на Келлийских островах. Их тут было столько, что юноша иной раз невольно задумывался – а действительно ли художник видел их все, или же полагался исключительно на свою фантазию?

Вот и в этот раз Линд решил провести время с книгой. Ветер, налетающий с моря, бил в окно с такой силой, что дрожала даже рама, но в комнате горел небольшой камин, согревая воздух, а солнце ярко светило, заливая комнатушку светом. В общем, всё располагало к чтению.

Памятуя о своём обещании, Линд предложил Динди пойти с ним, чтобы посмотреть картинки. По отстранённому лицу девушки не было ясно – поняла ли она, зачем её зовут, но, как обычно, она послушно поплелась следом, тихонько мыча какой-то атональный мотивчик себе под нос.

Динди никогда не бывала на занятиях Линда и Брума с их учителем. Даже отец, когда занимался с мальчишками, не брал младшую дочь, поскольку понимал абсолютную бесперспективность этих занятий для неё. Конечно, Динди видела книги прежде, но обычно – лишь их корешки, стоящие на полке, или же закрытые тома, сложенные на столе. Теперь же, увидев удивительные картинки, таящиеся внутри, она даже взвизгнула от восторга.

Линду пришлось приложить все свои старания, чтобы уберечь драгоценный фолиант от не в меру возбудившейся девушки.

– Всё! – строго объявил он. – Сиди здесь, и не трогай книгу! Я буду сам показывать тебе!

Динди, хоть и была идиоткой, но всегда отличалась покладистостью и послушанием. Вот и сейчас она смирно уселась на его кровати, даже сложив руки на коленях. Сам Линд сел на табурет по другую сторону стола, а книгу положил так, чтобы в любой момент отдёрнуть её, если Динди вновь не совладает с эмоциями.

Он стал показывать наиболее полюбившиеся ему изображения, и даже рассказывать то, что прочёл об этих диковинных животных. Динди была полностью поглощена увиденным – сейчас её лицо казалось почти нормальным, извечная тупость словно растворилась в искреннем интересе.

Увы, но куда чаще Линд глядел не на её лицо… Девушка была в своём обычном сарафане, который был пошит весьма свободно и приличествовал скорее маленькой девочке, чем взрослой девушке. Когда Динди наклонялась, вглядываясь в рисунки, Линд имел возможность созерцать её грудь. Он и прежде не раз заглядывал ей за корсаж сарафана, но обычно это были краткие мгновения, когда она наклонялась за чем-то. Теперь же он мог любоваться всласть.

Надо сказать, что поначалу юноша честно пытался отводить глаза, но вскоре понял, что это бесполезно. Ему было семнадцать, и сейчас его интерес к противоположному полу был силён как никогда. А Динди, если забыть её умственную отсталость, была весьма неплохо сложена, и грудь у неё была не слишком большая, но красивая.

И вот мысли Линда стали всё больше путаться. Он нёс какую-то околёсицу, и сам понимал это. Все его мысли сейчас были заняты лишь одним… Он и сам не заметил, как оказался сидящим рядом с Динди на кровати. Он прильнул к ней, вдыхая запах её немытого тела – такой манящий в эту минуту… Мягкая податливость женского тела, которую он ощущал, сводила с ума. Никогда ещё Линд не был так близок с девушкой, и теперь он в полной мере осознал, насколько это приятно.

Прошло всего несколько минут – и вот уже он шарил руками по её телу, с особенным наслаждением сминая упругую горячую грудь. Динди не делала никаких попыток прекратить это. Она смотрела на Линда с явным интересом, словно он предложил ей какую-то очень занимательную игру. И по выражению её лица было видно, что ей эта игра очень нравится.

Линд, похоже, полностью утратил контроль над собой, и спасти его мог бы сейчас лишь чей-то внезапный визит. Но никто не пришёл – Брум в этот момент лежал больной в постели, слуги не беспокоили молодого барина без нужды, а отец и вовсе никогда не навещал сына, даже если бывал дома. А потому распалившуюся парочку влекло ко всё новым то ли вершинам, то ли глубинам – в зависимости от того, с чьей точки зрения взглянуть на происходящее…

Когда Линд более-менее пришёл в себя, всё уже было кончено. Они лежали с Динди, полностью обнажённые, и она уютно прильнула к нему, всё так же улыбаясь, разве что на сей раз в её улыбке было ещё и что-то томное.

– Что же мы натворили… – едва лишь осмыслив случившееся, прошептал Линд.

Надо сказать, это «мы» было довольно несправедливым, и любой другой здесь вряд ли отыскал бы вину Динди. И это как раз пугало больше всего, ведь выходило так, что он просто воспользовался умственной отсталостью девушки… И наползающий страх моментально убил всю романтику.

– Давай одевайся поскорее, – едва ли не сталкивая Динди с кровати, проворчал Линд и сам принялся натягивать одежду. Сейчас ему было так страшно, что он даже не глядел на её ладное юное тело.

Что же делать дальше? Как быть? А что, если Динди проболтается?.. А что, если… Линд похолодел, а одеревеневшие пальцы никак не могли справиться со шнурком на рубашке. А что, если Динди забеременеет?..

– Никому ничего не говори! – буркнул юноша.

Динди как ни в чём не бывало продолжала одеваться, так что было даже не ясно – услыхала ли она.

– Слышишь? Никому не говори! – грубо ухватив её за руку, настойчиво повторил Линд.

Динди взглянула на него и, криво ухмыльнувшись, дёрнула плечиком. Этот жест в равной степени мог означать как согласие, так и что-то другое, но Линд по опыту знал, что большего от неё не добиться. Оставалось лишь надеяться на её природную неразговорчивость. Впрочем, Брум умел понимать сестру, даже когда та молчала. Он быстро заподозрит неладное…

– Иди к себе, Динди, – голос был сиплым – горло пересохло ещё раньше, а теперь его совсем перехватило от страха. – И никому ничего не говори. Веди себя как обычно, особенно в присутствии Брума. Ничего особенного не случилось, ты поняла?

– Да, – совершенно неожиданно девушка ответила хриплым сдавленным голосом.

Она поглядела прямо в глаза Линду, и взгляд её был каким-то… почти нормальным. Похоже, она действительно понимала, что сейчас произошло. Впрочем, она же была не совершенной идиоткой, в конце концов!.. Вновь улыбнувшись, девушка вышла.

***

Два дня Линд не находил себе места. Он избегал отца (что, впрочем, было совсем несложно), избегал сеньора Хэддаса, и уж подавно он избегал Динди и Брума. Он ни разу не навестил друга, и вообще почти не выходил из комнаты, ссылаясь на недомогание.

И всё это время он думал, как ему поступить дальше. Первое и главное, что он осознавал – это не должно больше повториться. Динди – не пара ему, и он не может обречь себя на подобную спутницу жизни, что бы там ни фантазировал себе Брум. А значит – дальше было два пути развития событий.

Первый и самый страшный – Динди понесёт ребёнка. Что делать в этом случае – Линд решительно не представлял. Ему придётся вновь бежать из поместья, и на этот раз так, чтобы никто – ни отец, ни Брум не могли его отыскать. Потому что растить этого ребёнка вместе с Динди – невыносимо. Может быть, он родится совершенно нормальным, но… Нет, это невозможно себе даже представить!..

Второй путь – продолжать жить, как ни в чём не бывало, надеясь, что Динди сохранит их маленький секрет. Впрочем, Линд прекрасно осознавал, что положиться в этом на полоумную девушку в полной мере будет нельзя. Кто знает, что она выкинет! Не говоря уж о том, что между нею и Брумом существует какая-то фантастическая связь, так что он вполне может понять что-то и без её слов.

Впрочем, был ещё и третий путь – самому признаться в произошедшем. При всей очевидной неприемлемости данного варианта у него были и некоторые неочевидные преимущества. Главное – он избавился бы от этого ужасного ожидания разоблачения, которое за эти два дня вымучило его больше всего. Вздрагивать всякий раз, когда под дверью раздавались шаги, представлять в сотый раз, как Динди ляпнет что-нибудь в неподходящий момент – это было просто невыносимо.

А ещё – он ведь решил стать взрослым, стать мужчиной. Он почти год пытался убедить всех, включая и себя самого, что теперь он полностью готов сам отвечать за свои поступки. И сейчас он видел шанс доказать это. Ну что сделает отец? Вполне возможно, как и в случае с побегом, обратит это в очередной урок жизни. Может, посмеётся. В конце концов, дело молодое! Чего ещё ждать от семнадцатилетнего парня?

А сеньор Хэддас и Брум… Линд не боялся ни того, ни другого, но взамен этого ощущал, быть может, куда более неприятное чувство – стыд. Отцу он посмотрел бы в глаза, пусть и опасаясь возмездия с его стороны. А вот им взглянуть в глаза сейчас он не смог бы.

И на исходе второго мучительного дня Линд наконец принял решение. Он должен сознаться. И не кому-нибудь, а Бруму. Разумеется, после он скажет и остальным, но первым должен быть Брум.

Приятель всё ещё лежал в лихорадке. Его лицо было покрыто потом, но зубы выстукивали дробь.

– Привет, старик, – Линд пытался не выдать своё крайнее волнение, но получалось плохо. – Ну как ты?

– Привет, Линд! Зря ты пришёл, – несмотря на эти слова, лицо Брума осветилось радостью при виде друга. – Ещё подхватишь заразу…

– Ничего. Я вот тут сяду, в ногах. Ничего страшного. Смотрю, тебе не очень сладко?..

– Знобит, – стараясь не слишком стучать зубами, отвечал Брум. – Не отпускает проклятая лихорадка. То в жар, то в холод…

– Ладно, я тогда ненадолго, – у Линда был огромный соблазн сказать, что он зайдёт попозже, но при этом он понимал, что не выдержит ещё несколько дней мучений неизвестностью. – У меня к тебе есть разговор, старик.

– Что случилось? – встревожился Брум. Линд никогда не начинал бесед с подобных слов, да и выражение его лица, должно быть, даже в полумраке комнаты выглядело мрачным. – Что-то с Динди? Где она?

Удивительно, какова была сила его братской любви – первое, о чём он подумал, была его сестра. Линд в очередной раз похолодел внутри – как же Брум отнесётся к произошедшему?.. Язык присох к нёбу – юноша словно остановился на краю бездонной пропасти. Самое страшное было сказать первые слова – как ступить в пустоту. Сейчас, покуда эти слова ещё не сказаны – можно отступить, можно убежать от этого рокового обрыва. Но уже первые фразы неизбежно потянут за собой остальные, и это будет невозможно остановить…

– Я попал в переделку, старик… – с трудом выдавливая из себя слово за словом, начал Линд.

Глава 5. Отъезд

– Зачем ты это сделал?.. – наконец прервал молчание Брум.

Всё время, покуда Линд тяжело, через силу, облегчал свою душу, он молчал, лишь дрожал всё сильнее. Молчал он и тогда, когда Линд закончил, низко повесив голову. Его разум и так ослабел от схватки с болезнью, так что теперь, похоже, он впал в какой-то ступор. Парень чувствовал себя, будто во сне, и сказанное приятелем никак не укладывалось в голове, казалось чем-то совершенно невероятным.

– Я же сказал – это вышло случайно… – глухо, не поднимая головы, ответил Линд. – Я потерял голову, старик…

Брум вновь замолчал, словно новая порция информации опять перенапрягла его мозг. Он непонимающе смотрел на того, кого считал лучшим другом, и, казалось, никак не мог понять, как тот мог осквернить самое дорогое для него существо. Он мучительно подбирал слова, желая спросить что-то самое важное, но в голову ничего не лезло.

– Кто-то ещё знает?

– Я пошёл к тебе первому. Я совершил подлость, Брум, и виноват не только перед Динди, но и перед тобой. Я бы хотел, чтобы ничего этого не произошло…

– И что ты будешь делать дальше? – лихорадка и шок сделали Брума совершенно отстранённым. Ему казалось, что происходящее происходит даже не с ним, и что он просто со стороны наблюдает чей-то нелепый разговор.

– Не знаю… – жалобно вздохнул Линд. – Расскажу всё отцу и сеньору Хэддасу…

– А потом? – расплывшееся по комнате сознание Бруматта стало понемногу собираться обратно в черепную коробку. – Что будет с Динди?

– Надеюсь, с ней всё будет хорошо…

– Ты женишься на ней? – наконец-то Брум задал вопрос и понял, что он правильный.

– Извини, старик, – судорожно сглотнув, заговорил Линд. – Ты же понимаешь, я не могу… Скоро я отправлюсь в армию, буду жить по гарнизонам… Что мне делать с женой?..

– Но ты же обесчестил её… – срывающимся голосом произнёс Брум, привставая на кровати. – Ты должен жениться!

– Не думаю, что это будет правильно… Динди нужен муж, который всегда будет с ней рядом, как сейчас ты…

– Ты обесчестил её! – уже громко повторил Брум. – Она – не какая-то прачка или пастушка, она – дочь дворянина! Ты представляешь, какой позор падёт на наш дом, если кто-то возьмёт её в жёны и узнает, что она не невинна? Ты должен жениться на ней!

– Давай будем откровенны, старик, – Линд говорил сейчас совсем не то, что собирался, но Брум припёр его к стенке, и теперь инстинкты требовали обороняться всеми доступными способами. – Вряд ли Динди кто-то возьмёт замуж…

– Что ты хочешь сказать? – болезненная бледность лица Брума заплыла краской гнева, а голос, всё ещё слабый, наливался яростью и крепчал. – Что ты хочешь этим сказать???

– Ты и сам знаешь…

– Она что – недостаточно хороша для такого барина как ты? – теперь в лице Брума были не только гнев, но и ненависть.

– Она недостаточно хороша для любого! – отрезал Линд, понимая, что разговор окончательно зашёл в тупик, и желая порвать с ним. – Ты же и сам знаешь, что твоя сестра – умственно отсталая! Таких не берут замуж!

По лицу Брума он вдруг понял, что тот совершенно искренне удивлён и возмущён услышанным. В своей беззаветной любви к сестре парень, похоже, дошёл до того, что позабыл о душевном недуге Динди. Для него она, судя по всему, казалась совершенно нормальной. И только теперь Линд осознал, что его приятель был абсолютно серьёзен, когда много лет заводил разговор о его возможном браке с Динди. До сих пор он сам относился к этим попыткам с насмешкой, а потому предполагал эту насмешку и в товарище. Кто бы мог подумать?..

– Ну ты паскуда!.. – с ненавистью выплюнул Брум. – Я врезал бы тебе, если бы не был так слаб!.. Пошёл вон, я не хочу тебя больше видеть! Иди и подумай о том, как поступить, если в тебе есть хоть капля порядочности! И запомни: когда я поправлюсь, я тебя прибью, если ты не найдёшь в себе мужество поступить как порядочный человек!

Опасаясь, как бы не стало ещё хуже, Линд, не говоря ни слова, подскочил и быстрым шагом вышел из комнаты. Брум, бессильно рухнув на подушку, задыхался от ярости. Его лихорадило сейчас ещё сильнее, чем до визита бывшего друга. Казалось, он вот-вот лишится чувств. Мир кружился и плыл, отчего к горлу подкатила тошнота…

Брум закрыл глаза и судорожно вцепился в одеяло, словно заставляя мир остановиться. Понемногу это помогло. Он смог приподняться и напиться из кувшина, стоящего рядом. Однако вода не потушила огонь, пылавший сейчас в его душе. Нет, он не шутил! Если Линд обидит его сестрёнку ещё раз – он убьёт его!..

***

– Ты не женишься на этой девушке, сын, можешь не волноваться. Хэддасы, похоже, считают иначе, но это я беру на себя.

Разговор с отцом прошёл куда легче, чем общение с Бруматтом. Барон Ворлад, судя по всему, не слишком-то рассердился – скорее, его развеселили унылое выражение лица Линда и его сбивчивый рассказ с неловкими заминками, когда парень пытался подобрать слова. В самом же поступке отец не видел ничего плохого.

– Ты стал мужчиной, Линд, – даже с каким-то уважением проговорил барон. – И не потому, что поразвлёкся с этой девушкой, но потому, что не стал скрывать этого, подобно сопливому мальчишке. Что же, кровь твоя густа и горяча, и я давно ожидал чего-то подобного. Конечно, ты доставил бы мне меньше хлопот, если бы выбрал какую-нибудь смазливую служаночку… Впрочем, откуда им тут взяться, да, сынок? – внезапно хохотнул он.

Что-то сальное было в этой усмешке, и Линду вдруг подумалось, что и сам отец хаживал на сторону, не всегда храня верность госпоже Ворлад. Эта мысль неприятно поразила юношу, но он поспешил поскорее отделаться от неё. Кроме того, у него были сейчас проблемы поважнее.

– Я сам поговорю с Хэддасом, – небрежным тоном, словно речь шла о его вассале, продолжил барон. – Так будет лучше. Если к нему придёшь ты, он, чего доброго, вообразит, что без свадьбы тут не обойтись, как и этот твой недалёкий приятель. Мы слишком долго жили рядом, и они уже, похоже, позабыли, что мы им не ровня… Да и эта девушка… Она смазливая, не спорю, но она же – полная дура! Неужто они всерьёз думали, что им удастся пристроить её кому-то?.. Впрочем, вряд ли – Хэддас не так глуп, как его младшие отпрыски.

Линд редко разговаривал с отцом, и чаще всего тот старался играть роль этакого дружелюбного ко всем человека, так что сейчас ему было странно слышать столь нелицеприятные высказывания в адрес людей, к которым барон обычно выказывал крайнюю расположенность. Возможно, это значило, что отец признал в нём взрослого, и заговорил как с равным, но сейчас это немного обескураживало.

– Но вообще-то тебе, пожалуй, будет лучше уехать. Если тебя здесь не будет – пыль уляжется побыстрее. Думаю, ты уже вполне готов к самостоятельной жизни. Отправишься в Кидую, и вскоре позабудешь этот богами забытый угол. А уж сколько там смазливых дурочек, которые только и ждут, чтобы их попортил кто-то вроде тебя! Куда этой дуре до них!..

– А если Динди забеременеет?.. – поморщившись от отцовского цинизма, робко спросил Линд.

– Ну так что ж с того! – беззаботно ответил Довин. – Будешь потом хвалиться своим друзьям, что где-то на севере у тебя уже бегает бастард! Да и этой полоумной хоть какое-то утешение, если, конечно, она будет в состоянии приглядывать за ребёнком. Разберутся, тебе-то что за дело?

Откровенно говоря, разговор получился совсем не таким, как ожидал Линд. Впрочем, в общем отец не только поддержал его, но и обещал свою помощь, если возникнут проблемы с тем же сеньором Хэддасом. И хотя после общения с отцом в душе юноши осталось ощущение чего-то грязного, в целом он почувствовал себя гораздо спокойнее, понимая, что отец не даст Бруму поженить их с Динди.

Хотелось уехать поскорее, чтобы, по возможности, не встречаться ни с Брумом, ни с кем-то ещё из семейства Хэддасов. Линд, разумеется, не воспринял всерьёз угроз приятеля, и нисколько не опасался за свои жизнь и здоровье, но ему не хотелось новых сцен. Родня Динди, очевидно, смотрела на вещи иначе, нежели они с отцом, и было ясно, что эти мировоззренческие противоречия никуда не денутся.

***

Уехать получилось совсем не так скоро, как надеялся Линд. Сборы для переезда были нешуточными. Мама бесконечно суетилась, опасаясь, что непременно будет забыто что-нибудь важное, отец ждал рекомендательного письма, которое ему вроде бы обещал написать легат. Барон Ворлад всегда делал вид, что он – весьма серьёзная шишка в столичных кругах, но в глубине души осознавал, что его собственных рекомендаций для сына будет явно недостаточно.

Ехать Линду предстояло в саму Кидую. С некоторым смущением отец сообщил, что их дом в Руббаре продан уже много лет назад, так что в родном городе юного Ворлада никто не ждал. «Да и ни к чему тебе менять одно захолустье на другое» – добавил он.

За все эти дни Линд старался поменьше выходить из комнаты и общался только с родителями да слугами. Похоже, Хэддасы сделали всё, чтобы не выносить сор из избы, и прислуга была не в курсе причин скорого отъезда молодого барчука. Линд делал вывод об этом исходя из того, что слуги общались с ним с прежними уважением и предупредительностью, безо всякой скрытой неприязни. Странную дурочку-Динди здесь любили, и даже последний конюх, пожалуй, готов был вступиться за неё в случае чего.

Линд знал, что Бруматт начал поправляться, и уже выходил погулять, как всегда, беря с собой сестру. Но он даже не пытался наладить контакт. Отец уже объявил, что Линд поедет один, а это значило, что, скорее всего, они с Брумом больше уже никогда не увидятся. Ну а коли так – какая разница, как и когда они расстанутся?..

Он не знал, как отреагировал на случившееся сеньор Хэддас. Отец сказал, что поговорил с ним и всё уладил, но в подробности вдаваться не стал. Впрочем, на первый взгляд ничего не изменилось – семейство Ворладов не выставили вон из имения, сам барон, вроде бы, по-прежнему почитался дворнёй как «главный хозяин». Кажется, отец был прав – сеньор Хэддас был слишком зависим уже от своих постояльцев, чтобы проявлять норов.

Наконец долгожданный день наступил. Барон Ворлад явился к сыну и объявил, что заручился рекомендательным письмом от центуриона второго ранга Деррса. Линд не посмел спросить, почему рекомендации написаны не легатом, а лишь центурионом, но отец наверняка прочёл этот немой вопрос на его лице, потому что разразился презрительно-гневной тирадой о глупости иных начальников.

– Можешь не беспокоиться, сын, – с абсолютной уверенностью в голосе произнёс он. – Это письмо откроет перед тобой многие важные двери. Центурион Деррс – старый вояка, и у него много влиятельных друзей в столице. Он указал несколько адресов – пройдись по ним в той очерёдности, в какой они записаны. Уверен, что дальше первого ты и не продвинешься, ну разве только по собственному желанию!

Что ж, если это говорил отец, Линд не видел причин сомневаться. Главное – теперь он мог наконец уехать. Нетерпение сжигало его, перевешивая лёгкий страх и грусть расставания. Барон сообщил, что он сможет отправиться завтра поутру.

Свою последнюю ночь в имении Линд почти не спал. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, а главное – опустошить свои мысли, но это было бесполезно. Он мечтал, почти грезил наяву, представляя своё славное будущее. Все его внутренности словно вибрировали от нетерпения и радостного предвкушения, и никогда ещё ночь не казалась ему столь долгой.

Ранним утром, легко позавтракав, юноша вышел во двор, где его ждала небольшая двуколка. Рядом стоял Дырочка – его личный лакей, который должен был сопровождать молодого господина. Много лет назад Линд принялся звать его так за то, что тот каждый вечер, снимая с мальчика одежду, причитал о новых прорехах: «Вот у вас здесь дырочка, и тут дырочка…», и прозвище это так прижилось, что даже барон и баронесса нет-нет, да и называли так старого слугу.

