Игорь Игнатенко
Силуэт

Эта книга увидела свет благодаря моей семье.

Признателен за добрые советы и содействие

Александру Васильевичу Урманову,

Владиславу Григорьевичу Лецику,

Ирине Сергеевне Назаровой,

Фёдору Сергеевичу Миронову,

Виктору Ильичу Мироненко,

Юрию Михайловичу Котовщикову,

Галине Васильевне Хритовой,

Светлане Викторовне Логиновой.

С благодарностью – автор.

«И вот я здесь, стою и плачу…»

Авторское предисловие

Наступило время взглянуть на свой путь в литературе с позиции достигнутого возраста. Каждый раз пытаюсь понять, что же сделало меня служителем Слова. И вновь убеждаюсь в непреложной истине: без семьи – мамы, отца, бабушек Марии и Степаниды, деда Сергея – ничего стоящего из меня не получилось бы. Они очень любили читать. Вслед за родителями я читал запоем, многого ещё не понимая, книжки Толстого и Шекспира, Пушкина и Лермонтова, Драйзера и Некрасова, Кольцова и Чехова…

Одно время мама была директором районного книжного магазина. Это когда жили в Тамбовке, сельскохозяйственном центре Амурской области. А до этого в Ульяновске мама работала в областном Доме народного творчества и занималась драматическими коллективами. Она вообще была артистична, ей ничего не стоило разыграть знакомых людей, притворившись совершенно иной женщиной. Иногда в этом помогал парик, но чаще она так искусно меняла голос, пластику движений, что и я поддавался на удочку. Участвуя в смотрах художественной самодеятельности, мама, как правило, читала со сцены большие отрывки из романов русских писателей. Память у неё была хорошая.

Ромненский район, где я появился на свет, обживался разным народом. В основном это были украинцы. И отец мой Даниил, украинец, на Дальний Восток приехал после окончания семилетки шестнадцатилетним парубком. Для начала тридцатых годов это было весьма серьёзное образование.

Здесь, на Дальнем Востоке, они с женой Ниной перенесли все тяготы военного лихолетья.

Как-то однажды написались такие строчки: «В стихах вся жизнь, а в прозе лишь фрагменты…» Это говорила моя зрелость, в юности вряд ли такое могло прийти на ум. Хотя первая часть утверждения не оспаривалась мною никогда. Горы романов порой не скажут больше одной пушкинской строфы и даже строки. Например, всю взрослую жизнь я размышляю над тем, почему Пушкин обронил: «Напрасно я бегу к Сионским высотам».

Когда я родился, Вторая мировая война взобралась на свой пик, откуда стала видна Победа нашего народа над фашистской Германией и её союзниками. Фрагментарно помню поездку с Дальнего Востока на родину отца в 1948 году. Украина лежала растерзанная, но мне понять этого по малолетству не было дано. Зато выставки трофейной техники и оружия в Москве и Киеве врезались в зрительную память. Кто бы мог предполагать, что такие выставки появятся там же в 2022 году, как следствие вооружённого конфликта между Россией и Украиной!

В книге «Помните и верьте», написанной мною в год 60-летия Победы, есть стихотворение «Сражение в Сокольниках» – прямой срезок той поры. В книге «Силуэт», которую вы держите в руках, есть стихотворение «Майдан», датированное 2014 годом, когда на Украине заполыхало националистическое пламя бандеровского поджига. Тогда же, в 1948-м, мне, пятилетнему, страшнее всего на свете казалась буква «Ж». Я рано начал постигать азбуку, чем и заработал ношение очков в старших классах школы. С годами пришло понимание произошедшего, в том числе и чуда моего рождения в разгар войны. Наверное, без этого я не стал бы поэтом. Без отцовской направляющей твёрдой руки и маминой теплоты – уж наверняка.

Однажды, лет пяти от роду, я умер. Отец, работавший заведующим районным здравоохранением, вызвал из Благовещенска самолёт санитарной авиации. Он имел такое право. Когда прибыло спасение, я каким-то чудом воспрял – очевидно, мамиными хлопотами – и шустро бегал по дому. За что получил шлепок по известному месту, когда отец с врачом и лётчиком застучали в дверь. Дальнейшее описано в новелле «Врач Воробьёва» из книжки «Егоркино детство». Диагноз был суров: клиническая смерть, вызванная остановкой сердца у простуженного ребёнка. «Теперь сто лет проживёт!» – сказала напоследок врач, покидая наш встревоженный дом.

Детские, отроческие и ранние юношеские годы чётко разделены были на три части. Жизнь в таёжном селе Ромны, вплоть до четвёртого класса школы. Походы за лесными орехами-лещиной, купание в озере Кочковатом. Потом два года я был горожанином, пока отец учился в Хабаровской совпартшколе. Там я пристрастился сноровисто грести на вёсельной шлюпке, мастерить авиамодели, увлёкся фотоделом.

Пять завершающих школярских лет прошли в «молоканской столице» Тамбовке. Много там чего было, но выделю главное, что повлияло на мою будущую писательскую судьбу. У дружка-одноклассника Толика Дробязкина мы с Толей Деревянко и Лёшей Селивёрстовым обнаружили на чердаке его дома настоящий клад – сборники Сергея Есенина, изданные ещё при жизни поэта: несколько тощеньких книжечек, потрёпанных временем и подготовленных к уничтожению после списания, но сбережённых отцом Толика, работавшим в детдоме завхозом. У него рука не поднялась сжечь книжки.

Особенно впечатлила «Москва кабацкая», лихая и раскованная. Это потрясло на всю оставшуюся жизнь, словно в нас ударил разряд грозовой молнии. Толика молния спалила, меня же оставила жить за двоих. Метафора, конечно. Но вы прочитайте мой рассказ «Вечерний разговор о невозвратном», напечатанный в «Избранном», и вам откроются потаённости зарождения творческого духа.

Трудности и радости той поры легли в строчки стихотворений и рассказов, так что отсылаю вас к моим книгам. Добавлю лишь, что в душе я человек сельский, люблю ходить босиком по траве, копаться в земле на огороде. Рыбачить и собирать грибы-ягоды для меня первейшее удовольствие. Было, было…

Помню, как во время одной из совместных поездок с мамой к московским родственникам мы шли по улице Горького. Вдруг мама сказала: «Посмотри – идёт Константин Федин». Я увидел невысокого пожилого человека с гривой седых волос на крупной голове, орлиным носом и мохнатыми чёрными бровями. И вспомнил похожего человека на портретах в книгах «Первые радости» и «Необыкновенное лето», которые мы недавно прочитали. С трудом, но поверил маме: не могла же она, москвичка по рождению и завзятый книгочей, ошибиться. Так состоялась моя мимолётная встреча с классиком советской литературы. Позже будут встречи с другими писателями, разговоры с ними о жизни, интервью и даже дружба с иными.

Мама укрепила меня в мысли, что литературное творчество – одно из самых лучших дел на свете. Она же побудила к занятиям спортом, надеясь тем самым укрепить моё здоровье, – в добавление к парному молоку, которым поила своё чадо, отхаживая от неисчислимых детских хворей и напастей. И в том, что я в молодые годы стал чемпионом Дальнего Востока в десятиборье, есть несомненная заслуга мамы, а также нашей красавицы-коровы Зойки. С неким юмором попробовал я рассказать об этом в стихотворении «Первый тренер».

Осиротел я семнадцатилетним, и лишь по истечении двадцати лет, сравнявшись возрастом с мамой, написал, как я полагаю, лучшую свою поэтическую вещь в память о маме – венок сонетов «Ровесница».

Эта беда – её неожиданная смерть – настигла меня, когда я учился на втором курсе Благовещенского педагогического института. Там на историко-филологическом факультете я набирался ума-разума под руководством прекрасных педагогов А. Лосева, Б. Лебедева, А. Чешева, Е. Сычевского, В. Брысиной, А. Вайсман и многих других, которых не забыть никогда. Русский язык и литература открывались не только как способ общения и культурного досуга, но и как высокая наука. До сей поры карабкаюсь к вершине горы, порой обдираясь в кровь, уже и кислорода нехватка, а до цели не близко.

В институте начал профессионально заниматься журналистикой, был секретарём многотиражки «За педкадры». Затем этот путь продолжился работой в других газетах, на радио и телевидении. Год служил в Советской армии рядовым войск ПВО, охранял приморское небо. Ракетами, подобными тем, которые мы обслуживали, был сбит шпион Пауэрс над Уралом и немало американских бомбардировщиков В-52, так называемых «летающих крепостей», во время войны во Вьетнаме в 60-х годах.

Чем бы я ни занимался, вечера и ночи оставались для чтения и писания. Регулярный недосып не позволил мне подняться в спорте на уровень выше дальневосточного, но я довольно долго выходил на старт и даже побеждал, уже будучи ветераном. Пытаюсь передавать опыт внукам, но у них свои приоритеты, и сожалеть об этом не приходится. Возможно, правнуки прославят прадеда, дал бы бог дожить до той поры.

Мои увлечения позволили немало поездить по свету, после чего убедился окончательно в том, что мир огромен, а человеческая жизнь до чрезвычайности мала. Хотелось бы слетать на Марс. В мыслях это возможно.

Долго раздумывал, пока наконец не написал документальную повесть «Подданные Королевы» – о своих друзьях и товарищах по спорту. Особенно это подкатило к горлу, когда один за другим они стали уходить из жизни. Хотелось воздать им должное. Работу над повестью окончил буквально за пару дней до сдачи рукописей на вёрстку. Успокаиваю себя тем, что буду возвращаться к ней и пополнять главы. Так много ещё нерассказанного хранится в памяти и записных книжках.

Рассказы «Кумарский утёс» и «Что было, то было» посвящены организатору сельхозкоммуны в Кумаре Александру Карпову и его брату Ивану. «Медовуха» – о моём отце Данииле, его трудной молодости.

За шестьдесят семь лет творчества написал более двух тысяч стихотворений, из которых опубликовал едва ли третью часть.

Прозу писал всегда, но печатать начал в зрелые годы, осознав пушкинский постулат «лета к суровой прозе клонят». О стихах продолжаю думать и сочинять строки порой даже во сне. Это как молитва Богу. Мне кажется, Он меня слышит, и этого мне довольно. Кончается медитация, и начинаю собирать новую книжку. Обычно под одной «крышей» помещаются и «конь, и трепетная лань». Сюда же ставлю фотоснимки из семейного архива.

Особая благодарность Александру Урманову, а также Евгении Бутовой и Павлу Савинкину за добрые слова обо мне, а Жене и за стихи. Тронула вниманием к моему творчеству преподаватель БГПУ Ирина Назарова, нашедшая проникновенные слова о моей книге «Долгие моленья». Она и своих студентов с филфака Ангелину Гранину и Владислава Журавлёва привлекла к анализу рассказов. По-моему, у ребят получилось толково.

Сколько новых книжек будет ещё на моей стезе? Не ведаю. Бог весть. С тем и живу.

P.S. Возможно, заголовок моего обращения к читателям кому-то покажется странным. Это всего лишь цитата из стихотворения «Дорога домой», опубликованного в разделе «Заветное» этой книги.

2013 – 2023

О метафорах, сравнениях и прочих

литературных приёмах

Хочет Игнатенко – пусть обижается, а хочет – пусть и вовсе не заметит моего по-юношески нахального легкомыслия, но я сравню его с… Гулливером.

Нет-нет, это не значит, что все мы вокруг него – лилипуты. Но вот он – однозначно Гулливер! Во-первых, он статен и высок ростом. Во-вторых (и это главное), его эрудиция просто запредельна, что вполне объяснимо: в высокий рост много и вмещается.

И когда он спрашивает, например: «Паша, а помнишь, у Гейне написано…» – невольно ощущаешь себя совершенным маломерком. Какое там «помнишь», тут хотя бы не кривя душой кивнуть: да, вроде читал …

Мало того, что Игорь Данилович наизусть помнит все собственные творения (а сколько он написал – подсчёту не поддаётся!), мало того, что он без запинки (разбуди среди ночи!) прочтёт почти все хорошие стихи своих амурских собратьев по перу (я, разумеется, говорю только о хороших), так он ещё хранит в памяти многие и многие строчки тех, кого боготворит, – то есть всех замечательных русских, советских и зарубежных поэтов.

И они – эти стихи – не пылятся на полках его памяти, они постоянно в работе, они постоянно пересказываются друзьям, коллегам (среди них тоже есть друзья), слушателям – и почитателям, и первооткрывателям творчества Игоря Даниловича.

А как он читает! Он завораживает. Он обволакивает. Он окутывает а) своим голосом и б) своим обаянием. И слушая его, теряешься в пространстве и времени. Вот. Разве не Гулливер?

Познакомился я с Игорем Даниловичем летом 1974-го, проходя практику на областном радио, где он возглавлял редакцию молодёжных программ. При этом заочно знал его ещё со школьных лет: выписывая «Амурский комсомолец», искал на страницах газет стихи местных авторов, среди которых выделял для себя некоего Игнатенко – однажды меня покорили его строки об уходящей в осенний день – в уныние и слякоть – любви. К этим стихам я подобрал мотивчик и мурлыкал их под гитару одноклассницам, которые, слушая, начинали красиво грустить.

Тем студенческим радийным летом я много стихов Игоря Даниловича прочитал – он дал мне несколько тетрадей со своими сочинениями, – тогда писали по большей части «в стол»: издаться в те времена было практически невозможно.

Потом мы пересекались с ним на БАМе, где он обретался в роли собкора телерадиокомитета и находился в центре литературной бамовской жизни. Потом мне посчастливилось работать вместе с ним на радио ГТРК «Амур», где он вёл интереснейшую авторскую программу «Стезя», – её героями были люди, без которых, скажу прямо, жизнь на нашей земле была бы скучна, однообразна, бедна, лишена мудрости и попросту неинтересна! И здесь следовало бы спеть отдельную песню о талантливом журналисте Игнатенко, умевшем раскрыть радиослушателям своего собеседника, показать его глубину, его потаённые душевные закоулки. Работать рядом с Игорем Даниловичем было удовольствием: старший товарищ, маэстро, он никогда не менторствовал, при случае мягко, незаметно поправлял, будто сам советовался…

Как он успевал писать стихи, прозу, руководить Амурской писательской организацией, выступать перед хлеборобами, шахтёрами, строителями, рыбаками, пограничниками – то есть перед читателями и слушателями, – уму непостижимо. Но он успевал! Описывать его творческие достижения не буду: многие знакомы и с его поэзией, и с его прозой, ощущали покалывания на коже при исполнении капеллой «Возрождение» его стихотворного цикла «Колокола»…

И вот новая книга. Она, как и положено возрастному писателю, посвящена собственному подростковому периоду, первой и последующим любовям (позволю себе выразиться так), ностальгии по босоногому детству, парному молоку и пению птиц. Она – о жизни, а значит – о нас. Тем и интересна.

И не спрашивайте меня, чего это я так расшаркался перед Игорем Даниловичем… Ясно же, что уважаю его крепко, ценю дружбу с ним; написав свою строку, мысленно поверяю себя с Игнатенко: ну-ка, что скажет? – и, читая его новую книгу, желаю ему неустанности и долголетия.

А ещё скажу, что так и не забыл, какую выволочку он когда-то мне, зелёному студенту, сделал за неправильное ударение в слове «комбайнер». Вот тогда я точно чувствовал себя лилипутом…

Павел Савинкин,

председатель правления

Амурской областной организации

Союза писателей России

На грани тьмы и гаснущего света…

Логика творческого восхождения Поэта

Охватить, понять масштаб и значимость творчества Игоря Игнатенко, определить его место в амурской, дальневосточной, русской литературе – не так-то просто. На то имеется несколько причин, одна из которых, как это ни странно звучит – объём им созданного и напечатанного: около тридцати сборников стихов и прозы, увесистый трёхтомник «Избранного». Много ли найдётся читателей, способных удержать в памяти всё это? Легко ли «в курганах книг, похоронивших стих», в почти безбрежном море одной только лирики (свыше двух тысяч стихотворений!) найти и отобрать самое-самое? То, что принято определять словом «хрестоматийное»? Что есть у каждого из поэтов-классиков – лучшие произведения, которые воспринимаются как визитная карточка автора, которые знает и помнит всякий, кто учился в школе, тем более испытывающий интерес к литературе. В случае с вершинными явлениями русской литературы, с классиками существует надёжный, отработанный за два последних столетия механизм оценки и отбора, в котором задействованы литературные журналы и их ушлые рецензенты, маститые критики, многоопытные историки литературы, академическая наука (ИМЛИ и ИРЛИ), книжные издательства и книжный же «рынок», средства массовой информации, реклама – «двигатель торговли», составители школьных и вузовских образовательных программ и т.д. На региональном, «провинциальном» уровне в силу отсутствия перечисленных выше институций оценочный механизм не работает, универсальных критериев и правил «отбора» нет. Итог печален: даже безусловно значительные произведения могут «утонуть», потеряться в массе других, менее талантливых. Нечто подобное произошло и с И. Игнатенко – автором огромного числа того, что процитированный выше Маяковский уважительно именовал «железками строк».

Второй фактор, затрудняющий определение места произведений Игнатенко в региональном и национальном контексте – протяжённость его творческого пути – без малого семь десятилетий! Столь поразительное, на грани фантастики (особенно для России) творческое долголетие – уже само по себе незаурядное явление, феномен, нуждающийся в осмыслении.

Иногда кажется, что поэт Игорь Игнатенко был всегда. И всегда – как одна из ключевых фигур литературы Приамурья. На протяжении прожитых им лет не раз менялись властители, правящие партии, господствующие идеологии и эстетические системы, на смену одному общественному строю приходил другой, эпоху созидания (в иной трактовке – стагнации, «застоя») теснила эпоха разрушения, распада (на чей-то вкус – «реформ»), приходили и уходили, ярко блеснув или оставшись незамеченными, многие и многие прозаики, лирики… А он, словно все эти социально-исторические штормы и катаклизмы его не касались, никуда не уходил, оставался самим собой на своём «капитанском мостике», в центре литературного процесса, в фокусе всеобщего внимания. Его ощутимое и весьма протяжённое присутствие кого-то могло раздражать, кого-то (таковых большинство) – успокаивать, внушать им уверенность, что совесть, достоинство и талант всё ещё в цене. Буквально всё в нём – цельность натуры, спокойствие, рассудительность, уравновешенность характера, мудрость, взвешенность в высказываниях, безусловный художественный талант, да даже само его присутствие среди нас – заставляло прежде и заставляет сейчас верить, что «всё будет правильно, на этом построен мир».

Думаю, это не было его собственным выбором, желанием первенствовать, но так уж сошлось, что среди амурских литераторов его времени другого, более подходящего на роль лидера, не оказалось. А он на эту роль подходил, как никто другой: и своей физической крепостью, спортивной выправкой, и способностью не поддаваться разного рода соблазнам и искушениям, и гражданской ответственностью, и редким в наше время тактом, и своей прочной укоренённостью на Амурской земле, и, наконец, сосредоточенностью главных жизненных интересов на творческом служении – родному краю, русской литературе. А потому не приходится удивляться, что именно он семь лет (1977–1984) возглавлял областное литературное объединение «Приамурье» и семнадцать (1996–2013) – областную организацию Союза писателей России. Причём не просто «исполнял обязанности», «представлял», а взял на себя миссию быть моральным и художественным центром, средоточием, камертоном, для юных, начинающих – наставником…

С присущим ему достоинством И. Игнатенко безукоризненно нёс эту нелёгкую, но оказавшуюся ему по силам ношу. И поныне, уже не при должностях, остаётся моральным авторитетом, признанным «патриархом» литературы Приамурья.

