Виктор Скурат
Совпадение

© Виктор Скурат 2023

* * *

Вначалесловие

– Каждый может написать книгу. Хотя бы одну. Но знает ли каждый, по сколько раз вдохновленные и окрыленные поэты изменяют черновики? А что за краски! Случается, боль! Переделывают – будто золотоискатели, отсеивают песок и грязь. Буквы просеивают. Дабы, наконец-то, обрести сокровенный смысл. Иначе, того жди, останемся в каракулях и беспорядке навечно. Ведь никогда не поздно рассказать о себе с чистого листа. Лишь бы в завершение стало набело. Снова и навсегда. Последняя запись – пламенное сердце и жажда очищения! Словно рождение! Найдем чистовик! Пока бьется пульс – еще не поздно!

Это напутствие действующего лица в книги. Сейчас объясню, что случилось. Я – душеприказчик. Накануне своего таинственного исчезновения он обратился ко мне за помощью. Просьба: корректировать черновики. Как говорят русские, «odna golova – horosho, a dve – luchshe». Вместе, значит, проще. Работа над ошибками. Наиболее, получается, ответственное. Сам, дескать, не в силах. То и дело переписывает звездными ночами, а змей искушения, все-таки, заползает из сердца на бумагу. Клякса за кляксой – и злословная, и очередная рукопись в сундуке под замком. Неудивительно, что однажды обратился ко мне. Будто другому со стороны виднее. Спасибо за доверие. Но моя бумага не белее, чернила не светлее. Я не совершенен. – И это нормально. – Сказал мой литературный заказчик. – «Никто не благ, как только один Бог» Пойми правильно. Я не стал писателем. Мечта не сбылась. Но это не означает, что проиграл. Я хотя бы попробую стать хорошим человеком. А ты, пожалуйста, сохрани мой сундук.

Так я оказался душеприказчиком. Поначалу назвал новую книгу «Третье лицо». Ибо дневники велись от первого, «я», лица. А теперь – последнего. Я, биограф, с таким же именем, как доверитель. Всего лишь совпадение.

Кто я? Возраст? Вес? Рост? Цвет глаз и волос? Образование? Место жительства? Национальность? Хм… Разве столь важно для биографа? Он всего лишь в тени книжного персонажа. Даже зачем вопрос национальности? Родина человека – Божье, перво-наперво, Царство. И мне туда возврат запрещен. Но, как говорят русские, «mechtat ne zapretish». Что означает: давайте верить в лучшее!

Передо мной полный до края сундук. Самые давние листы пожелтели от времени. У бумаги своя осень. Листы соединены железными скрепками. О, сколько труда расшифровать почерк! Я, детектив, навел о нем справки в интернете. Выяснилось, что доля черновиков уже имеет журнальные и книжные публикации. Я, корректор, вмешался в дневники. Тексты, ясное дело, изменились. Я, душеприказчик, поначалу озадачен: чересчур записей! Как, спрашивается, совпадут в одну, по завещанию, книгу? Значит, большая часть останется в тени безызвестности. Ну и ладно. Если читатель и дегустатор заинтересуется, то разыщет некоторые и полные версии в интернете. Ну а в моем исполнение – краткое содержание его жизни. Я, душеприказчик, не затираю, не прячу, но обозначаю и подчеркиваю погрешности. Огромная часть доверителя – погрешности. Но все еще не тухнет вера на чистовик. Что, если, в итоге, получится?

Я, хранитель памяти, столкнулся и с другой трудностью. Черновики вразнобой, будто мозаика в коробке. Потрачены время и усилия, дабы склеить фрагменты биографии в летописном порядке.

Я, биограф, не просто-напросто, тяп-ляп, корректировал и переписывал черновики. «Doveray, no proveray», говорят русские. Их странное произношение «р» – словно рык медведя. Национальный акцент. «Doveray, no proveray». Что означает: должно уточнять сведения. Я так и сделал. К примеру, заказчик вспоминает писателя Вчеслава Дёгтева. Были, пишет, знакомы. Я проверял. Я нашел публикации моего персонажа о нем. Я спрашивал в литературных и московских кругах. Того писателя, говорят, после смерти подзабыли. Хотя прежде, считают, недооценили заслуженно.

Еще мой доверитель рассказывает, как приятель и драматург, Саша Гриценко, написал о них автобиографичную пьесу «Носитель». Ее наградили премией «Дебют» по литературе. Это у русских как бы наша Гонкуровская премия. Пьесу поставили в театрах. Я проверял. Такой случай, по архивам, действительно, был.

Заказчик также утверждает: неизлечимо болен. Я проверял. Я звонил в госпитали стран, где он был. И зря. Данные о ВИЧ-инфекции считаются закрытыми. В сундуке, тем не менее, я нашел документы, ввиду заболевания. Подтверждение, значит.

Дневники описывают «Butirskay» тюрьма. Своего рода русская Бастилия. Я посещал это место. Прямого самолета не было. Ибо война. Я добрался с пересадками. Я проверял – мой заказчик там был. Я опрашивал надзирателей и заключенных. Перед тем, правда, рассказал мой книжный замысел. Его тюремные воспоминания, да, соответствуют реальности. Но с оговоркой. Ну, не так, чтобы все соответствует. Я, впрочем, исправил. Я ведь душеприказчик.

Он, вдобавок, рассказывает о европейских тюрьмах, где был. Я проверял. Я туда звонил и уточнял и о нем, и о содержании дневников. Так и есть – там был. Но и тут с оговоркой. Везде тюремщики, словно хор, сказали, что условия содержания заключенных лучше, чем в дневниках.

Сверх того, он вспоминает, как прятался в поезде Брюссель-Лондон. Таким образом, пишет, проник на туманный альбион. Я проверял. Я спрашивал иммигрантов и авантюристов, которые тоже так делали. И что там опросы! В нашем городке Кале хватает иностранцев – охотятся на английский поезд.

Мой доверитель признается, что жил как бездомный в Париже и на Лазурном берегу. Я, следопыт, нашел тех, кто был с ним бок о бок. Спасибо – и подтвердили, и дополнили новыми воспоминаниями.

Я также уточнял другие сведения. О чем, впрочем, далее. Итого, после моих расследований уместно считать: книга по реальным событиям. Я, литературный открыватель, рассказываю о нем сокращенно. Должно сжать сундук в книгу. Всего лишь одну. Время и место действия – часовые пояса стран и надежд.

В ходе чернильной работы я, приемник, обнаружил в сундуке тайник, где завещание героя книги. Маленький абзац раскрывает произведение под иным и внезапным углом…

1

Я бы сказал, что наше знакомство – случайность. Но Всевышний есть. Слепого случая, значит, нет. Мы встретились. Хотя жили на разных концах страны. В летний отпуск я впервые отправился из Парижа в морской городок Антиб. Приятель советовал это место, потому что различаются пляжи. Обойдешь быстро. Маленький и уютный городок. Я выбрал пляж галькой. Песок – не то. Липнет к телу. Обычно остаюсь в тени, если беру зонт. Но местный каменный пляж огорожен крепостной и старинной стеной. Полдень – и солнце за ней. Тень от стены увеличивается. Так я прятался от света. Странный, конечно, случай для южного туриста.