Следом за отцом и сыном Ворладами из дома вышла и заплаканная матушка, и за нею высыпала вся дворня. Вышел и сеньор Хэддас, но он держался холодно и сдержанно, даже не подойдя к Линду. Ни Брум, ни Динди не пришли. Впрочем, оно было и к лучшему. Этот эпизод его жизни оставался в прошлом.

Прощание с отцом было деловым и важным. Барон Ворлад степенно напутствовал сына, давая какие-то советы, и чаще обращаясь даже не к нему самому, а к Дырочке. Ещё раз оглядел притороченные вьюки, хотя их было всего два, и прикреплены они были на совесть. В сотый раз спросил – не забыл ли Линд рекомендательное письмо, не оставил ли кошелёк. Он говорил нарочито сухо, но всё же было ясно, что и он переживал. В конце концов это переживание вылилось в то, что он вынул из кармана ещё пригоршню серебра и сунул в руки сыну.

– Служи с честью, мой мальчик, – проговорил он. – Ты – Ворлад, и никогда не забывай об этом. Напиши нам, когда устроишься. Не забывай стариков.

– Никогда, отец! – под нижними веками Линда зажгло, но он сдержался.

– Иди сюда, сын! – не в силах больше сдерживаться, барон крепко прижал юношу к груди.

Затем настала очередь матери, и тут уж Линд, как ни старался, не сумел сдержать слёз. Баронесса переживала расставание так трогательно, что все служанки, толпившиеся позади, дружно засморкались и принялись всхлипывать. Матери ни к чему было демонстрировать мужество – она старалась обласкать сына в последний раз так, словно хотела, чтобы он запас эти нежности впрок.

– Ну всё, довольно! – наконец не выдержал барон, украдкой смахнув слезинку. – Садись и поезжай, Линд, и пусть Арионн сопутствует тебе повсюду, где бы ты ни был! Лишь об одном прошу тебя – не измарай имени своих предков! Пусть будет всё, что угодно – голод, болезнь, нищета, даже смерть – но только не позор! Знай, что этого не перенесёт моё сердце!

– Ты будешь гордиться мною, отец! – всё ещё плача, пообещал Линд и, ещё раз обняв отца на прощание, вскочил в двуколку, где уже сидел проливающий слёзы Дырочка.

Кучер тронул лошадь не спеша, давая возможность расстающимся лишние мгновения посмотреть друг на друга. Линд, обернувшись, махал рукой отцу и матери, а те махали ему в ответ. Даже сеньор Хэддас словно нехотя поднял руку в последнем приветствии. А ещё Линд успел увидеть Брума, прячущегося в глубине дверей. Он не смог разглядеть выражения лица бывшего друга, но понимал, что это, наверное, и к лучшему.

Вскоре лошадь побежала быстрее, и через некоторое время усадьба скрылась за холмами.

Глава 6. Неожиданная помощь

Тавера Линд толком и не разглядел. Они прибыли в порт, и вскоре уже отчалили вверх по течению Труона. Впрочем, юноша во все глаза разглядывал город, рядом с которым он прожил столько лет, по сути, ничего о нём не зная. Он всё гадал – так ли будет выглядеть Кидуа, и насколько величественнее она мелкого провинциального городка.

Грусть расставания довольно скоро рассеялась под воздействием того радостного возбуждения, которое неизменно охватывает любого молодого человека, впервые вырвавшегося из-под родительской опеки. Сознание того, что он теперь – сам себе господин, пьянило Линда. Карман жёг кошель, набитый монетами – ему хотелось тратить их направо и налево, ведь он ощущал себя настоящим богачом. Впрочем, им предстояло много дней подниматься небольшими переходами до самого Прианона по воде, останавливаясь лишь на ночлег.

Никогда ещё Линд не бывал так далеко от дома, и осознание этого кружило голову. Здесь всё казалось не таким, как он привык – и небо было словно бы другого цвета, и зелень гораздо пышнее и диковиннее, и люди тоже были какими-то другими. В общем, это был совершенно иной мир, в котором ему теперь предстояло жить. И это вызывало чувство восхитительного восторженного страха.

И всё же рассказать об этом путешествии особенно нечего. Даже для Линда оно постепенно превратилось в рутину – впечатления уже не были столь острыми и яркими, как вначале, а восторги поутихли. Постоялые дворы, в которых они останавливались на ночь, были похожи один на другой, да и пейзажи довольно скоро наскучили своим однообразием.

Единственное, что действительно поразило юношу – озеро Прианон. Его, жившего на берегу Серого моря, сам по себе такой огромный массив воды, конечно, удивить не мог. Поражало другое – та чистота и то спокойствие, которым дышали воды великого озера. В этом смысле Прианон был, наверное, антиподом вечно бушующего, вечно беснующегося Серого моря. И вот эта умиротворённость вызывала благоговейный трепет.

Впрочем, умиротворённость царила лишь на бескрайней глади озера, а на его берегах кипела обычная жизнь. Здесь Труон уже совсем не был похож на тот, что омывал набережные Тавера. Это была речка шириной едва ли в полторы сотни футов, так что хороший воин вполне мог бы перебросить копьё с одного берега на другой.

Линд словно смотрел на великую реку в её младенчестве. Он действительно вдруг подумал, что его путешествие было сродни путешествию в прошлое Труона. Он увидел его в Тавере – могучего великого богатыря, едва ли не соперничающего с морем, в которое он вливал свои воды. Долгое плавание на юг – и вот тот же Труон предстаёт младенцем, лежащим в колыбели озера Прианон. Это было чудесное ощущение, и Линд с нежностью поглядел на тёмно-зелёную поверхность реки.

Дальнейший путь от Прианона до Кидуи предстояло проделать посуху по прекрасным имперским дорогам. Этот путь обещал быть более интересным, ведь впереди было самое сердце древней империи. Дух захватывало от осознания, что вскоре Линд увидит великие древние города, такие как Варс и Шеар. Тракт, по которому они направлялись, делал немалый крюк к югу, но юношу это нисколько не огорчало. Огорчало лишь то, что все эти города он увидит мельком, некоторые – только со стороны. Впрочем, впереди у него была целая жизнь, и он надеялся, что возможностей увидеть империю ещё будет предостаточно.

Линду мечталось, что он въедет в Кидую верхом, но в городке Бортос, где закончилась их первая часть путешествия, они всё-таки наняли небольшой экипаж. Линд был весьма посредственным наездником, и те десятки, если не сотни миль, что ещё лежали впереди, стали бы для него непосильной задачей, не говоря уж о Дырочке, который вообще вряд ли когда-то сидел в седле.

Откровенно говоря, описывать вторую половину их путешествия также не имеет особого смысла – она мало чем отличалась от плавания по Труону, разве что вместо сельских пейзажей теперь всё чаще вокруг были древние леса, стоявшие здесь с самой зари времён.

Поездка Линда заняла вдвое больше времени, чем потратил бы на тот же путь более опытный путешественник, но парень даже не задумывался об этом, а потому был страшно горд собой. Особенно эта гордость взыграла, когда он наконец увидел величественные стены Кидуи на фоне закатного неба.

– Ну вот мы и на месте! – радостно обратился он к сидящему рядом Дырочке.

Старый слуга, хоть и старался не подавать виду, всё же был страшно утомлён. Не в его возрасте и не с его привычками заядлого домоседа стоило бы совершать подобные путешествия. А потому он был рад даже больше своего господина – ничего ему так не хотелось, как покоя, который сулил конец их пути.

Извозчик остановился у постоялого двора меньше чем в четверти мили от городских ворот.

– В чём дело, приятель? – удивился Линд.

– Дальше я не поеду, сударь, – небрежно растягивая слова, отвечал кучер. – Я не знаю Кидуи. Не ровен час – заблужусь. Я исполнил свою часть договора – доставил вас к месту.

– Ладно, разберёмся, – не желая потерять лицо перед этим прохвостом, вступая в бессмысленные споры, с той же небрежностью заверил Линд. – Ты свободен, приятель, благодарю.

Он бросил в шершавую ладонь извозчика пару медяков – всего лишь прощальный подарок от щедрого барина, поскольку плату за извоз он внёс полностью ещё прежде – а тот помог отвязать и перенести в гостиницу их вещи. Не удержавшись, он всё же поинтересовался – почему возница сам не желает остаться здесь до утра, на что тот лишь хмыкнул: «Дорого».

– Ну что будем делать дальше? – спросил Линд у Дырочки, когда их экипаж уехал.

– Мне кажется, было бы разумнее снять здесь комнату и переночевать, сударь, – пожал плечами тот. Было видно, что больше всего на свете ему сейчас хочется лечь и уснуть. – Неразумно будет бродить сейчас по городу в поисках приличной гостиницы. Вот-вот стемнеет.

– Мы находимся в десяти минутах ходьбы от Кидуи, но останемся ночевать в этой придорожной гостинице? – воскликнул Линд. – Ты ведь тоже никогда не видел этот город, неужели в тебе нет никакого нетерпения?

– Кидуа стоит уже несколько тысяч лет, сударь. Полагаю, она простоит и до следующего утра.

– Старый ты лентяй! – рассмеялся Линд. – Что ж, давай поступим так: мы снимем здесь комнату, чтобы ты мог без помех отправиться дрыхнуть, коль уж тебе охота, а я, пожалуй, прогуляюсь до города. Так будет даже лучше – я не буду стеснён старым ворчуном и поклажей.

– Разумно ли идти туда на ночь глядя? – забеспокоился Дырочка. – Город велик, и всякое может случиться. Не лучше ли последовать мудрости нашего возницы и не соваться туда до утра?

– Всё, что должно случиться – всё равно случится. Не твои ли это слова, старик? Вот видишь, как плохо быть таким болтуном как ты? Однажды тебя побьют твоим же оружием! – ещё веселее расхохотался Линд, которого охватило нетерпеливое возбуждение. – Оставайся здесь и сними нам хорошую комнату. Я вернусь через пару часов. Не жди меня, ложись спать.

– А как же ужин?

– Поужинаю в городе! – сердце Линда запело от этих слов, и он, не желая тратить время на препирательства со старым слугой, вышел наружу.

Хотя Кидуа и не была южным городом, но темнело здесь непривычно быстро для Линда, привыкшего к северным широтам. Вот и сейчас, оказавшись снаружи, он отметил, что сумерки уже, пожалуй, более глубокие, чем он ожидал. Впрочем, света ещё было в достатке, а мрачные предчувствия Дырочки нисколько не омрачали настроения юноши. Это было даже к лучшему – у вечернего города, должно быть, было совершенно особое очарование. Кроме того, воздух становился прохладнее, что опять же было на руку нашему северянину.

Он быстро зашагал в направлении Кидуи, едва сдерживая себя, чтобы не припустить вприпрыжку. Город представлял собою величественное зрелище, от которого сладко щемило сердце такого закоренелого провинциала как Линд. Чувствовалось, что за этими грандиозными стенами притаилось нечто громадное, сложное и необычайно интересное. Здесь было его будущее, и это будущее было столь же светло, как полоска золотого заката над просторами Загадочного океана.

Несмотря на довольно поздний для деревенского жителя час, город ещё и не думал успокаиваться. Улицы были многолюдны и наполнены шумом, запахами, цветами и оттенками, правда, несколько скрадываемыми подступающей ночью. Это был столь чудесный букет, что Линд почувствовал, что его трясёт от невероятного возбуждения. Ах, как бы ему хотелось сейчас закричать во всю мощь своих лёгких, захохотать и запеть от счастья! Он чувствовал себя властелином мира сейчас.

Больше всего юноша опасался, что его примут за провинциала, а потому, взяв себя в руки, он принял самый невозмутимый вид, на какой был способен в эту минуту. Вокруг него был город, который предстояло покорить, и Линд был полон решимости сделать это.

И всё же Кидуа победила эту наносную спесь довольно быстро. Парень никогда прежде не был в таких больших городах, да и вообще в городах, считай, не был, а потому всё здесь ему было в диковинку, всё манило. Вскоре он понял, что не вертеть головой он сможет лишь в одном случае – если прибьёт её досками к спине. Его поражало всё – размеры домов, обилие людей, гомон торговцев. Он глазел по сторонам, нисколько не заботясь, что уже пару раз в темноте вляпался в лошадиные кучи, кое-где разбросанные на мостовой.

На улицах уже зажигали фонари, хотя полной темноты всё ещё не наступило. Линд шёл, куда глаза глядят, позабыв и про ужин, и про обещание вернуться через пару часов. Ему казалось, что если он не увидит то, что таится за следующим поворотом, не заглянет в витрины, которые торговцы уже начинали заставлять ставнями, не прислушается к тому, о чём судачат бредущие по городу группки людей, то буквально лопнет от любопытства.

Он пытался запоминать дорогу, но всё же, признаться, не преуспел в этом. Город накрывала ночь, быстро меняя его облик. Да даже если бы и не это – Линд, пожалуй, всё равно заплутал бы. Навыки ориентирования в городе отсутствовали у него в полной мере. Впрочем, юношу это ни в малейшей степени не беспокоило – он даже хотел заблудиться, испытать это пряное чувство ложной опасности. Ведь, в конце концов, он же не в чаще леса! Как можно заблудиться в городе, где всегда есть у кого спросить дорогу, где полным-полно кабачков и таверн, в которых всегда предложат стол и кров?

В общем, Линд шёл куда глаза глядят с упорством первопроходца. Ощущение свободы пьянило его. Он был здесь, в столице, совершенно один, и некому было окрикнуть его, заставить вернуться обратно. Он мог делать всё, что пожелает!..

– Ты что, глаза свои оставил дома, чудак? – сварливый громкий голос прямо над ухом вывел его из эйфории.

– Простите, сударь… – только сейчас Линд осознал, что довольно сильно толкнул долговязого мужчину, неспешно бредущего в ту же сторону, что и он, и даже наступил ему на пятки.

Впрочем, мужчина этот был немногим старше самого Линда – быть может, ему было около двадцати пяти или чуть больше. Он даже чем-то походил на одного из старших братьев Брума, хотя в сумерках хорошенько разглядеть черт его лица было невозможно.

– Ты посмотри, что ты натворил, болван! – верзила сокрушённо разглядывал свои красивые высокие сапоги. – Ты оторвал мне подошву, остолоп! Тебя что, не учили глядеть по сторонам, когда ходишь?

– Я сделал это не нарочно, и уже извинился, – от обилия оскорблений, свалившихся на его голову, Линд начал слегка закипать. – Если этого недостаточно – могу извиниться снова, мне не сложно! И я попрошу вас выбирать выражения, сударь! Перед вами дворянин, и я…

– Да будь ты хоть сам император! – не переставал злиться оставшийся без подошвы прохожий. – Тут нынче в каждой канаве по дворянину, да толку-то!.. Теперь я опоздаю на важную встречу, и всё, что смогу сказать в своё оправдание, так это то, что какой-то пустоголовый и близорукий дворянин оттоптал мне все ноги и оторвал подошву на моих лучших сапогах!

– Однако вы продолжаете оскорблять меня, сударь!.. – стискивая кулаки, воскликнул Линд. – Это абсолютно неприемлемо! Вам придётся извиниться!

– А иначе ты вызовешь меня на дуэль? – насмешливо поинтересовался незнакомец.

– Не раздумывая! – обмирая от ужаса, тем не менее, твёрдо ответил Линд.

Он ни разу в жизни не бился на мечах или шпагах, если не считать их поединков с Брумом на оструганных палках. И всё же сейчас ему казалось, что вся Кидуа выжидающе уставилась на него, готовясь расхохотаться, как только он даст слабину.

– А у тебя есть оружие-то? – откровенно потешаясь, спросил незнакомец. – У меня есть.

И он, приподняв полу плаща, продемонстрировал длинный кинжал, висящий на поясе.

– Я достану… – сглотнув, ответил Линд, не сводя взгляда с оружия.

– Ладно тебе, парень! – уже добродушнее махнул рукой долговязый. – Не буду я с тобой драться. Его величество император строго-настрого запрещает пускать кровь своим подданным, даже если они – непроходимые тупицы вроде тебя. Да и не хочу прослыть убийцей детей…

– Вы по-прежнему продолжаете оскорблять меня! – чуть увереннее воскликнул Линд, поняв, что его, вроде бы, не собираются убивать.

– А мой каблук по-прежнему оторван, – развёл руками незнакомец. – Что тут поделать? Жизнь – несправедливая штука.

– Я оплачу вам ущерб! – новая мысль пришла Линду в голову. Он решил, что таким вот истинно вельможным жестом вернёт утраченное в словесной перепалке достоинство.

Не дав собеседнику опомниться, он вынул кошель и высыпал на ладонь горсть монет. Ему казалось, что это вмиг поставит нахала на место.

– Убери деньги, дурак! – тут же воскликнул незнакомец, тревожно стреляя глазами по сторонам.

И юноша вдруг понял, что это – не уязвлённая гордость, а опасения за него, Линда. Сконфузившись и несколько струхнув, он поспешно ссыпал серебро обратно в кошель, также испуганно оглядевшись по сторонам.

– Ты совсем ополоумел, что звенишь монетами в таком месте? – зашипел на него верзила. – Погляди, сколько людей вокруг! Они все что – твои родственники что ли, что ты относишься к ним с такой нежной доверчивостью? Ты сам не отсюда, так ведь?

– А вам что за дело? – буркнул Линд, краснея до кончиков ушей оттого, что в нём распознали провинциала.

– Абсолютно никакого, – пожал плечами незнакомец. – Просто видно, что ты – не из городских, и, похоже, совершенно не понимаешь, куда попал. Иди-ка ты домой поскорее, парень.

– Это моё дело! – зло бросил Линд. – Иду, куда хочу.

– Что ж, – усмехнулся долговязый. – Тем самым ты лишь подтверждаешь, что моё первое впечатление о тебе было верным. В общем, иди своей дорогой! Я и так уже опоздал из-за тебя, а теперь опоздаю ещё больше!

Линд очень хотел бы оставить последнее слово за собой, но совершенно не знал, что сказать, а потому, постаравшись придать себе как можно более независимый вид, пошёл дальше в том же направлении. Зеваки, поняв, что конфликт исчерпан, стали понемногу разбредаться по своим делам.

Линд не успел уйти очень уж далеко. Трое мужчин быстро подошли к нему и, подхватив под руки, повели, а точнее – скорее даже понесли в ближайший закоулок. Юноша настолько оторопел от неожиданности, что не сделал ни малейшей попытки сопротивляться или даже вскрикнуть. Впрочем, прохожие, даже если что-то и увидели, предпочли отвести глаза. А может быть решили, что это встретились старые приятели?..

– Давай деньги, щенок, и останешься цел, – прошипел один из троицы, прижав Линда к шершавой стене, тогда как остальные двое принялись шарить по его одежде, пытаясь нащупать кошелёк.

Стыдно признаться, но страх парализовал юношу. Слёзы потекли по его щекам, но он и не пытался сопротивляться. Три мужика, которые казались ему сейчас просто огромными и невероятно сильными, а главное – очень опасными, смертельно напугали его. Линд решил, что ему пришёл конец. Они зарежут его, потому что решат, что он запомнил их лица! Это, конечно, полная чушь – от страха он не мог разглядеть их физиономий, они расплывались в бесформенные угрожающие пятна, но ведь грабители-то об этом не знают!

Он, который ещё несколько минут назад считал себя покорителем Кидуи, теперь лишь бессильно хныкал, чувствуя, как из его кармана вынимают кошель с почти всеми деньгами, что дал в дорогу отец. И он очень боялся, что самое страшное ещё впереди.

Внезапно один из троицы, выпучив глаза, отскочил, а скорее даже отлетел от Линда. Позади грабителей, едва различимый во мраке проулка, стоял высокий человек. Это он, схватив негодяя за шкирку, отшвырнул его прочь.

– Оставьте мальца и проваливайте! – рявкнул спаситель, и голос его показался смутно знакомым оторопевшему юноше. – Я и так уже зол, вы же не хотите, чтобы я взбесился!

– Логанд?.. – крякнул один из троицы. – Извини, нам не нужны проблемы. Мы ничего плохого не хотели, просто поболтать с этим малышом. Если позволишь, мы уже уходим.

– Проваливайте! – повторил тот, кого назвали Логандом. – Вам повезло, огрызки, что у меня сегодня только один каблук, и я, к тому же, опаздываю на встречу! Так что бегите так быстро, как только можете, чтобы я, чего доброго, не передумал!

Дважды повторять этим подонкам было не нужно. Их даже не пришлось специально просить, чтобы они оставили кошелёк – уже захваченная было добыча, звякнув, упала на землю рядом с несчастным парнем. Теперь Линд вдруг увидел, что эти трое были вовсе не такими уж здоровяками, а на самом деле – вполне тщедушными доходягами. Секунда – и в глухом проулке остались лишь Линд и его спаситель.

– Запомни этот урок на всю жизнь, парень, – проговорил Логанд. – Никогда не тряси своим кошельком в местах вроде этого, если не ощущаешь в себе сил сломать пару-тройку челюстей.

– Спасибо вам большое, – дрожа, пролепетал Линд, пытаясь, чтобы в голосе не было слышно его слёз. – Я не…

Облегчение после испытанного ужаса накрыло его, и парень предательски шмыгнул носом. Он наклонился за кошельком и украдкой вытер лицо, насколько это было возможно, но всё же вся надежда была на темноту, потому что слёзы текли, не переставая.

– Ну и балбес ты… – почти отчески усмехнулся Логанд. – Угораздило же меня столкнуться с тобой!

– Простите, и спасибо ещё раз! – сунув кошель обратно в карман, Линд сделал движение, собираясь уходить.

– И куда ты? – поинтересовался Логанд.

– Пойду обратно в гостиницу.

– А ты знаешь, что находишься в квартале с самой сомнительной репутацией в городе? Здешние обитатели любят таких как ты – богатеньких и безобидных малышей-провинциальчиков. Неудачное место и время ты выбрал, чтобы погулять. Далеко ли твоя гостиница?

– За городом, – уныло отвечал испуганный Линд.

– У каких ворот?

– Не знаю… – признался юноша. – Гостиница называется «Персты».

– А, это у Шеарских, стало быть. Ну повезло тебе, балбес, это не так далеко. Пойдём, что ли, провожу.

– А как же ваша встреча? – робко поинтересовался Линд, в душе ликуя, но и боясь поверить своему счастью.

– Я уже всё равно опоздал, – проворчал Логанд. – Первый свободный день за пару недель, и так бездарно прошёл. Болваны вроде меня, похоже, работают и в выходные… Но глупо будет спасти твой кошелёк только для того, чтобы его забрали другие проходимцы. Да ещё и на нож посадят, того гляди… Пошли уже, чего встал?