Игорю Игнатенко было гораздо труднее, чем многим его собратьям по перу, удивлять читателей, потому что от него, уже на старте высоко поднявшего собственную художественную планку, неизменно ждали чего-то особого, необыкновенного. Так бывает, когда речь идёт, например, о многократном чемпионе по прыжкам, который приучил всех к рекордам. Нетерпеливое ожидание от него очередного «успеха», покорения новой «высоты» мешает порой насладиться главным: исполнительским мастерством, совершенством техники, красотой «разбега», «толчка», «прыжка-полёта» и «приземления».

Когда размышляешь о природе художественного дара Игнатенко, первым на ум приходит сравнение со светом – не холодным и не обжигающим, слепящим. Его творчество излучает согревающий душу ровный и спокойный свет. Свет надежды, веры, любви, добра. В предисловии к трёхтомнику избранного (2012) мне уже приходилось писать о происхождении, природе и свойствах света в художественном мире Игнатенко . В том числе о том, что его поэзия освещается внутренним солнцем (выражение И.А. Ильина) – то есть излучаемым Творцом и отражаемым художником небесным сиянием. Свет – важнейшая категория в творчестве Игнатенко. Можно вспомнить, что книгу своей прозы (2006) он назвал «Свет памяти», что в стихотворении «Памяти Игоря Ерёмина», которое включено и в «Силуэт», он определил миссию поэта как «служенье добру и свету». И дело, конечно, не в частом использовании им самого слова, а в том, что произведения Игоря Игнатенко излучают этот внутренний свет.

Но, разумеется, качество, интенсивность и особенно направленность поэтического «свечения» с течением времени не оставались неизменными. Они видоизменялись – вслед за изменениями, которые происходили в лирическом герое. В ранних произведениях основной вектор его переживаний и воображения – устремлённость куда-то ввысь и вдаль, к загадочному окоёму:

…Нас вырывает из тюрьмы квартир

И тянет ввысь мучительным подъёмом,

И на ногах рвёт башмаки до дыр:

А что же там вдали, за окоёмом?

(«В стихах вся жизнь…»)

И в соответствии с устремлённостью лирического сознания к тому, что за горизонтом, постепенно раздвигались границы создаваемого художественного мира. Пафос ранней лирики Игнатенко – пафос постижения открывающегося перед ним беспредельного мира. Основная интонация творчества этого периода – радость первооткрывателя, переполняющий душу восторг, ликование от созерцания красоты и щедрости мира, прежде всего природного.

Очень рано к Игнатенко приходит осознание себя певцом родного края – Приамурья, прежде всего его южной, степной, хлеборобной оконечности. Основные жанры, к которым он обращается в эту пору – задушевная лирическая «песнь» или «гимн», реже – элегия. Стихи, посвящённые Тамбовке, окрестным степным просторам, хлебным нивам, озёрам, речкам, – это открытие юным поэтом растворённой в окружающей его природе гармонии, это признание в любви к своей малой родине. Земля, на которой поэт родился, с которой неразрывно связан – это тот малый уголок отчизны, который до слёз трогает его душу. Воспевая природу южных, зазейских равнин Приамурья, их красоту и богатство, И. Игнатенко постигает и общее устройство мира, начинает ощущать свою органическую с ним связь.

Не лишним будет отметить у раннего Игнатенко и его склонность к морализированию, поучению, внушению. И чаще он призывает не к самоуглублению, не к внутренней – душевной и духовной – работе, а к физическому преобразованию мира, к «переделке», «обустройству» окружающего пространства. В предельно афористичном виде эта интенция звучит в стихотворении «Довольно ждать»: «…Не досаждай молитвой Богу, / бери топор, мости дорогу».

Ещё одна встречающаяся у него жанровая форма – «проповедь» чаще всего готовых истин, почерпнутых у русских классиков: «Дети сказочной страны – / будем жить по правде» («Гоголевский парафраз»); «И если миром правит красота, / то красоту рождает созиданье» («На переправе»).

Лирический герой ранних стихов Игнатенко полон счастливых ожиданий, верит, что самое радостное ждёт и его самого, и Амурский край, и страну впереди. С некоторыми небольшими эмоциональными перепадами этот общий настрой автора продержался довольно долго – вплоть до начала 1990-х. Распад Советского Союза стал переломным событием, существенно изменившим тональность и тематику лирики амурского поэта. О его тогдашних ощущениях ярко свидетельствует стихотворение «Россия. 1991» – публицистически заострённое и прямолинейное, риторически хлёсткое:

Награды не жди и пощады не жди,

Опять обманули Россию вожди…

Знать, ворон накаркал лихую беду

И кто-то в заморскую дует дуду.

В предчувствии крови горячей и драки

Летят упыри и ползут вурдалаки.

Грядёт Апокалипсис! Тучи сгустились,

Кипящие реки на землю пролились…

Стихи Игнатенко никогда прежде не имели такого высокого эмоционального накала, не проявляли в авторе столь страстного гражданского темперамента, настолько очевидного ораторского стиля. Так начали сплавляться в его творческой реторте две поэтические традиции: мягкая, собственно «лирическая» – та, которую он впитывал прежде всего у Есенина и «тихих лириков» 1960-х, и другая – жёсткая, гневно-страстная, идущая от Лермонтова, от второй части его стихотворного отклика на смерть Пушкина. И хотя в финале с помощью шаблонных призывов, заклинаний и упований автор пытается отогнать от себя жуткое видение грядущего Апокалипсиса («Россия, вставай! Отряхни наважденье, / Тебя ожидает второе рожденье…»), это особо не помогает: «Россия. 1991» сохраняет жанровую форму апокалиптического пророчества. Похоже, сам автор не предполагал, насколько точным окажется его предчувствие крови горячей и драки…

Разлом «большой» Родины пробудил у Игнатенко обострённый интерес к судьбе её сердцевины – к драматической истории национальной колыбели, Руси, к истокам национального бытия и национального характера. В центре внимания поэта теперь трагические и героические изломы русской истории, её знаковые фигуры: Игорь Новгород-Северский, московский князь Дмитрий, Минин и Пожарский, Иоанн Грозный, герои Великой Отечественной… О стихах на эти темы подробней говорится в предисловии к трёхтомнику.

Следующий отрезок поэтической спирали Игоря Игнатенко – возвращение к себе, к своей собственной судьбе, к своим истокам: пращурам, родителям, к рано ушедшей матери. В поэте пробуждается острая ностальгия по ушедшему и ушедшим. Если прежде, в начальный период творчества, самое желанное осознавалось им как то, что лежит где-то далеко – за окоёмом, в будущих делах и творениях, то теперь оно концентрируется в таких простых, связанных с прошлым понятиях, как мама, отец, детство, родительский дом:

Дождь слепой,

дымок над летней кухонькой,

где оладьи мама напекла.

Слово «МАМА» соберу из кубиков.

………………………………

Вот и жизнь куда-то утекла.

(«Давний день»)

Им владеет теперь не звенящая радость, не ликование, как прежде, а печаль, острая, пронзающая сердце тоска – по тому, что было и безвозвратно (но не бесследно) ушло: «Вновь неизбывно в сердце льётся, / До неосознанной тоски, / И эта даль, и бег реки – / Всё то, что родиной зовётся» («Ну вот и первые морозы…»).

Знакомый с детских лет и уже воспетый в ранней лирике мир открывается заново, как в первый раз, как в первый день творенья. И теперь лирический герой уже не спешит от родного порога туда, к горизонту, куда его прежде призывно манил окоём, звало будущее. Центр его вселенной возвращается туда, где он был изначально – к родному гнездовью, маме, к озеру Кочковатому, речкам Горбыль и Гильчин, к сонным карасям в тине, к корове Зойке, к сборникам запретного тогда Есенина, которые они прочли с другом на чердаке…

И эти простые радости для него теперь едва ли не желаннее всего остального: «Раскинув руки, упаду в траву, / в духмяный клевер и тысячелистник, / в глубоком небе, голубом и чистом, / с восторгом детским снова утону» («Встреча с Тамбовкой»). Для усиления выразительности и углубления смысла поэт использует тройную реминисценцию – перекликается сразу с тремя классическими стихотворениями: «Родительница степь…» Павла Васильева («Родительница степь, прими мою, / Окрашенную сердца жаркой кровью, / Степную песнь! Склонившись к изголовью / Всех трав твоих, одну тебя пою!..»), «Видения на холме» Николая Рубцова («Взбегу на холм и упаду в траву. / И древностью повеет вдруг из дола!..») и «Ностальгия по настоящему» Андрея Вознесенского («Упаду на поляну – чувствую – по живой земле ностальгию…»).

В зрелый период Игнатенко заново, по-новому осознаёт себя певцом родного края. Теперь он, как когда-то автор «Тихой моей родины», начинает чувствовать не просто «дежурную» любовь к малой родине, а подлинно сыновью – самую жгучую, самую смертную связь с родной землёй, той самой, в которой когда-то растворилась его мама, в которую ушёл отец:

Я, словно клён, к земле родной прирос.

О, как горчат живительные соки!

Хмелею до невыплаканных слёз,

глотая ветер на обрыве сопки.

(«Я, словно клён, к земле родной прирос…»)

Пройдя через купель «жесточайшей» ностальгии по навсегда утраченному детскому «раю», через ужас осознания конечности земного бытия, через горячее, до сердечной боли сочувствие к соотечественникам, на долю которых из века в век выпадают неисчислимые бедствия и муки, душа лирического героя причащается и очищается, а художественный мир амурского поэта обретает новое качество – подлинно философскую глубину и многомерность, становится художественным космосом.

Поэт ищет возможность побыть «наедине с Предвечным» («У лампады»), пытается отыскать невидимую «линию связи», по которой можно исповедоваться перед Всевышним. И это удаётся: лирический герой Игоря Игнатенко достигает такой высоты, которая позволяет вести (подразумеваемый) диалог не только со своими читателями-земляками, с соотечественниками, но и с Творцом. А для этого нужны не обычные, повседневные слова, а молитвословие. Наряду с прежними, сугубо лирическими жанрами в арсенале зрелого Игнатенко появляются жанры иные – более высокого регистра: молитва, исповедь. Внешний мир в его стихах несколько сужается, сжимается, а внутренний, мир собственной души и собственного духа, напротив, раздвигает свои пределы.

Когда-то Игорь Игнатенко пытался заставить мир услышать себя, а теперь стал слушать мир, чтобы понять и его, и самого себя. На смену пафосу, восклицаниям, порицаниям, прорицаниям, поучениям приходят вопросы, побуждающие к размышлению, к думе. «Родная речь! / Глаголю с колыбели: / вначале: “А!”, / потом: “Агу!”, / затем: “Могу!” Как в ледостав Амур плотнит шугу, / вот так и я словарь свой берегу, / чтоб замолчать и слушать вой метели – / сплошное: “У-у-у!” / Кому? / Чему?..» («В метель»)

А потом, на новом витке спирали, время задавать вопросы сменяется – в стихах последних двух лет – временем молчания:

Пред образами голову склоняю,

держу свечу;

я многого уже не понимаю,

и вот молчу.

Молчание это отчасти тютчевское («Silentium!»), но в большей степени религиозное. Это не банальный отказ в силу каких-то житейских обстоятельств выражать свои мысли и чувства вслух. Это совершенно особое состояние души, жаждущей постичь то, что ускользало прежде, что заслонялось готовыми речевыми формами, заёмной, в том числе книжной мудростью. Это попытка души услышать не очередного «посредника», а именно Его – Того, кто точно знает о смысле бытия, кому открыты тайны жизни и смерти. Эта высшая мудрость открывается молчащему, тому, кто готов смиренно ждать Слово. Именно поэтому, а не по какой-то иной причине, поэт молчит, ждёт: «На грани Тьмы и гаснущего Света / учусь молчать» («Пред образами голову склоняю…», 8 января 2023).

И молчание, сосредоточенность в самом себе вознаграждается сполна: стихи последних двух лет, вошедшие в «Силуэт» – настоящие россыпи простых по форме, но необыкновенно глубоких по мысли строк. О загадке времени: «Старение – суть времени…» («Три времени»). О трудном возвращении к жизни после тяжёлой болезни – ковида: «Дышу. / Пишу. / И не грешу» («Горьких истин кислород», 31 октября 2022). Одно из самых убедительных подтверждений, что молчавший поэт услышал то, что хотел услышать, – «След», один из недавних его шедевров:

Дети, внуки…

Дети внуков —

Это след мой на Земле,

Полный красок,

Линий,

Звуков

В бесконечной стылой мгле.

Я уйду,

А он продлится

В череде иных времён;

Повторят родные лица

Смыслы родственных имён.

И откуда-то…

Откуда?

Путь укажет вечный свет.

Я уйду…

И, значит, буду

Знать, что мой продлится след.

И в заключение хочется процитировать строфу из ещё одного недавнего произведения:

Пора бы подводить итог,

да нет с цифирью сладу.

Я сделал всё, что сделать смог,

а больше и не надо.

(«Последняя воля», 17 декабря 2022)

На этот обращённый к читателям монолог – «последнюю волю» классика литературы Приамурья хочется ответить: «Рановато об итогах. Не всё. Надо, мы очень ждём…»

Долгие лета, Игорь Данилович!

Александр Урманов

доктор филологических наук,

профессор кафедры русского языка

и литературы

Благовещенского государственного

педагогического университета

Моему наставнику

Я познакомилась с Игорем Даниловичем в далёком 1998 году. Тогда мне, десятилетней, посчастливилось попасть на областной семинар литераторов-школьников. Вспоминаю, как, впервые увидев Игоря Даниловича, удивилась: какой он высокий, спокойный и доброжелательный. Этот человек вызывал доверие. Страх тотчас же покинул меня, и уже тогда мысленно было определено, кто станет моим наставником.

Так началась наша дружба. Маститый поэт с богатым литературным багажом – и простая девочка из деревни.

Признаюсь, в десять лет я понимала не все стихи Игоря Даниловича, но меня всегда восхищало то мастерское владение словом, которое я видела у него. Он стал моим учителем, творческим наставником, моим проводником в мир литературы. Его стихи полны сердечной теплоты, искренности и бесконечной любви к родной земле. А в некоторых читатель сам додумывает что к чему.

Игорь Данилович многому меня научил, заставил поверить, что я могу, а без этого моих стихов, наверное, не было бы.

Записки старого поэта…

Их примут нежно небеса.

Взаимность эта, участь эта —

Писать…

В глубине души я всегда знала, что эти мои стихотворные строки адресованы Игорю Даниловичу. Ему их и посвящаю.

Евгения Бутова,

член Союза писателей России

Заветное

Стихи из ранних книг

РОДИНА

Позвала меня осень

На пустые поля.

Серебристая проседь.

Без листвы тополя.

Бесконечные дали…

Потаённая грусть…

На пороге печали

Помню всё наизусть.

* * *

У меня одна дорога:

от отцовского порога —

по родимой стороне.

Здравствуй, город,

здравствуй, поле,

здравствуй, милое раздолье,

и зимой, и по весне!

Открывайте, люди, двери,

верьте мне, как я вам верю,

бойтесь сытой глухоты.

Вот он я – себя открою,

поделись и ты судьбою,

стань, земляк, мне другом ты.

ДОРОГА ДОМОЙ

Летал я много, ездил много,

ходил пешком в стране родной,

и оказалось, что дорога

всегда ведёт к себе домой.

По рекам плавал и озёрам,

качался на волне морской,

и открывалась снова взору

дорога, что ведёт домой.

С людьми сближался в дальних странах,

но был везде и всем чужой,

и понимал, что, как ни странно,

дорога тянется домой.

И вот я здесь…

Стою и плачу,

качаю горько головой;

сквозь неудачи и удачи

дорога привела домой.

Предназначенье свыше строго

в суть разрешило заглянуть.

Но, чу! – трубит в свой рог дорога,

ведёт из дома в новый путь.

* * *

Мерно время стрелки движет,

верно год за годом нижет

череду событий в цепь

без конца и без начала,

от крыльца и до причала,

через горы, море, степь,

через радости, потери,

арку радуги и двери

без засовов и замков,

сквозь преграды, бастионы,

распри, войны и законы

для покорных дураков.

Не спешите, не гоните

лошадей в пылу открытий,

берегите эту крепь,

где все звенья невесомы,

где бессмертны хромосомы —

быстротечной жизни цепь,

где равна секунда веку,

Бог подобен Человеку —

Созидателю, Творцу,

где на Древе Жизни вечном

прирастают бесконечно

наши дни – кольцо к кольцу.

РАДОСТЬ

Радость самая большая —

отдавать,

но сумятица мешает

начинать;

мчимся, голову сломя,

из огня —

да в полымя.

Достаём,

стяжаем,

копим барахло,

а оно собратьям скольким

помогло?

Душу вытряхнет стократ,

и не рад,

да как назад?

С лёгким сердцем растрясите

сундуки,

доброту не заносите

вы в долги,

ведь колодец только чище

от того,

если черпают почаще

из него.

ГОГОЛЕВСКИЙ ПАРАФРАЗ

Несть Маниловым числа,

есть у них забота:

не имея ремесла,

учат нас работать;

строят замки на песке,

мост ведут вдоль речки,

от греха на волоске,

ставят Богу свечки;

выбирают нам пути,

и ведут в разруху;

мысль до чувства довести

не хватает духу.

А дорогу им во власть

стелем мы же сами;

птица-тройка унеслась

русскими полями,

в неизведанной дали

замолчал бубенчик…

Вот мы, братцы, и пришли

к Гоголю на встречу.

Мёртвых душ не сосчитать,

а живых не густо.

Если правят вор и тать,

то молчит искусство.

Поднимает веки Вий,

нечисть торжествует,

и рождённый для любви

во вражде бытует.

Правда – в сердце острый нож,

сами его точим.

Николай Васильевич, что ж

ты нам напророчил!

Для чего идти во Храм,

коль в душе нет Бога?

Если Миром правит Хам,

тяжела дорога.

Отгорел пучок лучин,

откоптили свечи…

Переменных величин

постоянны речи.

От унынья зарекусь,

равно от восторга,

с тем идёт от века Русь

к солнышку с востока.

Нам надежду болтуны

в сердце не попрали.

Дети сказочной страны —

будем жить по правде.

ДОВОЛЬНО ЖДАТЬ

Ещё не все передрались,

но в душах пусто, как в продмаге;

от пропасти в последнем шаге,

сородич мой, остановись!

На флейту ушлого ловца

ты долго двигался в потёмках,

и вот пришёл, стоишь смятенно,

гримаса катится с лица.

Ты честно шёл, ты хрипло пел,

ты делал тяжкую работу —

и вот провал…

Какой по счёту?

Ты зря страдал и зря терпел?

Уныло кычет вороньё,

и ни ответа, ни привета…

Хотя бы луч ничтожный света,

хотя б закончилось враньё!

Не верь, что жизнь прожита зря,

не досаждай молитвой Богу,

бери топор, мости дорогу,

довольно ждать поводыря.

НА КРОМКЕ ПРИБОЯ

Каким меня ветром сюда занесло!

На кромке прибоя гнилое весло…

Полвека назад здесь причалил мой бриг

И чайки сорвались в безудержный крик.

Как ломит в ушах! Как болит голова!

Любимая, где ты? Ты тоже жива?

Ни знака, ни звука, нигде ни следа…

Каким меня ветром задуло сюда?

Гнилое весло на урезе воды…

Предчувствие встречи ужасной беды.

Я напрочь забыл, для чего был рождён,

Зачем к этой кромке морской пригвождён.

Никто не встречает, но чудится мне

Подобие лодки на дальней волне.

За мною плывут ли? Ко мне ли спешат?

И что, повстречавшись, со мной совершат?

Морская капуста… Йодистый дух…

Крикливые чайки насилуют слух.

Врезается лодка в зернистый песок;

Я здесь, подходите, нацельтесь в висок.

Не зря вы приплыли сюда поутру;

Тельняшку рвану на груди и умру.

И в рану напрасно вцелуется йод.

И ветер утихнет… Весло догниёт…

РОССИЯ. 1991

Награды не жди и пощады не жди,

Опять обманули Россию вожди.