И вот утро. Тени пока что не было. Я завершал мою повесть. Печатные листы разложены на гальке. Придавлены камнями. Ветер с моря. Того жди, разлетятся. Я исправлял текст ручкой. Изменения вносятся в компьютер. Печатный текст на руках вижу иначе. У меня, по крайней мере, так. Я увлекся работой. Некогда купаться. И стоит ли? Жалят медузы. Я берег себя. Столь увлекся повестью – не заметил, как обгорел на солнце. Красные руки и плечи. Еще без тени. Зря пришел утром. Догадывался, что завтра не вернусь. Ведь ожог. Можно бы сюда вечером. Что, впрочем, вряд ли. Слишком шумно. Молодежь под звездным небом пьет алкоголь и слушает музыку. Жаль, что не сентябрь, когда студенты и школьники на учебе.

Я собирал вещи в рюкзак. Ожог! Тем не менее, облегченно вздохнул. Текст почти завершен. Осталась пара часов работы за компьютером. Завтра отправлю издателю. В моих руках историческая повесть «Истины завоеватель». Время, когда российский император Поль (Павел) Первый и Наполеон, тоже император, заключают союз. Решение о совместном походе в Индию. По пути армия получает приказ о возвращение. Ведь государь Поль (Павел) убит. Поход отменен. Но был военный, который о том не знал. Ведь накануне попал в плен. Затем освободился и все-таки добрался в… Индию. Верил, что французы и русские уже там. На чужбине провел много лет. Возвращение на британском корабле в Санкт-Петербург. Он пишет новому российскому царю о путешествии. После чего наживает врагов среди его окружения… Через годы книгу-письмо случайно обнаружил искатель старинных книг. Вот какую повесть завершал, если вкратце о том.

Пора в отель. Ко мне подбежала маленькая собака. Лаяла и не кусала.

– Лулу! – Девушка ее позвала.

Наши взгляды пересеклись. Женская улыбка: белые, словно только что после дантиста, зубы. Я тоже ощутил улыбку на лице. Познакомился бы, а некогда. Много работы. Еще нужно связаться с издателем. Я спешил в отель. Возле пляжа он, будущий доверитель, зацепил меня плечом. Хотя безлюдно. Будто умышленно зацепил. Я вначале возмутился. Слово за слово – разговорились. Я обратил внимание на иностранный акцент.

– Я – русский. – Сказал он.

О, совпадение. Я сразу признался, что написал повесть, где герой родом из России.

– Вы умеете корректировать книги? – Спросил он.

Я задумался. Сомнения в себе. Плохо, если честно, владел грамматикой.

– В какой-то степени, да… Я не профессионал. Даже… далеко не профессионал.

– Но Вы пробуете. По чуть-чуть двигаетесь вперед в любимом деле. Я правильно понимаю?

– Да, конечно, так и есть.

– А чьи-то тексты корректировали?

– Да, случалось.

– Значит, Вы – душеприказчик.

– Почему?

– В книгу человек вкладывает душу.

– Похоже на то.

– У вас будет немного времени? Я хотел бы кое-что спросить.

Вообще-то занят. Издатель ждал повесть. Но я согласился на встречу с незнакомцем. Для себя согласился. Я решил, что перескажу текст «Истины завоеватель». Интересно, что скажет русский?

Вот, значит, как вышло, что ко мне попал сундук рукописей. Я бегло и выборочно прочел в отеле. Все не успел. Много ведь. Более того, трудно разобрать почерк. При следующих встречах я задал вопросы. Накануне отъезда хотел последнее рандеву. Очередные вопросы. Его телефон отключен. Исчез. Поэтому я вернулся в Париж без ответов. В ходе работы над этой повестью вопросы, естественно, прибавились.

Я отправил историческую повесть издателю. Вскоре о том забыл. Настолько увлекся новой, этой идеей. Зато Жак не забыл обо мне и назначил встречу. И без уточнений. Печатается? Или нет? Я волновался. Сборы на встречу. О, сколько раз взглянул в зеркало: чистая одежда и прическа. Я брызнул на себя парфюм. Но тут же снял свитер. Что, если запах неприятен Жаку? И это станет причиной отказа в печати? Я чувствовал жар. Неужели температура? Насморк! А если болею и заражу? Не станет ли и это причиной отказа? Глупая, в действительности, мысль. Должно, словно комара-кровопийцу, прогнать! Обычно я спокоен. А тут, странное дело, бес путал. Волнение! Еще только не хватало смотреть подошву. Не вляпался ли куда-либо? А вдруг и это, черт побери, не понравится Жаку? Я махнул рукой по воздуху. Прямо-таки прогнал комара. Без печати – ну и ладно. Займусь, решил, чем-либо другим! Я твердо решил. Невольно сжал кулак! Я присел за стол. Запись: намерение, дата. Иначе забудешь. Я случайно зацепил рукой настольную лампу. Качнулась. Вот-вот упала бы. Я во время ее схватил. Цела. Хрупкая керамика. Неважна стоимость. Это подарок доброго человека. Светлая память. Бесценна, стало быть. Разобьешь – и день испорчен. Даже солнечный день почернеет. И какой там идти на встречу! Но, к счастью, обошлось благополучно. Еще, значит, Жак, поговорим.

За окном дождь. Я искал обувь – чтобы не мокла. Кожаных ботинок нет. Я люблю животных. Но Жак о том не знал. Я обул кроссовки. И зря. Ноги промокли, когда бежал до метро.

Странно, что Жак назначил рандеву не то, что обычно – рабочее место. Наша встреча в дорогом ресторане. Я удивлен. Ведь после войны с русскими гуннами Жак экономил. Кризис! Разумеется, не все франки столь бережливы. Но Жак изменился. В ноябре одел свитер с длинным горлом – домашняя одежда. Ему жаль электричество и газ. Мылся в душе не дольше пяти минут. Дабы не превысить время повесил в ванной комнате секундомер. Горячая вода теперь дороже. Часто повторял, что скоро перейдет на холодный душ. Дескать, организм закаляеться, здоровье улучшаеться. Жак больше не водил автомобиль. Цены за бензин поднялись. Но всем объяснял, будто увлекся велоспортом. Полезно, говорил, для здоровья. Точно не знаю, но у меня есть подозрение, что он больше не наслаждается картошкой фри. Чересчур дорогое подсолнечное масло. И неужели отказался от мучных изделий? Часто повторял, что на диете. Конечно, далеко не все франки изменились, как он. И все-таки жизнь дорожает. Я не верил, что цены выросли из-за войны с русскими. Прямо-таки негде взять нефть и газ? Или пшеницу? А подсолнух? Планета богата ресурсами. На мой взгляд, капиталисты всего лишь ищут причину, чтобы повысить стоимость. Как мне однажды сказал знакомый немецкий бизнесмен Вильгельм: «Если бы не существовали русские, то пришлось бы их выдумать». И вот кризис. Естественно, я удивлен приглашению. И не абы какое, а за свой, как обещал Жак, счет! Это лишь подливало масло в огонь любопытства. На кону судьба моей повести.