Он двинулся по проулку, постепенно теряясь в густеющей мгле. Линд обратил внимание, что он заметно прихрамывает. Но раздумывать больше было некогда, и он бросился следом, боясь, что этот странный человек вдруг передумает.

– Как тебя хоть зовут-то? – спустя минуту поинтересовался Логанд. – Скучно кликать тебя просто балбесом.

– Линд Ворлад, – покорно отозвался юноша, уже не вспыхивая праведным гневом, слыша оскорбления в свой адрес.

– Логанд Свард, лейтенант городской стражи, к вашим услугам, – дурашливо щёлкнув каблуком (второй, как мы помним, был оторван), представился спаситель. – Откуда ты, Линд Ворлад?

– Мой отец отсюда, – всё ещё пытаясь отмыться от клейма провинциала, пояснил Линд. – Но он военный, и его перевели в гарнизон неподалёку от Тавера. Это небольшой городок на побережье Серого моря.

– Как же, слыхал, – кивнул Логанд. – Я и сам примерно из тех мест. Перебрался в Кидую лет десять назад, когда мне было, пожалуй, даже меньше, чем тебе. Наверное, в своей первый день я выглядел таким же балбесом.

Голос лейтенанта звучал сейчас тепло и как-то совсем не обидно. Линд уже чувствовал симпатию к этому долговязому человеку, и сейчас она укреплялась всё больше. Похоже, у него было доброе сердце, несмотря на привычку оскорблять всех напропалую.

– А ты зачем приехал, Линд Ворлад? За мечтой, как и все?

– Я собираюсь поступить в один из легионов и сделать карьеру военного, как мой отец.

– Военные… – как-то словно даже презрительно фыркнул Логанд. – Бездельники, проедающие наши налоги! Пользы от них – как с лысого волос, а гонору!.. То ли дело – городская стража! Каждый день – как в бой. И главное – есть реальная помощь балбесам вроде тебя.

А ведь и правда – подумалось Линду. Что-то в этом есть. Конечно, в общем эти мысли казались безбожной крамолой, но вот сейчас, в частности, они приобретали звучание, резонирующее с его внутренними струнами. Что ж, если он не станет легионером – станет стражником, как этот странный Логанд Свард.

– Ну вот и пришли, – махая рукой в сторону городских ворот, которые скорее угадывались, чем виднелись впереди, объявил Логанд. – Теперь уж, поди, не заблудишься, да и на неприятности не наскочишь. Дуй прямо по дороге, и вскоре придёшь куда нужно.

– Спасибо большое, – искренне поблагодарил Линд, не зная, что делать дальше. – Не знаю, как вас и отблагодарить, сударь.

– Пожалуй, новые сапоги – будет самое то, – хохотнул Логанд. Заметив, что юноша полез в карман за кошельком, он весело ухватил его за руку. – Не надо, шучу я. Хороший ты парень, Линд Ворлад, прямо как я когда-то был! Знаешь что, захочешь найти меня – спроси в кордегардии Собачьего квартала. Я почти всегда там, если не спасаю балбесов вроде тебя.

Ещё раз хмыкнув, лейтенант повернулся и захромал испорченным сапогом, вскоре слившись с окружающей тьмой.

Глава 7. Городская стража

Ночью Линд спал очень плохо. Пережитое накануне вернулось сонмом ночных кошмаров, которые преследовали юношу до утра. Он много раз просыпался, задыхаясь и обливаясь потом. Вернувшись в гостиницу, он ничего не сказал Дырочке о случившемся, во-первых, потому что тот крепко спал, утомлённый дорогой, а во-вторых, потому что знал, как раскудахчется этот старик, и какой невыносимой он сделает их дальнейшую жизнь.

Однако же он понимал, что этот страх, который ему пришлось испытать сегодня, надолго останется с ним. От былого радостного возбуждения не осталось и следа. Линд не хотел признаваться в этом самому себе, но Кидуа теперь пугала его. Он пробыл там всего час, и уже едва не распрощался с жизнью. Каково же будет поселиться в этом городе?..

То и дело мысли юноши возвращались к Логанду Сварду. Этот человек, которого он тоже то и дело видел в своих кошмарах, где он то спасал его от вооружённых большими ножами грабителей, то смеялся над его провинциальностью, сильно запал ему в душу. Похоже, это был человек совсем иного склада, нежели его отец, но он вызывал у Линда такое же благоговение, обострённое той ролью, что он сыграл в давешней истории.

Не давали ему покоя и слова, сказанные Логандом – о бесполезности военных и о службе в городской страже. Сейчас Линду казалось, что лейтенант абсолютно прав, но также он понимал, что у отца будет своё мнение на сей счёт, и он вряд ли обрадуется, если сын выберет куда менее престижную службу. Впрочем, он уже твёрдо решил для себя, что первым делом отправится по адресам, указанным в рекомендательном письме, а там пусть судьба ведёт его туда, куда ему уготовано!

Утром, позавтракав, Дырочка нанял извозчика, который одновременно должен был служить и проводником, чтобы перебраться наконец в какую-нибудь приличную гостиницу в черте города. Линд с неприятными для себя ощущениями понял, что побаивается Кидуи, и что с этим страхом ему придётся бороться. Сейчас, при свете дня, он не мог узнать тех улиц, где с ним вчера случилось неприятное происшествие, а быть может, они ехали по другим местам. Во всяком случае, успокаивало то, что «приличная гостиница» вряд ли будет располагаться в «районе с самой сомнительной репутацией».

Действительно, та гостиница, куда привёз их извозчик, располагалась в достаточно респектабельных кварталах ближе к центру города. Она называлась «Щит и доблесть», и хозяином её оказался бывший вояка, который, похоже, никак не мог до конца расстаться со своим боевым прошлым, так что интерьеры гостиницы были богато украшены оружием, доспехами и другими напоминаниями о легионерской жизни.

Этот антураж явно пришёлся Линду по вкусу и заметно поднял его настроение и боевой дух. Гостиница была недешёва, но юноша не испытывал пока недостатка в средствах – к счастью, щедро набитый отцом кошель по-прежнему оставался при нём. Кроме того, парень и не собирался слишком уж долго жить в гостинице. Вскоре он планировал снять небольшую уютную квартирку, а позже – и вовсе отправиться в один из гарнизонов.

Но для этого нужно было поступить на службу. Наконец-то пришло время вынуть рекомендательное письмо, переданное отцом – бумагу, в которой, возможно, заключалась вся его будущность. Не желая терять времени, Линд назвал первый из адресов всё тому же извозчику, что привёз их в гостиницу, и уже через минуту отправился туда.

Увы, его ждало разочарование. Человек, стоявший в списке центуриона под номером один, вполне предсказуемо отсутствовал в Кидуе – Линду сообщили, что он находится в расположении своего легиона, и что прибудет обратно лишь осенью. То же самое повторилось и по следующему адресу.

И лишь третий в списке адресат оказался дома. Увы, потому что это был уже довольно пожилой отставной офицер по имени Гувар, доживающий свой век в достаточно фешенебельном доме неподалёку от центра города. Империю можно было обвинить во многом, но уж точно не в пренебрежительном отношении к отставным военным, особенно командирам. Их жалования, полученного за годы безупречной службы, вполне хватало на содержание такого вот особняка.

По виду старика Линд с неприятным ощущением осознал, что тот не слишком-то понимает, чего от него требует этот юноша. Он не сразу вспомнил центуриона Деррса – то ли старческая память была уже не та, то ли он действительно не так уж хорошо запомнил молодого офицера.

– Что же вы хотите от меня, батюшка? – переводя взгляд с бумаги на Линда и обратно, поинтересовался господин Гувар.

– Моя мечта – служить в армии, сударь, – заговорил Линд, прижимая руки к груди. – Я принадлежу к древнему роду, и хотел бы служить в каком-нибудь славном полку. Центурион Деррс приводил вас в пример как великого воина и доблестного командира, который может помочь мне и, говоря откровенно, составить протекцию.

Неся всю эту отсебятину, Линд надеялся лестью растопить холодную насторожённость старого центуриона. Он очень надеялся на своё обаяние, потому что на письмо, судя по всему, большой надежды не было.

– Останьтесь на обед, молодой человек, – покряхтев, проговорил наконец старик. – Его как раз вот-вот подадут. Отобедайте у меня, а я подумаю, что можно сделать. Кроме того, ко мне должны прийти мои друзья, тоже из бывших военных. Быть может, кто-то из них окажется вам полезен.

– С большим удовольствием, сударь, – расплылся в улыбке Линд. Он счёл это приглашение добрым знаком, кроме того, в нём уже проснулся аппетит, свойственный всем молодым людям.

Он вышел из кабинета вслед за господином Гуваром и направился в роскошно обставленную столовую. Там действительно уже был накрыт отличный стол, а молодая смазливая служанка прислуживала, раскладывая приборы и поправляя стулья.

– Прошу, присаживайтесь сюда, юноша, – старик указал на одно из мест за столом. – А я встречу своих гостей и присоединюсь к вам.

Линд довольно робко присел, не зная, что ему делать дальше. Юная служанка ласково улыбнулась ему, проворно поставив рядом бокал с вином, но затем вышла, отправившись на кухню. Вышел и господин Гувар, так что юноша остался один. Он оглядывал столовую, постепенно замечая, что вся та роскошь, что бросилась ему в глаза, во многом была наносной. При ближайшем рассмотрении столовое серебро оказалось довольно тусклым и потёртым, портьеры – выцветшими и пыльными, позолота на мебели кое-где облезла и потрескалась.

Вновь вернулась служанка, неся на подносе новые тарелки. Она принялась расставлять их, а Линд стал любоваться её фигуркой, старательно отводя глаза, когда та оборачивалась в его сторону. Впрочем, девушке это внимание молодого барина явно льстило, так что она улыбалась ему всё шире, хотя, разумеется, не смела заговорить.

– С нами будет обедать один молодой человек, – раздался голос Гувара, приглушённый стенами. Как многие пожилые люди, страдающие лёгкой тугоухостью, он имел привычку говорить громко. А может быть, это было в нём со времён службы. – Это протеже моего прежнего сослуживца, он прибыл откуда-то из северных окраин.

Линд вспыхнул, услыхав эти слова, и невольно зыркнул на служанку. Та делала вид, будто бы ничего не слышит, но это задело юношу ещё больше.

– Нет-нет, – видимо, отвечая на чей-то вопрос, прогудел Гувар. – Это вполне учтивый юноша, и его провинциальность даже очаровательна. Он мечтает о военной карьере и пришёл ко мне просить, чтобы я устроил его судьбу.

Линду казалось, что его лицо вот-вот загорится и сожжёт весь дом. Он с досадой кусал губы, глядя куда-то в окно и сгорая от стыда. К счастью, служанка вновь вышла – быть может, нарочно, чтобы не смущать несчастного парня ещё больше.

И вот, разговаривая, в столовую вошли трое – сам хозяин и двое его друзей, таких же стариков как он сам. Линд, которому хотелось сбежать, тем не менее, вскочил и вежливо поздоровался с вошедшими. Он не знал, как вести себя. Ему в равной степени не хотелось выглядеть ни невежей, ни «очаровательным провинциалом». Но чем более непосредственно он пытался выглядеть, тем более неловко себя чувствовал.

По счастью, вскоре разговор с него переключился на вполне обычные темы – старики обсуждали какие-то местные сплетни, с ностальгией вспоминали былые времена и высокомерно насмехались над временами нынешними. То и дело они обращались к Линду, но уже не как к провинциальному просителю, а как представителю той самой молодёжи, которую эти трое с удовольствием высмеивали. Они словно вынуждали его держать ответ за всё нынешнее поколение.

Линд не знал, что ему отвечать, а потому старался помалкивать, что, кажется, произвело вполне благоприятное впечатление на троицу старых ворчунов. К концу обеда, подогретые парой бутылок вина, они дружно сошлись на том, что у Линда, пожалуй, будет неплохое будущее, и что его отец, должно быть, весьма достойный человек.

И в самом деле, глядя на них, юноша то и дело представлял себе отца. Во всей их чуть спесивой надменности, в их насмешливом превосходстве виделся Довин Ворлад. Он также глядел на обитателей поместья, даже на сеньора Хэддаса, видя в них лишь отсталых провинциалов и недалёких людей. Но Линду вдруг подумалось, что окажись он здесь сейчас, вряд ли сумел бы избежать едких шпилек в собственный адрес. Для этих людей он был таким же провинциалом, отставшим от жизни, как Брум или Динди…

Когда долгий обед наконец закончился и гости господина Гувара, передохнув немного, отправились по домам, Линд, которому не терпелось поскорее уйти, рискнул напомнить старику о цели своего визита, о которой, к слову, за столом не было сказано ни слова, так что все обещания подключить к поискам его старых друзей пропали втуне. Впрочем, Линд уже понял, что и те двое были столь же бесполезны, как и сам Гувар.

– Простите, юноша, – глядя на него осовелыми от съеденного и выпитого за столом глазками, проговорил тот. – Вы же видите, как проходит теперь моя жизнь. У меня нет уже былых связей, да и кто стал бы прислушиваться к старику на пенсии? Мне лестно, что центурион Деррс вспомнил обо мне, но в реальности я ничем не могу помочь вам, разве что написать ещё одно столь же никчёмное рекомендательное письмо. Мой вам совет – направляйтесь прямиком в штаб какого-либо из легионов, как это делалось в старые добрые времена, и там уже ищите себе должность.

– Благодарю вас, сударь, – едва скрывая разочарование, поклонился Линд.

Он произнёс ещё несколько учтивостей, а затем, не тратя больше времени, покинул дом гостеприимного, но бесполезного старика. На листке оставалось ещё три адреса, но Линд уже понимал, что там его ждёт примерно то же самое. Письмо, данное ему отцом, явно оказалось не из тех, что открывает любые двери. Похоже, ему придётся действовать самостоятельно, как и советовал господин Гувар.

Сев в ожидавшую его повозку, юноша печально поглядел на список. Было совершенно ясно, что если он застанет кого-то из перечисленных здесь дома, скорее всего, это будут такие же отставные военные. Может быть, кто-то из этих людей, конечно, служит прямо в Кидуе, и тогда они могли бы быть весьма полезны, но Линд вдруг понял, что чувствует крайнюю досаду от необходимости вновь идти на поклон. Они, пожалуй, также будут видеть в нём провинциального мальчишку, прибывшего из далёкой глуши и жаждавшего их благодеяний. Это было унизительно…

– Ты знаешь, где находится Собачий квартал, приятель? – вдруг поинтересовался он, словно на что-то решившись.

– Как не знать, ваша милость, – усмехнулся извозчик.

– Отвези меня к тамошней кордегардии.

***

– Позови лейтенанта! – обратился немолодой стражник к тому, что помоложе.

Линд, прибыв в кордегардию, попросил пригласить Логанда Сварда, и никто даже не поинтересовался – зачем тот ему понадобился. В небольшой душной комнатке было с полдюжины человек. Вероятно, они готовились заступить в наряд, или, наоборот, отдыхали после своей смены. Линд заметил кости на столе, но бутылок и кружек не было – очевидно, начальство не поощряло пьянство на службе.

– Кто там меня зовёт? – через некоторое время раздался знакомый уже голос.

По лестнице в караулку спустился Логанд. Сегодня он был в камзоле стражника, но без доспехов, а ворот его был совершенно не по уставу расстёгнут. Судя по всему, перед этим он спал, поскольку лицо его имело характерные помятости, а светлые волосы были всклокочены с одного бока.

– А! Так это тот самый балбес Линд Ворлад собственной персоной! – улыбнувшись, воскликнул лейтенант, разглядев гостя в полумраке. – Кот, взгляни – это тот самый недотёпа, из-за которого я не пришёл на встречу вчера!

Удивительно, но эти нелестные слова почему-то не вызывали в Линде того чувства жгучего стыда и обиды, что пробудили речи старого Гувара, сказанные перед обедом его друзьям. В этих грубых словах было что-то дружеское и совсем не обидное.

– С виду – полный кретин! – подтвердил один из стражников, улыбаясь при этом так открыто, что Линд и не подумал оскорбиться. – Что ж ты, парень, не глядишь куда идёшь? Как можно было не заметить такую оглоблю? Да он фонари без шеста зажигать может!

– А тебе нечего пыхтеть, раз природа обделила! – беззлобно парировал Логанд. – Что, Линд Ворлад, неужто сапоги принёс?

– Я… – Линд вновь глупо замялся, хотя всю дорогу сюда готовил себя к тому, чтобы говорить с Логандом максимально независимо. – Я куплю, обязательно.

– Таких не купишь! – несколько театрально отмахнулся Логанд. – С меня только за замену подошвы мастер запросил полтора стравина!

Лейтенант явно завирал – Линд знал, что за такую цену в Тавере можно купить несколько пар отличных сапог. Однако спорить он не стал, чтобы не выставить себя в ещё более глупом свете. Эти люди явно за словом в карман не лезли, и пока что лучшей стратегией казалось просто стоять и молчать, надеясь сойти если и не за умного, так хоть за не слишком глупого.

– Ладно, – видя затруднение Линда, рассмеялся Логанд. – Говори, зачем пришёл?

– Я хочу поступить в городскую стражу, – неожиданно для самого себя выпалил Линд.

– А как же карьера военного? – хитро усмехнулся Логанд. – Не задалась, что ли?

– Вы были правы, – выдохнув, быстро заговорил Линд. – В городской страже я принесу больше пользы.

– Но мы здесь не белоручки, парень, – встрял тот самый Кот, на встречу с которым спешил накануне Логанд. – Не то, что твои вояки-легионеры. Охранять улицы Кидуи – это тебе не штаны в дозорной башенке просиживать. Сам видел, с какими экземплярами дело приходится иметь.

– Да те трое были швалью, – небрежно отмахнулся лейтенант. – Кабы на улицах орудовали одни такие, пожалуй, и стража была бы ни к чему!

– У нас на севере тоже случаются заварушки, – пытаясь говорить с равнодушным презрением, ответил Линд. – Когда келлийцы приплывают.

– Это точно!.. – фыркнул Кот. – Да келлийца сейчас от палатийца и не отличишь! Осталась кучка разбойников где-то, да они и носа не кажут на материк! Сам-то видал хоть раз живого островитянина-то?

– Не видал, – вынужден был признать Линд. – Смирные-то заплывали в Тавер, конечно, торговать, а вот про буйных давно не слышно ничего.

– То-то и оно! – наставительно поднял палец Кот.

– А скажи-ка, Линд Ворлад, – прищурившись, поинтересовался Логанд. – Пошёл бы ты к нам простым стражником?

– Я бы пошёл… – сглотнув, ответил Линд. – Но отец… Он будет в бешенстве…

– Так ты, стало быть, сразу в офицеры нацелился? – присвистнул Кот.

– Имеет право! – тон Логанда был, вроде бы, вполне серьёзен, но отчего-то Линд сразу понял, что тот насмехается. – Видишь ли, наш Линд Ворлад таких голубых кровей, что аж жуть!

– Ого! – издевательски присвистнул Кот. – Так это что ж, парни, у нас тут теперь собственный барин завёлся?

– Ну пока ещё не завёлся, – возразил Логанд. – Ну что, Линд Ворлад, если не передумал – пойдём со мной к начальству, замолвлю за тебя словечко. Пожалуй, сержантом-то тебя примут, коли нос не станешь воротить.

– А может и лейтенантом возьмут! – желая подначить товарища, подмигнул Кот.

– Всё лучше, чем тебя-дурака! – беззлобно огрызнулся в ответ Логанд. – Ну так что, малец, согласишься быть сержантом? Должность поганая, вон и Кот-дуралей тебе подтвердит. Но зато и не рядовой, так что папаша твой, пожалуй, как-нибудь это переживёт. А через пару-тройку лет, глядишь, и в лейтенанты выбьешься с твоей-то родословной.

– Соглашусь, – тут же кивнул Линд.

– Ну, тогда пошли. Дай только в порядок себя приведу. Ежели я в таком виде перед капитаном предстану – мне полгода увольнительных не видать!

Вскоре Линд уже поспевал за широко шагающим Логандом. По счастью, идти далеко не пришлось – они добрались, по-видимому, до штаба городской стражи, или чего-то в этом роде. Само собеседование оказалось коротким и довольно унизительным – в основном, говорил Логанд, будто бы Линд и впрямь был ещё малышом.

Всё вышло так, как и предсказывал лейтенант – узнав о родовитости соискателя, капитан без лишних разговоров согласился навесить на Линда сержантские нашивки, заручившись обещаниями Логанда взять юношу под своё крыло. Всё завершилось быстро и буднично словами капитана: «Добро пожаловать в городскую стражу, сынок». Впрочем, по его равнодушному виду Линд понимал, что он забудет об этом эпизоде уже через четверть часа.

Что ж, несмотря на то что он ожидал большей торжественности и значимости момента, юноша всё же был рад. Теперь он был сержантом городской стражи! Его распирало от гордости, даже несмотря на мимолётную мысль о том, что отец, пожалуй, не слишком-то обрадуется этому известию.

Глава 8. Шервард

Что сталось с этими проклятущими кабанами? То ли пищи поубавилось в лесах, то ли волки гоняют их целыми днями просто ради забавы? Почему они все как на подбор такие тощие? Даже матёрые звери попадаются теперь со впалыми боками, а уж на этого полугодовалого поросёнка, которого он подстрелил, и вовсе больно глядеть. Мяса – на один укус. Его семье этого хватит едва ли на неделю.

Шервард сын-Стокьян осторожно вырезал стрелу, стараясь не повредить наконечник. Здесь вам не материк, где хорошие стрелы, похоже, растут прямо на деревьях, а железа столько, что из него можно делать какие угодно безделицы! Здесь, на островах, с металлом приходится обходиться куда бережливее. Стрелы с металлическим наконечником он использовал только на крупного зверя, когда нельзя было иначе. На мелкую дичь вполне подойдут каменные и костяные.

Увы, проклятый кабан обломал древко, но это неважно – дерева вокруг в достатке. Главное – цел наконечник. Удивительно – этот малохольный поросёнок пробегал довольно долго, покуда наконец не истёк кровью, хотя казалось, что такого тощего можно сшибить с ног одним выстрелом.

Некоторые охотники предпочитали разделывать добычу прямо в лесу, чтобы не тащить на себе ненужные отходы. Конечно, будь кабан покрупнее, так же поступил бы и Шервард, но сейчас времени на это не было. Скоро стемнеет – он слишком много времени потратил на поиски, да потом ещё пришлось гоняться за подранком, покуда тот наконец не издох. Поэтому, крякнув, Шервард закинул кабанчика себе на плечи, не слишком-то заботясь о том, что его кровь может испачкать одежду.

До деревни он добрался аккурат до самой темноты. Это была обычная прибрежная деревушка под названием Скьёвальд – два десятка домов, небольшие поля, рыбацкий причал. Вопреки тому, что думали об островитянах жители большой земли, не все здесь рождались воинами и проводили жизнь в набегах.