То скопом нас гнали к всеобщему благу,

То в голос вопят: «К коммунизму ни шагу!»

Знать, ворон накаркал лихую беду

И кто-то в заморскую дует дуду.

В предчувствии крови горячей и драки

Летят упыри и ползут вурдалаки.

Грядёт Апокалипсис! Тучи сгустились,

Кипящие реки на землю пролились.

Россия, вставай! Отряхни наважденье,

Тебя ожидает второе рожденье.

Закатится солнце за лысой горою,

Ты больше не жди никакого героя,

Но каждому в сердце надежду вложи,

В потёмках сгустившихся путь укажи.

Пусть будет мне трудно – до хрипа, до стона,

Пускай я погибну, но только достойно.

И дети, и внуки – их честно растил я —

Из пепла тебя возродят, Мать Россия!

* * *

Обрыдали кулики

осень на увалах.

Дни не просто коротки —

их ничтожно мало.

Листопадные дела

завершает вьюга.

Эк, сугробов намела! —

вся бела округа.

Сойка села на пенёк,

чистит клюв о перья,

в серый будничный денёк

отворяет двери.

Заяц тропку напетлял,

чтобы рысь не знала,

где он нынче ночевал

в роще за увалом.

Здесь у всякого зверья

есть своя забота.

Стал задумчивым и я,

словно жду чего-то.

Вдаль смотрю и хмурю лоб,

не курю махорку,

телеграфный старый столб

вижу у пригорка;

подойду и прислонюсь

к трещинам древесным.

Ничего я не боюсь,

всё, как есть, известно.

Песню стылых проводов

буду слушать молча.

Я давно уже готов

в небо взвыть по-волчьи.

Отзовитесь, сколько вас,

зимние недели?

Глядь – а день уже угас…

Тьма на самом деле.

НА ПЕРЕПРАВЕ

Коней на переправе не меняют

и от добра – добра не ищут,

а если память изменяет,

опять идут на пепелище.

Мы так умеем рушить и ломать —

не надо термояда и распада,

и Бога начинаем вспоминать,

когда грозит суровая расплата.

По главной сути жизнь не суета,

не гонка за деньгами и постами.

Не к нам ли возопил Христос с креста:

«Отец, Отец! Зачем меня оставил?»

Построить дом, наследника родить —

обязанность святая человека,

и дерево у дома посадить,

как веху начинаемого века.

И если миром правит красота,

то красоту рождает созиданье.

Весло в руке,

пусть волны бьют в борта,

нас ждёт на переправе испытанье.

С лицом открытым все невзгоды встретить,

свежайший ветер во всю грудь вдохнуть,

водораздел веков, тысячелетий

преодолеть – и снова в дальний путь.

УХОДИТ ВЕК

Тамаре Шульге

А что года?

Пока ещё мы живы.

И что века?

Пока ещё поём.

Пророчества утрат,

Как прежде, лживы;

Наш век при нас,

И мы ещё при нём.

Ещё метели выбелят нам души,

Ещё дожди омоют на пути.

Шаги в пространстве

Глуше,

глуше,

глуше…

Уходит век.

Простись с ним

И прости.

2000

В МЕТЕЛЬ

Родная речь!

Глаголю с колыбели:

вначале: «А»!,

потом: «Агу!»,

затем: «Могу!»

Как в ледостав Амур плотнит шугу,

вот так и я словарь свой берегу,

чтоб замолчать и слушать вой метели —

сплошное: «У-у-у!»

Кому?

Чему?

И в ставню пóстук:

«Отвори! Дай кров».

Что ж, так и быть, открою гостю двери,

подброшу в печку дров.

Чем доброту измерить:

числом поленьев,

чередою слов?

Пусть посидит и помолчит со мной,

не одному мне холодно зимой.

В конце концов, есть жесты доброты незрячей:

возьму стакан, налью воды горячей,

пакетик чаю «Липтон» опущу

и сухари придвину на тарелке —

пусть долго пьёт;

усы я отращу

и бороду;

я рад подобной сделке.

Века пройдут или минуты?

Что с того!

От гостя мне не надо ничего;

мы вместе с ним забудем в эту ночь

весь алфавит,

все словари науки,

горячий чай пусть согревает руки,

метель неясные рождает звуки —

она одна сумеет нам помочь.

ИСПОВЕДЬ «СОВЫ»

Опять не спать,

опять писать стихи…

А ночи и безлунны, и глухи,

лишь тусклится звезда с немой отвагой.

Надену тёплый, до полу, халат,

и в час, когда другие люди спят,

задумаюсь над белою бумагой.

Послышится легчайший звук шагов,

похожий на шептанье тайных слов,

и будет глас,

и грянет откровенье.

Ещё не знаю, для кого, о чём,

но Муза продиктует горячо

созревшее своё стихотворенье.

До строчки всё последней запишу,

перебелю и лампу погашу,

попробую заснуть затем быстрее,

но сон упрямо ходит стороной;

лежу, молчу – усталый и больной.

Нет забытья!

Наверное, старею…

Никто нигде стихов сейчас не ждёт.

На что надеюсь – полный идиот!

А впрочем, ни на что не уповаю.

Корабль готов,

холстина парусов

на реях дожидается ветров.

Повеяло.

Прощайте!

Уплываю…

КОГДА…

Когда в душе нет музыки страданья,

Писать стихи – напрасные старанья.

Когда на сердце тишь и благодать,

Заветного творенья не создать.

Когда всё тело, как сплошной ожог,

До вещего прозрения шажок.

Когда любовь махнёт тебе: «Прости!»,

Тогда лишь сможешь крылья обрести.

Когда покинешь этот бренный свет,

Тогда поверят, что ушёл Поэт.

КОКТЕБЕЛЬ

Двусловия

Залив бирюзовый.

Ветер понизовый.

Мачты. Паруса.

Шкипер загорелый.

Юнга неумелый.

Чаек голоса.

Чешуи монета.

Зарево рассвета.

Тающая тень.

Волны. Афродита.

Посейдона свита.

Народился день.

Запах ламинарий.

Есть киносценарий.

Некому снимать.

Цифровое фото.

Блёкнет позолота.

Надо улетать.

НИКОЛАЙ УГОДНИК

Жизнь прошла по будням и по датам

скудных плюсов и сплошных потерь;

шёл в партком на исповедь когда-то,

в церкви свечки ставлю я теперь.

Николай Угодник смотрит строго,

собираясь охранять мой путь;

секретарь синклита он у Бога,

служит мне, а не кому-нибудь.

Упаду – он тотчас же поднимет,

заблужусь – наставит вновь на путь,

и перстами лёгкими своими

указует бренной жизни суть.

То ли штурман, то ли всепровидец…

Не пойму, чем так ему я люб;

всех моих несчастий очевидец,

сжавший Слово меж суровых губ.

Николай Угодник не напрасно

поглядел с надеждой в душу мне.

Отгорела свечка – и погасла,

но душа согрелась в том огне.

ТЕНЬ

Чья там тень прошелестела,

Выдох чей сорвал листок,

В ком душа тревожит тело,

Кто взмутил глотком исток?

Стой, неведомый прохожий!

Ты откуда и куда?

У меня мороз по коже

От безвестности всегда.

Где жалейка горько пела,

Наклонился краснотал.

Чья там тень прошелестела?

Может ангел пролетал…

КРЕЩЕНИЕ ВНУКА

Худой священник безбородым был,

его невнятная скороговорка

являла прихожанам юный пыл;

младенцы плакали,

дрожали свечки в горке,

и запах ладана по Храму сладко плыл.

Худой священник очень строгим был:

заметив вспышку фотоаппарата,

он забывал всё то, что говорил,

и упрекал как будто виновато,

а слышался смущённый шелест крыл.

Худой священник в сане малом был —

простой дьячок на службе Саваофа,

он к Богу возносил псалма посыл,

уткнувши палец в вензель апострофа,

и лексикой старинной всех томил.

Худой священник пред амвоном был

сосредоточьем зрения и слуха,

и сердца колокол в груди набатно бил.

Отца и Сына, и Святого Духа

крещенье принял внук мой Даниил.

Худой священник Божьим гласом был,

он осенял младенцев троеперстьем,

святой водою щедро окропил.

И купол Храма нёсся в поднебесье.

И вспомнил я всё то, что позабыл.

20 сентября 2010

У ЛАМПАДЫ

Пусть лют мороз,

в теплынь купели

ты окунись.

Блаженны, кто в январь сумели

восславить жизнь.

Не тяжела вода речная,

струя чиста.

Звезда тускнеет, как свечная,

в исход поста.

У образов зажги лампаду,

в ней Божий свет;

при сем свидетелей не надо,

да их и нет.

Стоишь наедине с Предвечным,

невидим он;

кто жив,

в пространстве бесконечном

в Него влюблён.

* * *

Ну вот и первые морозы,

И на реке шуршит шуга,

Дрожат червлёные берёзы,

Снежок припорошил стога.

Тепло полдневное скупое…

И обезлюдело давно

Большое поле за рекою,

В осенний сон погружено.

Вновь неизбывно в сердце льётся,

До неосознанной тоски,

И эта даль, и бег реки —

Всё то, что родиной зовётся.

* * *

Вот и мы уже заждались снега,

Алых зорь наскучила теплынь.

Лебединый пух посыплет с неба,

Если громко крикнуть в эту синь.

Новый день опять придёт с надеждой,

Только верь и только не робей.

Инея узорные одежды

Не стряхнёт уж осень с тополей.

А над речкой, где вчера клубилась,

А под вечер гасла синь дымка,

Где шуга – там солнце покатилось

Апельсином спелым в облаках.

Радостью наполнены мгновенья.

Каждый час от скорости звенит.

Обгоняя время и сомненья,

Ветровая песня зазвучит!

А над миром белый снег молчит…

* * *

А. Воронкову

Снег в октябре уже логичен,

Он ускоряет листопад,

Предзимье радуя добычей

Утрат, а может быть наград.

Его явленье – утвержденье,

Что жизнь по-прежнему кругла.

Снег – это света нарожденье,

Когда вокруг сгустилась мгла.

Грустить и плакать бесполезно,

Смеяться тоже ни к чему.

Осенних туч полет железный

Из света – в тьму,

Из света – в тьму…

9 октября 1997

ВЬЮГА

Закружилась в поле пасмурном,

только в небе рассвело,

под лохматым белым парусом

полетела к нам в село.

За день то-то ли напляшется,

все калитки подопрёт,

утомится и уляжется

на сугробы – и уснёт.

В январе вот так и надобно

безмятежно засыпать,

чисто,

празднично

и свадебно

туго землю пеленать.

НЕПОГОДА

Даже звезды зашуршали

От мороза лютого.

Маминой пуховой шалью

Голова закутана.

Непогодой занесло

Все аэродромы.

Отложи пока письмо,

Позвони – как дома?

Прокричи сквозь тыщи вёрст,

Что зима на БАМе:

Даже дым в трубе замёрз

В ту субботу в бане.

Остальное – пустяки,

Все дела в порядке.

Расстоянья велики.

Разговоры кратки.

1975

ЖЕЛАНИЕ

Я теперь скупее стал в желаньях…

С. Есенин

Опять крепчают холода,

в полях позёмка кружит,

и натянула провода

полуночная стужа.

Заледенели на ветру

малинники в ограде,

снежинки белую игру

заводят в палисаде.

Мороз развесит кружева,

не пожалеет лучших —

и я поеду по дрова

на розвальнях скрипучих.

На лошадёнку засвищу —

Едва бредёт, треклятая!

Сухой валежник отыщу,

По осени упрятанный.

Тяжёлым синим топором

натюкаю вязанку —

и мерным затрусит шажком

усталая Буланка.

А дома печку натоплю —

мальчишечья забота,

чтоб мама к этому теплу

пришла скорей с работы.

Она подержит над плитой

ладони невесомо —

и несказанной теплотой

наполнит сумрак дома.

Налью усталой крепкий чай,

горячий, но не слишком,

и скажет мама: «Получай,

тебе купила книжку».

Бианки,

Пришвин,

кто там ждёт?

Зальюсь счастливой краской,

смотрю – а в ней рассказ идёт

о дочке капитанской.

И станем вечер коротать

над Пушкиным согласно:

грустить и сокрушаться – мать,

а я – страдать прекрасно.

И не забыть, и не избыть,

хоть на пороге зрелость,

желанье печку истопить,

чтоб мама отогрелась…

ОЧАГ

Ларисе

Вот и кончилась эта осень,

Стало проще, понятней жить.

У встречающих зиму сосен

Начинают снежинки кружить.

Холода подступают к дому,

По утрам оживает печь.

С детства памятному, родному

Вторит санных полозьев речь.

Это было уже когда-то…

Знать, игра наша стоит свеч.

Из откуда-то и куда-то

Будет время позёмкой течь.

Заходите, желанные други,

Стол накроем, чем бог послал,

Скоротаем свои досуги

Рядом с той, что мне жизнь спасла.

Эту женщину, это чудо,

Золотую удачу Творца,

Пусть воспримут, как прежде, чутко

Ваши искренние сердца.

Не страшна нам зима глухая,

Зря в окошко, пурга, не трезвонь.

Если чувство не затухает —

В очаге не погаснет огонь.

ДАВНИЙ ДЕНЬ

Всё прошло,

забылось очень многое,

не забылся только давний день,

облака над пыльною дорогою

и черёмух с проблесками тень.

Я малец.

Во рту черно – оскомина.

В небе коршун вычертил круги.

В волосах луч солнца, как соломина,

на ногах из грязи «сапоги».

Мы бежим с мальчишками на озеро,

там ныряем с ветхого моста;

с перекупа нас уж заморозило,

рвём боярку с колкого куста,

баламутим ил на узких старицах,

добываем сонных карасей —

это в моей памяти останется

от минувшей жизни детской всей.

Дождь слепой,

дымок над летней кухонькой,

где оладьи мама напекла.

Слово «МАМА» соберу из кубиков.

………………………………

Вот и жизнь куда-то утекла.

ЛИПОВЫЙ ЦВЕТ

Пела, пела иволга – и смолкла;

вновь июль затеял духоту,

зацветает липа у просёлка,

дух медовый слышен за версту.

Мы с женой рядком, как будто дети,

ветки гнём и дышим глубоко,

рвём пыльцой сорящие соцветья,

нам вдвоём отрадно и легко.

Рядом шмель давно уже хлопочет,

весь в пыльце, с утра он деловит,

мёдом тоже запасаться хочет,

улетит и снова прилетит.

Долго ли в работе перегреться!

Лето-лекарь дарит нам рецепт:

от простуды нету лучше средства,

чем июльской липы белый цвет.

Вот засушим пестики-тычинки —

будет нам добавка в чай зимой.

То-то славно чашки по две чинно

выпить и распариться, как в зной,

и припомнить липу у просёлка,

ложечкой в стакане шевеля,

иволгу,

степную перепёлку,

неба высь,

гудение шмеля.

* * *

Ларе

Узкий лучик света ляжет у дверей,

яблочко румяное упадёт в кипрей,

зёрнышко из колоса канет в борозду,

ночь повесит на небе главную звезду.

Будут в сны глубокие падать семена,

прорастать любимые с детства имена.

Утро травы вымочит в голубой росе,

вздрогнет незабудка в дочкиной косе.

НАПЕВ

Нине

Худобынечка, дудочка из тростника,

Ты протяжно вздыхаешь, тиха и тонка.

Дует ветер разлуки в твоё певчее устье,

Извлекая мелодию самостоятельной грусти.

И улыбка тебе, и серьёзность к лицу,

Ты награда уставшему крепко отцу.

Я в тебя перелью все теплинки дыханья —

Пусть родится напев состраданья.

ПЕРВЫЙ «ТРЕНЕР»

В июльский полдень, в свирепый зной,

Я пас корову – худой, босой.

Кружил в дозоре над степью сокол,

Хрустела в кочках, пыля, осока.

Нужна корове сочнее пища,

И Зойка – ходу на соевище!

То кочкарями, то луговиной,

Неслась рысцою неутомимой,

Косилась глазом большим, лиловым —

Рысак орловский, а не корова…

– Назад, зараза!.. Вертайся к стаду! —

Кричал я хрипло, молил устало,

И хворостиной махал напрасно,

Сменить пытаясь маршрут опасный.

Но коровёнка держала темп!

Я задыхался, пыхтел, потел

И падал, чуя нутром беду…

Вставала Зойка на всём бегу

И принималась мычать серьёзно,

Рождая эхо в полях колхозных.

Потом, дождавшись, пока я встану,

Сама покорно шагала к стаду.

Кто ж знал, что будет тот бег в подспорье?

Не зря я, видно, в десятиборье

На стадионах родного края

Был чемпионом, был уважаем.

Промчалась юность, спортивный пыл,

Но эти гонки я не забыл,

Как доставались мне нелегко

Терпенье, скорость и молоко.

ВСТРЕЧА С ТАМБОВКОЙ

Устав бежать бескрайними полями,

шоссе заходит в левый поворот.

Село степное новой встречи ждёт,

гостей встречая вместе с тополями.

Эй, великаны, как вы высоки!

Не вас ли мы сажали дружным классом,

от северных ветров спасая трассу?

Теперь уже вы стали старики.

Один из вас – вот этот, верно, мой.

Он колышек забыл, свою опору.

Я узнаю его по листьев разговору,

что воскресает каждою весной.

Поговорим о тех, кого здесь ждут,

их так немного на земле осталось

нести свои потери и усталость,

и вспомним тех, что больше не придут.

Здесь школы нет, дверей не отворить,

её снесли во имя новостройки;

дух памяти, неистребимо стойкий,

не позволяет нам её забыть.

Мы здесь учились верить и любить,

и как бы ни были порою строги

мудрейшие на свете педагоги,

мальчишества нам всё же не избыть.

У взрослости немало есть причин

стать правильным и скучным человечком,

но я опять хочу, увидев речку,

вниз головой с моста нырнуть в Гильчин.

Он подзарос давно густой травой,

забилось русло ряской, тиной, илом,

но остаётся все таким же милым

поток воды в безбрежности степной.

В нём есть, я верю, чистые ключи

с живительною влагой родниковой.

В жару я побегу купаться снова

в твоих объятьях, узенький Гильчин.

Раскинув руки, упаду в траву,

в духмяный клевер и тысячелистник,

в глубоком небе, голубом и чистом,

с восторгом детским снова утону.

31 июля 2009

АВГУСТ

Нине

1.

Наверное, август щедрот не убавит,

грибами и ягодой вновь одарит,

зарницами дальними ширь озарит,

спокойную мудрость служить нам заставит.

Он зрелый, он спелый, во всем знает толк,

он жёлтым колосьям вдохнул душу хлеба.

Задумай желанье – и звёздное небо

исполнит заветную думу в свой срок.

2.

Какая добрая пора!

Ещё цветы в красе и силе,

и холода не наступили,

в былое канула жара.

Сегодня снова звездопад

зальёт сияньем чьи-то лица,

и долго будет радость длиться,

и оборвётся невпопад.

Наверно, август тем хорош,

что в нём всего сполна и в меру,

последуй же его примеру,

и ты гармонию поймёшь.

Цвести, расти, дарить плоды —

Всему природа мудро учит.

О, август! – ты счастливый случай,

награда людям за труды.

Три Спаса августовских нам

Господь оставил в жизни новой:

четырнадцатого – Спас медовый

с вощиной сытной пополам.

На девятнадцатое Спас

своих щедрот вновь не убавил —

в корзины яблоки добавил,

и тем порадовал тотчас.

Двадцать девятое число —

Спас долгожданный и хвалебный,

ореховый и сытный хлебный —

оно и вправду нас спасло.

Уходит лето, холода

не за далёкими горами.

Три Спаса пребывают с нами

залогом Жизни и Труда —

сей год,

сей век

и навсегда!

1995—2020

У РЕКИ

Люблю, но реже говорю об этом…

В. Шекспир

Ты смотришь вдоль предутренней протоки —

туда, где солнце встанет на востоке,

ну а пока клубится там туман.