Я осматрелся кругом в ресторане – словно музей. Древнегреческий стиль. Высокий, несколько этажей, потолок, где нарисованы мифологические существа. Мозичный пол. Колонны и арки. Обилие дневного света. Ведь огромные окна. Преимущество белых красок. Обнаженная девушка играла на арфе. Я тут впервые. И не по карману, и незачем. Странно, что вдруг пригласил сюда. Ведь, ну, все знают, экономный. Очевидно, кто-то другой оплатил встречу. Жак позвал официанта. Его заказ: курица по-провански. О, соблазн! Раньше я охотно съел бы. Ароматы: розмарин, тамил, чеснок, томаты и темные оливки. Тут, о, пальчики оближешь, и анчоусы, и жареный картофель! О, Жак, ну если сказать по-русски, «guba ne dura». Имеет, значит, вкус. У меня бурлило в желудке при виде национального блюда. Слюноотделение. А – нельзя. Дружба с животными. Но Жак о том не знает. Его совет.

– Попробуйте «шатобрийан».

– Я не люблю лук и эстрагон…

Бр-р-р! Говядина с кровью! Я опасался, что мое застольное воздержание сыграет роль. Отказ в печати? О, сколько литераторов забраковали, по причине индивидуальной неприязни! Ничего не изменилось со времен Вольтера! Так что я держал рот на замке, что я – друг животных. Что, если Жак – и не друг?.. Я излишне волновался. Моя душа была в этой книге.

Я выбрал «рататуй». Жак также заказал красное вино себе и мне. Уже ноябрь. Прохладно. Чуть раньше взяли бы розовое. В жару пьется холодным. Французская привычка – бокал за столом. Жак пил и хвалил мою повесть. Глоток – и комплимент. Еще – и опять словесный мёд. А я насторожен. Знаю, что опасайся ядовитую похвалу и спасибо суровым критикам. Жак допил вино. Комплименты иссякли. Улыбка пропала. Ближе к делу – нужны изменения в будущую печатную версию. Тут без подробностей. Я отказался. Текст на реальных событиях. Маленький исторический дневник путешественника расширен до повести. Жак, будто не слышал. Его взгляд застыл на двери. Можно подумать: уйдет. Серьезный взгляд. Я не видел его таким прежде. Огорчен моим отказом? Что ж, думал, была не была, расскажу очередной замысел.

– Вы не поверите! Я нашел сундук рукописей!

– Отчего же не верить? Я такие сундуки нахожу ежедневно. Точнее сказать, они меня ищут. Даже в отпуске. Если выберу необитаемый остров – найдут. В последний раз отдыхал в нашем Таити. Один графоман умышленно снял комнату отеля напротив моей. Чтобы затем вручить мне коробку рукописей. Это была коробка из-под телевизора. Он возомнил себя новым Жюль Верном.

– А если так и есть? Что, если новый Жюль Верн?

– Я не знаю.

– В смысле? Вы не читали?

– Таких, как он, много, а времени мало.

– А для меня имеете три минуты? Ну, чтобы выслушать замысел. Раз уж встретились.

– Давайте. – Через силу выдавил из себя.

– Я нашел сундук рукописей, где жизнь человека. Хочу переписать и сжать в одну книгу.

Минуту другую поведал содержание. Взгляд Жака по-прежнему не изменился: дверь. И вдруг серьезно посмотрел на меня.

– Знаете, я все-таки приобрету электромобиль. Топливо дорожает.

Вот о чем, оказывается, думал. Я потерял беспокойство. Напечатает или нет – ну и ладно.

– Ваша идея бесплодна. В России это называют «shilo na milo». – Последние слова я сказал на русском. Он, разумеется, не понял, о чем речь.

– Что это? Зачем говорите на другом языке?

– Я задумал новую книгу. Там русские поговорки остаются в латинице, без перевода. Пусть будет произношение.

– Зачем?

– Авторский знак.

– Но зачем? Я не понимаю.

– А зачем наш Пикассо бросил реализм, чтобы рисовать кубиками?

Молчание. И снова его загадочный взгляд на дверь. Словно что-то не договаривал.

– Я так и не понял… Что Вы сказали на русском об электромобиле?

– «Shilo, говорю, na milo». Электричество не будет бесплатным. Разумеется, последуют нововведения и осложнения. И будет…

– А знаете что! – Он перебил мою мысль. – Дурацкая идея: писать о русских! Что может быть глупее? – И по-прежнему смотрел на дверь. Будто не мне, а ей сказал. – Эти русские на улице меж собой шепотом разговаривают. Иначе услышат. Десять раз осматриваются прежде, чем сказать. Их пьесы не нужны нашим театрам. Русскую классику изымают в книжных магазинах. Я думаю… У моего электромобиля больше шансов, чем у Вашей книги. – Жаку вдруг позвонили на телефон. – Алле!.. Да… Да… Конечно, да… Вы срочно должны писать об этом… Не оттягивайте… Пишите… Мы напечатаем… Вы проснетесь знаменитым.

Я еле сдержался – уйти без прощания? Не то настроение, чтобы остаться. После телефонного разговора Жак весело спросил:

– Как все есть, на самом деле? Сколько платит русский? Стоит ли того? Наверное, это последний российский олигарх, у которого еще не все отобрали. И теперь надеется, что после книжной рекламы, премий, интервью его вдруг помилуют и не обанкротят. Я уже имел такие предложения. И вот что скажу…

– Стоп! Вы не даете мне ответить! – Я тоже грубо оборвал его слова. Голос повышен. Иначе не услышит. – Я взялся за дело бесплатно.

– Ого! Он такой хороший человек, что пишите о нем даром?

– Нет. Больше плохой.

– Тогда у Вашей книги есть шанс! Образ плохого русского ныне в цене!

– Он в конце исправился в лучшую сторону. Не так, чтобы на сто процентов, но исправился.

– Тогда чертовски безнадежная книга. Ноль шансов.

– Ничего страшного. Я напишу без шансов.

– И умрете бесславно.

Я не принял его фразу всерьез. Лишь бы слава Божьего Царства! Остальное – ничто. Земное – ничто. О том, разумеется, ему не говорил. Ну отказал мне. Ну и пусть. Есть, говорят, другие издатели.

После встречи я сидел на безлюдном берегу Сены. Моросил дождь. Холодный ветер. Когда не ешь мясо, то мерзнешь сильнее. Кругом безлюдно. То, что и нужно – одиночество. Собраться с мыслями – нужно. Я слишком думал о людях. Примут мою работу? Или отвергнут? Я вспомнил моего доверителя. Годы писал в сундук. Мало что из того опубликовано. Творчество, получается, для себя. Чтобы найти себя. Чистовик – и найти.