Вот и обитатели Скьёвальда занимались самыми миролюбивыми делами. Старший брат Шерварда, к примеру, был рыбаком, а отец мастерил мазанки – корзины из ивовых прутьев, которые затем обмазывали глиной и сушили на солнце. Жена Шерварда помогала в этом отцу, а младшая сестра с золовкой ухаживали за небольшим клочком земли, пытаясь выжать из него побольше зерна и овощей за недолгое северное лето.

Сам Шервард, главным образом, занимался продажей мазанок, отвозя их в Реввиал – большое село (хотя сами островитяне называли его городом) неподалёку. Ну а в свободное время промышлял и охотой, чтобы разнообразить их небогатый стол.

Жизнь келлийцев была трудной и не особенно радостной. Здесь всё нужно было отбирать у природы силой, и ничто не доставалось просто так. Холодные воды Серого моря были полны рыбой, но ловля была делом опасным – непредсказуемые ветры, постоянное волнение на море, туманы и другие прелести жизни каждый год собирали свою дань из рыбацких душ. Скудная каменистая почва с трудом годилась для земледелия и требовала столько внимания, сколько не нужно было и самой высокомерной кокетке. В лесах водилась дичь, но, на взгляд Шерварда, её становилось всё меньше, да и зверь нынче был какой-то тощий, словно постоянно недоедал.

Впрочем, Баркхатти был велик, и другие охотники говорили, что дичь почему-то уходит к северу, где было меньше поселений. Якобы, там попадались жирные кабаны и олени, а ещё там было много пушного зверя, до которого были так охочи жители материка. Но Шервард даже и не думал переселяться туда – он не мог бросить отца. Тробб, старший брат, был неплохим рыбаком, но любил пригубить браги, и потому не был надёжной опорой для старика.

Кроме того, северная часть Баркхатти, поговаривают, являлась студёной преисподней. Скалистый остров был похож на показавшуюся из воды рыбью спину – с востока на запад его пересекал горный хребет, который якобы защищал южную часть от ветров, дувших с севера, отчего здесь было относительно тепло. По ту строну острова же, как говорили, даже летом люди ходили в меховой одежде.

В общем, жизнь на Баркхатти была совсем несладкой, и всё же Шерварду тут нравилось, и он не захотел бы уехать на материк, даже если бы ему предложили там дом и работу. Чего бы ему действительно хотелось, и о чём он думал втайне – так это военное ремесло. Хотелось бы податься на службу, но кто-то должен был присматривать за всем хозяйством, потому что на Тробба надежды было маловато.

Воины были, конечно же, элитой келлийцев. Лишь они имели право на ношение кланового имени, тогда как Шервард, скорее всего, так и помрёт Шервардом сыном-Стокьяна, также как и его старик-отец на всю жизнь остался Стокьяном сыном-Герида. Увы, но теперь всё реже островитяне отправлялись в боевые походы. Большинство кланов предпочитало торговать с жителями материка – это было куда выгоднее.

Клан Шерварда, Гримманды, тоже был из «смирных», как называли их палатийцы в противовес «буйным» – тем, что не отказались от своих лихих занятий. Впрочем, ни сам Шервард, ни его соплеменники, не слыхали о такой градации и, несомненно, сочли бы её оскорбительной. Однако факт оставался фактом – из всей их деревни лишь один был воином на драккаре ярла Одноухого, тогда как остальные предпочитали более мирную жизнь…

Войдя в небольшой двор, Шервард сбросил тушку кабанчика на землю в достаточном удалении от цепного пса, чтобы тот не решил, что это лакомство предназначено ему. Значительная часть двора была заставлена сохнущими мазанками, поленницами с дровами и прочим хозяйственным скарбом. В небольшом окошке мягко теплился огонёк – все домочадцы уже были дома, ждали лишь его.

– Мы уж думали, ты сегодня не объявишься, – ворчливо приветствовал его отец.

Шервард видел, что они слегка взволнованы – нечасто он пропадал так надолго. Не то чтобы охотника вроде него подстерегало здесь множество опасностей, но всё же случалось всякое – кого-то подрали кабаны или волки, кто-то свалился со скалы. Один охотник, провалившись в чью-то нору, сломал обе ноги и почти двое суток добирался до дома ползком… Так что их волнение можно понять.

– Клятые кабаны совсем поразбежались куда-то… – устало буркнул в ответ Шервард. – Еле нашёл одного, да и тот худосочный.

– Да, маловато дичи стало в лесу… – качнул головой старик-отец. – Ергерд вон давеча жаловался, что на днях вообще вернулся ни с чем… Уходит зверь… Дурак, похоже, совсем расшалился…

Дурак, он же Шут, был одним из богов, которым поклонялись на Келли. Пантеон келлийцев отличался от двоебожия Паэтты – здесь богов было четверо, да у каждого ещё хватало помощников, которых тоже не стоило обижать молитвами и подношениями, если не хотелось заполучить проблем на голову.

Главными почитались Отец и Мать. Это лишь глупые южане считали, что всё сущее создал их Арионн. Такое впечатление, что эти недотёпы понятия не имели, как на свет рождается новая жизнь! Интересно, они когда-нибудь задумывались о том, что если Арионн-мужчина способен был сотворить жизнь, то для чего же ему пришлось создать женщину, чтобы продолжать человеческий род?

Конечно же, жизнь во всём её проявлении – от человека до мелких рачков в море – породила Великая Мать. Её муж, которого островитяне называли то Отцом, то Хозяином, сотворил всё остальное – землю, небо, деревья, скалы… Как добрый Хозяин, он поддерживал и порядок в своём мире.

А ещё у Отца и Матери было два сына – Воин и Дурак. Воин – защитник, охранитель мира. Чем-то он, должно быть, походил на южного Асса, но лишь отчасти. Островитяне не считают Воина прародителем всего зла. Зло творят мелкие и крупные духи, населяющие мир, и именно с ними должен постоянно бороться Воин.

А Шут, или Дурак, как называли его чаще, наверное, ближе всего был к абстрактному южному пониманию Хаоса. Вечный бедокур, который не со зла, а в силу характера то и дело разрушал всё то, что создали его родители. Развлекаясь, он крушил всё вокруг, вносил сумбур и беспорядок. Но зато он же покровительствовал искусствам и разным стихиям.

– Если он и дальше будет так шалить, вскоре мы останемся без еды… – хмуро буркнул Тробб, который, похоже, уже успел приложиться к кувшину с брагой после возвращения с лова. – Рыба тоже уходит… Сегодня едва две бочки заполнили.

– Ничего, – зыркнув на приунывших невесток, ответил отец. – С голоду не помрём! Вот-вот новые мазанки подсохнут, можно в Реввиал отвезти. Я слыхал, там опять корабль с большой земли пришёл…

– Кому будут нужны мазанки, коли положить в них нечего! – на Тробба частенько нападала хандра после выпитого, он становился мрачным и тяжёлым в общении.

– Раззуделся… – недовольно заворчал отец, который с трудом сживался со старшим сыном, особенно когда тот был во хмелю. – Ты, Тробб, недостаточно долго живёшь на этом свете, чтоб меня учить! Видал я годы и похуже! В иные зимы кору отваривали в протухшем рассоле из-под рыбы, чтобы прокормиться! Хозяин поправит всё, дай срок! А ты шёл бы, да ложился! Завтра вставать чуть свет, нечего тебе слоняться. Лойя, накорми мужа!

Лойя, молодая рыжеволосая женщина, на несколько зим младше Шерварда, проворно поднялась на ноги, несмотря на большой живот, говоривший о том, что она вскоре родит. Она всё ещё казалась почти девочкой, особенно теперь, в домашней холщовой рубахе и с простой косой, перекинутой через плечо. Шервард поглядел на жену с глубокой нежностью, и, как обычно, невольно заулыбался, глядя на живот, в котором сейчас сладко спал его сын. Ну или дочь…

– Сиди, Лойя, я сам, – ласково проговорил он, направляясь к очагу.

– Я накрою! – тут же подскочила Генейра, его младшая сестра, видевшая ещё лишь четырнадцать зим. Она бережно взяла Лойю за руку и осторожно усадила обратно на лежанку, а затем отправилась, чтобы дать брату поесть.

Ужин был скудным – пара кусков жареной рыбы, овсяная похлёбка с остатками мяса, и грубый овсяной же хлеб. Запить всё это можно было слабым ячменным пивом, которое Шервард покупал в Реввиале. Впрочем, уставший и проголодавшийся охотник не привередничал – у него с утра во рту крошки не было, и потому сейчас любая пища казалась настоящим лакомством.

Тробб, отпустив ещё пару хмурых реплик, отправился за плетёную из камыша перегородку, где была их с супругой часть дома. Сестра, измотанная целым днём тяжкой работы, тоже отправилась спать. Отец, как и все старики, подрёмывал, откинувшись спиной к стенке, изредка приоткрывая глаза и оглядываясь вокруг. И лишь Лойя молча сидела, глядя на жующего мужа.

– Снова толкался? – утолив голод, наконец заговорил Шервард.

– Спроси лучше, когда он лежит смирно! – тихонько, чтобы не потревожить старика, проговорила Лойя. – Кажется, ему уже невтерпёж сидеть в утробе, так и просится наружу!

– Я завтра снова зайду к Сурге, попрошу её навестить тебя, – Шервард допил пиво и поднялся из-за стола. – Пусть поглядит ещё раз – может, в прошлый раз она ошиблась?

– Сурга никогда не ошибается, – поглаживая живот, улыбнулась Лойя. – Если она сказала, что ждать ещё одну луну, значит, так и будет. Не тревожь старуху понапрасну. Со мной всё в порядке.

Действительно, несмотря на худобу и юный возраст, его жена весьма неплохо переносила первую беременность. Мать, когда была жива, то и дело вспоминала, с каким трудом доносила Тробба, и отец тогда обычно добавлял, что вообще опасался, как бы она не умерла. И при этом он странно поглядывал на старшего сына, словно до сих пор укоряя его в этом.

– Через пару дней отправлюсь в Реввиал. Не нужно ли тебе чего?

– Мне ничего не нужно, – мягко покачала головой Лойя. – Я-то целыми днями дома просиживаю. Спроси сестру – кажется, Генейра говорила, что серп плохо жнёт.

– Ладно, – кивнул Шервард. – Поговорю с ней. Пойдём спать, а то я замотался совсем сегодня.

Ещё один угол дома был отделён, образуя их с Лойей комнату. Там была лишь лежанка – не слишком широкая, но это было даже хорошо. Шерварду нравилось, когда его жена тесно прижималась к нему. Чаще всего они не могли уснуть сразу и занимались любовью, нисколько не стесняясь, что их слышат прочие обитатели дома. Здесь, на Келли, к подобным вещам относились совершенно нормально, и у Шерварда были воспоминания с самого раннего детства, когда он слыхал ночами, как любили друг друга его родители.

Но сегодня он слишком устал, гоняясь за кабаном, а затем волоча его на себе, но, тем не менее, с наслаждением поглаживал нежную кожу Лойи, не упустив ни одного из своих любимых мест на её теле. И всё же усталость оказалась сильнее, поэтому через несколько минут он захрапел. А вскоре уснула и она, улыбаясь в темноте.

За перегородкой послышались шаркающие шаги – отец отправился на свой топчан, чтобы уснуть чутким стариковским сном, покуда не забрезжит рассвет. Что бы там ни вытворял Дурак, но этот мир по-прежнему оставался отличным местом, а жизнь была пусть и нелегка, но приятна!

Глава 9. Реввиал

Шервард правил парой оленей, впряжённых в повозку, а позади слегка побрякивали на ухабах мазанки, которые он вёз на продажу. На материке предпочитали использовать лошадей, и не только потому, что ездовые олени там почти не водились. Конечно же, лошадь сильнее, а может даже и выносливее оленя. Но здесь, на островах, остро вставал вопрос их содержания – почти половину года травы либо вовсе не было, либо было недостаточно, а сена эти животные сжирали просто немыслимое количество. И потому олени были просто незаменимы – неприхотливые, способные копытами выбить себе немного мёрзлых былинок из-под снега.

Островитяне частенько использовали также и собак, но собакам было нужно мясо. Раньше их кормили зайцами – в былые времена, когда в лесах было вдоволь крупной дичи, этих ушастых тварей и не почитали за добычу. Скорее это были мелкие вредители, обгрызающие кору на чахлых яблонях, да разоряющие огороды. Но в последнее время даже зайцы не слишком-то баловали охотников и не больно-то спешили в похлёбку, так что и речи не было, чтобы скармливать их своре собак.

Когда-то и у них была упряжка. Отличные псины, способные утащить что угодно. Но их пришлось продать прошлой зимой, хотя Шерварду было ужасно жаль расставаться с ними. Но делать было нечего – в противном случае, пришлось бы пробовать на вкус уже собачатину…

Дорога до Реввиала двигалась вдоль побережья, и когда стояла такая же прекрасная солнечная погода как теперь, она была весьма живописной. Стараясь огибать вездесущие скалы, поросшие кустарником и соснами, она изрядно петляла, иногда теряя из виду Серое море, но большую часть времени Шервард при желании мог бы любоваться бескрайней серебристой далью. Впрочем, для него этот пейзаж был совершенно обыденным, и он обращал на него не больше внимания, чем на куцые хвостики своих оленей.

Молодой охотник любил эти поездки. Реввиал был единственным городом, который он видел в своей жизни, и всё там было жутко интересно. На улицах всегда были люди, а особенно – у пристаней. Там всегда можно было потолкаться среди торговцев, рыбаков, да и просто зевак, добрую половину которых Шервард знал лично. Там было восхитительно шумно.

А особенно парню нравилось, когда на остров прибывал корабль из-за моря. Многие шеварцы (как называли здесь палатийцев) вели торговлю со «смирными» кланами, и в Реввиал нередко захаживали суда с юга. В свою очередь кланы решали вопросы безопасности с «буйными», чтобы не подвергать дорогих гостей риску.

Торговля с Шеваром была крайне важна для островитян. Здесь никогда особенно не процветало кузнечное дело – в скалах была руда, но её называли «тяжёлой», потому что выплавлялась она довольно трудно. Да и келлийские кузнецы не преуспели в своём мастерстве настолько, чтобы соперничать с южными собратьями. Чаще всего их умений хватало лишь на производство грубых орудий. Большинство же предметов из металла, включая оружие, островитяне предпочитали покупать у шеварцев.

Торговля мазанками приносила стабильный, не невысокий доход. Чаще всего этого хватало лишь для того, чтобы приобрести необходимые в хозяйстве вещи вроде того же серпа для сестры, наконечников для стрел, реже – посуды из обожжённой глины. Вообще островитяне старались производить всё, что было в их силах – меховую одежду, сети для рыбы, деревянные плошки и прочее. То, что не мог сделать сам, вполне можно было выменять на рыбу или мясо.

Вообще торговля на островах была развита гораздо слабее, чем на материке. Здесь не было собственных денег, а вместо них использовалось всё, что имело хоть какую-то ценность – монеты империи, украшения, те же наконечники для стрел. Например, мазанки Шервард частенько обменивал прямиком на необходимую ему вещь, если, конечно, владелец этой вещи был заинтересован в его товаре.

Но сейчас молодой человек ехал в город с особой радостью. Он хотел отыскать какой-нибудь подарок для своей Лойи, которая скоро должна была подарить ему первенца. Как и все мужчины, Шервард громко заявлял о том, что хотел бы получить сына, но в глубине души ему это было совершенно неважно. Они оба ещё молоды и сильны, и у них будет ещё много детей. Даже если сейчас родится дочка – неважно. Значит, сын появится позже. А сам он будет безумно рад и дочери.

Реввиал не походил на города империи. Островитяне не строили высоких домов – им не было нужды жить так тесно. Поэтому приезжие шеварцы между собой называли Реввиал селом, но делали это достаточно тихо, чтобы не услыхали болезненно гордые келлийцы.

Когда телега Шерварда въехала на широкие улицы, вдоль которых стояли добротные бревенчатые дома, он невольно заулыбался, как и всегда. Молодого человека окутал неповторимый запах, царивший лишь здесь. Пахло дёгтем, дымом, сушёной рыбой, навозом, но ко всему этому примешивались ещё десятки слабых запахов, которые и порождали тот чудесный букет, нехарактерный для прочих поселений острова.

То и дело ему встречались знакомые, которых он приветствовал то простым поднятием руки, то радостным возгласом. Иногда Шервард мечтал о том, чтобы переехать сюда, но отец был категорически против, а оставить его на Тробба юноша не мог. Может позже… Он без труда нашёл бы здесь работу, и, конечно, забрал бы с собой сестру, если к тому времени она ещё не найдёт себе мужа.

Течение его радужных мыслей было прервано внезапно.

– Опять привёз свои корзинки? – перед ним стоял немолодой бородатый мужчина, грозно уперев руки в бока. – Такие же дырявые, как в прошлый раз?

– Отчего это мои мазанки дырявые, Косма? – обиженно вскинулся Шервард. – Зачем говоришь это, да ещё так громко? Все знают, что мои мазанки – лучшие!

– То-то же несколько дней тому назад одна из них рассыпалась у меня! – не сдавался тот, кого назвали Космой. – Сперва трещинами пошла, а после и вовсе развалилась! Пересушили вы их, что ли? Или не досушили?

– Мой отец с ребячьего возраста мастерит мазанки! – Шервард пытался не потерять остатки уважительного тона, но обидные слова сильно задевали его. – Он сделал их столько, что из них можно сложить остров! И никто никогда не жаловался на его работу.

– А я говорю, что моя мазанка вся растрескалась! Я бы показал тебе её, да выбросил третьего дня. Но из уважения к твоему отцу я согласен принять от тебя новую за полцены.

Шервард хорошо знал Косму. Он был прижимистым и наглым скупердяем, всегда стремящимся урвать подешевле. Наверное, в Реввиале трудно было сыскать торговца, с которым у Космы ни разу не случилось свары. Молодой человек знал, что отец никогда не допустил бы отправку в город некачественного товара, но он также знал и то, что ругаться с этим прощелыгой – себе дороже. Тем более, что Косма имел неплохие связи на материке, и именно через него Шервард доставал лучшие наконечники.

– Хорошо, Косма, – выдохнув, заговорил он. – Я отдам тебе за полцены, но сверху накинь ещё два наконечника.

– Зачем тебе железные наконечники? – осклабился тот в ответ. – Говорят, крупного зверья в окрестностях не осталось.

– Места надо знать! – отрезал Шервард, стараясь, чтобы в голосе не слышалось слишком уж много раздражительности. – Ну так что?

– Ладно, – чуть подумав, кивнул Косма. – Две мазанки, каждая – в половину обычной цены, и два наконечника сверху.

– Одна за полцены, одна за две третьих, и четыре наконечника.

– По рукам! – легко согласился Косма, не желая испытывать судьбу дальше. – Я подойду позже. Смотри, отложи две для меня!

– Не беспокойся! – кивнул Шервард, думая про себя, как приятно было бы плюнуть в каждую из двух этих мазанок. Но он этого не сделает, потому что тем самым он может подвести не только себя, но и отца.

Однако настроение было подпорчено. Выходит, что одну мазанку он отдал фактически задаром. Шервард знал, что отец одобрил бы его действия – репутация прежде всего. Однако теперь он пытался подсчитать в уме – как сильно это скажется на том, сколько он сумеет выручить, и хватит ли ему средств, чтобы побаловать жену и сестру.

На торговой площади Реввиала у него было своё место, и это знали все. Шервард уже несколько зим занимался продажей мазанок, и хотя он был ещё молод, но уже успел снискать уважение среди других торговцев и покупателей. Парень был хорош собой, сильный и рослый, и к тому же имел ровный и открытый характер, так что за всё это время умудрился не поссориться ни с кем, даже с типами вроде Космы. Многие с удовольствием налили бы ему браги за свой счёт, но Шервард почти не пил; много местных красоток были бы рады отдаться ему, но он очень любил жену и был верен ей.

Шервард любил приехать пораньше – до того, как рыночная площадь наполнится людьми. Он неспешно расставлял мазанки, перекидываясь словами с прохожими, а затем по нескольку раз обходил лотки всё прибывающих торговцев, приглядываясь и прицениваясь к их товару. Так было и в этот раз – когда он остановился у своего привычного места, на площади было всего несколько торговцев, и продавали они, в основном, свежевыловленную рыбу.

Шервард уже знал, что в городе сейчас находятся шеварские купцы – он видел их корабль, стоящий недалеко от берега. И это была добрая новость – с материка обычно приходили самые лучшие товары. К примеру, те же наконечники для стрел он вполне мог бы выменять у заморских, наплевав на Косму. Но делать этого он, конечно, не будет – шеварцы приходят и уходят, а Косма останется здесь, и плевать на него – всё равно, что плевать в колодец. Однако, если торговля будет удачной, пожалуй, в этот раз он действительно найдёт какую-нибудь милую безделушку, чтобы подарить её Лойе.

Постепенно торговцы всё пребывали. Появились и шеварские, выделяясь на фоне островитян. Молодой человек пару раз уже прошёлся мимо их лотков, стараясь не проявлять излишнего интереса. Он хорошо знал эту братию – дай им только понять, что тебе что-то нужно, и они тут же сдерут с тебя втридорога! Шервард всё равно останется в Реввиале как минимум до завтра, вот тогда и наступит время поторговаться.

Ещё через пару часов площадь уже была заполнена людьми. Здесь были не только жители города – в дни, подобные этому, в Реввиал собирались островитяне изо всех окрестных деревень. Это было замечательное время – нельзя сказать, чтобы Шервард тяготился тишиной и малолюдьем родной деревни, но этот гомон и пестрота толпы нравились ему определённо больше.

Здесь он был в своей родной стихии, одинаково приветливо болтая и с покупателями, и с обычными прохожими, которые ничего у него покупать не собирались. Весёлый хохот гулял по всей площади, но в окрестностях лотка Шерварда он задерживался чаще и охотней.

– Ничего себе! – присвистнул вдруг Шервард. – Лебланд, ты что ль?

– Привет-привет, приятель, – лучась самодовольством, к нему подходил рослый молодой воин. – Я тебя издали услыхал ещё, вот решил подойти поздороваться.

Лебланд был давнишним знакомцем Шерварда – он был из другой деревни, но они частенько встречались во время ярмарок, где Лебланд торговал шкурками и вяленым мясом. Несмотря на то, что и сам Шервард иной раз привозил шкуры на продажу, конкуренция не сделала их недругами – напротив, они довольно быстро сошлись и стали хорошими приятелями. Оба были примерно одного возраста, оба имели лёгкий и общительный характер, да и на торговой площади они располагались неподалёку друг от друга. Кстати говоря, Шервард сегодня уже успел отметить, что место охотника пустует, и решил, что тот, должно быть, не приехал из-за того, что не сумел добыть достаточно шкур на продажу.