Роса все стлани вымочит на лодке,

удод дудит, и голос его кроткий

напоминает – это не обман.

Всё так и есть: река, ивняк на косах,

удары щук у острова на плёсах,

на таборе дымок над костерком,

в палатке спят две маленькие дочки,

на звёздном небе спутник чертит строчки,

с вершины сопки тянет ветерком.

Мы у воды вдвоём, молчим согласно.

Мгновение стоит, оно прекрасно,

но не стоит журчащая река,

и, оставаясь с нами, убегает.

Ни ты, ни я – никто из нас не знает:

куда, зачем?

Дорога далека…

* * *

Я, словно клён, к земле родной прирос.

О, как горчат живительные соки!

Хмелею до невыплаканных слёз,

глотая ветер на обрыве сопки.

Речная пойма в синих лоскутах —

дробится солнце в старицах, протоках.

Сухие гнезда на сухих кустах

качают ветры северо-востока.

Гнездовья, потерявшие певцов,

найдут ли вас усталые пичуги?

Пусть желтоклювых выведут птенцов

и щебетом разбудят жизнь в округе.

Дождусь ли их, не знаю…

Только вновь

расклеит май берёзовые почки,

и эту жизнь, как вешнюю любовь,

пусть ощутят без боли мои дочки.

ГЕОРГИНЫ

Сочных красок именины,

свадьба зрелой красоты —

в палисаде георгины,

генеральские цветы.

Пали заморозки рано,

ну, а им всё нипочём,

доцветают, как ни странно,

ярко, смело, горячо.

Ты сказала: «Время мчится…

На дворе сентябрь стоит,

улетают к югу птицы,

а цветок, смотри, горит».

Протянула тихо руку,

попросила: «Игорёк,

подари мне на разлуку

георгинов огонёк».

Обломлю цветок скорее,

пусть ругает завтра мать.

Если он тебя согреет,

что здесь без толку стоять?

* * *

Ни звезды, ни осколка месяца…

Ночь нагрянула и сгустилась.

Мама, мама! Моя ровесница,

Отчего ты давно не снилась?

В длинном синем больничном халате,

Половицею не скрипучей,

Хоть во сне, подойди к кровати —

Одеяло сползло у внучки.

1965

* * *

Это было не со мной:

Полдень, солнцем залитой,

Зейский плёс, речные чайки,

Голос звонкий озорной.

Хохотала: «Догони!

В целом свете мы одни!»

Длинноногая девчонка

Наполняла счастьем дни.

Ветер волосы трепал.

За излукой звук пропал.

От кого она бежала?

Кто девчонку догонял?

Детство давнее моё,

Кто догнал тогда её?

Точно знаю: я там не был,

Почему же помню всё?

* * *

Уеду в дальнее село,

где в заколоченной больнице

скрипят гнилые половицы,

и осознаю: всё прошло.

Прогрохотала та война,

в которой я сумел родиться,

где жизни малую крупицу

мать подарила мне сполна.

Был божий замысел высок.

На смену тем, что погибали,

моих ровесников призвали

вновь населить родной восток.

Река песчаная Горбыль

меня узнает здесь едва ли.

За ней видны такие дали,

такая ширь, такая быль!

Напьюсь воды из родника,

лицо угрюмое умою,

и вдруг пойму, что здесь со мною

заговорили вдруг века.

Россия, Русь! Не забывай

своих детей. Теки рекою,

шуми прозрачною волною,

но будь со мной, не убегай.

Село Хохлатское, 2015

ПОКЛОН

Хоть не все ещё дороги пройдены,

истину я всё-таки познал:

мир огромен, но не больше родины,

где я счастье жизни испытал.

Куст калины, заросли черёмухи,

жаворонка радостная песнь,

в горизонт плывущие подсолнухи —

вы одни такие только здесь.

Никогда и никому не кланяться

сызмала меня учила мать.

Ей и поклонюсь, чтоб сон беспамятства —

высшей божьей кары – не принять.

Деревенский по происхождению,

горожанин поздней жизнью всей,

Родине, дарующей рождение,

поклонюсь, как матери своей.

БЫВАЕТ ЧАС

Бывает ранний час в ночи,

когда потеряны ключи

от сна, который не идёт,

в сознанье хоровод забот.

Бывает смутный час в ночи,

когда от горя хоть кричи,

когда от боли хоть заплачь,

а жизнь, как цепь из неудач.

Бывает грозный час в ночи,

когда сомненья-палачи

лишают нас последних сил,

когда никто уже не мил.

Бывает нежный час в ночи,

когда желанная молчит,

когда забыты все слова,

когда одна любовь права.

Но есть особый час в ночи,

когда в окошко постучи —

и побежишь, куда велят,

да в этот час все люди спят.

В ПАЛАТЕ

Прижав подушку к животу,

на краешке кровати

сижу всю ночь, как на посту,

шестой мужик в палате.

У всех болит, у всех свербит,

кто стонет, кто вздыхает;

один родными позабыт,

другой начальство хает.

Ночь начертила на двери

тень тополя узорно.

Тут вспомни мать или умри —

всё будет незазорно.

Успеем отдохнуть в земле;

под скальпелем хирурга

мы все лежали на столе

и живы с перепуга.

Жизнь принимать нас не спешит —

по капле, понемногу;

здесь каждый взрезан и зашит,

и предоставлен Богу.

Судьба, спаси и сохрани

всех, кто лежит в палате,

продли немереные дни,

а мы тебе отплатим.

Завяжет с выпивкой Иван,

курить забросит Мишка,

не будет бить жену Степан,

я накропаю книжку.

Утихла б только эта боль

да выписали к сроку —

и станет ангелом любой,

хотя в том мало проку.

Отдав поклон за всё врачу,

опять набедокурим,

мы не изменимся ничуть,

и выпьем, и закурим,

начнём любимых миловать,

ведь списывать нас рано.

…Скрипит тихонечко кровать,

подушка греет рану.

1995

ДВЕ ВЕТКИ

О. Маслову

На твоей могиле ветка Палестины,

светит в изголовье Вифлеемская звезда —

не дальневосточная, в общем-то, картина,

но не всё ль едино, где ждать Страшного суда.

Может быть, однажды с Дальнего Востока

веточку багульника я принесу тебе;

ни в каких скрижалях нет такого срока,

никакою датой не помечен он в судьбе.

Пальмовая ветка будет ждать свиданья,

сопки от багульника сиренево пылать.

Уходящим в вечность не нужно прощанье,

всем, кто остаётся, это надо понимать.

13 декабря 2015

МЕЧТАЮ

О чём мечтаю? —

Съездить на рыбалку,

там, где Бурея морем разлилась.

Реки и лета ощущаю власть,

под их началом быть совсем не жалко.

Дышу неровно,

словно бы в подсак

большую щуку залучил

на плёсе.

Судьба-злодейка,

что же ты смеёшься?

Мне недоступен нынче и чебак.

И пескаришка понести урон

не думает от горе-рыболова.

Планида высока,

к тому ж сурова,

докука, хлопоты со всех сторон.

А правнуки от деда рыбы ждут.

а дети ждут отца,

чтоб внуков нянчил.

А я не жил,

я только-только начал.

Я очень долго, братцы, не рыбачил.

Нервишки, ишь —

сплошной суровый жгут.

Расслабиться…

Забыться…

И дышать

таёжным ветром

с привкусом живицы,

хотя б денёк.

И богу помолиться

смогу тогда.

Чего ещё желать?

* * *

Памяти Н. Релиной

Говорят, что на юг собираются птицы,

ну, а я остаюсь, мне лететь недосуг.

Может быть, вновь сумеет тот год повториться —

листобоя, Покрова, стремительных вьюг.

Лишь надеждой и жив, календарь отрывая,

день за днём убывающий наверняка,

что останется всё же со мной, убегая,

хоть на осень и зиму, родная река.

Я ещё потерплю оскудение почвы,

пусть морозы кусают и стынет лицо.

Как на тополе сиром последний листочек,

мне смиренье отправит своё письмецо.

Доживу до весны? —

буду рад возрожденью.

Задремлю ненароком, усну? —

так и быть…

Журавли улетают,

уносят сомненья.

До свиданья?

Прощайте!

На век, может быть…

2019

КУДА НИ ПОСМОТРИШЬ…

Куда ни посмотришь, а всюду, тихи,

задумчивы, с виду не броски,

растут не осинки, дубы и берёзки,

а самые лучшие в мире стихи.

Их говор спокоен, порою угрюм,

но чаще доверчиво нежен;

простор обнимает их, тих и безбрежен;

затем раздеваются вновь к октябрю.

Зачем вы! Не надо! Грядут холода.

Храните цветные одежды,

оставьте хотя бы крупинку надежды,

лишь ею и греюсь порой иногда.

Дышу на озябшие пальцы свои,

не держат перо, костенеют,

забыли науку, писать не умеют

не то что стихи, даже имя не смеют.

Отпели в апреле мои соловьи…

А время течёт.

И за дальней горой

теряется тропка глухая.

И ветер стихает,

и сам я стихаю.

и только стихи я встречаю порой.

НЕСЛУЧАЙНЫЕ СТРОКИ

Покидая ваш маленький город,

Я пройду мимо ваших ворот…

Е. Долматовский,

«Случайный вальс», 1943

В белых вишнях старый сад,

танцы под гармонь,

девушки в сапожках и баретках.

У тебя смущённый взгляд,

узкая ладонь

и осанка девочки балетной.

Ты вначале помани,

но не обещай

ничего, что может не случиться,

ну а после помяни,

словно невзначай,

ведь разлука в дверь уже стучится.

Не прищуривай глаза,

и не поднимай,

пусть тревоги не мелькнёт и тени.

Ну, подумаешь – слеза…

Солнце…

Ветер…

Май…

И война…

И вишни в белой пене…

Год рожденья моего

воскрешает вальс

на волне случайной вдохновенья.

Может быть, я оттого

вспоминаю вас,

воины отцова поколенья.

БОМБЁЖКА

Замшелый, словно пень, Василий Крошко

Словцо промолвил звонкое: «Бомбёжка!»

Они горючий самогон с отцом

Плеснули в чарки с этим вот словцом.

«А было так, – припомнил дед Василий, —

Нас «Юнкерсы» под Киевом месили.

Забился в щель я, словно мышь в нору,

И думал: не убьют, так сам помру…»

Ребёнком я любил играть в игрушки,

Мне все равно: бомбёжки или пушки.

На украинской на певучей мове

Не различил я ужас в этом слове.

«Бомбёжка» – это, если не игрушка,

Наверное, забавная зверушка.

Мой смех отец и дед не осудили,

И вновь по полной самогон налили.

И тихо так сказал отец мой деду:

«Бог с ней, с бомбёжкой! Выпьем за Победу».

Мелькнули годы, нет ни деда Крошки,

Ни моего отца, ни той бомбёжки.

А что же есть на этом белом свете? —

Словарь войны запомнившие дети.

МЕТЕЛЬНЫЕ СНЕГА

Пришли снега метельные, большие,

завесили морозный окоём,

и ты стоишь, красавица Россия,

в пространственном величии своём.

Молчат твои застынувшие реки,

дрожат твои озябшие леса,

но в каждом встречном добром человеке

улыбка не покинула лица.

Своим друзьям ты стелешь путь приветный

и заметаешь с головой врага.

Гудят твои разгонистые ветры!

Метут твои чистейшие снега!

И снеговой завесой над страною

идут года под колокольный звон.

Вот так же в сорок первом под Москвою

сама природа встала на заслон.

Метель ждала решительного мига,

тая свой гнев в слепящей снежной мгле,

и хоронила рыцарей блицкрига,

и бинтовала шрамы на Земле.

ПОБЕДА

Победа по-русски значит – после беды,

после полей сражений – хлебное поле,

после бомбёжки – неслышимый шелест трав,

чай с сахарином горьким,

суп из худой лебеды,

апофеозом жизни,

осознанные поневоле,

строки святого писания:

«Смертию смерть поправ».

ПОЛЕВАЯ МОГИЛА

И печально, и отрадно

видеть с болью потайной

эту старую ограду

над могилой полевой.

Кто лежит здесь, мне неведом,

нет сюда широких троп;

может быть, солдат Победы,

может, мирный хлебороб.

Наклонились ивы низко,

дремлет светлая река.

Пирамидка обелиска,

а над нею облака.

Клевер к небу тянет пажить,

в речку смотрится лесок.

Подниму себе на память

жёлтый ивовый листок,

он прилёг на край могилы,

невесом и недвижим…

Поле, поле, дай мне силы

стать рачителем твоим.

Я вспашу тебя, засею,

колосочка стану ждать.

Тот, кто любит эту землю,

зря не будет умирать.

ВОСПОМНАНИЕ О ВОЙНАХ

На той, Великой, брат отцов Иван

не в битве пал, а без вести загинул,

у мачехи скончался муж от ран,

а мой черед уже, похоже, минул…

Быть сильным – значит быть врагом:

такой удел сулило нам заморье.

Я в мае слышу не весенний гром,

а пушек рёв, несущий смерть и горе.

Уже другие войны, не одна,

пророкотали над моей Россией,

и местью мы пресытились сполна,

поскольку нам Победы не простили.

Грядой вершин встают Афган, Чечня,

где на могилах не кресты – распятья.

Как пули, до сих пор летят в меня

простоволосых матерей проклятья.

А ведь моей вины как будто нет

в том, что мы до сих пор воюем.

Я не солдат, я только лишь поэт

с душой, открытой грозным ветродуям.

И все-таки я тоже виноват,

и каждый день сознаньем горьким полню,

не в том, что я поэт, а не солдат,

а в том, что жив и все сраженья помню.

В ГОДАХ НЕ МОЛКНЕТ ЭХО

Отгремела гроза и ушла,

в горизонте растаяли тучи,

снова солнечный день над землёй.

За далёкой лесною каймой

ходит эхо волною зыбучей.

Над рекою задумались кручи,

охраняя изгибы излучин,

и разлился озон голубой.

Гул всё тише… И вовсе пропал…

Лишь зарница блеснёт на мгновенье.

Зыбкий пар над полями дрожит.

Вновь орлан в чистом небе кружит,

озирая степные владенья,

все низины и все возвышенья.

Родники продолжают биенье

и вода между кочек бежит.

Что же мне так тревожно тогда?

Я закрою глаза и себя буду слушать.

Это дядя Иван из барака стучит в мои сны,

это неясными звуками вечно полны

и тревожат доныне усталую душу.

Это тётя Елена, сбегая из плена,

даже сердцебиеньем

боится себя обнаружить;

и пойму, что во мне бродит эхо войны.

МАРШАЛ

Впритык к Оружейной палате,

на мощном, как мамонт, коне,

с лицом удлинённым, суровым

сидит достопамятный Маршал.

Пред ним в окоёмом охвате,

в рекламном дрожащем огне,

в кольце, что зовётся Садовым,

колонны авто, как на марше.

Стрелец в одеянье старинном

торгует собой, ради снимка

на фоне Кремля за спиною

и луковиц древнего храма.

У ГУМА сияют витрины,

по площади стелется дымка.

У Маршала над головою

горит не звезда, а реклама.

Он был созидатель Победы,

себя не жалея и вóйска.

При Грозном Москва вся сгорела,

и жёг Бонапарт без пощады.

Но Маршал доподлинно ведал,

с предтечами вставши по-свойски,

столицу сдавать нам не дело,

потомки сего не прощают.

Но чьи же рекламы сияют

и «Опеля», и «Мерседеса»?

Вознес «BMW» свой трезубец

короною многоэтажной.

Выходит, они побеждают

во славу своих интересов?

И кто был правитель-безумец,

отдавший Москву на продажу?

Что твёрдому взору открылось

в бурлящем котле «перестройки»?

И опыт минувших сражений

какое решенье подскажет?

Коварна правителей милость,

которые к людям жестоки.

Свержений и новых свершений

кто путь неизбежный укажет?

Напитаны кровью все тропы

К истории русской, культуре.

Скорбят над народной судьбою

святых многомудрые лики.

И здесь, где турист из Европы

себя примеряет к скульптуре,

наш Маршал молчит, как пред боем

за сердце России великой.

БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК

– Дед, почему «Бессмертный полк»?

Ведь он же воевал… —

спросил мой внук,

и приумолк,

ответа он не знал.

Ну как мальчишке объяснить,

кто был убит, кто выжил,

какая их связала нить

и сделала к нам ближе?

В альбоме карточка отца

в будёновке,

в шинели —

суровые черты лица,

глаза заледенели.

Ему навечно двадцать шесть,

он военфельдшер бравый.

Здесь фото тестя тоже есть,

и он пришёл со славой.

Они Победу принесли

над немцем и японцем,

и этим нашу жизнь спасли

под вновь встающим солнцем.

Сваты на кладбище лежат

друг с другом недалече,

понянчив собственных внучат,

спокойный сон их вечен.

Но позовёт девятый май —

мы с ними выйдем к людям.

Не спи, страна, скорей вставай,

мы нынче вместе будем.

И потечёт рекой народ

с портретами родными;

вернёмся мы в победный год

с предтечами своими.

Рассветный ширится восток,

а впереди – Россия.

Бессмертный полк —

людей поток,

все, как один, живые.

9 Мая 2018

* * *

А. Деревянко

(Надпись на трёхтомнике «Лента жизни»)

Пройдут столетья и вражда племён,

Иссякнут реки, потеряв истоки,

И археологи иных времён,

Быть может, откопают эти строки.

Вы, литеры моей застывшей речи,

Поведайте, что б с вами ни стряслось,

Что жизнь прошла, взамен оставив вечность.

Мы так мечтали!

Может, что сбылось…

АРХЕОЛОГИ

А. Деревянко

Вас мещане зовут чудаками:

«Закопались в пыли и веках…»

Но упрямо вы ищете камни —

те, что предки держали в руках.

На стоянке былой увлечённо

из холма, что навис над рекой,

извлечёте отщеп халцедона,

отшлифованный крепкой рукой.

Черепки от разбитой посуды

так сумеете соединить,

что протянется из ниоткуда

воссозданий связующих нить.

Что осталось,

что напрочь истлело…

Не жалея терпенья и сил,

вы отыщете меткие стрелы

и топор, тот, что предкам служил.

Ляжет камень в ладони надёжно,

в крошках глины, в холодной золе,

и напомнит, как тяжко и сложно

добывается хлеб на земле.

Здесь когда-то стоял у Амура

древний пращур, суровый, как Бог;

исподлобья, с таёжным прищуром,

озирал он великий поток.

Что мерещилось предку,

что мнилось

у струящейся в вечность воды,

беглой строчкою что приоткрылось,

и упрятало, стёрло следы?

Плыли зори.

Клубились туманы.

Сыпал звёзды ночной небосвод.

Затерявшихся лет караваны

продолжают к нам трудный поход.

И рождается днесь в человеке,

как молитва его наизусть:

«Ты была, есть и будешь во веки

на скрижалях истории, Русь».

ЧИТАЯ «СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ»

Посмотри,

подумай,

помолчи,

белкою по дубу поскачи,

серым волком спрячься в бурелом,

воспари под облака орлом —

растекись по матушке Руси,

и иного счастья не проси.

Что шумит и что звенит вдали,

кто там плачет на краю земли?

Бога ли молить,

себя винить,

с кем на битву время выходить?

И доколе будут русских жён

уводить набегами в полон?

Белку в глаз сразил лихой стрелок;

волк попал в капкан да изнемог;

крыльями сверкая на заре,

взмыл орёл к озоновой дыре…

Далеки те годы, далеки,

полегли хоробрые полки,

но осталось «Слово…» наизусть,

но живёт и помнит князя Русь.

ПРОГУЛКА В ПАРКЕ

Внуку Даниилу

Рассветный день неприхотлив и зыбок,

он, как ребёнок, не набрался сил.