2

Первой рукописью в хранилище, если по летописному порядку, считается «Путеводная звезда писателя». Поэтому отсюда начало, как бы рождение моего персонажа на бумаге. А, значит, и первое упоминание в сундуке приключений. Негде рассказать целиком, о чем там речь. Ограничусь малостью. Витя вспоминает, что писатель Вячеслав Дёгтев стал для молодого мечтателя вдохновением и примером. Писателя по большому счету недооценили. Хотя, да, случалось, критики называли «русским Джеком Лондоном» и «лучшим рассказчиком страны». Он работал исключительно в жанре рассказа. На последний школьный год Витя пришел в его литературное общество «Окоём». Писатель отображен справедливым и честным. При подростке искренне рассказывал, что кое-где погорячился, сказал и написал лишнее. Далеко не всякий на это способен. Витя это со временем оценит. Потому что осознает, как можно быть храбрым перед людьми, но трусом перед самим собой. Писатель советовал вспомнить на бумаге о матери, которую Витя потерял в раннем возрасте. Я, душеприказчик, нашел в сундуке рассказ «Каменная мечта». Опубликовано в газете с литературно-российским названием. Там про Вячеслава Ивановича: «Есть у него свое особенное, что не выкинешь в могилу забвения. Будь он только летчиком, то и я бы заинтересовался штурвалом. До встречи с ним не писал. Лишь пробовал. Итого получается, что вдохновился его не книжной личностью». В рассказе Витя считает, как родной, воспетый писателем край, мог бы поставить земляку благодарный памятник или назвать именем улицу. Через годы губернатор, о, совпадение, Витин однофамилец, установит на доме Вячеслава Дёгтева памятную доску.

У моего доверителя всегда при себе фотография. Я, наследник, вижу копию в сундуке. Писатель широко и добро улыбается. Блеск в глазах. На обратной стороне молодой человек сохранил напутствие: «Не женись рано. Дети непризнанного писателя – сироты при живом отце… Настоящее искусство рождается, когда не оплачивается вообще… Не унывай и не останавливайся, работай и сделай книгу. Чего и будет достаточно. Такая книга, как локомотив, повезет за собой все, что написал и что напишешь потом». Витя сбережет фотокарточку не просто в дорожной сумке. Сбережет образ, да, не идеального, но яркого человека. Сбережет в своем сердце. И спасибо за то. Иначе бы не задумался чистовик. И пусть даже не справимся превосходно и светлее солнца. Значит, попробуем еще раз. А то и еще, и снова… Если, конечно, время, о, часовая стража, позволит.

Накануне смерти писатель бескорыстно содействует Вите поступить в Литературный институт имени Горького и охотно знакомит с редакторами в столичных изданиях. Хотя молодому человеку, если всерьез, нечего публиковать. Талант в себе не видел. Ну, пишет – ну и что? Миллионы людей пишут. И лишь таинственная звезда не давала покоя.

В последний раз они виделись около воронежского кинотеатра «Спартак». Безветренно, солнечно и снегопад. Вячеслав Иванович подписал ему новую книгу «Карамболь» с пожеланием успеха. Вскоре произошел их последний разговор. Витя позвонил из телефонной будки. Это на почте, возле студенческого общежития. Молодой человек, девятнадцать, признался, что заражен ВИЧем и не представляет, как дальше жить. Писатель дал совет. И через считанные дни умер по причине инсульта. Витина новость, конечно, здесь не при чем. Всего лишь совпадение. «Боже, храни казака своего». – Отпевал священник на похоронах. Солдаты дали оружейный залп.

Писатель был верующим. Однажды батюшка заметил Христа в его рассказах и советовал жизнь священнослужителя. «Не могу. Я – грешник». – Ответил писатель.

Добавить бы еще о том человеке, а нельзя, а негде. Я, душеприказчик, ограничен размером книги. Всего лишь одной. Но должен признаться. В сундуке, помимо книги «Путеводная звезда писателя. Первое дыхание», хранятся наброски повести с названием «Ё, Второе дыхание». Это продолжение рассказов Вячеслава Дёгтева. О том, как затем складываются судьбы его героев – и вымышленных, и настоящих. А также есть замысел «Третье дыхание».

Трилогия, впрочем, не относится к биографии доверителя. За исключением лишь первой книги. Поэтому без комментариев.

Тем не менее, они, оба, разные. Молодой Витя не столько мечтал творить приключенческие романы, сколько в них жить! Это сбывалось уже в студенчестве, о котором рассказывал скудно. Зато кое-где поведали о нем. Я, сыщик, провел маленькое расследование.

Выяснилось, что однажды приятель, Саша Гриценко, написал о нем пьесу. Название «Любовь обнимает смерть» вскоре изменилось в «Носитель». Любви и погибели, как выяснилось, не было.

Автобиографичная пьеса Вите не понравилась. Но его, девятнадцатилетнего, не спрашивали, когда драматурга награждали премией «Дебют». Я, розыскатель, откопал во всемирной паутине аннотацию пьесы: «В одной комнате живут 25-ий Александр и 19-летний Витя Гусев. С ними периодически подсыпают (от слова «спать») хорошие девочки Катя и Люся. Так что по общаге даже ходят слухи, что они живут вчетвером шведской семьей. По ходу развития пьесы создается впечатление, что все к этому и идет. При этом тянутся однообразные будни с пьянством и бесцельным существованием, где вместо настоящей любви какое-то запутанное, а зачастую и циничное чувство. И вдруг Витя Гусев узнает, что болен СПИДом. Он не сразу решается рассказать обо всем друзьям. И здесь начинается главный психологический конфликт пьесы». Так написано в аннотации.

Молодому Вите пьеса не понравилась. С драматургом состоялась дуэль. И тот давний случай упомянут не потому, что мой доверитель, в отличие от драматурга, выставлен только отрицательно. Витя (чего греха таить – раз уж эта книга граничит с исповедью) хуже, чем там рассказывается. Так, согласно дневникам, о себе начертил. И о пьесе я пишу не по причине вступительной рекламы. Упоминание – дабы кое-что завершить. В конце пьесы Витя будто бы избил студентку, которая сделала на него донос ректору и писателю Сергею Есину. В реальности, та девушка подошла к Вите после его отчисления и публикации пьесы. Она грустно сказала: «Здравствуй. Пожалуйста, передай посылку в твой город. Я слышала… Ты уезжаешь» – «Да, я передам. Не волнуйся». – «Спасибо». Ясное дело, посылки не было. Оба всего лишь поняли, как прежде болтнули лишнее. Что со всеми случается. Вот о чем я, душеприказчик, прочел в дневниках. А также другое прочел. Мой доверитель приносит извинения автору пьесы. Ведь побеспокоил его девушку… Молодой и глупый Витя не предвидел, как тот примет это близко к сердцу. Хм… Извинись Витя раньше – неужели выглядел бы в пьесе добрее и чище? Уже и неважно. Я, биограф, искал Сашу Гриценко. Выяснилось, умер. Я, тем не менее, отправил ему предложение о дружбе в социальной сети. Узнает ли о том? Разумеется, да.

3

Я, Витин биограф, мало нашел в сундуке о студенческих воспоминаниях. Потеряно? Разве что запись о его последних событиях в горьковском институте и первой, маленькой тюремной экскурсии. Рукопись называется «Во мне часовая бомба». Хотя несколько изданий опубликовали, странное дело, под иным и одноименным с той пьесой заголовком – «Носитель». На полях старого черновика со временем автор признается, что уничтожил бы текст. В том числе интернет-версию. А не знает, как это сделать. Ведь где-либо не дописал. Или, хуже того, глупо исказил происшествия! Повезло, что в сундуке сохранилось напутствие, как должно переписать и в каком свете выставить. Я, корректор, хоть и право имею, а не успеваю и не изменяю целиком. Нет времени и ограничен размером книги. Всего лишь одной. Я вижу запись, как десятая часть повести «Носитель» ему по вкусу. Зато остаток, девяноста процентов, охотно бы утопил в серной кислоте. Но такое средство в аптеке не купишь. Ну да ладно – поправимое дело. Отныне у него есть я, литературный соратник. Договор заключен. Я закатываю рукава. Я исправлю злосчастный дневник. Не то, чтобы случай безнадежный, но существует легче.