Увидеть этого балабола с боевым топором за спиной и с кожаным наручем, который могли носить лишь воины, стало огромной неожиданностью для Шерварда. Но, разумеется, он и не подумал о том, что Лебланд просто вырядился так, чтобы покрасоваться перед народом. За подобное его ждало бы весьма тяжкое наказание. Ношение наруча обычными людьми, не имеющими на это права, почиталось весьма тяжким преступлением на Баркхатти.

– Ты теперь воин?.. – всё ещё не вполне доверяя своим глазам, спросил Шервард, когда приятель подошёл вплотную и они смогли обменяться приветственными хлопками по плечам.

– Как видишь! – даже не пытаясь скрыть самодовольство, ответил Лебланд, поднимая руку, чтобы кожаный наруч с металлическими заклёпками оказался на уровне лица собеседника. – Я теперь на драккаре ярла Желтопуза.

– Как ты туда попал? – Шервард не знал такого ярла, но это было и неудивительно для простого селянина.

– А ты что же, не слыхал, что вокруг творится-то? – с видом полного превосходства над приятелем, поинтересовался Лебланд.

– Кое-что слыхал, – неопределённо дёрнул плечом Шервард, не знавший ровным счётом ничего, но не желавший ударить в грязь лицом. – Смотря про что ты говоришь.

– До вашей глухомани, я смотрю, новости не доходят! – хохотнул Лебланд. – Слушай, бросай ты это всё, да пойдём поболтаем.

– Я хотя и говорю всем, что мои мазанки сами себя продают, но ты же понимаешь, что это на самом деле это не так?

– Да ничего! – отмахнулся новоиспечённый воин. – Оставь, никуда они не денутся! После продашь! Потолкуем подальше от лишних ушей.

Шерварду показалось, или же Лебланд при этих словах как-то странно зыркнул глазами в сторону шеварцев? Надо сказать, что он был донельзя заинтригован, а ещё ему не терпелось узнать, как этот проныра вдруг умудрился сделать такую карьеру за столь недолгий срок. Сейчас, глядя на свои нераспроданные мазанки, Шервард не мог не ощутить укола досады. Ещё несколько лун назад они с Лебландом вместе стояли тут, пытаясь всучить покупателям свои товары, а теперь у того есть кожаный наруч!.. Да, ему было совершенно необходимо узнать все подробности!

Кивнув, он позволил приятелю повести себя через толпу к одному из кабаков, расположенному здесь же неподалёку. Шервард нисколько не переживал за свои мазанки, оставляя их без присмотра. Он точно знал, что здесь с ними ничего не случится. И не столько потому, что все обитатели Баркхатти были кристально честными – просто он понимал, что мазанку за пазуху не сунешь и тайком не утащишь. Здесь повсюду были его знакомые и приятели, и уж они бы не допустили, чтобы кто-то обокрал Шерварда.

Лебланд затащил товарища в свой излюбленный кабак, где первым делом отыскал взглядом место подальше от остальных посетителей. Впрочем, здесь были всё сплошь местные островитяне, и их он, похоже, не так таился, как заморских купцов. Новоиспечённый воин жестом попросил принести ему кружку эля. Шервард было мотнул головой – у него была нераспродана ещё добрая половина товара, так что нечего было мутить голову, но его приятель и слышать ничего не хотел, поэтому оттопырил два пальца. Трактирщик понимающе кивнул.

– Ты так и собираешься до конца дней продавать мазанки и гонять тощих косуль по лесам? – словно с укором проговорил Лебланд, будто пеняя другу за то, что тот отказывается выпить среди бела дня. – Это то, что тебе нужно?

– Нечасто мы выбираем свою долю, – чуть меланхолично отвечал Шервард, хотя на самом деле он горел нетерпением узнать, что же собирается поведать ему приятель. – Обычно это она выбирает нас.

– Восславь Воина, дурилка! – рассмеялся Лебланд в ответ. – Настали другие времена, и теперь любой, если он не губошлёп вроде тебя, может сам выбрать свой путь!

– Хочешь сказать, меня тоже могут принять в дружину? – против воли, глаза Шерварда загорелись огнём.

– Слыхал про ярла Враноока?

– Кто ж о нём не слыхал! – с почти благоговейным почтением ответил Шервард.

Ярл Враноок действительно довольно громко заявил о себе несколько зим назад, когда объявил на Совете ярлов, что хочет претендовать на титул конунга – верховного правителя Баркхатти. Это вызвало брожение в умах. Несколько раз за долгую историю вольного острова келлийцы избирали себе конунгов. Обычно это было во времена суровых испытаний или больших войн. И, как правило, отказывались от них, едва лишь наступали времена поспокойнее. Кланы не слишком-то охотно подчинялись кому-то постороннему, да и ярлы с трудом терпели даже чужих советов, не говоря уж о приказах.

Именно поэтому большинство обывателей полагали, что у Враноока ничего не получится. Он действительно был неординарным человеком – даже внешность его, казалось, давала ему право доминировать над прочими, а кроме внешности были ещё и ум, и воля. У него было всё, чтобы стать прославленным конунгом, но беда была в том, что добрая половина ярлов Баркхатти думала о себе точно так же. А потому, чтобы не сеять бурю, остров десятилетиями обходился без верховной власти.

Сам Шервард, естественно, ни разу не встречался с Вранооком, а потому благоговел перед ним вдвойне, наслушавшись баек и откровенных небылиц. Но он также не мог не знать, что ярл Вёслобородый, глава клана Гриммандов, то есть его непосредственный повелитель, терпеть не мог «этого выскочку». Впрочем, до сего дня это не имело никакого значения, поскольку все эти политические игры касались лишь дружинников, но никак не простых охотников.

– Враноок собирает людей и корабли для войны с Шеваром, – наклонившись вперёд, тихо, но внятно проговорил Лебланд.

Подошёл хозяин с двумя кружками эля, и Шервард машинально отметил, что тот стал явно почтительнее к своему старинному посетителю Лебланду. Кожаный наруч, хотя и почти скрытый рукавом, делал своё дело. Обладатель же наруча, лишь молча кивнув в благодарность, вновь заговорил, едва трактирщик отошёл.

– Он зовёт всех ярлов на эту войну. Нужно много людей. Сейчас парни вроде нас с тобой нужнее в дружине, чем здесь, на берегу.

– Но с чего ему воевать с шеварцами?.. – Шервард непонимающе поглядел на приятеля. – У нас же, вроде бы, всё наладилось… Кроме того, ведь за Шевар встанет вся империя…

– Тебя зовут топором махать, а не рассуждать! – усмехнулся Лебланд. – Говорят, Враноок хочет таким образом возвыситься до конунга. Да и тебе-то что за печаль? Вот, гляди! – и он, вновь подняв левую руку, закатал рукав, чтобы наруч воина был хорошо виден. – Неужто ты не мечтал о таком? Неужто не хочешь стать Шервардом Гриммандом по прозвищу Губошлёп?

– Сам ты губошлёп! – поморщился Шервард.

– Губошлёп и есть! – не сдавался Лебланд. – Ему предлагают стать ратником Воина, а он ещё и мнётся тут!.. Тебя что – даром что ли старик твой Шервардом¹⁰ нарёк?

– Ты что ли предлагаешь? – свою растерянность Шервард попытался скрыть за насмешкой. – Можно подумать, Враноок лично доверил тебе вербовать людей!

– Я сведу тебя с ярлом Желтопузом. Я самолично слыхал от него, что ему нужны ещё люди. У него три больших драккара, так что места всем хватит!

Крыть было нечем. Формально, конечно, Шервард принадлежал к клану Гриммандов, но неписанные законы Баркхатти не запрещали в подобных случаях примыкать к другим кланам, если они не находились в состоянии вражды с родственным. Ярл Вёслобородый, мягко говоря, не слишком жаловал Враноока, так что пойти в поход под его парусами представлялось маловероятным, а потому, говоря откровенно, ничто не мешало Шерварду пойти к Желтопузу.

– Через луну моя жена родит мне ребёнка, – признался наконец Шервард. – Не уверен, что именно сейчас я хочу покидать Баркхатти.

– Поздравляю! – Лебланд дружески пихнул его в плечо. – Это добрая весть! Но тем более – теперь самое время отправиться в поход. Не знаю, как у вас там вблизи Скьёвальда, а у нас зверя почти не осталось. Ни кабанов, ни оленей… Все ноги собьёшь, покуда отыщешь какого-нибудь доходягу… Чем сына кормить будешь? Мазанками много не наберёшь, да и семья у тебя велика… А здесь такой шанс! Только представь, сколько всего ты привезёшь из Шевара! Этого с лихвой хватит вам, чтобы перезимовать!

– Мне надо подумать… – буркнул Шервард, разрываясь между желанием согласиться и одновременным желанием оставить всё как есть. – Лойя скоро родит, отец уже стар… На Тробба надежды мало – он каждый вечер набирается элем…

– Это всё отговорки! – отмахнулся Лебланд. – Слышать их не хочу, тем более что твои глаза говорят совсем другое! Вот что: никуда до завтра не уезжай! Сегодня же я поговорю с кем-нибудь из людей Желтопуза. Если они заинтересуются – я тебе сообщу. Если ты сам не можешь решиться – доверим это жребию Воина! Как он решит, пусть так и будет!

Шерварда так и подмывало остановить друга, но он этого не сделал. В голове зашумело, но не от выпитого эля – он и половины кружки не опустошил, а от внезапного ощущения того, что жизнь его может круто перемениться. И пусть в этом чувстве была немалая доля страха, но куда больше в нём было восторга и нетерпения.

– Завтра я буду на том же месте! – срывающимся голосом пообещал он Лебланду.

Глава 10. В дружине

Когда на следующий день Лебланд подошёл к лотку Шерварда, тот уже знал, что согласится. Причём понял он это гораздо раньше – ещё вчера, когда вернулся обратно на рыночную площадь после разговора в трактире. Там его уже поджидал Косма.

– Ну где ты шляешься? – накинулся он на подошедшего парня. – У нас какой договор был? Я приду, и заберу свои мазанки! Я пришёл, а тебя нет!

– Ну я уже здесь, – равнодушно пожал плечами Шервард.

– Тогда я забираю вот эти, – Косма положил руки на два облюбованных им сосуда. – Я бы и сам их забрал, да эти вон не дали… – зло зыркнул он на соседних торговцев, которых Шервард, в общем-то, даже не попросил приглядеть за товаром.

– И правильно сделали, – молодой охотник благодарно кивнул соседям.

– У нас был уговор, помнишь? – тут же вновь взвился Косма. – Две за полцены.

– Уговор был не такой! – спокойно возразил Шервард. – Одна за полцены, другая… Хотя…

Шервард взглянул на этого косматого прощелыгу, и ощутил прилив какой-то безнадёжной тоски. Неужели он хочет провести так всю свою жизнь? Торговаться с подобными проходимцами, горбатить спину, таская из лесу подстреленных кабанчиков? Ещё вчера ему казалось, что это – его жизнь. Но что, если это не так? Вчера он думал, что у него нет выбора, а теперь, кажется, что-то изменилось. И, судя по всему, он совсем не желал оставаться простым охотником и торговцем.

– Знаешь что, Косма? – без злобы и вызова проговорил он, чувствуя огромное облегчение. – Ты либо заплатишь за каждую мазанку её полную цену, либо проваливай отсюда куда подальше! Мой отец делает самые лучшие мазанки в округе, и никто ни разу не пожаловался на его работу, а от тебя я слышу жалобы постоянно. Так что, пожалуй, если тебе действительно нужна мазанка – заплати-ка за неё двойную цену!

Косма ошалело смотрел на юношу – он совершенно не ожидал такого поворота событий. Зная его отвратительный характер, люди обычно предпочитали не перечить ему, тем более что Косма имел неплохие торговые связи за морем. Он настолько опешил, что даже не нашёлся с ответом и, пробормотав лишь что-то вроде «Ну и Грыз¹¹ с тобой!», ретировался под насмешливые взгляды свидетелей этой перепалки.

А Шервард уже всё для себя окончательно решил. Он больше не будет торговать мазанками, а его отец не будет больше плести лозу своими шишковатыми, скрюченными, вечно ноющими пальцами. Его ребёнок не станет зависеть от того, сыщет ли его папаша очередного кабанчика в лесу. А Лойя будет ходить, словно дочь ярла, в самых лучших нарядах! Он и сестре приданное такое сделает, что не стыдно будет её и самому Вранооку сосватать!

Оставалось лишь дождаться Лебланда, надеясь, что он действительно сдержит обещание и замолвит словечко за своего приятеля. Шервард не покинул рыночную площадь – ему всё же нужно было распродать весь товар, чтобы не вернуться с пустыми руками домой. Более того, он вдруг понял, что ни о каких особенных подарках и речи идти не может – он, возможно, надолго покинет дом, и нужно, чтобы до его возвращения семья не умерла с голоду.

По счастью, на следующий день, когда к нему вновь заявился Лебланд, почти всё уже было распродано.

– Как торговля? – поприветствовал его воин.

– Лучше, чем думал, но хуже, чем хотелось бы, – Шервард испытующе глядел на товарища.

– С тобой хотят поговорить, – не стал томить тот. – Пошли.

Шервард не заставил просить себя дважды. Те две-три мазанки, что ещё не были распроданы, вполне могли подождать, и он с колотящимся сердцем и горящими глазами двинулся вслед за Лебландом в сторону пристани.

Там он увидел шеварский корабль, стоящий чуть поодаль – суда южан обладали более крутым днищем и достаточно большим килем, так что не могли швартоваться так близко к берегу, как драккары келлийцев. Вопреки его ожиданиям, Шервард не увидел множества боевых драккаров. У берега стояло несколько судов, но большинство из них были обычными рыбацкими посудинами.

– Туда, – Лебланд указал на большое здание трактира.

В трактире была общая зала, но Шервард заметил там пару шеварцев. Лебланд повёл его к одной из комнат. Там их ждал человек.

– Вот тот, о ком я говорил, – подтолкнув Шерварда в спину, Лебланд придвинул его к сидящему. – Его зовут Шервард, и он отличный охотник. А это – Дион, один из людей ярла Желтопуза. Это тот, кому ты должен понравиться, парень, – усмехнувшись, представил он незнакомца.

– Мы тут не на смотринах, – рассмеялся тот, кого назвали Дионом. – Нам нужны люди, Шервард. Но всё же всех подряд мы не берём. Ты был охотником – это хорошо. Но как сам считаешь – ты нам подходишь?

– Подхожу, – твёрдо ответил Шервард, ободрённый словами «был охотником». – Я силён и вынослив, могу много часов идти без отдыха и тащить на себе три тувра¹² мяса. Я метко стреляю и могу управляться рогатиной.

– Лебланд сказал, что у тебя есть семья и вот-вот родится ребёнок, – удовлетворённо кивнул Дион. – Есть ли кому позаботиться о них в твоё отсутствие?

– У меня есть отец и… старший брат, – Шервард совсем немного запнулся. – А также сестра. Они смогут позаботиться о себе в моё отсутствие. А когда я вернусь с добычей – они будут очень рады.

– Хорошо! – улыбнулся Дион. – А что твой брат? Может быть, он тоже хотел бы присоединиться к нам?

– Он рыбак, – едва заметно нахмурившись, ответил Шервард. – Он мог бы пригодиться, но, сказать по правде, у него есть слабости. Любит пригубить…

– Дурак каждому из нас дал какую-то слабость, – снисходительно хмыкнул Дион. – Слабости есть даже у богов. Обсудите это семьёй, и если брат решит присоединиться к нам – тебе достаточно будет лишь замолвить словечко.

– Значит ли это, что я принят? – не пытаясь скрыть радость, воскликнул Шервард.

– Я умею смотреть вглубь людей, Шервард, – вставая, Дион протянул ему руку. – И я вижу, что такой воин пригодится нам. Теперь ты в дружине ярла Желтопуза. Вот твой наруч, носи его с честью!

Дрожащими руками Шервард принял этот знак отличия и доблести. Сбылась мечта всей его жизни – он сделался воином! Сейчас ему было совершенно неважно – когда и куда отправятся дружины Враноока, и с кем ему придётся сражаться. Кровь в его жилах была похожа на пар, что тугими струями вырывается из горячих источников на северных островах. Казалось, в нём бьётся сейчас огонь самого Воина.

– Я не подведу вас! – горячо заверил он и Диона, и Лебланда, и всех воинов Келли в их лице.

– Отправляйся домой, Шервард, подготовься к походу. Будь здесь через десять дней.

***

В любой семье на Баркхатти могла быть лишь одна реакция на то, что кому-то из её членов удалось попасть в дружину. На Шерварда уже глядели как на героя; глаза Лойи лучились нежной радостью, когда она обнимала мужа. Воины были элитой островитян. Здесь не было привычной на материке сословной системы, точнее, она была в значительной мере условной.

Ярлы, конечно, передавали свою власть по наследству, но весьма важную роль играла дружина. Воины могли низложить ярла, если тот по каким-то причинам их не устраивал, и зачастую именно от их воли зависели решения вождей. Попасть в этот круг избранных было непросто, но, тем не менее, происхождение не являлось в данном случае непреодолимым препятствием. Просто воинов на Баркхатти всё же требовалось куда меньше, нежели охотников, рыбаков или пахарей.

Эпоха клановых войн ушла давно и, как хотелось надеяться, безвозвратно. Более того, некогда жестокие и кровожадные захватчики, ныне большинство келлийцев предпочитали жить в мире со своими южными соседями. Торговля с Шеваром и Кидуей приносила куда больше, чем периодические набеги на не больно-то заселённые прибрежные территории.

События, подобные тем, что сгущались нынче над Баркхатти, были отличным шансом для работяг вроде Шерварда. Именно в такое время потребность в воинах становилась достаточной, чтобы подобные парни получили заветный наруч. Это не грозило голодом и разрухой впоследствии. Во-первых, дети воинов не наследовали их статуса, так что будущий сын Шерварда, скорее всего, станет таким же охотником, как и его отец. Да и сами дружинники, вернувшись из нечастых набегов, зачастую брались за старое ремесло, когда заканчивались награбленные запасы.

По дороге домой Шервард размышлял – стоит ли говорить о предложении, сделанном Дионом его брату. Наверное, глубоко в душе он считал это несправедливым – его брат не заслужил той же милости Воина, что и он. Тробб не был образцом ни сына, ни брата, ни мужа. Не говоря уж о том, что, хорош он или плох, но всё же исправно снабжал семью свежей рыбой, и без него отец остался бы единственным мужчиной в доме. Но, с другой стороны, так от него могло бы быть больше проку – вдвоём они принесли бы домой вдвое больше добычи.

Шервард не смог утаить эту новость. Он знал, что никогда не простит себе, если смолчит. И Тробб, разумеется, тут же заявил, что тоже отправиться в поход. Отец, не скрывая радости, благословил обоих, в этот момент совершенно не думая, как тяжело придётся ему в отсутствии сыновей. Жёны также глубоко прятали печаль, гордые тем, что их мужья теперь стали видными людьми.

Шервард, будучи в Реввиале, постарался закупить максимум того, что может потребоваться семье в его отсутствие. Он даже задолжал нескольким торговцам, заверив тех, что сполна рассчитается, вернувшись из похода. И поскольку на его левой руке теперь был кожаный наруч, ему охотно ссужали всё, что он просил. Так что можно было надеяться, что отец, сёстры, жена и невестка не будут нуждаться ни в чём по крайней мере до осени. В конце концов, они живут не в чащобе – тут тоже есть люди, которые могут помочь! Можно было быть уверенным, что семью дружинников в беде не оставят.

Единственное, о чём сейчас особенно сожалел Шервард – это то, что он пропустит рождение своего ребёнка. Но такова была судьба всех воинов – они зачинали дитя, возвращаясь из одного похода, а затем принимали его из рук жены, возвращаясь из следующего. Он непременно вернётся осенью, до того, как Серое море станет непригодно для мореходства, и затем у них будет время до будущей весны, если Враноок решит не ограничиваться одним набегом.

Этой ночью они с Лойей занимались любовью несколько раз, и даже Тробб на сей раз не перебрал с брагой, поэтому из-за перегородок была слышна и их возня. Никогда ещё Шервард не чувствовал себя таким живым, как сейчас. Никогда ещё он не ждал грядущего с таким нетерпением. Он совершенно не боялся смерти – островитяне с пренебрежением относились к южанам, почитая их никудышными бойцами, а потому он был уверен, что вернётся живым. Кроме того, он чувствовал покровительство Воина, Хозяина и Великой Матери, и знал, что они окажутся могущественнее, чем странные боги шеварцев. Он точно знал, что всё будет хорошо.

***

Шервард и Тробб оба попали на один из трёх драккаров ярла Желтопуза с именем «Дригзель¹³». Кроме них здесь было ещё около трёх десятков человек – большинство также до недавнего времени были охотниками, рыболовами или ремесленниками. С ними же здесь был и Лебланд, который быстро перезнакомил обоих с новыми товарищами.

«Дригзель» ушёл от пристаней Реввиала практически ровно через десять дней и отправился вдоль побережья Баркхатти на восток. Как выяснилось, целью их путешествия был небольшой островок Такки, расположенный милях в пятидесяти от Реввиала, и ставший чем-то вроде перевалочного пункта. Сюда же прибыли и два других драккара Желтопуза, а также несколько кораблей других ярлов.

Такки оказался островком не слишком-то гостеприимным даже по меркам Баркхатти. Тут не водилось зверя крупнее зайца, было всего два-три селения, а почва, похоже, и вовсе представляла собой перемолотый камень, так что полторы сотни бойцов, высадившихся здесь, стали бы непосильной нагрузкой для местных жителей, если бы не припасы, которые люди Желтопуза привезли с собой.

Началось унылое ожидание неясно чего. Среди тех, с кем общался Шервард, не было никого, кто знал бы цель их пребывания здесь. Даже Лебланд, корчивший из себя всезнайку, заткнулся, пару раз ошибившись со своими предположениями. Самого Желтопуза здесь не было, а его приближённые вроде того же Диона не были расположены к пространным беседам. «Ждём» – вот и весь ответ. А чего ждём – не ваше дело. Впрочем, никто особо и не задавал лишних вопросов. Они теперь были дружиной, боевым братством, а не кучкой лесорубов, и потому вести себя нужно было соответственно.

Надо сказать, Шервард очень быстро освоился среди этих людей. Его лёгкий характер помог и здесь так же, как он помогал на рыночной площади. Очень скоро он знал по имени каждого не только со своего драккара, но и со всех прочих, так что по количеству приятелей обошёл самого Лебланда.

Другое дело – Тробб. Он всегда был более мрачным и нелюдимым, и сейчас, похоже, с трудом переносил обилие людей вокруг себя. Чаще он искал уединения и не спешил вмешиваться в разговоры. И, похоже, мрачность его в немалой степени зависела от вынужденного воздержания от бражного. Форинги¹⁴ тщательно следили за этим, да и добыть хотя бы крепкого эля на Такки было особенно негде.