Поговорим на языке улыбок,

мой младший внук, весёлый Даниил.

В тебе смешалось столько разных генов:

осанист по-болгарски, прямонос;

взял взгляд лучистый украинских дедов,

и, как Есенин, золотоволос.

Ты мудрых слов совсем ещё не знаешь,

а я, признаться, многие забыл.

Тебе уже полгода, ты взлетаешь

туда, где я в минувшем веке был.

Смотри, какое небо голубое!

В нём облака-медведики плывут.

Нам в парке хорошо гулять с тобою,

прогулок вешних здесь пролёг маршрут.

Вот дятел дробь рассыпал по округе,

он на сосне исследует дупло.

Бельчонок поспешил к своей подруге,

поскольку время брачных игр пришло.

Синичка скачет с веточки на ветку,

ведь ей порхать ни чуточку не лень.

Она звенит ликующе приветно:

– Хороший день!

Не прячьтесь в тень.

Тень-тень!

Пусть свежий воздух крепкий сон навеет,

в коляске спать уютно и тепло;

никто тебя тревожить не посмеет,

расти, мой внук, с улыбкою, светло.

С тобою мы равны не беспричинно,

и я тебя быть сильным научу;

мы оба полноценные мужчины,

и вместе всё нам будет по плечу.

Моих надежд, я верю, не обманешь,

вступая в этот Мир и в этот Век.

Гадать не будем, кем ты в жизни станешь,

но ты уже по званью – Человек.

Сорочий гомон, громкий грай вороний

нам не помеха спать и размышлять;

и облака в небесном перегоне

не устают друг друга догонять.

²⁰⁰⁷

АМФИБРАХИЙ

Под этаким небом невольно художником станешь… А. Майков

Амурские дали – картина родная,

Я ближе и краше природы не знаю.

Черёмухи белой сплошное кипенье

Мне дарит весною своё вдохновенье.

Обрывы над Зеей, где белые горы.

Изгибы реки. Полевые просторы.

Пророчит кукушка мне долгие годы,

Орлан зазывает под небо свободы.

Саранки, кипрей, иван-чай по долинам

Колышутся ветром разгонистым, длинным.

В затоне дрожит поплавок от поклёвки,

Зерно запасают на зиму полёвки,

На клевере стадо пасётся коровье —

Всё дышит покоем, всё грезит любовью.

И ласково шепчет полуденный дождик:

«Не будь ротозеем. Где кисти, художник?»

* * *

В стихах вся жизнь,

А в прозе лишь фрагменты…

Декабрь в окне опять нарисовал

Морозных перьев хрупкие сегменты,

Изломы страха, нежности овал.

Я был ребёнком, я любил рассветы,

Но и с годами я не растерял

Священное предвиденье поэта —

Стихов и прозы дух и матерьял.

Метафора, ты капля, в коей мир

Всей полнотой своею, всем объёмом

Нас вырывает из тюрьмы квартир

И тянет ввысь мучительным подъёмом,

И на ногах рвёт башмаки до дыр:

А что же там вдали, за окоёмом?

ЗВУКИ

Есть стихи, им слов не надо —

Ритмы пульса по ночам,

Наказанье и награда,

Век бы слушал и молчал.

То ли дождь стучит по крыше,

Ветер листья ворошит,

Внук за стенкой мирно дышит,

Мышка в подполе шуршит.

Надо звуки, вздохи, стуки

Телом всем запоминать,

Их по правилам науки

Невозможно записать.

Утром солнце в окна брызнет:

Поднимайся, рифмоплёт!

И поэзия всей жизни

К новым звукам позовёт.

КРЕЩЕНСКИЕ СУМЕРКИ

Я умру в крещенские морозы…

Н. Рубцов

Печаль, зачем ты, одинокая,

В крещенских сумерках бубнишь,

По-вологодски кругло окая,

Про затуманенную тишь?

Награды разве нам обещаны

За безоглядную любовь?

Все мы завзятые жалельщики,

Когда уже прольётся кровь.

Не страшно умереть безбожником,

Коль веришь в землю и людей,

И прорасти вновь подорожником

У тропки кинутой своей.

Себе, весёлому и грустному,

Вопрос один лишь задаю:

Ну почему поэту русскому

Дано прозреть и смерть свою?

Молчи, изведай одиночество,

Забудь значенье грозных слов —

Убережёшься от пророчества.

Но как же не писать стихов?!

ПАМЯТИ ИГОРЯ ЕРЁМИНА

Поэты умирают точно в срок.

О краткости их жизни зря скорбим мы,

А прокляты, безвестны, нелюбимы —

Так это нам, живущим, всем упрёк.

Поэты не уходят в никуда:

В родную землю лягут, словно зерна,

Храня зародыш бытия упорно,

Не поддаваясь тлену никогда.

И в той глуби, во мраке том глухом

Я ощутил подспудное движенье.

Поэты умирают, но служенье

Добру и свету – мы за них несём.

* * *

Просеивая времени песок,

Творец крупицы даром не обронит.

– Остановись, мгновенье! – слух затронет

Из тьмы веков неверный голосок.

Но как остановить движенье это —

Струенье вод в реке, полёты туч,

Травы шуршанье, камнепады с круч,

Из глаз любимой истеченье света?

Возможно ли? Хронометр бытия

Размеренно куёт свои секунды…

И надо ли?

– Не слушайся зануды,

Господь всеблагий, – возопляю я.

– Сыпь, сыпь песок! —

И пусть Земля кружится.

Не обронись! —

И пусть не будет дна

В твоём сосуде.

Вечность нам дана,

Пока песок струится и струится…

ТЫНДА, ЛУГОВАЯ, 1

Геннадию Кузьмину

Опять зима.

Как больно ветер жжёт!

Калорий в теплотрассе не осталось.

Кружит снежинка – водяная малость,

Январь её сурово бережёт.

Мой дом в три слоя снегом занесён.

Кого он греет в эту злую стужу?

Кого, по тропке выпустив наружу,

К исходу суток поджидает он?

Колючий воздух к Тынде заскользил,

Он, словно выдох, бесконечно тяжек.

Коробочка средь девятиэтажек —

Мой старый дом.

Неужто здесь я жил!

Вот в эти двери лысенький поэт

Входил без стука, снег смахнув с ушанки,

Чай с сухарями пил и воблу шамкал,

Вина и пива не приемля, нет!

Потом мои тетрадки ворошил,

Где от стихов давно в глазах рябило,

И, варианты предлагая мило,

Он беспощадно строчки потрошил.

Нацеливая свой бельмастый глаз,

Он бормотал: «Ну, накрутил, парнишка…»

В суровой правке нарождалась книжка

Без выспренностей ложных и прикрас.

По мне проехал будто тяжкий трактор,

Так ныло тело от работы той!

Он был упорен в творчестве – крутой,

Но справедливый – первый мой редактор.

Вот эта книжка, тонкая, как лист,

Что осенью с берёзы наземь ринул,

С названьем немудрящим «Сентябрины» —

Возьми её, редактор-тракторист.

За ней пойдут другие, но пока

Она мне жжёт замёрзшие ладони.

Мы с нею нашу молодость догоним,

Мы с ней удачу схватим за бока.

…………………………..

Ну, вот и всё…

О стенку головой

Колотит ветер северный колючий.

Поэт ушёл и умер, невезучий,

И я стою один на Луговой.

1976 —2003

ЯМБ

Как будто в бурях есть покой…

М. Лермонтов

Приспело время жить умом,

Причём, желательно – своим.

Не зря гласят, что слава – дым,

Когда всему основа – дом.

Тому, кто чувствам вечный раб,

Не объяснить всевластье цифр,

Невнятный код, забытый шифр,

Неизмеряемый масштаб.

Кто лепту ждёт, кто правит бал,

А кто махнул на всё рукой…

Но если в бурях есть покой,

Не зря канат ты отрубал.

МЕЖДОУСОБИЦА

Была междоусобица князей

Жесточе всех нашествий и набегов

Варягов, половцев и печенегов,

Страшился русич родовы своей.

Когда на брата брат сбирает рать,

А сын отца с престола свергнуть тщится,

Не торопись на белый свет родиться,

Чтоб от руки родной не погибать.

Казни своих, чтоб устрашился враг,

А жены народят ещё младенцев.

Велик Христос, не бойся иноверцев,

Ты сам себе грабитель и чужак.

На поле, что усеяно костьми,

Оратай плуг не смеет долго ставить.

Как медленно мы обретаем память,

Мучительно становимся людьми!

Я тоже Игорь, Ингвар, скандинав,

Я тыщу лет на сече был кровавой,

И я на смерть давно имею право,

От вероломства всех князей устав.

Перековать орала на мечи

Не торопись, земля моя святая.

Восходит солнце, медленно светает.

На пашню опускаются грачи.

Всему мерило чёрный хлеб и труд,

А не гордыня, вправленная в злато.

Да будет мир!

Да будет детям Завтра!

И распрям всем —

Да будет Божий суд!

РОДНЫЕ ПОГОСТЫ

В украинском далеке

Спят две бабушки родные:

Степанида в Кошмаке,

В Феодосии Мария.

Ставни ветхие дрожат,

Бедолага ветер стонет…

Там же рядышком лежат

Тётя Надя, тётя Тоня,

Тётя Дуся, дед Сергей,

Дядя Ваня убиенный…

Боже, души их согрей,

Больно стыло во вселенной.

Враг, знать, выдумал кордон,

Разделивший наши веси.

Выпью горький самогон.

Тяжело так, хоть разбейся!

Поклонюсь я на захид

Всем родным ушедшим людям.

Каждый пусть спокойно спит;

Мы вас помним, мы вас любим.

Ну а тем, кто возвели

Меж народами преграду,

Бог не даст клочка земли

За деянья их в награду.

Их отринет напрочь Русь,

Их не примет Украина.

Вот тогда поищут пусть,

Где их ляжет домовина.

1991

МАЙДАН

Мы крепко связаны разладом…

А. Тарковский

Переведи меня через майдан…

В. Коротич

Ты тяжко дышишь, Киевская Русь,

Чадят автомобильные покрышки.

И в сердце, как инфаркта вспышки,

Отцовой родины позор и грусть.

Я тот майдан юнцом переходил,

Идя от Киево-Печерской лавры.

Никто здесь не снискает славы

Из двух сторон, кто б там ни победил.

Не свечи тут горят у образов —

Напалм под пробки по бутылкам налит.

И над Днепром вскипают, словно наледь,

Проклятье дедов, ненависть отцов.

Могилы предков, разве брошу вас?

В боях с фашизмом вы не зря погибли.

В каком масштабе и в каком калибре

Смерть в Украину хлынула сейчас?

Нет Кобзаря на нынешнюю власть,

И отморозки в нём нужды не знают.

Бандеровцами Киев древний занят,

Заря заката тускло занялась.

Разлад? Разрыв? Нет, сборищу громил

История не предречёт спасенья.

И светлое Христово Воскресенье

Придаст народу животворных сил.

Ни сэрам, ни панам, ни господам

Не сдастся Украина – видит Боже.

Она нам год от года всё дороже,

Здесь не один майдан по городам.

Мать Украина, я к тебе вернусь,

Хотя бы в мыслях, этой вот строкою.

И верю: над великою рекою,

Вздохнёт свободно Киевская Русь.

21 февраля 2014

Новое

Стихи 2021–2023 годов

* * *

Земля – вселенский заповедник,

В котором зародилась Жизнь —

От спор до вирусов последних

В реторте опыта кружись!

Движенью атомов поверьте,

Оно имеет смысл и цель,

И отменяет фактор смерти,

И хромосомы нижет в цепь.

Мы все прикованы друг к другу

Тем, что различны и важны,

И массу разогнав по кругу,

Спираль закручивать должны.

Энергии упругий жгутик

Не может разогнуть кольца

И вырвать нас из вечной жути

Непостижимости Конца.

17 апреля 2021

* * *

Я человек,

я хвощ,

я птица,

я ветер,

дующий с вершин —

во всё сумею воплотиться,

я всё, что надо,

совершил.

Ошибка

или же удача,

осколок будущих систем —

в чём моя главная задача?

Где я возник?

Когда?

Зачем?

Стряхну, как пепел

с папиросы,

хотя давненько не курю.

Ну и мудрёные вопросы

задал я нынче декабрю!

Что, на дворе апрель?

Не верю!

То дождь,

то снег,

то гололёд…

И за открытой настежь дверью

давно меня никто не ждёт —

ни мю-мезон,

ни новый вирус,

ни внук,

ни правнук,

ни сосед,

ни электронный мой папирус,

в котором вновь чего-то нет.

Заходит ум за разум

к ночи;

то слёзы капают,

то смех.

Кто рассмешить всех очень хочет,

тот обречён на неуспех.

Одних смешит чужое горе,

других забавит чья-то боль.

Я вновь не прав?

Ну что ж, не спорю.

Кто прав,

тот ликовать изволь.

Противоречье —

суть скандала.

Иные видят в нём успех.

Там истина не ночевала,

где правят лишь соблазн

и грех.

Поскольку сор сомнений убран,

рецепт согласья подарю:

пойду на кухню

ранним утром,

поджарю хлеб,

чай заварю.

Заботой древней

и простою

я никого не удивлю,

и приглашу жену

к застолью —

лишь с нею

завтракать

люблю.

17 апреля 2021

* * *

Жизнь – и рождение, и смерть,

И промежуток между ними.

Так надо многое успеть

Делами воплотить своими

Во Имя.

Не притворяйтесь, надо быть

Самим собой всегда и всюду.

Кудыть, когдать, да и кубыть…

Жизнь, чью-то странную причуду,

Забуду.

Материи Вселенной нет конца,

Однако же убыток неизбежен.

В пространстве неразрывного кольца

Законы правят с точки Взрыва те же,

Но реже.

Не соглашусь на электрон,

Ни на фотон, ни на нейтрино.

Энергия Вселенной – боль и стон,

Страх пред Глубинами отрину

И рину.

Но жалко будет потерять

И родинку на рёбрах слева,

Отца единого и Мать,

И нить истаявшего следа

От Света.

16 декабря 2016 – 18 апреля 2021

ПОДАРКИ

Двум старшим внукам —

первенцам, двойняшкам —

В их раннем детстве как-то я сказал:

«Когда вы подрастёте, деду

Подáрите на память что-нибудь.

Денис – хронометр самый лучший,

Пусть он считает дни такого счастья,

В котором вместе нам не будет тесно.

Валерия – двух мальчиков, чтоб с ними

Мог в шахматы играть и бадминтон.

Я подожду…»

Внук рос и развивался.

Окончил школу с памятной медалью.

Дружил со спортом. Институт окончил.

Женился. Стал отцом Алисы милой.

Успешный бизнес заимел.

Сестрёнка

Не отставала от него. Меж ними

Была борьба амбиций, но любя.

Она и школу кончила отлично,

На те же все отметки, но медали

Ей не дали чинуши гороно:

Мол, где-то классе пятом, не иначе,

Она «четвёрку» лишнюю схватила…

Училась с братом в том же институте.

И замуж вышла в тот же самый год.

И родила, как обещала деду,

Двух мальчиков, Тимура и Левана.

Минуло двадцать лет.

 Всё изменилось.

Нет той страны, в которой мы когда-то

Держались друг за друга и мечтали

О счастье общем.

Нынче олигархи

Верхушку пирамиды оседлали.

Поди попробуй, скинь хоть одного.

Людей труда задвинули за ширму,

Перед которой пляшут демагоги;

Не миллионы, нет, а миллиарды

Мерилом сделались успеха в жизни,

И не рублей, а долларов и евро.

Людское уваженье? Не смешите,

Оно не стоит нынче ничего —

Ни акции, ни пенсии, ни…

Впрочем,

К чему слова транжирить по-пустому?

Был день рожденья моего.

Часть внуков

И правнуков приехала поздравить

Из города большого на Амуре,

Где я когда-то жил, служил, бывал.

Валерия, сестра Дениса,

Двойняшка, мать отличных сыновей,

Смахнув слезинки, так сказала:

«Деда!

Ты помнишь, как-то пошутил однажды?

Я обещание исполнила – вот правнук,

Вот собиратель лего, наш Тимурчик.

А вот Леван, он учится ходить,

Как я когда-то в десять месяцев пошла…

А это – от Дениса! —

И коробку

Мне протянула. —

Ты хотел ведь швейцарские часы».

Так оказалось, что Денис доныне

Не позабыл былого обещанья.

А я, признаться, заслонил с годами

Ту полушутку всякой суетнёй.

Мы выпили вина за нашу дружбу,

За внуков и за правнуков.

Денис

Не смог приехать по причине важной:

Он ожидал рожденья сына. Надо было

С сестрой сравняться по числу детей.

Парад планет иль промысел Господень? –

Поди узнай. А может быть, амбиций

Не весь запас исчерпан?

Мы расстались.

Через два дня возник четвёртый правнук.

Его назвали Робертом затем, чтобы Алиса

Освоив звук рычащий «эр», учила

Братишку всяким надобным словам.

А что часы?

Швейцарские и вправду.

Сверхточные, есть даже подзавод,

Чтоб не напрасно я махал руками,

А двигал некий маятник внутри.

О, не спешите, стражники минут

Размеренных, секунд неуловимых.

Чуток повремените!

Не всё ли вам равно, какой на свете век,

Тысячелетье и какая эра?

Не точность мне нужна,

А долговечность.

Не красота дизайна,

А любовь

Того, кто подарил хронометр драгоценный,

Кто правнуков прекрасных подарил —

Всех тех, кому обязан счастьем жить.

12 мая 2021

* * *

Не складывайте руки на груди,

Пускай покоятся вдоль тела.

А вот душа куда-то улетела

Разведывать, что ждёт там впереди.

Бесплотную ничто не утомит,

Она готова познавать всю вечность

И обнимать в пространстве бесконечность.

Теперь душа нисколько не болит.

Мой разум будет странствовать в душе,

Как в атоме ничтожный электрончик,

Покуда возвратиться не захочет

Туда, где нас не ждут давно уже.

Всё поглотит родитель-глинозём,

Силициум, строитель космогонный,

И только разум мой неугомонный

Единственно живой пребудет в нём.

30 мая 2021

НАЧАЛА

Восьмирифмие

Всё не ново.

Сначала было чувство,

Вернее, жажда пить,

Желанье есть и спать,

Умение дышать

Без всякого контроля

И видеть лица матери с отцом,

Свет солнечный и небо голубое,

И нечто освятило их иное.

Все сложности нагрянули потом,

Из колыбели поманила воля,

И захотелось всё изведать и познать,

Затем по имени назвать,

Включить в понятье «жить»,

И высшее искусство —

Появилось Слово.

30 июня 2021

КУДА ПЛЫТЬ?

Громада двинулась и рассекает волны.

Плывёт. Куда ж нам плыть?..

А. Пушкин

Задумаюсь…

Но где же те слова,

В которых боль явить себя сумеет,

Что воскресит и что опять согреет?

Знать, сила воли вовсе не слаба.

Холодный ключик бьёт из глубины.

Чего он хочет? Может, дать напиться…

Падь Чергалинка. Речка в ней струится,

В песке на дне все камешки видны.

Пусть освежит и ободрит струя,

В которой я тонул, и всё же выплыл,

И наглотался досыта, и выпил

Того, чем станет позже жизнь моя.

Вновь превратятся мысли в чувства,

Так и быть!

Материя первична, кто же спорит?

Жизнь хороша,

И жить, конечно, стоит.

Передо мной река.

Куда же плыть?

1 июля 2021

МУДРОСТЬ ИНДЕЙЦЕВ СИУ

Научись ходить по снегу,

Чтоб следов не оставалось.

Песни пой, чтобы услышать

Посторонний не сумел.

Доверяясь оберегу,

Позабудь и страх, и жалость.

Смертный плащ попробуй вышить

Наконечниками стрел.

Тот, кто хочет – тот сумеет.

Кто желает – тот добьётся.