Согласно завещанию – вступление. Пусть, мол, чистовик начинается на том, где впервые просил у Бога помощи. Но маловерный не смог, не взял. И не сможет потом. И вот начало. У русских есть поговорка – «beda ne prihodit odna». То есть проблемы, случается, сыпятся в множественном числе. Мой доверитель вдруг ощутил это на себе. Уже и не знал, куда спрятаться от неприятностей. «Ни в чьих глазах не нахожу приют» – Здесь, в рукописи, приклеена вырезка из стихотворения поэта Сергея Есенина. Ноги, будто сами привели в маленький храм возле кинотеатра, где метро «Pushkinskaya».

Он слышал о Всевышнем, но Его не чувствовал. Перед зажжённой свечой не говорил проблемы. Все и без того сказано. И не просил денег, славы, здоровья. Всего лишь – продолжить образование в институте. Хотя бы чуть-чуть. Не то настроение на отъезд. Запись в дневнике: «Руки на все, как говорится, опускались. Отчислен за два экзамена. Могло быть хуже. В остальных предметах тоже слаб». Еще уточняет, что уроки латыни и старославянского наводили скуку и сон. А потому брал в библиотеке книги о далеких мирах и читал на последних рядах. Конечно, так не всегда. Бывало, интересные лекции, когда мог захлопнуть своего «Незнайку на луне» и устремиться в дискуссии с профессорами в очках. Преподаватели, разумеется, делали замечания, ввиду множества грамматических ошибок в сочинениях.

– Это авторский знак. – Объяснял Витя.

Вдобавок, ляпнул о ректоре лишнее. Неважно: донесли или нет? Я, душеприказчик, говорил ему, что в себе ищи грехи, а не у других. Неудивительно, что экзамены провалены. И теперь ему бы остаться. Дело не в дипломе. Отъезд сложен. Ведь не то настроение. Я, биограф, видел и хуже. И все-таки, что правда, то правда: ему не везло. Поначалу заразился ВИЧем от однокурсницы. Затем утрата Вячеслава Дёгтева. Накануне смерти писатель советовал перевод на заочное обучение. Потому что не нравился ректору. Лучше бы глаза не мозолить. Витя так не ушел. Хм… Что, если писатель не умер бы? Вероятно, обругает и пошлет его, куда подальше? Или защитит? И Витя останется в столице? Будет модным литератором? Редактором в газете? Серийным литературным критиком? Если бы да кабы – уже неважно. Мой доверитель рад судьбе. Тем более, что иначе бы мы не встретились. Ну а тогда огорчен – отчисление. Вдобавок, пьеса. Витя настаивал, чтобы приятель не выставлял проблему напоказ. Со временем понял, что угрозы и требования того не стоят. Можно ведь просто, человечески разговаривать.

И вот просил в храме, чтобы его оставили в покое. Хотя бы временно. Как ни странно, мгновенный ответ. Он переходил дорогу от церкви. Вдруг, так называемая, интуиция сказала: «Обернись!» Оказывается, посередине дороги стоял такой же молодой парень. Схожесть: серые глаза, русые волосы, телосложение. Но в грязной одежде и головой в крови. Ему недовольно сигналили машины и объезжали. Почему-то не двигался. Опасно – могли сбить. У студента заискрилось желание: помогу! И окаменел. Точно и не понял, отчего так? И не испуг опасных автомобилей. Тогда что? Неужели безумие: люди осудят? Спасает бомжа – осудят? С виду тот парень выглядел бездомным. Витю остановил другой, внутренний голос. И не тот, что заставил обернуться. Чужой голос.

Я, обладатель рукописей и секретов, не видел данный фрагмент в печатной версии. Витя поздно придал тому значение. Вот и зачеркнул важное признание в дневнике. Зато вспомнит, когда сам продолжительно станет бомжом. И допишет по прошествию времени: «То было маленькое испытание. Встречные люди подобны зеркалу. Я тоже грязен и ранен, однако душой. Человек на дороге похож на бомжа. Но и я просил, чтобы не лишали места жительства. И как, спрашивается, просить помощь Всевышнего, если сам не помогаешь? Естественно, через час ректор института отказал в поддержке. И земное начальство, разумеется, тут не при чем». Столь странное размышление есть в рукописи моего заказчика. Крайне даже странно.

Он много думал о болезни. Запись в повести «Носитель»: «Слышал признаки заражения, когда шейные лимфоузлы не болят и не исчезают. Их обнаружил на себе. Жизнь, казалось, закончилась, словно едва исписанный лист». Не догадался, как жизнь еще не начиналась. Листы будут, но, увы, черновики да и только. Я, исследователь, вижу пометку в рукописи: благодарность болезни. Иначе бы много не увидел под иным и полезным углом. Впервые задумался о ценности времени и про то, что оставит после себя. Его рассказ «Потому и грустно» написан в те дни и опубликован журналом с современным названием: «Время бежит. Казалось, вчера я был ребенок, который пошел в первый класс, позавчера родился. И что к сегодняшнему дню успел сделать я? И что вы, люди?»

Печатная повесть «Носитель» начинается так. Мой доверитель просыпается утром. Нужно в больницу. Дабы узнать результаты повторных анализов крови. На подушке, согласно повести, остались длинные рыжие волосы. Я, детектив, опрашивал давних постояльцев того общежития. Они утверждают, что автор-Витя под неудачным псевдонимом ошибся. В действительности, другой цвет: русый. А имя подруги, как выяснилось, изменил. Ведь мир слухами полон. Его отчислили – иди, куда хочешь. А ей оставаться. Витя не рассчитывал на известность, но хотя бы маленькую публикацию автобиографичной повести ожидал. И другие странности. Я, жизнесказатель, не уверен во временных совпадениях. Я не просто читаю, но и проверяю. Я навёл справки в том институте. Вынужденно представился французским репортером. Имитация нормандского (родина Гюстава Флобера) акцента. Иначе, того жди, не заговорят. Отличительная черта русского характера – молчаливые. И вот справки. По архиву, мой заказчик отчислен не весной, как утверждает документально, а осенью. Точно уже не узнать, где пропадал. Есть данные: телефонный курьер в столице и рыбак Черного моря. Дневник о том содержит чересчур неразборчивый почерк. И я не уверен, что относится к тому периоду жизни. А потому в книгу не добавил.

Я, душеприказчик, вдыхаю рукопись, где он проснулся в студенческом общежитие. Пустая комната. Она ушла на учебу. Редко пропускала занятия. За дверью, в коридоре студенты спешили в институт. Ему не до подъема. Казалось, пол обожжет или уколет. Ведь пора в больницу, чтобы сдать повторные анализы крови. Тогда как первые уже показали: заражен.