Шервард с некоторой настороженностью наблюдал за братом, боясь, что тот выкинет что-нибудь этакое, но, по счастью, этого не происходило. Тробб не был ни буйным, ни излишне храбрым. Шервард особенно не лез к нему с разговорами, зная, что тот не потерпит «покровительства» от младшего брата. Остальные бойцы не проявляли открытой враждебности к хмурому молчуну, поскольку все знали, чей он брат, но и не особенно стремились нянчиться с ним.

Прошло около недели, когда к острову подошёл ещё один драккар. Его заметили ещё издали, и знающие люди тут же сообщили радостную весть – то был корабль самого ярла Желтопуза. Это означало лишь одно – ожиданиям пришёл конец, и они наконец отправляются в долгожданный поход.

Глава 11. Разведчик

Шервард наблюдал за высадкой ярла Желтопуза и поражался тому, как тот непохож на образ, сложившийся в его голове. Молодой охотник до сих пор имел возможность видеть лишь одного ярла – Вёслобородого, да и то раз или два в жизни. И ему казалось, что все ярлы как на подбор – статные умудрённые жизнью мужчины с окладистой бородой и мощной фигурой.

Желтопуз был гораздо моложе того же Вёслобородого, и летами не сильно превосходил самого Шерварда. Разумеется, у него была рыжеватая борода, но не столь внушительная, как представлялось юноше. Да и сам он был далеко не представительного виду – довольно тощий, невысокий, с какими-то рябинами на лице. Однако же все встречавшие его относились к Желтопузу с нескрываемым уважением, хоть и без подобострастия, какое Шервард приметил среди окружающих Вёслобородого.

В целом его новый ярл понравился молодому человеку. Ему нравилась его свободная манера держать себя, нравилось открытое весёлое выражение лица, нравилось то, как искренне он хлопал по плечам своих форингов. Шервард решил, что служить под началом такого человека будет очень даже неплохо.

Желтопуз ушёл в палатку, сопровождаемый форингами и ещё несколькими приближёнными, включая Диона.

– Ну что, – подходя, ухмыльнулся Лебланд. – Кажись, наконец отчаливаем!

Море в последние дни довольно сильно штормило, но островитян подобные мелочи не смущали. Келлийцы ходили под парусами до самого месяца дождей¹⁵, когда другие мореходы уже не отваживались выходить в Серое море. Шервард, хоть и был охотником, много раз ходил под парусом с отцом и братом на ловлю рыбы, так что был привычен ко всяким капризам моря.

– Да, похоже, – кивнул Шервард. – Интересно, где сейчас остальные? Сколько драккаров собрал Враноок?

– Скоро увидим, – посулил Лебланд. – Слушай, ты бы поговорил с братом, а?

– А что с ним? – помрачнел Шервард.

– Да, в общем-то, ничего такого, – покряхтев, заговорил Лебланд. – Только нелюдим он уж больно… Нам скоро предстоит драться, и некоторые парни сомневаются – а прикроет ли он им спину в случае чего?

– Прикроет, – не раздумывая, кивнул Шервард. – Да, он не особо расположен к дружеским посиделкам, но на него можно положиться в бою так же, как на меня.

– Да я так и сказал парням, в общем-то, – словно оправдываясь, проговорил Лебланд. – Но, может, ему всё же как-то поближе быть к нам? А то сидит вечно один, ворчит, когда к нему обращаются…

– Я поговорю, – пообещал Шервард.

– Сейчас самое время, – Лебланд кивком головы указал на одинокую фигуру Тробба, уныло сидевшего на валуне у побережья. – А то, быть может, через часок и отчалим.

Молча кивнув, Шервард направился к Троббу.

– Наверное, скоро отчаливаем, – подойдя, он остался стоять, поскольку места на валуне для него не было.

– Угу, – меланхолично буркнул Тробб.

– Там мужики в костяшку¹⁶ режутся. Может, пойдём к ним?

– Неохота.

– Тебя что-то гнетёт? – собравшись с духом, начал разговор Шервард. – Ты какой-то смурной в последнее время.

– Всё нормально.

– Точно?.. Тробб, мне ты можешь сказать…

– Я уже сказал – всё нормально! – даже как-то зло бросил брат.

– Парни переживают, глядя на тебя. Они спрашивают – а как он поведёт себя в бою? Ты не можешь так себя держать с ними, Тробб. Ты здесь не один, и каждый из них хочет быть уверенными, что ты прикроешь их в случае чего.

– Не беспокойся, прикрою… – буркнул Тробб, разумеется, нисколько не удовлетворив этим ответом Шерварда.

– Уже много лет я задаюсь одним и тем же вопросом, – начиная закипать, произнёс он. – Кто из нас кому был старшим братом? Мне кажется, с тех самых пор, как я выучился ходить, я присматривал за тобой чаще, чем ты за мной! Сколько я себя помню, у тебя почти всегда было такое вот унылое выражение лица, как будто бы все вокруг тебе что-то должны, но не додают! Я поручился за тебя перед этими людьми, Тробб! И я не хочу подвести их.

– Я же сказал тебе, что я в порядке! – огрызнулся Тробб, но тут же стрельнул взглядом на ошивающихся неподалёку товарищей и понизил голос. – Мне просто нужно побыть одному, понял? Но в заварушке я встану плечом к плечу с остальными.

– Так не пойдёт! – упрямо мотнул головой Шервард. – Я уверен, что ты будешь со всеми. Ты это знаешь, и я это знаю, но они… Они не доверяют тебе, Тробб. А кто захочет идти в бой рядом с тем, кому он не доверяет?

– Просто я им не нравлюсь…

«Просто ты привык, что все должны носиться вокруг тебя и утирать сопли!» – хотел рявкнуть в ответ Шервард, но вместо этого, скрипнув зубами, спокойно произнёс:

– Они тебя не знают. Пойдём, покажем им, кто такой Тробб сын-Стокьян из клана Гриммандов!

Тробб частенько вёл себя подобным образом, и Шервард к этому привык. Но старший брат, разумеется, понимал, что здесь его капризы будут неуместны, а потому, шумно выдохнув воздух, он всё же поднялся и побрёл к кострам. Шервард видел, что он изо всех сил пытается понравиться остальным, что принуждает себя говорить и даже усмехаться, но глаза брата по-прежнему оставались тоскливыми и мутными будто болото.

И тут юношу осенило. Кажется, он вдруг понял, откуда взялась эта тоска и диковатость в отношении к боевым товарищам. Тробб, похоже, не чувствовал себя здесь на своём месте. Ни один мужчина на Баркхатти никогда не признался бы, что ему тягостна доля воина, но для его старшего брата, похоже, это было именно так. Воины были вершиной социальной иерархии келлийцев, но ведь кому-то же могло нравиться быть просто рыбаком или пахарем. Судя по всему, Тробб был именно из таких.

Если это было действительно так, то Шервард понимал, что его брат скорее проглотит язык, чем сознается в этом. В культуре келлийцев это было немыслимо – сызмальства всех мальчиков на Баркхатти учили, что их высшим предназначением является война. У Хозяина и Матери было только два сына, и если ты не был Воином, ты был Дураком. Воинство, впрочем, понималось весьма широко – быть воином можно было и оставаясь торговцем. Но в данной ситуации Тробб был бы опозорен навек, откажись он теперь от участия в походе.

Шервард не знал, как быть. Оставалось надеяться, что брат не натворит глупостей. Нужно было присматривать за ним по возможности. Может быть, со временем он втянется…

Так прошло некоторое время, и из палатки появился Желтопуз. Все воины, находящиеся на берегу, тут же потянулись к нему, в надежде услышать долгожданные новости.

– Ну что ж, парни, – стараясь перекричать ветер, обратился к ним ярл. – Не буду долго тянуть, скажу всё как есть. Признаюсь – моя вина, немного недопонял ярла Враноока… Никакого похода покамест не будет…

Ропот прокатился над толпой бойцов. Они непонимающе глядели на своего предводителя и довольно явно выражали своё недовольство. Однако, надо отдать должное молодому ярлу – он держался непринуждённо и, похоже, был полностью уверен в том, что контролирует ситуацию.

– Да, парни, – не давая ропоту перейти в гул, продолжил он. – Признаюсь, я знатно поскользнулся на тухлой рыбине… Поспешил и дал маху… Когда было решено совершить набег, я тут же велел собирать бравых ребят, которые подзасиделись без настоящего дела. Но потом кое-что изменилось, и ярл Враноок отложил поход. Слышите, отложил, а не отменил! Всё будет, но позже. И вам это точно понравится парни, потому что, скажу я вам, затевается нечто небывалое!

Гул голосов вновь стал слишком громким – собравшиеся на берегу не могли удержать в себе мыслей и спешили поделиться ими с соседями, так что ярлу Желтопузу пришлось замолчать и поднять руку, призывая людей к тишине.

– Ярл Враноок договаривается с вождями шеварцев, чтобы начать большую войну против империи. Север материка снова будет свободен от южан! Вы не ослышались парни – мы идём войной на Кидую!

Вот теперь уже одного поднятия руки было бы недостаточно, чтобы утихомирить галдящих. Новость была столь неожиданной и удивительной, что дружинники, похоже, не до конца верили своим ушам. Желтопуз понимал, что людям нужно выговориться, и потому замолк на некоторое время. Постепенно гул голосов вновь стал стихать – выдвинув самые необычные предположения, мужчины замолкали, ожидая услышать подробности от своего ярла.

– Зачем нам биться за шеварцев? – возвысив голос, обратился к Желтопузу один из бойцов – здоровый немолодой детина.

– Мы и не станем, – тут же ответил тот. – Келлийцы будут биться только за самих себя! Вы представить себе не можете, насколько богата империя! Те из нас, кто ходил в набеги против прибрежных шеварцев, никогда не оставались в накладе, не так ли? Но богатства Шевара – лишь жалкие крохи того, чем владеет Кидуа! Сколько оружия, сколько металла, сколько зерна мы сможем заполучить там! Не говоря уж о том, что Серое море станет лишь нашим, и мы ни с кем не будем его делить!

– А шеварцы? – крикнул кто-то.

– Шеварцы не враги нам. Это империя заставляет их вести с нами войну. Не станет Кидуи – и с Шеваром будет вечный мир! А коли они забудут об этом – мы быстро напомним снова! – вздымая над собой топор, гаркнул Желтопуз.

– Так что теперь-то? По домам, что ль?

– По домам, – кивнул ярл. – Ко своим делам, мужики. Но только до зимы. Зимой все, кто горазд, будет рубить лес на драккары. Нам понадобится много кораблей. Шеварцы тоже помогут. Из их лесов выйдут добрые драккары!

– Так это только через две-три зимы корабли-то готовы будут! – заметил один из бойцов.

– Так что ж! – не смущаясь, отвечал Желтопуз. – Что у нас – на острове работы мало? Станем готовиться как следует! Такие дела не творятся с наскока! Многое нужно сделать. Эту войну следует готовить тщательнее, чем дерево для драккара! Ваши наручи останутся при вас! Как придёт пора, мы снова вас кликнем. И уж тогда-то разгуляемся как следует!

Шервард чувствовал разочарование. Хоть перспективы, обрисованные ярлом Желтопузом, выглядели весьма красочно, но их отдалённость удручала. Много воды утечёт за это время – кто знает, что будет дальше? Разрастётся семья, прибавится хлопот… Да и долги, которых он наделал в Реввиале, заставляли горько задуматься о недалёком будущем.

Кто уж точно был рад, так это Тробб, хотя он и скрывал это настолько, насколько мог. Для него всё разрешилось чудесно – он вернётся в Скьёвальд бравым дружинником, едва не завоевавшим Шевар, и, по крайней мере, на время позабудет про походы.

Шервард же с тоской направился к своим вещам, чтобы собрать их в обратную дорогу. Особенно сожалел он о боевом топоре, что был выдан ему от щедрот ярла Желтопуза. Топор был простецкий и ничем не выдающийся, но юному воину он был по душе, и сейчас парень больше всего боялся, что его заберут. Почти с отвращением подумал он, что вскоре ему вновь придётся гонять кабанят по лесу да возить в Реввиал мазанки.

Похоже, большинство его соратников чувствовали примерно то же самое. Едва ли не половина из них была людьми вроде самого Шерварда – теми, кто ещё недавно был простым работягой. Вольная военная жизнь поманила их, но почти сразу же исчезла, подобно лесному мороку, и теперь их ждали постылая работа, постылая семья и постылые хибары на постылом острове. Так что на берегу царило унылое молчание, и лишь изредка слышалось чьё-то недовольное ворчание.

Сборы были недолгими, и ещё задолго до вечера драккары отплыли на запад, возвращаясь в Реввиал. Серое море, словно разделяя настроение горе-вояк, ярилось не на шутку. Высокие волны обиженно били в крутые борта, окатывая людей холодными горько-солёными брызгами.

Шервард отыскал взглядом брата. Тот снова сидел поодаль от остальных – настолько, насколько это позволяло небольшое пространство палубы. Теперь ему уже не к чему было бодриться и делать вид, что он рад присутствию этих людей. Уже завтра он уйдёт и – Шервард был в этом убеждён – больше уже не вернётся на этот драккар.

– Эй, приятель, – возникший рядом Лебланд вывел его из задумчивости. – Фейёр хочет видеть тебя.

Фейёр был форингом Желтопуза, который командовал «Дригзелью». До сих пор у Шерварда почти не было возможности общаться с ним, так что этот вызов был довольно странным. Однако же он, предчувствуя нечто необычное, направился за приятелем в небольшую, словно сундук, каюту Фейёра.

– Шервард из Гриммандов! – приветствовал его форинг. – Что думаешь о нашем скором возвращении?

– Я рассчитывал на иное, – не стал лукавить Шервард.

– Дион высоко ценит тебя, парень, – кивнул Фейёр. – Он сказал, что из тебя выйдет отличный воин. Ты не только силён и вынослив, но ещё и умён. И все в отряде тебя уважают.

– Благодарю, форинг, – кивнул немного смущённый этим потоком комплиментов Шервард, пытаясь понять, к чему клонит собеседник. – Надеюсь, я ещё пригожусь в будущем походе.

– А ты очень соскучился по прежней жизни? – лица Фейёра было не разглядеть во мраке каюты, но юноша буквально кожей чувствовал его взгляд. – Говорят, твоя жена скоро подарит тебе сына? Наверное, ты рад вернуться к ней?

– Рад, – не особенно задумываясь, подтвердил Шервард. – Но я не очень скучаю по прежней жизни. Признаться, мне больше по нраву быть воином, чем охотником и торговцем.

– Рад это слышать, потому что у меня есть к тебе предложение. Ярл Желтопуз сейчас разыскивает толковых парней. Нам нужны разведчики, Шервард. Нужно будет отправиться в Шевар и провести там всю зиму до будущей навигации. И не просто провести, а разнюхать всё, что только возможно. На побережье стоят имперские легионы. Нужно отыскать все их слабые места, куда можно будет нанести удар. Нужно отыскать людей, готовых помочь тебе – Враноок утверждает, что таких много в Шеваре. В общем, нужно подготовить всё к большой войне. Как думаешь – справишься ты с этим?

– Я не знаю имперского, кроме нескольких слов… – слегка замялся Шервард, но тут же вскинулся. – Но это не проблема. Я согласен.

– Отлично, я так и думал! Что ж, тогда отправляйся пока домой, дождись рождения сына. Можешь побыть с ним до конца лета, а там отправишься в Шевар. Слыхал о Тавере?

– Слыхал, – сердце Шерварда пело от радости.

– Вот туда и отправишься. Там неподалёку стоит легион – присмотришься, разузнаешь что к чему. Надо будет действовать очень осторожно – в Тавере полно тех, кто сочувствует империи. Но я уверен, что ты справишься.

– Справлюсь! – подтвердил юноша.

– Ты станешь отличным воином, Шервард из Гриммандов! А однажды – кто знает? – может, дорастёшь и до ярла!

Когда Шервард вышел на палубу, небо уже не казалось ему таким хмурым, ветер – пронизывающим, а море – враждебным.

Глава 12. Лойя

Он шёл так быстро, как только мог, не обращая внимания на натужно пыхтящего позади Тробба. Шервард был охотником почитай с самого детства, и для него не было проблемой прошагать те шесть-семь миль, что разделяли Реввиал и Скьёвальд, в таком же темпе. Тробб – другое дело. Для него такие переходы были делом нечастым, и сейчас он всё больше изнемогал, пытаясь не отстать от младшего брата.

Но Шерварду было плевать – он спешил домой. Он понятия не имел – разрешилась ли Лойя от бремени, или ещё нет. Срок подошёл, и это могло бы случиться в любой день. Шервард было смирился уже с тем, что пропустит этот важный момент, но теперь, когда у него появился шанс успеть, он постарался им воспользоваться.

Вообще келлийские мужчины не присутствовали при родах – это было не принято. Но по преданиям Отец самолично перерезал пуповину Матери, когда она рождала Пузырь жизни¹⁷, и потому считалось правильным, чтобы то же самое сделал и отец новорождённого. Шервард очень ждал этого момента, и сейчас молился Матери, чтобы она позволила Лойе немного обождать.

– Я передохну… – сдался наконец Тробб. – Иди один, я подойду позже.

Шервард лишь кивнул и, не сбавляя шага, отправился дальше. Брат – не ребёнок, так что нянчится с ним нужны не было. Так будет лучше для них обоих – один избавился от обузы, другой – от опасности разрыва сердца.

Наконец появилась родная деревня, а вскоре он уже был у калитки отчего дома. Первым он увидал отца – тот ловко обмазывал глиной недавно сплетённые корзинки.

– Здравствуй, отец! – Шервард поздоровался издали, чтобы случайно не напугать старика. – Как вы тут?

– Шервард? – отец поднял подслеповатые глаза, но ему не нужно было видеть гостя, чтобы узнать его. – Почему ты здесь? Что случилось?

– Не тревожься, отец, – юноша подошёл к насторожившемуся старику и обнял его. – Всё в порядке. Поход отложили на время, и нам разрешили навестить родных.

– А где Тробб? – тревожно спросил отец.

– Он поотстал немного. Скоро догонит. Я очень спешил. Как там Лойя?

– Ещё не разрешилась, – облегчённо вздохнул старик, осознавая, что с обоими его сыновьями всё хорошо. – Сурга приходит каждый день, говорит, что вот-вот родит.

– Отлично, значит я успел! – не помня себя от счастья, воскликнул Шервард. – Она дома?

– Где ж ей быть? И Генейра с ней, она теперь почти и не отходит от Лойи.

– Я пойду к ним!

– Ну конечно ступай! – ласково усмехнулся отец. – Я сейчас тоже подойду, только вот закончу.

Шервард толкнул дверь и оказался в сумраке дома, окутанный привычными запахами, такими родными и знакомыми с самого детства. Он тут же увидел свою беременную жену на лежанке, а рядом – сидящую сестру. Девушки радостно вскрикнули, завидев его. Генейра тут же вскочила, но не для того, чтобы броситься на шею брату, а чтобы помочь подняться невестке.

Шервард не стал дожидаться, пока Лойя поднимется – он видел, как тяжело ей вставать, и потому сам бросился к ней.

– Лежи, козочка! – нежно сказал он, наклоняясь, чтобы обнять жену. – Какой большой у тебя живот! Похоже, там настоящий богатырь!

– Сурга говорит, что будет девочка… – будто бы извиняясь, проговорила Лойя, но лишь после того, как ответила на поцелуй мужа.

– Так это же просто замечательно! – не лукавя, воскликнул Шервард. – Признаюсь, в душе я и хотел девочку! Вижу, сестрёнка заботится о тебе!

– Мне это в радость! – чмокнув брата в щёку, прощебетала Генейра. – Лойе стало тяжело ходить.

– Ничего подобного! – запротестовала та, но Шервард отметил, что жена действительно выглядит неважно.

– Что ещё говорит Сурга? Когда срок?

– Ждём со дня на день, – чуть нахмурилась Лойя. – Она уже несколько дней ко мне приходит, и всё обещает, что вот-вот.

– Что, малявка, понравилось тебе тут? – нежно поглаживая раздувшийся живот жены, проговорил Шервард. – Так, что даже вылезать не хочется?

– Ох! – внезапно судорога прошла по телу Лойи.

– Что случилось? – вскричал испуганный юноша.

– Схватки, – пояснила Генейра, хватая Лойю за руку и помогая лечь в удобное положение. – Иногда случаются.

– Я за Сургой! – Шервард ломанулся к двери.

– Не надо! – остановили его обе девушки. – Ничего особенного – они уже пару дней повторяются. Пока что ещё не пора.

– Вам виднее, – успокаиваясь, ответил Шервард, видя, что сестра и жена не сильно взволновались. – Бедняжка моя… – он ласково утёр потный лоб Лойи. – Потерпи ещё немного. Скоро всё закончится.

– Ты голоден? – спохватилась наконец Генейра. – Я сейчас приготовлю. А где Тробб? – она лишь сейчас заметила отсутствие самого старшего из братьев.

– Он скоро будет. Как раз поспеет к обеду.

– Но почему ты здесь? – лишь сейчас девушки осознали странность его присутствия.

– Поход отложили, – также, как и в случае с отцом, Шервард не стал пускаться в пространные объяснения. – Я пробуду здесь до конца лета, а затем уеду до будущей весны.

Лойя не опечалилась, услыхав эти слова. Она радовалась тому, что её муж неожиданно вернулся в столь важный момент, и не думала о том, что он покинет её. Она ещё пару раз болезненно вскрикивала, пока Генейра накрывала на стол, но всякий раз качала головой, давая понять, что роды ещё не начинаются. Шервард, не понимавший в этом решительно ничего, мог лишь довериться жене и сестре.

Наконец появился Тробб, а также и отец, закончивший работу над очередной мазанкой. Через некоторое время мужчины уселись за стол, чтобы хорошенько отобедать. Лойя осталась на своём ложе – похоже, она вообще мало вставала теперь, а Генейра прислуживала за столом, и сама села поесть лишь тогда, когда отец и оба брата насытились.

Тробб был непривычно счастлив и воодушевлён. Его довольно брюзгливое обычно выражение лица сейчас светилось радостью. Отчасти, наверное, этому способствовала и добрая кружка браги, которую он успел опрокинуть в себя, но главное, конечно, было то, что для него этот поход полностью завершился. Он не снимал свой наруч, и Шервард подозревал, что он станет таскать его даже в море на ловлю. Впрочем, он тоже не спешил пока снять свой, но чувствовал за собой право на это. Брат же начинал раздражать его.

Однако сейчас мало что могло омрачить радость юного воина. Он дома, любуется своей женой, которая вот-вот подарит ему ребёнка, а впереди его ждёт интересная и почётная служба. Шервард мысленно возблагодарил Хозяина и Воина, что так ладно справили его судьбу. И, вновь взглянув на притихшую Лойю, попросил Мать о помощи.