Будет трудно – так и надо!

Кровь прольёшь – и снова в путь.

Ветер тучи вновь развеет,

Если солнце улыбнётся.

Собирая звёзды в стадо,

Про Медведиц не забудь.

2 июля 2021

СЛЕД

Дети, внуки…

Дети внуков —

Это след мой на Земле,

Полный красок,

Линий,

Звуков

В бесконечной стылой мгле.

Я уйду,

А он продлится

В череде иных времён;

Повторят родные лица

Смыслы родственных имён.

И откуда-то…

Откуда?

Путь укажет вечный свет.

Я уйду…

И, значит, буду

Знать, что мой продлится след.

14 июля 2021

ОЛИМПИЙСКАЯ ТЩЕТА

Хлеба и зрелищ!

Девиз римской черни

Когда стартует параолимпиец,

Нам телевизор, словно кровопивец,

В глаза суёт култышки рук и ног.

И мысль пронзает: «Я б так смог

В бассейне плыть, не нахлебавшись влаги,

Или, набравшись горестной отваги,

По стадиону ковылять, как скоморох?»

Я понимаю: гуманизм ликует,

Но организм, однако ж, протестует.

К чему бежать, плыть, прыгать на глазах

У всех, кого лишает силы страх?

Здесь не победа, а беда людская —

С рожденья или же иная,

Неизъяснимая в словах.

Во времени забытом, давнем, оном

Я тоже был когда-то чемпионом,

Бежал через барьеры, диск метал,

Толкал ядра неласковый металл,

И на шесте взлетал над стадионом,

Полуторку бежал с надсадным стоном,

Сил не жалел и жутко уставал.

Но инвалидом не был я ни грамма,

За что тебе спасибо, мама!

Ты в детстве очень шустрою была,

Всех обгоняла. Ты меня звала,

Настойчиво и нежно, и упрямо,

Расправить крылья с лёгкостью орла,

И ты меня к победам привела.

Тайфун над Токио пролил воды потоки,

Но всё же солнце встало на востоке,

Чтоб осушить дорожки, сектора.

Ваш старт, атлеты! В бой идти пора

С калечностью и немощью людскою.

Включаю телевизор, и не скрою,

Что буду вам кричать своё «ура»!

И всё-таки мне жалко вас, ребята,

Не потому, что плоти маловато,

А потому что выставили вас,

В параолимпийский беспощадный час,

Как гладиаторов, зевакам на потеху,

К слезам кого-то, а кого-то к смеху,

Поскольку хлеб и зрелища – для масс.

3 сентября 2021

РАССКАЗ СТАРОГО САКСОФОНА

Она была немного худощава,

Не первая в оркестре,

Ну так что ж…

Она маэстро многое прощала

И ничего взамен не обещала,

Поскольку всюду чудилась ей ложь.

Но он её нисколько не неволил,

Не требовать ни лести, ни похвал,

Самой собою только быть позволил,

Не обижал, порою даже холил,

И всё-таки однажды он устал.

Она ему сказала: «Слов не надо…»

И он ушёл в осенний листопад,

Не ведая дороги, наугад.

И в непонятной грусти листопада

Его ждала старинная награда —

Прощальный взгляд.

11 сентября 2021

ТЕБЯ ЖДУТ

Две недели тумана.

Три недели дождя.

Только ты, как ни странно,

Ждёшь упрямо меня.

А на севере ели

Заметает пурга,

И четыре недели

Всё снега и снега…

На Мальдивах купанье.

В Тикси лютый мороз.

Значит, наше свиданье

Ставит жизнь под вопрос.

День, неделя, декада,

Месяц, может быть год…

Дорогая, не надо

Ждать меня у ворот.

Вскипяти лучше чаю,

Завари липы цвет.

За себя отвечаю,

За тебя только нет.

Думы скорбные выкинь

Из своей головы,

И смотри не привыкни

К положенью вдовы.

Мы ещё повоюем

За свиданье в пути.

На лихом ветродуе

Надо счастье найти.

Это самая малость:

Верить, что тебя ждут.

Нам недолго осталось…

Может, пару минут…

20 сентября 2021

ДИВО НА МАЛЬДИВАХ

Есть в Индийском океане диво,

Называется Мальдивы.

Там кокосы и бананы – сколько хошь.

Там, словами не расскажешь,

Вдоль прибоя вьются пляжи,

Там ты снега не увидишь – ну и что ж.

Там под солнцем наши внуки,

Наши правнуки – в разлуке

С дедом, бабушкой – резвятся на песке.

Ну а мы их крепко любим,

Мы расскажем добрым людям,

Как без них порой проходят дни в тоске.

Вот бы нам там поселиться…

Впрочем, будем веселиться

На амурском, на привольном берегу.

Хоть воды здесь маловато,

Мы дождёмся вас, ребята —

Это точно обещать я вам могу.

Приезжайте, мы вас встретим,

Словом ласковым приветим,

А пока что отдыхайте без дедов.

Пусть в Индийском океане,

На Мальдивах и в стакане

Закипит опять шампанское средь льдов!

25 сентября 2021

НА ВЫСОТЕ

На высоте, где небеса так сини,

В полдневный час я вырезал сонет

Лишь для того, кто на вершине.

Иван Бунин

В страданьях матери родится Человек,

И в собственных страданьях умирает.

Боль двигает Вселенной долгий век,

Даёт начало, а зачем? – кто знает…

Мы ищем смысла там, где смысла нет,

Но что-то надо делать – не сидеть же…

И мысли к нам приходят, только прежде

Чем задавать вопрос, мы требуем ответ.

Наш прародитель – скудный глинозём;

Сосуд скорбей Гончар опять готовит.

Кто понимает, тот не прекословит,

Извечной неизбежностью пронзён.

Клинком Поэта вырезан сонет

На той вершине, где Собрата нет.

20 ноября 2021

ЕЩЁ РАЗ О ВЕРЕ

Всю жизнь готовиться к тому,

Чтобы уйти, —

Труда не стоит.

Христианин,

Буддист

Иль стоик,

Не верь в загробность никому.

Лишь верь вот в этот краткий день,

В котором солнце честно светит,

Оно согреет и приветит,

Туман уймёт, прогонит тень.

Пряди судьбы суровой нить,

Поверь в удачу дочерей и внуков,

И правнуков снабди своей наукой —

Здесь и сегодня только жить.

30 ноября 2021

МУЗЫКА

Памяти Александра Градского

Во тьме летало Слово над волнами,

Неведомые звуки хороня…

Но грянул Свет —

И смысл открыт был нами,

И сделал Человеком он меня.

Наверно, будет музыка иная,

Звучащая из самых высших сфер, —

Незнаемая нами, неземная,

Сверхзвуковой берущая барьер.

Наверно, будет…

Только ведь и эта,

Согревшая обыденную плоть,

Дочь композитора,

Дитя поэта,

Заставит нас безверье побороть.

5 декабря 2021

ТРИ ВРЕМЕНИ

Во мне живут три времени: одно

я потерял, но имя сохранилось,

другое ни во что не превратилось,

а третьему лишь сбыться суждено.

Старение – суть времени, пока

послушное течению событий,

потерь, надежд, открытий и наитий,

на перекатах буйствует Река.

Что движет время: радость или страх,

Perpetuum mobile иль рубка дров для топки?

От апострофа до финальной точки

мы топчем грунт дорожный в тонкий прах.

Веди, Вода, коль ведаешь ответ.

Жаль, вакуум не продлевает голос.

С повинной головы седой мой волос

не упадёт по истеченьи лет.

25 декабря 2021

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Каждый день, как в первый раз,

сбросив серое суконце,

вижу небо,

в небе – солнце,

в солнце – глаз твоих топаз.

И не надо ничего

дорогого, но иного,

для меня лишь это ново —

ощущенье твоего

появленья и веленья

полной грудью воздух пить,

после ночи говорить

вновь о чуде просветленья.

1 января 2022

ПОСЛЕДНИЙ ПИКЕТ

Памяти Надежды Пузыревской

Отгорели твои костры

Над таёжною речкой Тебой,

И прошла по упрямым пикетам

Магистраль, что длиною в жизнь.

Стала молодость для стихов

Самой главной сквозною темой,

Ты сказала сама себе:

Этой линии и держись.

И держалась, пока могла,

И писала, пока писалось,

И троих дочерей родила,

Отдала им до капли себя.

Свою долю, как крест, несла,

А себе оставляла малость,

Только корохотку, чтоб дышать,

Потому что жила любя.

Ты себя не считала святой,

Изначально ведь женщина свята.

Не на подвиг, на муку идя,

Принимала судьбу, как долг.

Не грешила в словах и делах,

Говорила: «Прорвёмся, ребята!»

И прорвалась…

Последний пикет

Увенчал окончанье дорог.

28 января 2022

УЗОРЫ НА СТЕКЛЕ

Памяти Владимира Гузия

Перечитывай друзей

Раз хотя бы в четверть века.

Позабытые стихи

Тайны давние хранят.

Всей судьбою, жизнью всей

Эти строки безответно,

Пусть невнятны и глухи,

Прилетят к тебе назад.

Как узоры на стекле,

Слов заветных бормотанье.

Был ковид со мной жесток,

И душил: «Умри – так проще».

«Валерик» шепча во сне,

Я налаживал дыханье

И услышал между строк —

Ангел крыльями полощет.

Так молитвами детей,

Внуков, правнуков, супруги

Я обрёл вновь жажду жить

И дышать озоном леса.

В книжке дареной твоей,

Там, где строчки так упруги,

Отыскалась мысли нить —

И душа моя воскресла.

Возвратила «Чукчуду»¹

Вновь меня по кругу к людям.

Может, иней на стекле

Стал причиной восхищенья,

Иль созвучие: «Приду!»

С прибавленьем: «Снова будем!»

Подарили счастье мне —

Ощущенье воскрешенья.

20 апреля 2022

УТРАТЫ

1.

Разбег – и самолёт поджал шасси,

Как будто бы прощенья попросил

У всех, кто на земле один остался.

И лишь на взлётной полосе ещё

Дымился след разгона горячо,

И ледяною коркой покрывался.

2.

Блестит роса и новый день заманчив.

Черёмуха роняет белый цвет

И светлый пух взвевает одуванчик.

И горя нет, и счастья тоже нет.

3.

Ни слов, ни вздохов, ни иной журбы

Напрасно ждать, когда порвутся связи.

Был молодым – мечтал из грязи в князи,

Но Росинант застрял у коновязи.

Теперь меняю «как бы» на «кабы»

С модальностью унылой в каждой фразе.

4.

Аты-баты! —

Шли солдаты

Украину воевать.

Нет побед,

Одни утраты —

Это надо понимать.

И за что, я не пойму,

Мы теряем родову?

5.

Было время – я не знал,

Что концы у сказок ложны,

Все намёки невозможны,

Ожидания тревожны,

И терял, терял, терял…

Рос, мужал, умнел, старел

И остался не у дел.

6.

Подростком дружбу я считал

Превыше жертвенной любви.

В день горький друга потерял,

И только лишь тогда узнал,

О чём рыдают журавли.

7.

Ты молчишь,

Ты что-то таишь,

От того эта тишь.

Грянет гром,

Огласит всё кругом.

Что добыто с трудом,

Просочится в песок.

Кровь ударит в висок.

Путь далёк.

8.

Неизбежные потери

Ждут в свой срок,

Но ты держись.

Широко раскрыты двери,

За порог

Толкает жизнь.

Значит, надо

Быть послушным,

Принимая всё, как есть.

Всё находка,

Всё награда,

К нам судьба не равнодушна,

Милостей не перечесть.

9.

Бог наказал меня ковидом,

И поделом,

Пустив утраты и обиды

На слом.

Кто дал мне силы выстоять

В тот март?

Сумел мне душу выстудить

Азарт.

Я уцелел, и стало быть,

Ещё дышу.

В стихах на Бога жалобы

Пишу.

1977 – 21 апреля 2022

* * *

Напиталась душа

снова добрыми соками

ярких летних полей

и берёзовых рощ.

Ухожу, не спеша,

вновь под небо высокое,

где добрей и светлей

льётся в августе дождь.

В каждой капле его

нахожу утоление,

свежесть и чистоту,

и желание жить.

Не хочу ничего,

но, смиряя волнение,

упаду на траву,

чтоб молчать.

Так и быть…

14 августа 2022

* * *

Когда мне подадут оттуда весть,

Не знаю как, когда, и почему,

Поверю я в загробный мир – он есть,

Доступный чувствам, только не уму.

Канат отрубишь, оттолкнёшь причал,

Как будто бы тебя там кто-то ждёт —

И страх уйдёт, развеется печаль,

Но и надежда тоже пропадёт.

19 августа 2022

* * *

Не догоняй умчавшие мечтанья,

Они тебя покинули в свой срок.

Не забывай за гранью расставанья,

Что путь неведом, труден и далёк.

Не забывай, когда воспоминанья

Утратят торопливый свой клавир.

Не замолкай, пока в груди дыханье

Даёт возможность помнить этот мир.

Не разменяй на «до» и «после» – «между»,

Напрасного забвенья не желай.

Не убивай последнюю Надежду.

Не убивай! В себе не убивай…

26 августа 2022

* * *

Встало солнце, день был начат

И окончен на беду.

Если я уйду, то, значит,

Я куда-нибудь приду…

5 сентября 2022

ОСЕННИЕ АКВАРЕЛИ

1.

* * *

Давай станцуем что-нибудь такое,

Похожее на рощу поутру,

Когда осинки золотой казною

Сорят на раздевающем ветру.

Пусть музыка, таящаяся где-то,

Хранящая мотивы до поры,

Архаику напомнит менуэта

И вальса завихряющий порыв.

А после слушать тишину мы станем,

Смотреть на небо, мёрзнуть и дрожать,

И журавлей кочующие стаи

В неведомые страны провожать.

8 сентября 2022

2.

* * *

Моя первая воля —

Между сопок зелёное поле.

А последняя воля —

Белоснежье, лыжня и раздолье.

14 сентября 2022

3.

МИХАЙЛОВ ДЕНЬ

Река тиха.

Туман опал.

Бледнеет небосвод.

Крик петуха.

Крестьянин встал.

И солнышко встаёт.

Погожий день.

Михайлов он.

Картофель в закромах.

Покой везде.

Не слышен стон —

Увяз в колоколах.

19 сентября 2022

ТАИСИЯ

Январским утром у окна

она рубашку шила мне…

Роберт Бёрнс

Она была чиста и величава,

Всё в ней дышало строгой красотой,

А если что меня и огорчало,

Так это взгляд – спокойный и простой.

Казалось, что глаза не говорили,

Но лишь таили загодя вопрос,

А на головке, светлые, царили

Сокровища ухоженных волос.

И губы не тянулись к поцелую,

И руки не стремились обнимать…

Я и запомнил всю её такую,

Какой свою когда-то видел мать.

Мадонна…

Божья матерь…

Недотрога…

Премудрая и поздняя, как снег,

Который заметелил к ней дорогу,

И я не смог найти в горах ночлег.

Рубашку сшить она не обещала,

Да я и сам не смел бы попросить.

Она мою застенчивость прощала,

И вот ушла, а я остался жить…

13 сентября 2022

* * *

Кто призван Музыкою в этот мир,

Кто слышит ветра шум, звезды молчанье,

Ребёнка смех и матери дыханье,

Жалейки плач и арфы рокотанье —

Попал на пир.

Как мы живём – так песни и поём.

Гармония, храни от лжи и фальши!

Не прожитое делает нас старше,

А устремлённость за мечтою дальше —

За окоём.

Мечта – чеканный многосмысла звук,

Годов прожитых стройная аккордность,

Минора нежность и мажора гордость,

За паузою – вечно устремлённость

На новый круг!

2010 – 2023

* * *

Весенний день неприхотлив и зыбок…

И. И.

Дни в сентябре короче дней апреля,

В них много красок, но тепло уходит.

Пусть листобой задорно колобродит,

И на пленэре пишет акварели.

Но к зыбкости весенней нет возврата,

Когда достанет взгляд до окоёма.

Всё так желанно, манко, незнакомо…

Всё сказкою припомнится когда-то.

Запас премудрых слов пора пополнить,

Хотя бы этим словом – «сентябрины»,

В нём до поры сокрыты именины,

Которые настало время помнить.

Дыши простором, вглядываясь в дали,

Ни капли о прошедшем не горюя.

Стой на своём – об этом говорю я,

Но ты меня услышишь, внук, едва ли.

Ну что же, поднабрав ума в лицее,

Учтя советы матери-природы,

Ты дорожи всесилием свободы,

Она одна укажет путь до цели.

27 сентября 2022

БОЯРКА

Поутру над протокой

Солнце светит неярко,

Здесь девчонкой высокой

Вышла к речке боярка.

Та ещё недотрога!

Вся в шипах среди ягод,

Смотрит колко и строго,

До чуднóго напряга.

«Хочешь лакомства, что ли?

Так рискуй, коли смелый.

Если вольному воля,

Всё, что хочешь, поделай.

Только ветки не сломишь

Ты без кровопролитья…»

Что ж, спасибо за помощь

В обретенье наитья.

Красота защищаться

От рожденья научит,

Быстро ретироваться

От боярки колючей.

Знай, что ягодок пряных

Зря не дарит дикарка,

Потому и желанных.

Благодарствуй, боярка!

4 октября 2022

РЕКИ БАМА

Кто выдумал эти слова —

Названья посёлков на трассе?..

Борис Райнес

Сибирские реки,

Живая вода,

Я вас вспоминаю с улыбкой всегда.

Как-будто бы вырвалась

Смело из плена,

Течёт к океану красавица Лена.

На каменном ложе,

Чиста и быстра,

Стремительно мчится в тайге Ангара.

Таёжному люду

Всегда побратим,

Надёжный товарищ – туманный Витим.

Всё дальше и дальше,

Дика, величава,

В бескрайние дебри уводит нас Чара.

Ты щедр на подарки,

Наш Дальний Восток,

Здесь станет рекою любой твой Исток.

Средь гор и равнин

В шелестении струй

Холодное имя запомни – Гилюй.

Верста за верстою,

Полнея и злея,

В плотину упёрлась могучая Зея.

А к ней на свиданье,

Бурля и кружа,

Упрямо стремится река Селемджа.

Симфонии вечной

Пиши партитуру! —

Мы скажем сердечно седому Амуру.

Служи человеку,

Веди нас, вода,

С тобой к океанам мы выйдем всегда.

4 октября 2022

УРОКИ ЮНОСТИ БЫЛОЙ

Мне было лишь пятнадцать лет,

Подружка ростом по плечо.

Морозило… «Что ж ты, поэт,

Не поцелуешь горячо?»

А я робел, и я не смел

Её к груди своей прижать.

Лишь Орион в ночи горел,

И очень пристально глядел,

Как я учусь девчонку целовать.

Десятый класс венчает нас,

Как иней провода венчал.

И у забора снежный наст

После уроков привечал.

Метель мела, белым-бела,

Мороз наладился крепчать.

Село укутывала мгла,

Чтоб мама видеть не могла,

Как я учусь девчонку целовать.

Уроки юности былой,

Я вас запомнил наизусть,

И вашей нежной чистотой

В душе высвечиваю грусть.

Года вились, летела жизнь,

Я стал былое забывать…

Но вот метели принеслись

И в памяти воскресла мысль,

Как я учусь девчонку целовать.

25 октября 2022

ГОРЬКИХ ИСТИН КИСЛОРОД

Мне жизнь поставила на вид

за все мои грехи,

диагноз был суров —

«ковид»;

в рецепте значилось —

«стихи».

Пусть будет длинною строка,

дыши, брат, глубоко,

и рифма каждая строга,

хоть это нелегко.

Лишь горьких истин кислород

тебя вновь оживит.

Смотри, как мается народ,

на то он и ковид.

Ты цену каждому глотку

познай и не ропщи.

Так что твори, давай строку,

точней слова ищи.