Он спешил на улицу. Рассеянный до того, что не отвечал на приветствия знакомых. Спустился в метро. Задумчивый и по-прежнему рассеянный. В вагоне держался за поручень. Фрагмент черновика: «Странное дело, не помнил мыслей даже мгновение назад. Удивительно, что не проехал нужную станцию. Затем автобус: трижды ошибся. Нет бы смотреть номер – забыл. Слишком рассеянный».

У входа в больницу зажег сигарету. И тут же выбросил. Пальто сдавал в раздевалку. Вспомнил, что нет петельки. В институте подобная одежда вне приема.

– Не беспокойтесь по мелочам. – Сказала гардеробщица и дала номерок.

В светлом кабинете докторша открыла журнал. Поиск его фамилии. Компьютера еще в массовом пользовании не было. Журнал – здесь не один стержень опустошен. Большинство фамилий подчеркнуто красным фломастером. Витя вообразил: сейчас обрадует, что здоров. Умирать, значит, не придется. Он смотрел в журнал. Его фамилия подчеркнута ярким…

– У Вас не очень хорошие повторные анализы. Обнаружена ВИЧ-инфекция.

Её слова обожгли. Минуту ничего не произносил. Насчет минуты, впрочем, не уверен. Ибо вдруг выпал из времени и пространства. Затем в голове каруселью крутился вопрос: ошибка? ошибка?

– Не волнуйтесь. – Она продолжала. – Это еще не конец жизни.

Спросила – известно ли, как заразился? И от кого? Витя назвал имя и фамилию бывшей однокурсницы. И спросил:

– Можно посмотреть, чтобы убедиться?

– Нет, мы не имеем право разглашать такую информацию. Это конфиденциальность.

Докторша рассказала о лекарствах. Не способны вылечить навсегда, однако и срочно умирать необязательно. Советовала отъезд домой, в провинцию. Должно встать на медицинский учет: раз в полгода сдавать анализы крови. И ждать, и хладнокровно, когда в скором будущем назначат лечение. И от дома лучше далеко не уезжать. Мало ли что? А вдруг СПИД?

Витя расписался в уведомлении: извещен о болезни. Докторша предупредила, что желательно молчать. Люди, пусть и не все, опасаются таких, как он.

Больницу покинул не сразу. Растерян и оглушен. В коридоре взял пару бесплатных брошюр о СПИДе. На улице ливень – промок. До остановки не торопился. Без сил. Чувство, будто упадет и не встанет.

День за днем. Не мог взять в толк, отчего вдруг столько невезения? Но вскоре собрался с воспоминаниями. Будто мозаика – единая картина. Все, оказывается, обыкновенно. Знакомство с девушкой лет на семь взрослее. Соседи на этаже в общежитии. Вначале учились на одном курсе. Выглядела грустной. Что-то, видно, случилось. Однажды после близости просила о заключение кратковременного брака. Хотя едва ли знакомы. Теперь понял, в чем дело. Таким образом хотела страховку, если догадается, от кого заражен. Второй раз ее встретил через полгода. Заочное обучение – приезд на экзамены. Сказала, что он плохо выглядит. А также совет об анализах на ВИЧ. И не так, чтобы Витя пессимистично выглядел. Лицо всего лишь покрылось прыщами. Вероятно, потому что любил сладости. Намекнула неспроста. Очевидны заражения (число множественное) по цепочке. Он жил с девушкой. Ей восемнадцать. У обоих одинаковые имена – Екатерина (Катрин). Старшая училась на факультете драматургии. Витя затем услышал, что написала пьесу. Там героиня больна СПИДом. Еще читатели поведали, будто есть паренек. Ну очень похож на Витю визуально и поведением. В конце пьесы происходит взрыв. Живым остается лишь этот паренек. Он, стало быть, делает послесловие. Витя, однако, если верить дневникам, хотел, чтобы в живых остались все. Также вижу заметку в черновике по прошествию лет. Мой доверитель искал старшую Катерину. В интернете не встретил. Искал, дабы сказать, что обид не держит и любит как сестру. Витя однажды прочитал, что в Царствие Небесное с багажом обид не поднимешься. А как, спрашивается, скинуть этот груз? Избавляются, говорят, прощением. А добрыми делами надувают воздушный шар любви. Витя слегка верил в то. И даже капельку исправился. Что, разумеется, не результат. Можно взлетать долго и усердно, а в мгновение упасть и разбиться насмерть. Хрупкий воздушный шар жизни.

В ближайшее время узнал, чем заражен. Больничные книжки. Оказывается, несколько лет вирус не проявляется. Без особенных, получается, признаков. Носитель не подозревает, как способен заражать. А насекомые, вроде клопов и комаров, не распространяют опасности. Заражение при поцелуях, объятьях и рукопажатиях невозможно. Ему охота выговориться. Ошибочное предчувствие: станет легче. Он рассказал о диагнозе драматургу. У того парня при себе не было сундука рукописей и графомании. Зато какой-никакой блокнотик, потрепанный, имелся. Сразу вдохновился на пьесу!

Еще он говорил с другим приятелем, когда зашел в гости. Тот жил с женой и годовалым ребенком.

– Неужели все безнадежно? – Сказал друг. – В Африке, говорят, чуть ли не каждый этим болеет. И ведь живут как-то.

Витя поначалу решил: друг сказал не о том. Ну, дескать, все умрем. Кто-то раньше, кто-то позже. Гость не открывал перед ним ширму медицинских обстоятельств: есть лекарства. Друг советовал окончание учебы. Какой смысл в дипломе, если, вероятно, не успеешь применить? И также не знал, что институт уже бросил Витю. И наоборот не получится. И все бы ничего, но передал разговор жене по телефону, когда ушел в соседнюю комнату.

– Семья. Нельзя скрывать. – Объяснил.

В печатной версии не упомянул момент, когда затем другу звонил отец.

– Да… Да… Да… Он уже уходит.

После телефонного разговора – напряженное молчание. Витя догадался, чем озадачен. Начал сам:

– Ну, я пойду.

– Извини, что так. У меня ребенок… Семья против, чтобы ты оставался. – Он произнес отрывисто, через силу.

Я, секретовед, вижу в дневнике запись по прошествию лет: считает его другом. Все, дескать, хорошо.

Не сразу признался своей девушке. Хотя стоило торопиться. Однажды нашла в шкафу книги о болезни. Забыл спрятать. Еще прочла в компьютере текст под названием «Обреченные». Где молодой, как он, человек заразился ВИЧем и не предупредил возлюбленную. Не успел. Потому что его сбил автомобиль. Фрагмент рукописи, которая тоже пылится в сундуке: «Последнее, что он успел – вытянуть открытый зонтик перед «Жигули» неизвестной модели. Словно зонтик способен остановить атаку… С дерева упал последний осенний лист».

– У тебя все в порядке? – Спросила она.

Можно выкрутиться: на улице давали книги прохожим. Взял, а затем вдохновился на рассказ. Но какой смысл откладывать разговор, если этого не избежать? Тем более, что пора уезжать в провинцию. Должно рассказать. Вдобавок, по слухам, на пьесу уже пишут газетные рецензии. Скоро, говорят, публикации. От других, значит, узнает.