***

Старая Сурга теперь почти что жила в их доме. Она иногда уходила, но гораздо чаще сидела у постели Лойи. Генейра тоже старалась остаться, чтобы хлопотать о роженице, но пора была горячей – вот-вот настанет время жать овёс и ячмень, и потому ей приходилось отвлекаться на поле.

Впрочем, на этот случай поблизости всегда был сам Шервард. Если Тробб едва ли не на следующий же день вернулся к своей рыбной ловле, то брат его не спешил вновь превращаться в охотника. Будь с Лойей всё в порядке, он, наверное, тоже не стал бы сидеть без дела, но…

Что-то явно было не так. Это было легко прочесть по хмурому и раздражённому лицу старухи Сурги. Обычно повитуха напускала на себя спесиво-безразличный вид, и общалась со всеми свысока, будто делая одолжение. Она лениво цедила слова, растягивая их почти на южный манер, так что, говори она по-имперски, вполне сошла бы не то что за шеварку, но даже и за кидуанку.

Теперь же Сурга отбрасывалась от встревоженных расспросов Шерварда какими-то рваными суетливыми фразами, а на лице можно было прочесть нечто похожее на растерянность. Но было в этом лице ещё что-то такое, чего будущий отец всеми силами пытался не замечать…

Он уже знал, что дела у жены не очень-то хороши. Как объясняла старуха, ребёнок лежит в утробе неправильно, а потому никак не может выйти. Да и организм Лойи, похоже, оказался не очень-то приспособлен к нормальным родам – она словно не хотела расставаться с плодом.

Сурга то и дело проводила какие-то манипуляции с несчастной роженицей – то массировала ей живот, то заставляла ворочаться, или вовсе подымала на ноги и заставляла долго-долго стоять, широко расставив ноги. Однажды она даже велела Шерварду подойти к жене сзади и несколько раз резко тряхнуть. Тот безропотно выполнял требования повивальной бабки, но не мог не замечать, что все усилия тщетны, и лишь заставляют бедняжку Лойю ещё больше страдать.

Под надзором Сурги Генейра готовили какие-то мерзкие отвары, добавляя в них то рыбные головы, то еловую кору, то ещё какие-то отвратительные ингредиенты, принесённые старухой. Запах в доме от них был столь омерзительный, что Лойю то и дело тошнило. Однако же старая ведьма заставляла её глотать это варево, которое почти сразу же извергалось обратно наружу. Впрочем, пользы от отваров было не больше, чем от всего остального.

Шервард находился словно в каком-то горячечном бреду. Он плохо осознавал, что происходит вокруг. Он то и дело вздрагивал, слыша надрывные стоны и крики жены, вновь бросался заниматься каким-то делом, которым озадачивала его Сурга, не слишком-то понимая, что именно он делает. Впрочем, это было и неважно – похоже, старая карга намеренно загружала его постоянными и ненужными хлопотами, лишь бы он не нависал постоянно над нею и роженицей.

Вот он услыхал горловой вскрик старой повитухи. Подскочив, он понял, что Лойя исторгла воды.

– Это же хорошо? – едва ли не хватая Сургу за костлявую руку, прокричал он. – Теперь всё будет хорошо?

Но по выражению лица её он видел, что ничего хорошего в этом старуха не видит.

– Если она не разродится до завтрашней зари… – пробормотала Сурга и, не закончив, зашамкала губами, не переставая пальцами надавливать на живот Лойи.

Шерварда затрясло. Впервые ему кто-то обозначил предельный срок, когда, похоже, что-то ещё можно было изменить. Он внезапно осознал, что же произойдёт, «если она не разродится до завтрашней зари». Измученная Лойя лежала, раздвинув ноги, старая Сурга засовывала свои костлявые пальцы в её испачканное мокрой слизью лоно, но, похоже, не находила никаких добрых признаков.

– Надо резать живот! – наконец проговорила она. – Ребёнок не выйдет сам.

– Нет! – вскричал Шервард. – Я не позволю!

– Надо резать! – жёстко повторила Сурга, и лицо её внезапно вновь стало собранным и суровым. – Так мы сможем спасти хотя бы дитя.

– Я согласна!.. – рыдая от страха и боли, простонала Лойя.

– Уйди, старая ведьма! – взревел Шервард, бросаясь к повитухе. Ему показалось, что она уже вынула нож и готовится располосовать раздутый живот его жены. – Если тронешь её – убью!

Похоже, старуха испугалась всерьёз. Она почти выскочила из дома, на ходу вытирая испачканные руки о подол.

– Позволь ей, любимый! – взмолилась Лойя, заливаясь слезами. – Ты же видишь, что всё очень плохо. Если я умру – у тебя останется хотя бы дочь!..

– Никто не умрёт! – Шервард рухнул на колени перед своей женой, простирая руки над её животом, словно защищая его от опасности. – Всё будет хорошо! В Лекьянде живёт знахарь – настоящий знахарь, не то что эта ведьма! Через час я добегу туда, и ещё через пару часов он будет здесь! Он поможет!

Не желая слушать никаких возражений, он тут же бросился наружу. В дверях столкнулся с отцом – тот сейчас старался почти не входить в дом, особенно в последние пару дней, когда всё стало сильно ухудшаться.

– Не подпускай к ней Сургу! – проорал Шервард ему в лицо, и стремглав бросился по тропинке, едва не сорвав калитку с грубых петель.

Никогда в жизни ещё Шервард так не бегал. Когда он оказался в Лекьянде – небольшой деревушке по соседству – его сердце билось уже где-то в горле, грозясь вырваться наружу. Он быстро отыскал хижину знахаря, и также быстро уговорил его отправиться на помощь. По счастью, у того была повозка и олень, поэтому обратный путь оказался почти столь же быстрым, но зато куда менее изматывающим.

Немолодой лекарь долго и тщательно осматривал пациентку и, в общем-то, делал всё то же самое, что до этого делала Сурга, да и выражение лица у него сделалось вполне сходным.

– Дитя перевёрнуто и само не выйдет, – произнёс он. – И лоно роженицы не раскрывается должным образом. Чтобы извлечь дитя, придётся вскрыть живот.

– Но что же будет с Лойей?.. – изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать диким истерическим криком, спросил Шервард.

– Если повезёт, она поправится.

– Велики ли шансы?..

– На всё воля Великой Матери… – отвернувшись к стонущей роженице, буркнул лекарь. – Но если ничего не делать, они умрут оба.

– Прошу тебя, любимый!.. – взмолилась Лойя. – Позволь ему сделать это! Спаси нашу дочь!

В хижине сейчас не было никого кроме самого Шерварда, Лойи и лекаря. Тробб был в море, сестра – в поле, а отец, наверное, где-то во дворе. Они сейчас были не нужны здесь, а потому старались держаться подальше. Даже Генейра, которая особенно любила невестку и всей душой болела за неё, понимала, что происходящее здесь касается лишь мужа и жены. Это был тот груз, который никто не мог снять с Шерварда.

– Хорошо, – наконец сдался он. – Что вам нужно?

– Горячая вода, по возможности чистая ветошь и соль.

Шервард бросился исполнять, а сам лекарь принялся вынимать свои инструменты из мешка. Безутешный юноша старался не глядеть на эти страшные принадлежности, также, как он старался не думать о том, что будет дальше.

– Нужны помощники, – бросил лекарь через плечо.

– Я помогу, – тут же вызвался Шервард.

– Вы будете держать её, а мне нужен кто-то, кто будет подавать и принимать то, что я попрошу.

– Здесь, в Скьёвальде, есть повитуха.

– Позовите её.

Шервард вышел во двор и стал окликать отца. Тот вышел из небольшого сарайчика, где хранились мазанки, глина и лоза. Вид у старика был совершенно потерянный.

– Отец, приведи Сургу! – попросил Шервард и вернулся в дом.

Через некоторое время дверь приоткрылась, и старая повитуха вошла внутрь. К тому времени вода уже закипела, и лекарь велел бросить в неё холщовые отрезы и ветошь. Туда же он бросил и странный чуть изогнутый нож, и другие инструменты, которые принёс с собой.

– Сейчас начнём, – закатывая рукава, объявил он. – Дайте это роженице.

Он протянул Шерварду небольшой сосуд. Тот принял его, выковырнул пробку и поднёс к губам жены. Та, захлёбываясь, сделала несколько глотков. Это был отвар жероники – ядовитой ягоды, что росла по отрогам гор. Отваром из жероники островитяне приглушали боль. Однако же он не был столь силён, как, к примеру, отвар дурной травы, который использовали жители Кидуи, поэтому во время операции Шервард должен был держать Лойю, чтобы она не дёргалась от боли.

Тем временем лекарь вынул из кипятка ткань и, шипя от боли, быстро раскинул её на лежанке отца Шерварда. Затем они с Сургой помогли Лойе подняться и осторожно отвели её на это парящее ложе. Старуха тщательно обмыла вскипячённой ветошью и горячей водой низ живота роженицы, стараясь, чтобы там не осталось ни следа от околоплодных вод, грязи и пота.

– Сунь это ей в рот и потом держи крепко! – лекарь протянул Шерварду сложенный вдвое кожаный ремень.

Чувствуя тошноту от подкатывающего ужаса, парень, тем не менее, сделал всё, что ему велели – он дал Лойе закусить ремень, а затем сильно, но по возможности нежно прижал её тело к ложу. Ему хотелось отвести глаза, но он не мог. Как заворожённый, глядел он на нож в руках лекаря.

Тот же, не тратя времени на переживания, быстрым ловким ударом рассёк нижнюю часть живота Лойи. Кровь тут же залила всё, но Сурга была наготове – она оттирала её там, где она могла помешать работе знахаря. Было видно, что старик не в первый раз делал подобное – он действовал вполне уверенно. Ещё несколько осторожных разрезов – и Шервард впервые увидел измазанную слизью и кровью кожу младенца. Лекарь стал аккуратно пытаться извлечь младенца, но тот лежал в весьма неудобной позе.

– Он обвит пуповиной… – сообщил старик, запуская пальцы всё глубже в разверстую рану.

Лойя мычала и извивалась, несмотря на то что её держали два человека – Сурга помогала в этом бледному как снег юноше. Роженица неистово кусала кусок кожи, что был у неё во рту. Увы, отвар жероники не слишком-то помогал… Шервард чувствовал боль жены почти как свою – ему действительно казалось, что в его кишках копошатся раскалённые черви.

Знахарь, уже не слишком-то церемонясь, вытащил наконец синюшнее тельце, покрытое слизью и кровью Лойи. Младенец, похоже, не подавал никаких признаков жизни. Наплевав на древний обычай, старик быстро перерезал пуповину своим ножом – она действительно обвивала дитя.

– Займись им, – передав новорождённую в руки повитухи, лекарь тут же сосредоточился на всё ещё истекающей кровью роженице.

Он взял большую миску с тёплой круто просоленной водой и принялся лить на рану. Несчастная Лойя испустила нечеловеческий крик.

– Держи её, гули тебя дери! – рявкнул старик Шерварду, едва увернувшись от её ноги.

Промыв рану соляным раствором, он, не мешкая, принялся сшивать сперва матку, а затем и сам живот Лойи. Время от времени он плескал на рану солёной водой, чтобы смыть набегавшую кровь. Было видно, что старый знахарь поднаторел в зашивании ран – у него это получалось быстро и ловко. Наконец он закончил и наложил на шов пропитанную солёным раствором ветошь.

– Что с ребёнком? – наконец обернулся он к Сурге, хлопотавшей над младенцем.

– Жив, – ответила та. – Но очень слаб.

– Затянули вы! – бросив осуждающий взгляд на Шерварда, проворчал знахарь. – Раньше надо было резать!

– Но всё теперь будет хорошо? – умоляюще спросил тот. – С ними всё будет в порядке?

– Всё будет так, как решит Великая Матерь, – ополаскивая руки, ответил знахарь. – Мы сделали всё, что в наших силах. Теперь – очередь богов.

Глава 13. Тавер

Сейчас Лойя почему-то походила на юную девочку даже больше, чем в день их свадьбы. На её осунувшемся личике застыло выражение какого-то испуга, и это надрывало душу Шерварда ещё сильнее…

Несчастная женщина не перенесла тяжёлых родов. Измученный, истерзанный организм не справился с нанесённой ему раной, а может быть лекарь где-то схалтурил. Так или иначе, но Лойя, по сути, истекла кровью, причём кровило где-то внутри. Да и наружный шов почти не заживал, несмотря на постоянные хлопоты домочадцев. Ослабевшая после родов, Лойя всё чаще стала проваливаться в забытьё, и однажды просто не вернулась из него.

Она прожила лишь восемь дней, но почти на целую седмицу пережила новорождённую дочь. Бедняжка родилась очень слабой, почти задохшейся, и Сурга сразу сказала, что дитя не выживет. Лойя пыталась кормить дитя грудью, но та никак не могла начать есть, лишь беспомощно тыкаясь маленькими синюшными губками в разбухший, сочащийся молоком сосок. Она угасла, словно лучинка, на следующий день после того, как появилась на свет.

Шервард даже не плакал сейчас, хотя он, безусловно, винил во всём в первую очередь себя. Если бы он не смалодушничал, если бы он позволил извлечь плод сразу же, как только Сурга предложила это!.. Скорее всего, сейчас была жива хотя бы его дочь, а, быть может, тогда и Лойя нашла бы в себе силы жить дальше.

Плач сестры и невестки над телами жены и дочери раздирал ему сердце, но сам он плакать уже не мог. Внутри не было ничего, кроме сосущей боли. Больше всего на свете ему хотелось бы сейчас лечь рядом с Лойей и умереть. Но покончить с собой было бы слишком подло по отношению к родным, а ещё страшно. Вот если бы Отец сжалился бы над ним, хотя бы из чувства вины за то, что Мать не сберегла его любимых!..

Но боги не стыдятся и не винятся перед людьми. Жрица Великой Матери, что читала сейчас отходные молитвы над Лойей и безымянной девочкой, твердила, что люди обязаны принимать любую волю, исходящую от богов, чей промысел им неведом. Но Шервард никак не мог понять – для чего Матери могла потребоваться смерть его жены и дочери?..

Увы, этот тяжкий удар пришёлся не только по самому Шерварду. Его отец и брат сейчас едва держались на ногах. Первый, хотя и не перенёс каких-то нервных припадков или ударов, но словно постарел сразу на десять лет. Он сгорбился и сморщинился, будто мех, из которого выпустили воздух. Сейчас он едва мог доковылять до нужника, и уже несколько дней не прикасался к своим мазанкам. Ну а второй был пьян уже который день, пытаясь забыться и оградиться от происходящего.

Шерварду же не хотелось даже напиваться. Он не мог ещё раз предать Лойю, оставить её. Он впитывал в себя всю боль до последней капли, потому что видел в ней своё наказание и своё искупление.

Надо сказать, что сейчас именно женщины, оставшиеся в доме, демонстрировали наибольшую стойкость. Они, конечно, не переставая голосили – кто-то более, кто-то менее искренне, но, во всяком случае, именно они взяли на себя все хлопоты, включая подготовку к погребению, тогда как Шервард лишь тупо сидел напротив лежанки, ещё недавно бывшей их с Лойей супружеским ложем, а теперь ставшей смертным одром; Тробб храпел, упившись до бесчувствия, а отец, изредка кряхтя, лежал, уткнувшись лицом в стену.

Здесь, на островах, где каменистая почва иной раз оставалась промёрзшей на глубине половины человеческого роста почти до самого лета, мёртвых не зарывали в землю, как это делали арионниты-южане. Костёр превращал умерших в прах, коим они и были когда-то, на заре времён.

Погребальный костёр был уже готов – поленья для него натаскивал, в том числе, и сам Шервард. Сейчас оставались последние приготовления – последние напутственные слова жрицы, последние обряды, последние прощания. На молодого вдовца напал какой-то ступор – монотонный голос жрицы Матери уносил его в пустые и мрачные глубины, подобно тому, как Дригзель увлекает за собой души павших воинов.

Наконец всё было кончено. Настала пора вынести Лойю и ребёнка за пределы деревни – туда, где кругом были сложены почерневшие за века камни, в центре которых разводился огонь. Шервард, машинально поднявшись, направился к Троббу и принялся расталкивать его. Отец с большим трудом встал со своей лежанки и мелкими неверными шажками направился из дома. Притихшие было сестра и невестка завыли вновь.

Проснувшийся наконец Тробб на удивление быстро сообразил что к чему, и это было хорошо, потому что Шервард рассчитывал, что он поможет отнести носилки с покойницами к костру. Сам он шёл осторожно, словно стараясь не расплескать то отупение, что наполняло сейчас его голову. Вместе с братом они подняли почти невесомую теперь Лойю и переложили её на носилки. Сверху Шервард осторожно уложил тельце дочери, целиком завёрнутое в холстину. Увы, прошло уже много дней, и оно стало понемногу разлагаться, но сама Лойя, словно предчувствуя скорую смерть, запретила сжигать малютку. Она хотела, чтобы они вознеслись к Матери пламенем одного костра, чтобы там, в мире мёртвых, им не пришлось долго разыскивать друг друга.

Позднее Шервард с трудом мог вспомнить этот день. В голове остались лишь какие-то обрывки воспоминаний. Он не помнил, как они оказались возле погребального круга, где уже был возведён огромный костёр. Он помнил жар от огня на своём лице, но не помнил – сколько он простоял там. Впрочем, он припоминал, что его оттуда привела домой Генейра – уже на закате, когда от огромного костра остались лишь чёрные головни с пробегающими по ним огненными точками и редкими язычками пламени, выбивавшимися наружу словно последние вздохи умирающей.

Дом, куда возвращался Шервард, был ужасающе, невыносимо пуст. Здесь всё напоминало о Лойе – её обувь, стоявшая у лежанки, нож, которым она любила разделывать рыбу и мясо, ленты, что он подарил ей после одной из поездок в Реввиал… И запах смерти по-прежнему витал внутри – запах крови и запах разложения… Здесь было страшно…

Эту ночь Шервард провёл во дворе. Он просидел там почти без сна, машинально поглаживая жёсткую шерсть цепного пса. Иногда на него накатывала невыносимая безнадёга, и тогда он начинал плакать, а верная псина тоскливо скулила, уткнувшись мордой ему в бок. Затем он на время успокаивался, а раз или два даже ненадолго задремал – прямо так, притулившись спиной к плетню.

Лишь сейчас он, пожалуй, впервые по-настоящему горевал ещё и о смерти дочери, потому что до того эта утрата несколько меркла перед тревогой за жизнь Лойи. Здесь, на островах, смерть новорождённых и младенцев не была чем-то из ряда вон выходящим – жизнь была иной раз излишне сурова к ним. И всё же привыкнуть к этому было невозможно, особенно когда речь шла о долгожданном собственном ребёнке. И потому Шервард с новой силой и новой болью переживал сейчас смерть безымянной девочки, которая ещё больше бередила свежую рану.

Дня два после погребального костра Шервард был сам не свой. Он почти не ел, мало спал, избегал общения даже с Генейрой, как будто его тяготил сам вид сестры. Иной раз он и сам чувствовал отвращение к себе, к тому, что вёл себя, словно плаксивый ребёнок, но никак не воин… Но это отвращение быстро растворялось в жалости к своей судьбе, злости на богов и ощущении бессмысленности собственной жизни.

И наконец Шервард понял, что не может больше так жить. Внезапная пустота дома, потухшая Генейра, враз ослабевший отец, вечно нетрезвый Тробб… И давно остывшее пепелище за околицей. Он понял, что если останется здесь ещё – просто сойдёт с ума. Может быть, мужчине не пристало так переживать – плевать! Плевать на всё… Отныне ничто не имеет смысла…

Он ухватился за идею отъезда на материк, как тонущий хватается за соломинку. Может быть там, вдали от дома, вдали от этой земли, по которой ветер разнёс пепел его жены и дочери, он сумеет вернуть душевные силы. Ну или хотя бы отвлечься от этого кошмара, чтобы вновь стать мужчиной и воином…

Он сообщил о своём решении в тот же день, не смея взглянуть в глаза осунувшемуся и словно хворому отцу, похожей на бледную тень самой себя Генейре, да и остальным домочадцам тоже. Шервард понимал, что им сейчас немногим легче, чем ему самому, что впереди самая горячая пора сбора урожая, что дальше будет суровая снежная зима… Что ж, оставалось лишь молить богов, чтобы они не оставили его семью в час испытаний!.. Впрочем, в последнее время особой надежды на богов у него тоже не было.

Как бы тяжело ни было семье расставаться с Шервардом, никто не возразил ему даже полусловом. На Баркхатти не было человека, оспорившего бы путь воина. Уходит – значит, так надо. Тробб поглядел на брата очень странным взглядом, в котором, кажется, было нечто похожее на чувство вины и стыд. Несмотря на то, что наруч по-прежнему был на нём, Тробб, похоже, уже понял, что его война закончилась навсегда. И он явно знал, что Шервард также понимает это – понял ещё тогда, на Такки. Поэтому сейчас старший брат испытывал одновременно и чувство стыда, и чувство благодарности к младшему, что тот продолжает делать вид, будто верит в перспективу нового похода для него, Тробба.

Крепко обняв на прощание родных, Шервард отправился в Реввиал в тот же день, несмотря на то что рисковал не поспеть туда засветло. Но его внутренности скручивало от одной мысли о том, чтобы провести ещё одну ночь на их с Лойей ложе, которое, казалось, до сих пор хранило запахи крови и околоплодных вод…

***

Шерварду понадобилось немало усилий, чтобы разыскать Диона – наиболее близкого к ярлу Желтопузу из тех, к кому он мог бы обратиться. Тот поначалу удивился, но, узнав причину столь внезапного появления будущего разведчика, тут же посерьёзнел. Он особенно ничего не говорил, но одно его поведение говорило красноречивее любых слов. И главное – это была не жалость, а сочувствие, не покровительство, но уважение. И Шервард был очень тронут этим.

Дион пообещал, что в ближайшее же время сообщит ярлу Желтопузу всё необходимое, и что с ближайшим же драккаром молодой человек сможет отправиться на материк.

– Не нужно ли чего ещё? – тактично поинтересовался Дион.

– Есть одна просьба, – мрачно кивнул Шервард.

Всю дорогу до города он размышлял – стоит ли заводить этот разговор, но искреннее участие и доброжелательность Диона избавили его от этих сомнений.

– Собираясь в поход, я набрал кое-каких вещей в долг, чтобы моя семья… – голос его невольно дрогнул. – Чтобы моя семья не знала ни в чём лишений, пока нас с братом не будет. Я пообещал сполна рассчитаться той добычей, что привезу из Шевара, но…

– Я понял тебя, – кивнул Дион. – Ярл Желтопуз позаботится об этом. Ты у него на службе, и теперь это его забота.