И я искал,

и я давал,

гнал из последних сил,

вконец смертельно уставал,

а это значит – жил.

«Не подведи, отец, борись! —

был дочерей наказ. —

Ты с безнадёгой не смирись,

ещё порадуй нас».

Просили внуки: «Мы тебя,

дедуля, ждём домой!»

И правнуки, меня любя,

внушали: «Деда, стой!»

Жена варила кисели,

сушила сухари.

Её слова от сердца шли:

«Ты только не умри!»

Я, выжив, для своих родных

подал пример борьбы,

и документов наградных

не клянчил у судьбы.

Дышу.

Пишу.

И не грешу.

Подумать, что я смог!

Страницы дней вновь ворошу,

оттачивая слог.

31 октября 2022

БАЛЛАДА О «САМОВАРЕ»

От забвенья в ритме дней

Не нашёл я средства;

Чем всё дальше, тем острей

Воскрешаю детство.

Вот припомнилось опять,

Опахнуло болью…

Лет мне было, может, пять,

Может, чуть поболе.

Я у радио сидел

Утром рано-рано.

Весь Хабаровск загудел

Новостью желанной.

Цены Сталин снизил вновь,

Погулять нам есть с чего.

Всенародная любовь

Вождю обеспечена.

Возле цирка-шапито,

Где горланит рынок,

Пива много выпито

Из ковшей и крынок,

Из бокалов хрусталя

Грязного и мутного,

Посредине февраля

Снежного и лютого.

А за пивом и «сучок» —

В горлышко лужёное.

Приходите на «толчок»,

Богом бережёные.

– Дореформенных рублей

Нам не суйте, граждане.

– Кто желает голубей?

Налетай, отважные!

Обносились мужики.

Вот же незадача…

– Покупайте пиджаки

И штаны в придачу!

Продавец, сильней кричи,

Стынет хлеба булка.

– Выбирайте кирзачи —

Славная обувка!

У калитки инвалид,

Прямо на проходе.

До чего ужасный вид!

Еле дышит вроде.

На тележке, весь продрог,

Голосит гугниво,

Нету рук и нету ног —

Этакое диво!

У народа меткий дар

Сходство обозначить:

– Потому и Самовар,

Что похожий, значить…

И шуткуют с давних пор,

Если есть охота:

– Едет «бронетранспортёр» —

Расступись, пехота!

В танке он горел, но фарт

Выпал оклематься,

Жить остался, рад не рад —

Некуда податься.

А душа ещё болит,

Горе сердце гложет.

Кто накормит-напоит,

Спать в тепле уложит?

Вот ему-то больше всех

Прёт деньга наваром,

Обеспечен здесь успех

Горе-«самоварам».

Гимнастёрка в орденах

Под «куфайкой» рваной.

Рядом баба, просто страх,

С шапкой ветерана.

– Энтот воин брал Берлин.

Поглядите, люди, —

Здеся он такой один.

Мы вас не забудем.

Мы в молитвах помянём

Ваши воздаянья.

Опалённому огнём —

Хошь сколь, на пропитанье!

Христа ради, слышь, на хлеб

Подайте гвардейцу!

Медяки летят на снег,

Милость ведь не целится.

Куры денег не клюют.

Счастье беззаботно.

Инвалиду подают

Граждане охотно.

Что ж калеке не подать?

Мы, чай, не увечны.

Состраданья благодать

Жалуют сердечно.

Солнце смотрит на обед.

Нужда притомила.

Баба сбегала в буфет,

Шкалик притащила,

Да в гранёный стаканок

Нацедила водки.

– Пей, родимый, пей, дружок!

На, кусни селёдки…

Он в зубах стакан зажал,

Запрокинул, выпил,

Крякнул, мелко задрожал,

Капельки не вылил…

– Эх, за Родину, за Ста… —

Поперхнулся воин,

Не докончили уста

Имя грозовое.

А товарка допила

Шкалик тот до донца,

«Самовар» свой обняла,

Плачет и смеётся.

Снег завихрил ветродуй.

Баба кроет матом:

– Пей, кормилец, закусь жуй.

Зря что ль воевал ты?

Одолеть нужду вдвоём

Нынче можно смело.

Канул день за окоём,

Солнышко истлело…

Что ж, пора и на покой

В закуток в бараке,

За Чердымовкой-рекой,

Где-то там во мраке.

В сумке скудные харчи

Ребятне голодной,

Поджидающей в ночи

В хижине холодной.

Чьи там дети ждут отца

С матерью продрогшей,

Обметая снег с крыльца,

Скрытого порошей?

Подхвативши под бока,

Крякнув до упора,

Баба снимет мужичка

С «бронетранспортёра»,

Утерев усталый пот

Жёсткою рукою,

Да в хибарку занесёт

Дружно с ребятнёю.

У печурочки топчан

С рваным одеяльцем,

Укрывавшим по ночам

Тело постояльца.

Все невзгоды сокруша

Русского солдата,

Коли в теле есть душа,

Значит дело свято.

Средь заснеженных трущоб

Баба друга катит.

……………………..

Что же вспомнить мне ещё?

На сегодня хватит…

С давней горькою бедой

Спорить бесполезно.

Инвалиды с глаз долой

Быстренько исчезли.

Кто в больнице, кто в дому,

Кто ещё бог весть где…

Не оставив никому

Никаких известий.

Где и как пришёл конец

Бедолагам сирым?

Пусть хоть в памяти сердец

Остаются с миром.

С тем Россия и живёт

Средь вселенской свары,

Не погибнет, не умрёт,

Деды-«самовары»!

Не жалейте кипятка,

Да покруче лейте.

Память вечная крепка,

Нет ей сроду смерти!

Ну, а если будем жить,

Зная цену жизни,

Не сумеют нас сломить

Недруги Отчизны.

2005 – 2022

ПОБЕГ В ЗИМУ

Я задумал давно

На свободу побег.

Мне в награду дано —

Солнце, ветер, и снег.

Среди белого дня

Пусть уводит лыжня

В те края, где никто не встречает меня.

На поляне лесной,

Утонувшей в снегу,

Под высокой сосной

Я костёр разожгу.

Станет пламя плясать,

Станут ветки дрожать.

Разве можно отсюда домой убежать?

Заварю я чаёк.

Буду грызть сухари.

Мой свободный денёк

Воспоют глухари.

Никого я не жду,

Никуда не иду.

Что меня поджидает в грядущем году?

Новый день впереди,

Он удачу сулит.

И надежда в груди

Снова кровь веселит.

Не напрасно зима

Будто сходит с ума,

И стихи сочинять начинает сама.

17 ноября 2022

РОЖДЕНИЕ ЖИЗНИ

Вселенная без Мысли не жива.

Набором элементов наш Господь

Сумел создать бесчувственную Плоть,

Но не хватало чуда Рождества.

Потребовалась Женщина тогда

Для воплощенья Света в бездне Мрака.

Дождавшись неминуемого Знака,

Нас выручают Женщины всегда.

Не исключенье в этом деле Бог,

Он внял наитью, поданному свыше.

Но кто же выше Бога? Что я слышу!

Услышал – да! Но сделать сам не смог.

Возникла Дева. Возгласом «Явись!»,

Саму себя на жертву обрекая,

Явилась Миру сила колдовская,

И стала Мыслью, и родилась Жизнь.

21 ноября 2022

ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ

Я несвободен от себя,

от слов и от привычек,

которые, меня губя,

поставили на вычет.

И что такое – прежним быть,

как не признанье в бегстве?

Сейчас бы надобно мне жить,

а я спасаюсь в детстве.

Хожу, смотрю, дышу, молчу,

питаюсь манной кашей,

но не признаюсь и врачу,

что стало жить мне страшно.

Куда бы прежнего девать

себя, сомненья эти?

О том сказала бы мне мать,

но нет её не свете.

Пора бы подводить итог,

да нет с цифирью сладу.

Я сделал всё, что сделать смог,

а больше и не надо.

Стихи? – Я их давно отдал

читателям досужим.

Потомству веру завещал,

им это очень нужно.

Небытия и грусть, и жуть —

достойная расплата.

Когда ж совсем освобожусь,

я дам вам знать, ребята.

17 декабря 2022

ПАРАБЕЛЛУМ

Памяти Константина Корсака

Когда не тело, а душа от ран

Не излечилась творчеством и делом,

В ладонь вложил саднящий мозг Афган

Твой именной угрюмый парабеллум.

Ну как в стихи и прозу перелить

И боль утрат товарищей военных,

И невозможность беззаботно жить

В кругу теней бесплотных незабвенных?

Рецепта нет! Срывается курок

И не даёт спасительной осечки…

Жизнь замыкает в строгих датах срок,

И утверждает: человек не вечен.

Так кто ж бессмертен? Кто же не устал?

Неужто только пьяный парабеллум?

Но ржавчина разрушит и металл,

Что был когда-то безоглядно смелым.

1 декабря 2020 – 2023

СВЯТОЕ ОТКРОВЕНЬЕ

Поэт сошёл с ума.

Что это значит?

Не знает жизнь сама,

в какую даль он скачет,

что встретится ему

в тумане буден,

не скажет никому,

как путь безумно труден.

Незнание и есть

святое откровенье,

ему бы нас вознесть

в единое мгновенье;

ему бы нас позвать

в неизъяснимость,

но словом не назвать

смертельную ранимость.

Взошёл поэт на трон

папье-машенный,

поэтому-то он

стал миром оглашенный.

Поэтому поэт

и сходит, и восходит,

в нём середины нет,

и потому не понят.

А тот, кто ловит миг

меж прошлым и грядущим,

тот в Космосе возник

холодном, безвоздушном.

Тепло, вода и свет —

суть вечного зачатья.

Сошёл с ума поэт,

мы с ним родные братья.

И если обрести

вы истину хотите,

не медлите в пути,

смелей с ума сходите.

2 января 2023

* * *

И ветер, и дождик, и мгла

Над пустыней холодной воды…

И. А. Бунин

Начинается новая эра

в этот год,

в этот день,

в этот час.

В прошлом не было даже примера

и намёка на то,

что ждёт нас.

Все формации напрочь истлели,

все эпохи покрылись золой

и куда-то мечты улетели,

и никто не приходит за мной.

Неужели я людям не нужен?

Позовите – я тут же приду,

невесёлою мыслью разбужен,

и кого-то в потёмках найду.

Стаем слушать молчание снова,

понапрасну не тратя труды —

и возникнет знакомое Слово

над холодной пустыней воды.

2 января 2023

СНЕЖОК С КАПУСТОЙ

– Не умничайте, —

возраст говорит.

– Закройте книги,

двери,

ноутбуки,

январский снег

возьмите смело в руки,

от вашего тепла он не сгорит.

Лоб остудите

от ненужных дум,

снежок слепите,

словно в общепите

вы пирожок с капустой сотворите.

Чего же снегу падать наобум?

Пусть он скрипит под вашими ногами,

и жалуется, бог весть отчего.

Внимательно послушайте его —

вы никогда ведь не были врагами.

Куда идёт он тихо, от кого?

Что потерял и что в потёмках ищет?

«Не усидеть мне в собственном жилище», —

сказал Рубцов,

так что же из того?

Друзья мои ушли, как будто снег,

растаяли в небытии случайно,

а снег идёт

и покрывает тайну

нам ведомую только лишь во сне.

Поэтому-то, видимо, и грустно

бездельничать,

скучать нам не с руки.

Январская хрустит опять капуста,

и просит:

– Испеките пирожки.

2 января 2023

* * *

Пред образами голову склоняю,

держу свечу;

я многого уже не понимаю,

и вот молчу.

В предощущенье чуда озаренья

свечу гашу;

последнее своё стихотворенье

прочесть прошу.

Услышанным быть – вечная забота,

чудной каприз.

С иконного оклада позолота

слетела вниз.

Наверно, был Младенец непоседа,

и строгой – Мать.

На грани Тьмы и гаснущего Света

учусь молчать.

8 января 2023

Кумарский утёс

Рассказы

Медовуха

Из Возжаевки Даниил возвращался довольный. Ещё бы! На складе медикаментов армейской части бывший сослуживец Павел Кутковой не поскупился. Начальник медсанбата в объёмистый брезентовый рюкзак поместил коробки ампул и таблеток, упаковку со шприцами, скальпелями и другими инструментами. Мягкими пачками со стерильными бинтами и ватой обложил трёхлитровую бутыль с медицинским спиртом.

– Слеза ребёнка! – щёлкнул ногтем по тёмно-синему стеклу низенький и полноватый Кутковой. – Девяносто пять градусов. Любую заразу на корню косит.

Приятели хохотнули и понимающе переглянулись. Даниил посмотрел внутрь рюкзака.

– Тут ещё место осталось, Пал Григорич. Не тащить же мне домой возжаевский воздух. Раскошеливайся дальше, не скупись. Родина тебя не забудет.

Ставя под завязку пару коробок с пилюлями и порошками, перетянутых крест-накрест серыми бинтами, начмед пояснил:

– Повезло тебе, товарищ бывший военфельдшер. Этим лекарствам срок годности вышел в том месяце. Так что ты, Маляренко, вовремя подоспел, иначе списали бы вскорости и утилизировали.

– Побойся Бога, Григорич! Чего бы этим снадобьям сделалось за пару недель сверх срока годности?

– Так инструкция велит. Армейские уставы нарушать не положено, сам знаешь. Да ты не волнуйся, гражданскому хворому народу списанная медицина не повредит. Проверено неоднократно. Не ты первый за помощью приходишь.

Военврач передал наполненный рюкзак хозяину. Сняв фуражку и утерев потный лоб рукавом некогда белого халата, поинтересовался:

– Значит, после комиссии тебя в начальники двинули? На повышение пошёл?

Даниил кивнул головой в штатской кепке-восьмиклинке и отшутился в рифму:

– Иначе какой бы я был хохол…

Запирая дверь склада на увесистый замок, помеченный инвентарным номером, Кутковой предложил:

– Заглянем ко мне, на посошок примем по мензурке. Чтобы ржа внутри не завелась от тыловой жизни.

Солнце катилось к полудню, июльский воздух обдавал жаром. И если бы не ветерок с расположенного поблизости аэродрома, терпеть зной было бы невмоготу.

В пропахшем карболкой свежепобелённом приёмном кабинете санчасти начмед указал Даниилу на кушетку. И пропел хрипловатым баритончиком куплет из популярного кинофильма:

Мы приземлимся за столом,

Поговорим о том, о сём

И нашу песенку любимую споём!

Затем раскрыл дверцу стального сейфа, выкрашенного синим колером, и достал литровый прозрачный флакон с плотно притёртой конусовидной пробкой. Содержимое составляло половину ёмкости. По всему видно, что флакону скучать в заточении долго не приходилось.

Разливая спирт по гранёным стаканам до половины, капитан уточнил:

– Ты разводить будешь или запьёшь опосля?

– Зачем же продукт портить? – прищурился так, словно уже совершил глоток, Даниил. – Как начальство, так и я.

Чокнулись и выпили, обжигая досуха гортани, за победу над Германией. В суровом молчании помянули погибших. Закусывая говяжьей тушёнкой и по-домашнему вкусным армейским хлебом с припёком, Даниил рассказал о своих новостях. Заодно не преминул поведать и о минувшем.

После комиссования из действующей армии по болезни Маляренко вызвали в облисполком и назначили заведующим отделом здравоохранения во вновь организованный Советский район. «Там будет твой трудовой фронт. Больницу надо строить взамен старой. Райздравовский опыт у тебя есть. Так что принимайся за дело», – скомандовал главврач Исаков.

Приказы начальства, тем более в военное время, не обсуждаются.

Советский район, центром которого являлась Сосновка, раскинулся на северо-востоке области, занимая таёжно-степное пространство и пёстро разбросанные многочисленные участки возделанной земли, пригодной для выращивания пшеницы, ячменя и овса, а также культивирования сои. Травяные угодья давали корм коровам и овцам. Лесные массивы являлись постоянным источником древесины для строительства.

Население в большинстве состояло из переселенцев и их потомства. Основной костяк приходился на украинцев. Даниил был в их числе. Шестнадцатилетним подростком отправился из приднепровской Черкащины с семьёй дядьки по материнской линии Матвея Маляренко на Амур. За плечами школа-семилетка в родном селе Кошмаке. Грудь волновало огромное желание повидать белый свет. Плодородные чернозёмы на приусадебных участках худо-бедно кормили крестьян. Учитывая, что колхозные амбары были выметены подчистую ретивыми сборщиками зерна, уполномоченными партией на сбор средств для индустриализации, домашняя корка хлеба не давала помереть. Однако хотелось лучшей доли, новых возможностей для роста. Конечно, жаль было покидать отца Сергея Захаровича, инвалида Первой мировой войны. Мать Степанида Корнеевна дала жизнь семерым детям, из которых Даниил был старшим. Разумеется, его руки нужны в дому, но родители перечить не стали.

Приехали на Дальний Восток, стали обживаться на станции Завитой. В две мужских силы вскоре воздвигли дом, благо для переселенцев стройматериалов здесь не жалели. Дядька с подборной лопатой пошёл на топливный склад швырять уголёк для паровозов. Даниил устроился в прокуратуру секретарём ворошить бумаги. Два года помогал служителям Фемиды блюсти законы. А затем прискучило сдувать пыль с папок, плодить новые «дела». Тем более что прокурор отбил охоту к работе своей любимой поговоркой: «Дайте мне человека, а статью закона я ему подберу». Людские страдания и слёзы тронули сердце начинающего правоведа.

Вскоре покинул Даниил дядькин дом и отправился в Благовещенск. Поступил в фельдшерско-акушерскую школу. Хотелось не карать людей, а исцелять от различных болезней. Через три года в составе краснознамённой группы отличников учёбы получил «красный» диплом. К тому же, будучи старостой группы, успел стать членом ВКП (б). Перспективы открывались заманчивые. Серьёзный молодой человек получил назначение на пост заведующего Благовещенским районным отделом здравоохранения. В двадцать четыре года – это не пустяк. И не беда, что для командировок по сельским медпунктам приходилось искать попутный транспорт. Порой оказия оборачивалась ездой в кузове грузовика, а то и на тряской телеге. В распутицу выручали длинные ноги. Пешком отмахивал иной раз по просёлкам за день до полусотни километров с гаком.

Кормился скудно, какие в ту пору были столовые да рестораны в колхозах и совхозах? Хорошо, добрые люди приглашали к столу. В летнюю пору спал порой на сеновалах, в стайках, слушая вздохи жующих сено коров и лошадей. Своего собственного угла в Благовещенске не имел, ютился в общежитии молодых медиков. Народ собрался холостой, весёлый, не обременённый лишним имуществом и запасами продуктов. С утра успевали до похода на службу заправиться жидким чаишком из утробно булькавшего в кухне титана. Обед заставал врасплох, и, если удавалось раздобыться тарелкой супа, картошкой-толчёнкой, украшенной маленькой, в детскую ладошку, котлеткой и стаканом киселя – о большем и не мечталось. Остатки обеденного хлеба с куском колбасы шли на ужин.

Украинскому хлопцу, выросшему на материнских харчах, яблоках, сливах и грушах из собственного садочка возле хаты, подобная «перемена климата» обернулась боком. Как тут было не заработать не только несварение желудка, но и чего похуже? Впрочем, по молодости лет об этом не думалось. Подумаешь, рези в животе! Хлебнул горяченького – и вперёд!

Однако заведовать благовещенским райздравом долго не пришлось. Над миром распростёрлась грозная тень войны. Германия зарилась на украинские чернозёмы, бакинскую нефть, собиралась двинуть свои механизированные полчища до индустриального Урала. На Дальнем Востоке ждала своего часа Квантунская армия японцев. Каждый штык в Красной армии должны были держать обученные и сильные руки. В августе 1939 года Верховным Советом СССР был принят новый Закон «О всеобщей воинской обязанности». Статья 12 разделяла командный состав РККА на четыре группы: высшую, старшую, среднюю и младшую.