Витя вывел ее на улицу. Прогулка. Ночью в сквере безлюдно. Его посетили разные чувства, когда шли. В груди тепло – надежда, что не осудит. Или, наоборот, сердце щемило. Что, если станет ей ненавистен? И вот двое присели на скамейку. Витя осмотрелся – нет ли кого-либо поблизости? И – ни души. Поздно ведь. Через минуту обо всем узнала. Взгляд девушки не выражал чувств. Сказала, что его не винит.

Печатная повесть утверждает, будто подруга уехала в Саратов. Хм… Раз уж тут работа над ошибками, то давайте на чистоту.

После грустной новости она переехала в свою комнату на этаж выше. Хотя его так, чтобы совсем, не бросила. Со временем понял, что не боялась слухов и заражения. Витя слишком огорчен. Ей не по силам взбодрить его душу. Потому и ушла. Вскоре забудет ее лицо. Однажды подарила ему свою фотокарточку в рамке. Витя, дурак, при странных обстоятельствах разбил стекло. Фотография затем потерялась. Лицо и фамилию забыл. Хотя стоило найти, чтобы сказать благодарность. Сделай так вовремя, разумно и чистосердечно, вероятно, осталась бы с ним. В печатной повести Витя не нашел сил признаться, что должно вести себя иначе. Не обстоятельства делают из людей неудачников, а то, как ведем себя в обстоятельствах. Завещание повести для меня, душеприказчика: «Твоей редакции текстов мало. Пожалуйста, найди ту женщину, младшую Катю и отдай мой подарок. Я не успел». Маленький квадратный предмет (коробочка?) обернута фиолетовой бумагой и завязана блестящей лентой. Я, наследник, не знаю, что внутри. Я не открывал. Это для Катрин. Кто знает – что, если увидимся? Где ты? Поиск продолжается…

Наступила его последняя ночь в общежитие. Из окна видно Останкинскую башню. В коробку из-под телевизора складывал вещи: книги, одежду, посуду. Оставит здесь. Со временем привыкнет, чтобы все помещалось в одну сумку.

Ночью не по себе. В голову лезло плохое. Общежитие наполняла тишина. Соседа не было. Тот давно снял квартиру с девушкой. Витя нашел в шкафу бутылку водки. Черновик не уточняет, каким образом туда попала. И что за марка? И тоже не уточняется. С кем, думал, выпить? В коридоре грубо спросил однокурсника:

– Не хочешь со мной «накатить»?

– Нет уж, спасибо… Ты, говорят, уезжаешь.

– Да.

– И куда теперь?

– Не знаю. Посмотрю. Хм… Можно куда-нибудь… корреспондентом в газету.

– Ага. Там своих акул пера хватает. Большая конкуренция. К себе не возьмут.

– Тогда я буду писать бесплатно.

– Они тебя побьют. – В его взгляде блестела насмешка. И ничего, кроме того.

– Как они меня побьют? Я же боксер… Ну так что? Выпьем?

– Нет, спасибо. Мне, в отличие от тебя, завтра на учебу. – И тихо спросил, когда зашел в свою комнату, но еще не запер дверь. – Скажи… Если такой боксер, то почему всегда с побитой… лицом. – Вероятно, хотел, да не сказал «рожей». – И даже был с перебинтованной головой!

– Меня тогда палкой ударили со спины. Это нечестно. – Важно, будто герой, сказал Витя. Но вдруг вспомнил, как это было. Согласно секретному дневнику, развернулся, чтобы убежать. И… не успел. Вот как его, значит, ударили со спины. Витя продолжал. – А в синяках, потому что некогда защищаться. Я всегда иду в атаку. А мои оппоненты, случается, наносят контрудары. Ты понял? Или как?.. Ну и что? Выпьешь со мной?

– Я, наверное, вообще теперь пить брошу. – Он хлопнул дверью. Щелкнул замок. Теперь ядовито добавил. – Тебе, Витя, все легко давалось…

Печатной версия не упоминает тот разговор. А я, биограф, оставляю.

В комнате он осушил стакан за несколько глотков. Спешно, будто внутри тушил огонь. Водка быстро ударила по голове. Легкий озноб. Мышление тормозилось. Чего и хотел. Скоро, естественно, в нем выросло озлобление за неудачи. Все, казалось, крошится и сыпется. Уже и не понимал, на кого злоба и как быть? В первую очередь пострадало то, что под рукой. Бросил в стену магнитофон – разбился. Следом зеркало – на осколки. Чайный заварник полетел в стену. Разбился. Дневники, правда, оставляют вне страниц, из какого материала хрупкий заварник? При ударе о стену послышалось звонкое «дззынь». В нем оставался чай. Отчего на обоях расплылось пятно. Похоже на карту неизвестной страны. Рассеялись осколки. Дальше – больше. Он швырнул в стену икону. Ему ошибочно казалось, что найден виновник бед. Из повести: «Ну, конечно, Господь. Почему именно я наказан?» Глупая, конечно, мысль. Ведь бывает гораздо хуже. В черновике, на странице, где этот вопрос, приклеена или книжная, или газетная вырезка. Печатные буквы: «Кого любит, того наказывает». Еще много раз найду эту фразу в сундуке. Ну а тогда он думал иначе. Время утратило смысл. Осколок зеркала впился в пятку до боли и крови. Сел на кровать. Вынул из пачки сигарету и зажег. Вдох – и понял, что курит фильтр. Вспомнил, как хотел: к черту сигареты, довольно!

И вдруг стук в дверь. Это охранник. Ему жаловались: кого-то убивают.

– Им какое дело? Их, что ли, убиваю! – Крикнул пьяный Витя.

– Слушай! Я не хочу тебя выгонять уже сегодня. Ночуй тихо, а завтра уйдешь.

Разумное предложение. Мог этого не делать. Больше Витя не шумел. На сердце по-прежнему тесно и душно.

4

На другой день ушел. Будто все против него. Даже погода. Ветер и мелкий, назойливый дождь. Куда не иди – бьют в лицо. Витя одел на голову капюшон куртки. Брызги из-под машин плевали в него. Сколько раз чудилось, как рядом проходит бывшая подруга. Из дневника: «Сердце билось спешно и благородно. Шел за прохожей. В надежде не обознаться. И трижды ошибся». Я, душеприказчик, его не понимаю. Сердце, пишет, билось. И так и этак, пишет. Но, странное дело, звонить и сказать десяток добрых слов не догадался.

Он прятался от непогоды в магазинах, вокзалах, транспорте. Деньги таяли. С отъездом не спешил. Ему нравилась Москва. Третий Рим нравился. Не исключен шанс найти жилье и работу.

И вот приятель дал адрес платного общежития. Витя сразу туда направился. От метро ехал на маршрутке. Увы, пробка – длинная очередь. Был вечер. Люди возвращались домой после работы. Дождь усилился: пулеметная очередь. В какой раз упрекнул себя, что не вернулся в родной Воронеж. И заранее ясно: там тоже расстроится. Чересчур, дескать, быстро эвакуировался.