– Меня не будет дома до будущей весны, а может и дольше…

– Можешь не беспокоиться на сей счёт, – прервал его Дион. – Твоя семья ни в чём не будет нуждаться.

– Спасибо, – просто сказал Шервард, чувствуя, что этого будет достаточно.

– Где я найду тебя? – лишь кивнув в ответ, спросил Дион.

– Я остановился у Кейра рядом с рыночной площадью.

– Отлично. Я пришлю за тобой, как только всё выяснится.

Ещё раз сердечно поблагодарив Диона, Шервард отправился в обратно в указанный им трактир, где он провёл уже две ночи. У Кейра было относительно многолюдно даже теперь, когда не было ярмарки. Во-первых, какие-то торговцы продолжали сбывать свой товар каждый день, а во-вторых, весь Реввиал знал, что здесь подают едва ли не лучший эль в округе. Вот и сейчас едва ли не десяток человек, сбившись в три-четыре шумные компании, сидели в общей зале. Все они знали Шерварда, и в другое время он устал бы отбиваться от их приглашений пропустить вместе кружку-другую. Впрочем, тогда он вряд ли бы стал отбиваться…

Но сейчас посетители лишь молча приветствовали его, приподнимая над головой глиняные и деревянные кружки. Несмотря на то, что он не особенно распространялся о случившемся с ним, похоже, весь город уже знал об этой беде. Хвала богам, никто не лез к нему с приторным сочувствием, да это было и не принято на Баркхатти. Здесь каждый с детства привыкал сам справляться со своими невзгодами.

Лишь вечерами, когда тоска плотно брала его за глотку, Шервард выползал из своей комнаты, чтобы пропустить пару кружек с Кейром, который к тому времени уже заканчивал свои дела и мог позволить себе посидеть у очага с теми из своих постояльцев, к кому чувствовал настоящую симпатию. Сейчас, когда ярмарки не было, постояльцев тоже было раз-два и обчёлся, и потому выходило так, что они коротали вечера вдвоём.

Кейр был отличным собеседником – наверное, как и все трактирщики. Он умел слушать почище любого жреца, а говорил лишь тогда, когда это было нужно, никогда не переходя определённых границ. Для Шерварда эти вечера были настоящей отдушиной. В силу характера ему было гораздо проще выговориться постороннему человеку, чем излить душу отцу или сестре. Наверное, немало способствовал этому и эль, хотя оба за вечер не выпивали больше, чем по две кружки.

За всё время, прошедшее со смерти Лойи и девочки, боль нисколько не притупилась, хотя здесь, вдали от дома, Шерварду, как ни странно, было как будто бы немного легче. Но он по-прежнему очень плохо спал, то и дело просыпаясь от мучивших его кошмаров, а за день едва съедал пару кусочков, даже не сильно понимая, что именно он ест.

Почему-то ему казалось, что отъезд в Шевар поможет приглушить эту боль. Он ждал этого, как больной ждёт выздоровления, или как узник ждёт свободы. Наверное, в глубине души Шервард осознавал, что, когда он наконец уедет, ничего существенно не поменяется, но сейчас ему нужна была эта надежда, и он лелеял её мучительными бессонными ночами.

По счастью, ждать пришлось недолго. Уже на следующий день после визита к Диону от него явился человек, сообщивший, что Шерварда ожидает аудиенция у ярла Желтопуза. Неизвестно, планировал ли ярл лично напутствовать каждого из своих разведчиков, но такая честь не могла не тронуть юношу. Он тут же отправился следом за посланником, и в душе его впервые за последние дни затеплилось чувство, непохожее на отчаяние.

Желтопуз встретил Шерварда сдержанно и по-дружески. Он коротко высказал свои соболезнования, но тут же перешёл к главному.

– Перед тобой будут стоять две основные задачи. Первая – наблюдение. Разузнай всё, что можешь о городе, его окрестностях, людях, а главное – об имперских легионах, расположенных в его окрестностях. Знаешь ли ты имперский?

– Всего несколько слов, но я быстро учусь. Думаю, с этим проблем не будет.

– Дион говорит, что малый ты общительный, так что охотно верю! – улыбнулся ярл. – Постарайся разнюхать всё, до чего сумеешь дотянуться. Но смотри, не привлекай слишком много внимания!

– Я не только общительный, но ещё и неглупый, – бледно улыбнулся Шервард. – Не попадусь.

– Это хорошо. Такие нам и нужны. Особенно для того, чтобы выполнить вторую задачу. Ты, должно быть, знаешь, что ярл Враноок задумал ударить по самой Кидуе, в её самое сердце, – Шервард кивнул в ответ. – И он уверен, что многие шеварцы примкнут к нам. Они уже давно живут под ярмом империи, но до сих пор среди них хватает тех, кто недоволен существующим положением дел. Конечно, в городах вроде Тавера таких немного, но всё же. Оглядись там хорошенько – быть может, сумеешь сыскать людей, имеющих вес в шеварском обществе, и недолюбливающих Кидую. Если сыщешь хотя бы одного такого – уже хорошо. Когда придёт время, нам нужно будет поднять Шевар за собой.

– Сделаю, – не колеблясь, кивнул Шервард.

– Что ж, вот и хорошо. Детали разъяснит Дион. Рад знакомству, Шервард Гримманд! И можешь не переживать за твою семью – я прослежу, чтобы они ни в чём не нуждались.

– Благодарю, ярл, – молодые люди, оба поднявшись на ноги, пожали друг другу руки, после чего Шервард вышел в сопровождении Диона.

– Драккар отходит через три или четыре дня, когда немного успокоится море, – на ходу говорил Дион. – Ты – купец с Баркхатти, ведёшь большие дела по всему побережью. Не стесняйся пускать пыль в глаза. Пусть думают, что ты – важная птица. Заключай договоры, встречайся с людьми, веди себя уверенно. Мы дадим тебе имперских монет – их хватит до весны. Помни, Шервард: Тавер – очень важный город, и ты был не единственной кандидатурой. Я поручился за тебя, так что ты уж не подведи!

– Не подведу, – произнёс Шервард с уверенностью, которой вовсе не испытывал.

– Главное – учи язык! – напоследок напутствовал его Дион после того, как подробно рассказал о всех основных деталях.

– Это за полцены! – на неплохом имперском ответил ему Шервард одну из немногих фраз, которые знал, и оба рассмеялись.

Впрочем, для Шерварда эта весёлость была недолгой – мгновение, и суровые складки вновь исчертили его лицо, а взгляд, не успев загореться, снова потух. Они попрощались, и молодой человек отправился в трактир, чтобы скоротать последние деньки на Баркхатти.

А ещё через три ночи, в течение которых он спал так долго, как никогда за последнее время, Шервард отправился на одном из драккаров Желтопуза на юг сквозь всё ещё неспокойное Серое море. Он с жадностью глядел вперёд, в туманную даль. Никогда прежде ещё не бывал он за пределами Баркхатти, и ни разу не видал чужого берега. В отличие от многих островитян (да того же Тробба), ему всегда было интересно поглядеть на то, как живут южане, как выглядит эта далёкая страна, и внезапно у него появилась возможность сделать это.

И вот в утреннем тумане позднего лета показались очертания южного берега, а на нём – силуэты множества построек, так не похожих на строения островитян. Стоя на носу драккара, Шервард не сводил глаз с приближающейся суши. Перед ним был Тавер – шеварский город, о котором он столько слышал, но до недавнего времени даже не надеялся однажды увидеть воочию.

Глава 14. Риззель

Время в поместье на побережье Серого моря текло медленно, и особенно медленно оно стало двигаться после отъезда Линда. С тех пор минуло уже около года, и это время стало трудным испытанием для всего семейства Хэддасов.

Через некоторое время после скоропалительного отъезда младшего Ворлада стало очевидно, что Динди беременна. Брум узнал об этом позже отца с матерью, но до того, как округлившийся живот его сестры стал хорошо заметен.

Чтобы избежать скандала, отец, по сути, посадил Динди под домашний арест – ей было категорически запрещено появляться на людях. Было объявлено, что она больна, и отныне в комнату её могли входить лишь члены семьи, да пожилая служанка, которая была предана молодой госпоже пуще цепного пса.

Брум не мог понять – насколько сестра осознаёт то, что с ней происходит. Она неплохо переносила беременность – с ней почти не случалось приступов тошноты и прочих неприятностей, которые боги зачем-то наслали на несчастных женщин. Впрочем, сам Бруматт, признаться, практически ничего не знал о беременности и о том, чего от неё ждать, а потому для него всё было в новинку, и, с одной стороны его удивляло всё, но с другой – не было ничего удивительного в том, о чём мы сказали выше.

В любом случае, он по-прежнему не отходил от Динди, и стал даже ещё более заботливым с ней, если это вообще было возможно. Он обрёк себя на добровольное затворничество, и проводил дни напролёт в её комнате, просто наблюдая за тем, как она тихонько сидит у окошка и смотрит вдаль с тупым непроницаемым лицом. Похоже, девушка всё-таки осознавала, что в её жизни произошло нечто важное, но никак не давала это понять окружающим.

Динди всё так же оставалась худышкой, так что всё больше вздувающийся живот выглядел особенно комично. Впрочем, никто сейчас не смеялся, и Брум был бы последним человеком во всей Сфере, позволившим себе это. Он глядел на сестру с невероятной нежностью и жалостью, но иногда его черты внезапно искажались от ненависти. Это бывало тогда, когда он вспоминал о Линде.

С тех пор, как этот ублюдок уехал, Брум ни разу не поинтересовался его дальнейшей судьбой. Более того, он внушил себе, что тот уехал именно потому, что испугался его – Брума – угроз, и убедил себя в том, что непременно убил бы паскуду, если бы тот остался.

Ненависть эта, разумеется, распространилась и на барона Ворлада. Этот напыщенный гусь продолжал жить в их доме как ни в чём не бывало, и отец, к сожалению, не смел выставить его вон. Да и вообще вся семья Хэддасов в присутствии важного гостя продолжала вести себя вполне по-прежнему, хотя Брум знал, что родители затаили злобу на него, и за глаза иной раз позволяли себе весьма нелицеприятные высказывания.

Что же касается самого барона, то он, похоже, и думать забыл о том позоре, что нанёс его отпрыск достойному семейству. Его поведение нисколько не поменялось, он время от времени захаживал во флигель Хэддасов, или приглашал их «к себе», чтобы отведать, к примеру, вина из южной Кидуи, присланного ему прямиком из столицы. За всё время он ни разу не поинтересовался судьбой Динди, да и вряд ли он вообще заметил её исчезновение. Впрочем, он ничего не знал о её беременности – сеньор Хэддас иногда умел быть гордым, а, может, это была никакая не гордость, а лишь реальный взгляд на жизнь. Было ведь совершенно ясно, что, даже узнай барон Ворлад о том, что скоро станет дедушкой, это ни коим образом ничего не изменит…

В общем, несмотря на то что с отъездом Линда в поместье, на первый взгляд, почти ничего не поменялось, на самом деле перемены были весьма существенны. Это подмечали даже слуги, хотя Хэддасы ревностно защищали тайну дочери ото всех. Единственный, кто продолжал пребывать в блаженном неведении, был барон Довин Ворлад.

На время родов вся прислуга была выдворена из флигеля, несмотря на мороз – большинству из них были даны те или иные поручения, а остальные чуть ли не целый день провели в хозяйственных постройках, чтобы хоть как-то согреться. Динди положили в одну из глухих дальних комнат, чтобы её криков не было слышно во дворе. При родах присутствовала лишь госпожа Хэддас, акушерка, да та самая служанка, что самоотверженно ухаживала за молодой хозяйкой всё это время.

Роды были непростыми, но всё закончилось благополучно. Динди родила крошечную, но вполне здоровую на вид девочку. Теперь благородному семейству нужно было решить главную проблему – сохранить лицо в глазах общественности. Их усадьба, с тех пор как здесь поселились Ворлады, перестала быть уголком тишины и уединения. Нечасто, но сюда заявлялись представители высшего общества Тавера и окрестностей, и потому произошедшее могло бросить тень на доброе имя Хэддасов.

Было решено, что ребёнка заберут у Динди, и она продолжит жить своей жизнью, тогда как малышку воспитает кто-то из дворни. Разумеется, рассматривать новорождённую в качестве потенциальной наследницы имени и состояния Хэддасов было нелепо, а потому не было никакой разницы – в какой семье она вырастет. Предполагалось, что тайна рождения несчастной девочки будет надёжно укрыта от всех, кроме нескольких посвящённых.

Госпожа Хэддас ответственно подошла к поиску семьи, и на это ушли остатки нынешнего и весь будущий день. На это время девочку вернули Динди, и та была просто вне себя от счастья, выражая радость с несвойственной ей обычно экспрессией. Молодая мама не выпускала дочку из рук и, обычно такая молчаливая, теперь она, не переставая, лопотала что-то на странном мурлыкающем языке. Стоит ли говорить о том, что Брум был рядом, с обожанием глядя на племянницу.

Увы, именно этот нюанс старшее поколение Хэддасов по какому-то недосмотру упустило из виду. Пока они решали судьбу новорождённой, боги, похоже, решили распорядиться по-своему. И исполнительницей воли богов стала та самая служанка Динди, которая и принесла своей любимице ребёнка, тогда как этого, очевидно, не следовало бы делать.

В общем, когда госпожа Хэддас пришла, чтобы забрать дитя, Динди подняла такой крик, что, казалось, от него сейчас рассыплется весь дом. Этот страшный крик тут же подхватила малышка, а на шум сбежалась вся дворня, решив, что кого-то здесь точно убивают. И одного взгляда на их изумлённые лица было достаточно, чтобы понять, что тайна вокруг Динди и её ребёнка закончилась.

Бедняжка прекратила кричать лишь тогда, когда сеньор Хэддас и его супруга отошли от кровати на расстояние, которое Динди сочла безопасным для своей дочери. Она судорожно прижимала девочку к груди, и выражение её лица сейчас было страшным. Брум, стоявший рядом и совершенно опешивший от происходящего, вдруг понял, что его сестра, пожалуй, способна напасть даже на родителей в попытке защитить дитя, и что она, возможно, даже способна убить их.

– Пошли вон отсюда! – став пунцовым от стыда и гнева, рявкнул обычно сдержанный и мягкий Хэддас.

Слуги, не на шутку струхнув, мгновенно испарились. Они поняли, что случайно сунули нос в ужасную тайну, и, похоже, всерьёз опасались последствий. Сеньор Хэддас же, взяв себя в руки, насколько это было возможно, попытался поговорить с дочерью.

– Динди… – проникновенно начал он, но при этом необдуманно сделал шаг к постели.

Динди вновь истошно завопила, или даже скорее завизжала, так что отец буквально отскочил назад.

– Динди, – когда девушка умолкла, вновь заговорил он. – Пойми, так будет лучше. Представь, какой будет скандал, когда узнают, что ты родила, а паскудыш, что тебя обесчестил, уехал в Кидую… Это поставит под удар не только твою репутацию, но и репутацию всей нашей семьи…

Сеньор Хэддас продолжал лепетать подобный бред, а Брум стоял и удивлялся. Он наверняка знал про себя, что туповат, но всегда считал отца очень умным человеком. Однако сейчас он ясно видел, что тот совершенно не понимает, что и как нужно говорить, и что всё сказанное ни коим образом не может повлиять на Динди. Вряд ли она вообще понимала бо́льшую часть сказанных им слов…

На протяжении всего спича сеньора Хэддаса Динди глядела на него немигающим взглядом и так крепко прижимала малышку к себе, что Брум всерьёз опасался, как бы она не раздавила её. Госпожа Хэддас, прижав руки к груди, тихонько плакала, страдая сейчас, кажется, больше всего от того, что их тайна теперь раскрыта.

Брум дёрнулся от внезапного визга – это отец сделал шаг в сторону Динди, а та вновь завопила.

– Динди, прекрати! – укоряюще произнёс Хэддас, однако же, послушно отступая назад. – Это всё равно неизбежно, милая…

– Но почему, отец? – внезапно подал голос Брум, не успев даже удивиться тому, что посмел перечить родителю. – Почему это неизбежно? Прислуга видела всё. Неужели ты думаешь, что они удержат язык за зубами? Никакой тайны больше нет. Незачем больше отнимать дитя у Динди!

Надо сказать, что отца, судя по всему, не нужно было очень уж уговаривать. Попав в переделку, он был бы рад найти из неё выход. Добряк Хэддас совершенно не представлял, что ему делать дальше. Он понимал, что вырвать младенца из рук дочери можно будет, наверное, только вместе с этими руками. И даже если сейчас оставить его, чтобы выкрасть позже – Динди не успокоится. Он впервые видел дочь такой, и, признаться, порядком испугался. Это была не юная девочка, а настоящая волчица, к тому же не обременённая излишним интеллектом. Она была способна на всё, и Хэддас это прекрасно понимал.

Другое дело его супруга. Она по-прежнему цеплялась за фантазии, что ей каким-то образом удастся заставить дворню молчать, и что тайну ещё можно было уберечь. Ей не хотелось верить в очевидное, и потому госпожа Хэддас продолжала с надеждой смотреть на мужа, ожидая, что тот проявит характер, а также с явным неодобрением поглядывала на сына.

Сеньор Хэддас оказался меж двух огней. С одной стороны его прожигала страшным безумным взглядом дочь, и рядом с ней верным союзником возвышался Бруматт. С другой стороны он ловил укоряющий и молящий взгляд жены. Он ощущал то же, что, должно быть, чувствует человек, втащивший на острый скалистый пик огромный валун. Любое движение – и камень обрушится вниз по одну, или по другую сторону пика. Беда в том, что и там, и там – многолюдные города, и какие-то из них неизбежно будут сметены вырвавшейся из повиновения глыбой…

– Папа… – внезапно чётко и внятно проговорила Динди и заплакала. Ещё мгновение назад она казалась городской сумасшедшей, что тянут изъязвлённые руки навстречу прохожим, сидя в собственных испражнениях, а теперь же больше походила на маленькую девочку, горько плачущую над потерянной куклой.

Это решило всё. Сеньор Хэддас больше не сомневался.

– Ребёнок остаётся с нами! – срывающимся от слёз голосом произнёс он.

Он вновь сделал попытку подойти к дочери, и на этот раз она молчала, лишь широко и нелепо улыбаясь сквозь потоки слёз. Она ласкала дочь, а та смешно морщилась, когда ей на лицо падали горячие крупные капли. Хэддас осторожно присел на краешек кровати и нежно поцеловал протянутую ему руку Динди. С другой стороны на кровать плюхнулся счастливый Брум, понимая, что уже безумно любит это маленькое чудо, и что сердце его было бы разбито так же, как сердце сестры, если бы малютку всё же отняли.

Лишь госпожа Хэддас, недовольно фыркнув, развернулась и ушла. Впрочем, Брум знал свою мать – она не сможет долго дуться. Он был уверен, что вскоре она станет любящей и нежной бабушкой.

На двенадцатый день после рождения девочки, Брум торжественно внёс племянницу в небольшую арионнитскую часовню, расположенную в поместье, для обряда наречения¹⁸. Гордый и счастливый нарекатель перед лицом Арионна и его служителя, местного жреца, а также перед десятком присутствующих здесь же гостей и членов семьи, объявил имя нового человека, пришедшего в этот мир – Риззель.

Динди, принявшая вновь наречённую на руки, сейчас выглядела почти нормальной – счастье и какое-то умиротворение практически стёрли черты дебильности с её лица. В этот миг она была действительно красива, так что сердце Линда, будь он здесь, вполне могло бы ёкнуть при виде неё. Тем более, что формы девушки после родов обрели полноту и округлились, так что она не выглядела сейчас как девочка-подросток.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оэр – мелкая медная монета Кидуанской империи. 240 оэров равняются одному серебряному стравину, а 240 стравинов – одной золотой рехте.

Вернуться

2

Бушель – мера объёма сыпучих тел, равная 8 галлонам или примерно 36 литрам. Так, бушель пшеницы весит примерно 27 кг.

Вернуться

3

Руна Чини – пятая из Рун, запечатывающих Сферу Создания. Эпоха каждой Руны длится 4000 лет, после чего начинается следующая Руна. Например, год основания Кидуанской империи – 2256 год Руны Хесс, четвёртой Руны Календаря. Таким образом, несложно посчитать, что к данному моменту империя существовала уже 3711 лет.

Вернуться

4

Руна Хесс – четвёртая Руна космологического календаря Паэтты.

Вернуться

5

Дистритий – один из месяцев календаря Кидуанской империи. Первый месяц лета, соответствует нашему июню. Назван в честь императора Кидуи Дистрита Златоглавого – одного из самых известных и почитаемых императоров, на чьё правление приходится так называемый золотой век империи.

Вернуться

6

Миля – имперская мера длины, равная 1609 метрам.

Вернуться

7

Профос – солдат, отвечающий за очистку выгребных ям.

Вернуться

8

Ярд – имперская мера длины, равная 91 сантиметру.

Вернуться

9

Пинта – имперская мера объёма жидкостей, равная 0,57 литра.

Вернуться

10

Шервард – имя, образованное от келлийского словосочетания «Шевар бьярд» – «Покоритель Шевара». Это довольно популярное имя среди островитян.

Вернуться

11

Грыз – один из шести прислужников (бруггизов) Шута в пантеоне келлийцев. Обычно представляется в виде одноглазого кота.

Вернуться

12

Тувр – мера весов, использующаяся на островах Келли. Слово «тувр» дословно означает «задняя нога», и в одном тувре в среднем около 9 кг – вес задней ноги хорошего взрослого кабана. Впрочем, абсолютно точных мер островитяне не используют, таким образом тувр может варьироваться от 8 до 10 кг и даже шире (в зависимости от ловкости торговца).

Вернуться

13

Дригзель – имя девы-воительницы, спутницы Воина, почитающейся как покровительница раненых в бою.

Вернуться

14

Форинг – помощник, правая рука ярла.

Вернуться

15

На островах Келли использовались собственная система отсчёта месяцев, которая не совпадала с имперской. Они делили год на четыре времени, не имеющих чётких временных рамок начала и окончания, а месяца отмеряли фазами луны, и потому обычно употребляли выражения вроде «вторая луна осени». Но чтобы не путать читателя, мы будем здесь использовать привычные кидуанские названия месяцев, за исключением прямой речи.

Вернуться

16

Костяшка – довольно примитивная игра, в которой нужно выбить фишки (обычно камешки или мелкие косточки) соперника определённым образом.

Вернуться

17

Пузырь жизни – дословный перевод с келлийского, и означает он рыбий пузырь, в котором, согласно легендам, и заключались все первые живые существа на земле, включая также и людей, когда их родила Великая Мать. После рождения Пузырь жизни лопнул, и все животные разбрелись по миру.

Вернуться

18

Обряд наречения – благословение и наречение именем перед Арионном. Производится на двенадцатый день после рождения ребёнка. Считается, что с этого момента дитя находится под призрением Белого бога.

Вернуться