Так очутился Даниил Маляренко вскорости в воинской части, расквартированной в Возжаевке. Как медику со средним специальным образованием, присвоили новобранцу звание военфельдшера. А это как раз средний начальствующий состав. Надел новоявленный командир френч с двумя кубарями на зелёных петлицах воротника. Летнюю пилотку цвета хаки зимой сменял суконный шлем с шишаком, получивший немало прозвищ, серьёзных и не очень. Старослужащие помнили прежние названия, бытовавшие с Гражданской войны: «ерихонка», «богатырка», а затем «фрунзевка» и, наконец, «будёновка». Острословы именовали сей предмет из-за вытянутого вверх остроконечного шишака «громоотводом», и даже додумались до «умоотвода». В народе же, а затем в литературе и искусстве закрепилась «будёновка», прослужившая в иных частях верой и правдой до окончания войны.

Работы в тыловой армейской части военфельдшеру хватало. Новобранцам хворать не полагалось. Готовились к надвигавшейся войне. Учились оказывать медпомощь в полевых условиях. Требовалось срочно освоить применение обеззараживающих и обезболивающих средств и лекарств. При необходимости важно было владеть скальпелем.

Все эти премудрости Даниил постигал под командованием начальника медсанбата военврача третьего ранга Куткового, с которым успел сдружиться. Штат батальона был укомплектован с расчётом мобилизации и отправки на фронт в первые же дни войны.

И грянула война!

Перед формированием подразделения, готовящегося к переброске на запад страны, весь строевой состав проверяла строгая медицинская комиссия. Отбирали стопроцентно здоровых солдат и командиров. Под пулями и бомбами заниматься исцелением старых болячек будет недосуг.

– Вам, товарищ военфельдшер, с язвой желудка не только на фронт, в действующую армию нельзя, но и тыловая служба противопоказана, – подытожил председатель комиссии. – Увольняем подчистую. Уверен, со своей специальностью вы на «гражданке» пригодитесь.

Кто ж думал, что эта закавыка сохранит жизнь комиссованному военнослужащему. С огромной горечью узнал Даниил немного погодя страшную новость о гибели санитарного поезда, из которого был списан. Узловая железнодорожная станция подверглась жестокой бомбардировке фашистской авиации. Погибли многие бывшие сослуживцы.

Именно накануне этого горестного события Маляренко направили в Советский район.

Так сурово вошёл в жизнь Даниила новый период самостоятельного существования. Сверстники давно обзавелись семьями, растили детишек. Захотелось и ему домашней обустроенности, семейного уюта. В двадцать семь лет это просто необходимо. Новая работа беспощадно забирала время и силы. Строительство районной больницы приносило массу хлопот. Приходилось самому выбираться в тайгу с бригадой лесорубов. Зимой на морозе махать топором, греться у костра, ночевать в щелястом бараке, хлебать из общего котла. Однажды подхватил воспаление лёгких. В ботинках и немудрено, не у каждого унты или валенки. Какой уж тут уют…

Однако молодость брала своё. В поисках бухгалтера для больницы съездил Даниил в Куйбышевку-Восточную. Там-то и познакомился с весёлой и общительной Ниной. Девушка после окончания десятилетки мечтала поступить в университет и выучиться на химика, но война круто повернула стезю. Пришлось поступить на курсы счетоводов. Требовалось помогать матери кормить двух младших сестрёнок. Отца в семье не было по причинам, которые мать утаивала от дочерей. Люди в ту пору пропадали порой бесследно. Заточение «без права переписки» наглухо отрубало минувшую жизнь. Дознаваться причин репрессий – себе же вредить.

В отделе кадров курсового комбината Маляренко познакомился со списком выпускниц. «Выбирай любую, все красавицы-холостячки», – добродушно посоветовал директор. Пробежавшись по графам успеваемости, Даниил остановил внимание на обладательнице отличных зачётных оценок по всем предметам бухгалтерской науки Нине Фокиной. Побеседовали. Невольно залюбовавшись кареглазой стройной девушкой, Даниил красноречиво стал уговаривать поехать работать в Сосновку. В чём и преуспел. Получив благословение матери, отправилась Нина в новую жизнь с чемоданчиком скромного приданого. В круговерти дел молодые люди находили часок-другой для встреч, привыкли друг к другу. Через год общения решили соединить свои судьбы. Свадьбу не играли, учитывая сложную обстановку и скромность личных средств. Райисполком выделил молодожёнам половину дома-пятистенка. И стали жить-поживать.

Молодая семья, несмотря на потрясения грозных лет, сплотилась в общих заботах. Тем более, в положенный срок родился сын. Назвали Егоркой, стали пестовать, помогая друг дружке. Яслей и детсада в Сосновке в ту пору не было. Приходилось полагаться на собственные возможности. Выручали порой соседи, молодые незамужние медички. Детвора военных лет была предоставлена самой себе. Те, кто на своём ходу, с утра пропадали на дворах и улицах. Малышня обреталась по домам.

Вот и новорождённый Егорка разделил участь своих сверстников, коих назовут впоследствии «дети войны».

Убывая в Возжаевку за медикаментами, Даниил опережал события. Обычный канцелярский ход вещей предполагал вначале сдачу построенного объекта. Затем следовала постановка на баланс. Потом уже выделялись средства на содержание штата и поступающих больных, число которых округлялось до разумных пределов. Исходя из общих соображений, определялась медицинская часть расходов.

Но народ уже и сейчас нуждался в лечении. Больница будет готова к зиме, не иначе. Коробка строения стояла готовая вчерне. Требовалось раздобыть мебель и специальное оборудование. Те же печи для дровяного отопления без кирпича не поставишь, а его-то как раз и не хватало. Единственная транспортная сила – конь Гнедко. Зимой сани, летом телега. Под седлом бегать возраст не позволяет, сивинá высветлила гнедую масть. Казалось, он и подковы-то поднимает с трудом, не то что поклажу, требуемую в хозяйстве.

Хворый люд не вникал в подобные расклады и шёл к Маляренко за помощью. Образование позволяло Даниилу практиковать по терапевтической части. Узких специалистов в штате, кардиологов или, допустим, урологов – раз, два и обчёлся. Фельдшерские центры по району разбросаны не густо, в ином селе и медпункта не сыщешь. А найдёшь, так нужных лекарств кот наплакал. Своими средствами не обойдёшься. Одна надежда на добрых людей. Вот и пришлось отправляться в Возжаевку. Спасибо бывшим сослуживцам, не позабыли Маляренко.

Ближайший поезд в сторону Поздеевки придёт через два часа. Оставив тяжёлый рюкзак в камере хранения, Даниил отправился в магазин. Купил Нине любимых ирисок «Кис-кис», ванильных пряников и пару баночек крабов «Снатка». В промтоварном отделе взял фланельку на пелёнки, целлулоидную погремушку и соску с колечком. Выпил шипучего квасу в скромном станционном буфете. В сквере подле вокзального здания сел выкурить «беломорину» и обдумать обратный маршрут. Решил обязательно навестить в Верхнебелом старого товарища Ивана Ивановича Головко, заведовавшего фельдшерским пунктом. Надо узнать, как идут дела и чем требуется поддержать заслуженного лекаря. Жил Головко по-холостяцки уединённо. «Некогда мне пелёнки полоскать», – отшучивался бобыль. Всю энергию тратил на пациентов. И надо сказать, в колхозе имени Ильича мало кто хворал подолгу и бюллетенил за счёт трудяг-односельчан.

Скорый поезд «Москва-Владивосток» покрыл расстояние от Возжаевки до Поздеевки за полчаса. Даниил спрыгнул с подножки общего вагона на перрон и с рюкзаком за плечами двинул на привокзальную площадь. Увы, ни машин, ни гужевых попуток не оказалось. Раньше, в довоенное время, отсюда до Сосновки ходил автобус. Но с началом войны маршрут отменили.

«Ну что ж, пешком, так пешком, дело привычное», – невесело пошутил Даниил. Оставалась надежда, что на пятидесятикилометровом отрезке от железной дороги до районного центра его подхватит кто-нибудь. Июльские дни длинные, светлые. Топай себе по дороге от кустика до кустика, от мостика до мостика. Считай деревеньки, которых будет по ходу всего-то три.

Солнце спускалось к линии горизонта. На свежачка отмахал единым духом шесть километров. В кочковатой пойме открылась панорама Верхнебелого. Имя селу дала речка, струящая аквамариновый поток из болотистых северо-восточных низин к широкой и полноводной Зее в её нижнем течении.

Изба Головко стояла в центре поселения, рядом с фельдшерским пунктом. С умом поставили местные колхозники эти два строения. Ночь-полночь – далеко ходить фельдшеру не требуется, если нужда какая возникнет. «Наш Эскулапий кого хошь на ноги поставит», – довольно балагурили ильичёвцы. И действительно, медикаментозное врачевание Иван Иванович освоил по всей номенклатуре имеющихся в поселковой аптечке снадобий. Он выписывал журнал «Сельский врач» и был в курсе новаций народного здравоохранения. Скальпелем владел уверенно. Удалить аппендикс или грыжу трудовую – тоже не проблема. На более серьёзные полостные операции не покушался. Тяжелобольных отправлял в город за сотню километров. Больница в Куйбышевке-Восточной выручала безотказно. Но всё-таки куда легче будет после ввода в строй районной больницы.

Даниил отмахал вдоль улицы с полверсты, минуя амбары зернового двора и животноводческие постройки. Вот высокая изба с красным флагом над входом – это сельсовет. Белый крест на дверях – фельдшерский пункт. За ним пряталась в черёмушных купах усадьба Головко, обнесённая почерневшим от времени штакетником. В палисаднике бушевали георгины и гладиолусы, мальвы и чернобривцы. Сама изба – типичная украинская мазанка под драночной крышей, в три окошка на улицу – белеет за черёмухами. На гибкой ветке крайнего дерева сидела, свесив голые ноги, незнакомая белокурая девчонка. Подол сиреневого платьишка нагружали рясные чёрные кисти. Раньше никто посторонний не лазил в садочке Ивана Ивановича, побаиваясь строгого хозяина. Да и зачем лазить, если в селе на задах огородов в изобилии произрастают дикие яблоньки и кусты черёмухи?

– Почём ягода? – вместо приветствия шумнул Даниил, снимая лямки рюкзака и ставя его на лавочку возле калитки.

Сборщица плодов перебралась с ветки на ствол, ловко соскользнула и встала, придерживая подол с добычей на весу. Длинные худенькие ножки с загорелой кожей украшали коросты на коленках. Удлинённое личико с большими голубыми глазами выражало скорее любопытство, нежели испуг. Губы, перепачканные черёмушным соком, сложились яркой пуговкой.

По всему видно, девочка не из пугливых.

– Счас деда позову, – сообщила она пришельцу и шустро высыпала добычу в тазик, стоявший под кустом. Подол украшали фиолетовые пятна. Очевидно, девочка ещё не знала толком, что черёмушный сок не отстирывается нипочём.

Мелькнув босыми пятками, верхнебельская Дриада взбежала на невысокое крыльцо, откинула марлевую занавеску с проёма и скрылась внутри избы. Вскоре появился невысокого роста и средней комплекции хозяин в соломенном бриле на голове, облачённый в белый халат.

– А где белая шапочка, доктор? – не теряя шутливого настроя, поинтересовался Даниил. – Приём на дому ведёшь? Одевайся по полной форме в таком разе.

Головко приложил ладонь козырьком ко лбу, защищаясь от заходящего солнца.

– Тю-тю-тю, помогай, Боже! Никак ты, Данил Сергеич?

– Он самый, друже мой Иван Иванович, – выразил почтение гость.

Последовали крепкие мужские объятия.

– Какие ветры занесли в наши края? – спросил, сдвигая шляпу на затылок, седовласый хозяин. И тут же спохватился: – Чего это я тебя на крылечке пытаю? Ты, поди, голоден с дороги, устал. Вон чоботы дужэ пыльные. – И крикнул в сумрак избы: – Оксана, деточка, налей-ка в умывальник дистиллированной «аш два о».

Девочка мигом появилась, зачерпнула ковшиком из бочки, стоявшей под карнизом, дождевой воды. Наполнив рукомойник, повесила рядом на гвоздик полотенце.

Помыв руки и сполоснув лицо, Даниил взбодрился. Встреча с земляком, приехавшим на Дальний Восток с Полтавщины ещё в двадцатых годах, сулила долгий разговор. Иван Иванович любил покалякать по душам. Они сразу сошлись характерами, поскольку имели общие интересы. Крепко соединяло их землячество, воспоминания о родных краях.

Ужинать решили в садочке под грушей. Оксанка помогла накрыть на стол. В центре исходила паром молодая картошка, вываленная из чугунка на большое деревянное блюдо. Пластики аккуратно нарезанного сала занимали тарелку рядом с ломтями хлеба, улёгшимися прямо на скатерть. Хлеб в колхозе пекли из ячменной муки с примесью пшеничной. Хоть чёрный, да свой. Притом не по карточкам, а согласно потребности и выработке.

– Деточка, сбегай на огород, нарви зелени! – попросил Головко.

Помощница умчалась. Даниил кивнул вдогонку и поднял брови.

Иван Иванович понял вопрос без слов.

– Сиротинка. Местная, Шкляренкина. Батька трактористом работал, мать дояркой. Степан на фронте погиб зимой, а Фрося месяц назад умерла от разрыва сердца. От инфаркта, то есть. Сельсовет собирался отправить в детдом, родных у неё тут никого. Ну, я и предложил ко мне перебраться. Она согласилась. Так что в отцах не ходил, сразу дедом заделался…

– Значит, ты всё ж-таки удочерил её?

– Выходит, именно так. В паспорт только не записал пока, в районе это дело оформляют. Времени нет.

В глазах Головко светился тёплый огонёк. По всему видно, обвыкся старый бобыль с круглой сиротинкой, впустил в сердце.

Даниил принёс от калитки рюкзак, принялся развязывать тесёмки. Отсыпал ирисок, поделился пряниками. Сюда же и баночку крабов добавил. Когда ухватился за горло бутыли, Иван Иванович протестующе замахал руками.

– Ты это побереги. У меня есть эквивалент, – и принёс из кладовки длинногорлую «гусыню» тёмного стекла. – Спиртом в больнице пользуйся, как наука велит. А мой напиток и разводить не трэба. Первачок! По народной технологии. Давай-ка за одоление врага всего человечества, – с этими словами он наполнил старинные хрустальные рюмки, невесть каким чудом добравшиеся с Украины и сумевшие уцелеть.

Чокнулись. Выпили и принялись закусывать перьями лука, огурцами и помидорами, доставленными с огорода Оксанкой, успевшей помыть овощи той же «аш два о». Сало и разварная картошка насыщали Даниила по-домашнему, в охотку.

Утолив голод, придвинул девочке сладости. Та как раз разливала чай по чашкам. С улыбкой похвалил.

– Ты, я вижу, у дедушки первая помощница.

Оксанка скромно потупилась. Зато Головко расцвёл в довольной улыбке.

– Она у меня хлеб даром не ест. В лекарствах разбирается не хуже медсестры. Таблетки там, пилюли разные, порошки – всё ей ведомо. И микстуры составит в пропорции. И черновой работы не чурается – воды принести, полы помыть дома и в медпункте. Не поверишь, она и куховарить горазда.

Девочка полыхнула румянцем даже сквозь шоколадный загар на щеках.

– Да мне и не тяжело вовсе! – чуть слышно прошелестела Оксанка.

Сумерки постепенно проникали под кроны деревьев. Жара спадала, образуя на цветах палисадника капельки росы. В селе начали перекличку петухи, возвещая окончание дневных дел. Наплывала особая деревенская спокойность. Лишь у сельсовета тарахтел тракторишка, крутя привод электрогенератора, дающего «лампочкам Ильича» желтоватый накал.

Товарищи принялись обсуждать самое главное событие этих дней на западном фронте. Курская дуга напряглась, подобно гигантскому луку, выпуская на врага стальные стрелы танковых армий, корпусов, бригад и полков. Всего в кулак собралось с нашей стороны около пяти тысяч танков и самоходно-артиллерийских установок. Это в семь раз больше, чем в контрнаступлении под Москвой, и в пять раз больше, чем под Сталинградом. Почти такие же силы сосредоточили немецкие войска. Фашисты уповали на новейшие танки «Тигр» и «Пантера», самоходные артиллерийские установки «Фердинанд». Им противостояли лучшие советские танки Т-34 и КВ. И, что важнее всего, на стороне русских была сила духа. Фашисты же утратили этот главнейший компонент боевой мощи. Наступал решительный момент в смертельной битве двух противников. Двенадцатого июля грянула кульминация – сражение на Прохоровском поле. Лоб в лоб столкнулись две смертоносные силы.

Казалось, за тысячи вёрст долетал на Дальний Восток грохот сражения, сплошной рёв моторов, лязганье металла, взрывы снарядов, дикий скрежет разрываемого железа… От выстрелов в упор сворачивало башни, скручивало орудия, лопалась броня, взрывались танки. От попаданий в бензобаки машины мгновенно вспыхивали. Открывались люки, и танковые экипажи пытались выбраться наружу. Терялось ощущение времени, бойцы не чувствовали ни жажды, ни зноя. Одна мысль, одно стремление объединяли советских воинов – пока жив, бей врага. Наши танкисты, выбравшиеся из своих разбитых машин, искали на поле вражеские экипажи, тоже оставшиеся без техники, и уничтожали их из пистолетов, схватывались врукопашную. В небе схлестнулись воздушные армии, довершая апокалиптическую картину невиданного в мировой истории сражения.

К окончанию дня битва завершилась. Перешедшие в атаку советские войска отбросили немецкие армии на юге Курской дуги к исходным позициям. Сжатая пружина обороны распрямилась в стремительном наступлении. В ходе войны обозначился решительный перелом.

Тыловой народ жадно приникал к радиоприёмникам. Каждое слово очередной сводки новостей Совинформбюро падало в душу и вливало новые силы. Впереди маячили ждущая освобождения громада Украины, рубежность Днепра, близость западных границ. Остановить Красную армию было уже невозможно.

Узы оккупации, сковывавшие два года семьи беседующих медиков, обещали вскоре рассыпаться в прах. Всего тяжелее оказалось не иметь весточки из родных мест. Оставалось только надеяться на лучшее.

– Нина кем порадовала? – спросил Иван Иванович, состоящий в приятельстве с семьёй Маляренко. Бывая в Сосновке, с пустыми руками не заходил. То мясца подбросит, то мешок картошки в кладовку занесёт. Баловал и медком.

Даниил расцвёл в улыбке:

– Сынишку родила в начале мая.

Головко протянул руку и крепко пожал ладонь молодого отца.

– Как нарекли солдатика?

– Егором.

– В честь Георгия Победоносца?

– И маршала Жукова тоже, – добавил Даниил.

– Дай Бог вашему Егорию никогда не воевать, – глубоко вздохнув, произнёс Иван Иванович.

Спать легли в избе, хорошо хранившей прохладу. Гостю постелили в большой комнате, которую в здешних краях именуют «залой». Девочку Иван Иванович уложил в невеликом закутке, где помещались топчан да тумбочка. Сам лёг в домашнем кабинете на кушетке, рядом со шкафом с лекарствами.

Старенький тканый коврик, украшавший стенку, напоминал Даниилу родную отцову хату. Та же незатейливая пёстрая вязь разноцветных лоскутков напольной дорожки. Тот же запах жилья, приученного к бережливости в быту.

Мерное тиканье часов-ходиков над кроватью постепенно склонило в дрёму. Приснился Егорушка. Он гулил требовательно, теребил материнскую грудь и, причмокивая, сосал молочко. Нина вполголоса напевала колыбельную песню.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Чукчуду» (по-эвенкийски: «вернуться по кругу») – название книги стихов Владимира Гузия.

Вернуться