Общежитие, как бы отель, возле остановки. С виду обычный, трехэтажный дом. Обычный, потому что кругом такие же здания. На пороге ссорились пьяные мужики. Догадался: рабочие. В повести записал, будто «его преследовали злобными взглядами». Но я, биограф, сомневаюсь. Вероятно, это почудилось ошибочно. Мой доверитель всего лишь устал. Такое самочувствие – едва ли привидеться кругом хорошее. В дневнике сразу записал: «Ну и ладно. Сюда на день другой. Проездом». Оплатил ночь. Комендантша дала постельное белье. Ожидание в коридоре. Затем попал в темную комнату. Свет не включал. Слышался храп. Двухъярусные койки напоминали студенческое общежитие. В тюрьме еще не был. Поэтому сравнивал со студенческой комнатой. До тюрьмы остается чуть-чуть, считанные страницы этой книги. Витя заметил свободное и верхнее место. Лег в одежде. Деньги, мобильник, паспорт оставил в карманах. Кругом незнакомцы. Того жди, обворуют. А ведь недавно был менее насторожен. Детство заканчивалось. Позже, однако, вернется. Накрылся с головой одеялом. Уснул не сразу. Припадок оптимизма. Все, дескать, наладится. Учеба еще будет! Другой институт? Почему нет? И ладно, что третий по счету. И вдруг, и взлетел в облаках фантастических из области, где сам придумал, сам поверил. Мол, какой особенный – везде любят и ждут. Наивно, зато успокоило, дабы уснуть. И так и будет. Третий институт будет. Но это потом. А тогда был жуткий сон. Отчего разбудили соседи:

– Не шуми. Нам вставать рано.

Во сне, оказывается, крикнул. Вскоре уснул. И снова, странное дело, тот же сон. Я, дневниковед, не переписываю, что именно видел. Пусть хранится в забытой и печатной версии.

Проснулся в девять. Коснулся карманов с тревогой. Все на месте. Люди ушли. Вероятно, работа. Пахло жареной картошкой. Рядом, значит, кухня. Он голоден. Зеркало на стене – выглядел усталым, бледным и худым. Под глазами круги. Хотя проснулся только что. Казалось бы, отдых. Грустно видеть, в кого превратился. И это за последнее время. Молодой человек не знал: случается хуже. Я, хранитель, нашел в сундуке запись: «Радуйся, что у тебя не хуже. Благодарный человек ни в чем не нуждается. Всегда и при любых обстоятельствах есть за что сказать жизни спасибо».

В комнату пришли двое ребят в черных кожаных куртках. Впрочем, насколько то была кожа дневники не уточняют. Возможен, дермантин. Ибо Витя не проверял зажигалкой.

– Привет! Имеешь телефон? Дай позвонить!

Доверчивый Витя дал мобильник. Примитивная, чуть ли не ретро, модель. На таком разве что в тетрис играть. Ребята удивленно вертели технику в руках и вопросительно переглядывались меж собой.

«Тетрис» их явно не интересовал. Юный Витя, как и пост-юный, игнорировал прогресс. Новейшую аппаратуру не покупал. И это в данном случае его спасло.

– А ты спортом занимался?

– Ага. – Кивнул Витя. – Боксом.

И чуть ли не добавил важно: «Ты, наверное, меня встречал на афишах, что расклеены по улицам без фонарей!»

– Оно и видно… Опухший нос.

Я, душеприказчик, нашел в сундуке спортивную грамоту: второе место до пятидесяти четырех кг, турнир Центрального района в городе Воронеж. Так уж совпало – в его весе участвовало только двое. Вот как стал «серебряным» призером на районе и поднял свой авторитет в школе. А также есть грамота, где третье место в городе. Я, душеприказчик, наводил физкультурные справки и опрашивал свидетелей. Невероятный, оказывается, случай в тот, спортивный день. Много страшных бойцов его веса, до шестидесяти кг, не доехали на соревнование. Проблема с транспортом. Хм… Неужели Витя добрался пешком? В итоге мог сразиться в финале за первое место с мастерами перчаток. Но и тут – и случай невероятный. У моего доверителя произошло расстройство желудка. Поэтому всего лишь третье место. Школа того не узнала. Витя проявил молчание. И эти гости тоже не узнали. Дневник не читали. И зачем, когда изобретен телевизор? Ребята грустно вздохнули, вернули мобильник и ушли с глаз долой. И не потому, что Витя официально представился боксером. Слишком дешевый мобильник, чтобы грабить.

Комендантша огорчила: все места заняты, оплачены. Впрочем, денег мало. Смутно представлялись ближайшее будущее. И это не дальше вокзала. Дождь брызгал косыми струями. Под ногами хлюпало. Желтые листья срывались с деревьев. Ему ошибочно казалось: никому не нужен. Я, биограф, нашел запись на полях черновика: «Успокойся. Богу нужен. Возьми себя в руки. Бывает и хуже». Он бесцельно бродил по лабиринтам спальных районов. Над ним тяжесть свинцовых туч. Смотрел вверх и прошептал, но с болью, что вышло громче, нежели крик:

– Боже, почему ты забыл обо мне?

Господь, как ему ошибочно представлялось, молчал.

Ночью холоднее. Порывистый ветер. Свет в окнах. Запись черновика: «У кого-то есть дом. Кто не подозревает о счастье. Доступно обыкновенное: телевизор, книги, объятъя с женщиной». Вскоре перед глазами воображалась лишь кровать. В зал ожидания на вокзале не впустили. Туда по билетам. Не его случай. Жаль. Там согреешься и уснешь на стуле.

5

Я, очевидец, пропускаю историю о том, как Витя очутился в тюрьме. Я умалчиваю, почему с ним оказались легкие наркотики? В печатной версии повести «Носитель» не целая правда. Черновик утверждает: глупая история, того жди, побеспокоит одного человека. Отчего есть инструкция: запись о том сжечь! Странно, что сам не сделал. Ну да ладно. Спичек не жалко. Я, наследник, подверг листы языку пламени – и дело с концом. Секрет уничтожен. Пепел, конечно, развеял. А тому человеку я дозвонился и передал извинения моего доверителя.

Его тюремная экскурсия начинается в метро. Там постовой спросил его документы. Витя дал паспорт и студенческий билет.

– Наркотиков нет? – Спросил милиционер. Тогда еще не переименовали в полицию.

– Было бы угостил. – Витя сразу пожалел за глупую шутку.

– И все-таки пройдем, чтобы удостовериться!

В ходе обыска постовой нашел пакет с травой.

– Это что?

Витя, согласно печатной версии, ляпнул очередную глупость. Я, корректор, это скрываю. Бумага не все стерпит. Витя догадался, что влип. Сверкнуло желание: «Беги!» И это невозможно. Постовой закрыл собой выход. И это безумие. Ведь не угрожал серьезный срок. Бежать – незачем. Вскоре прибыло два оперативных работника милиции. Сокращенно такого сотрудника называют «oper».

– Чем занимаешься?

Витя рассказал о себе коротко. С хорошей, разумеется, стороны. Как честный гражданин учится на отлично в Литинституте. Из печатной версии: «Почему бы не обмануть, если студенческий билет при себе?» Витя даже чуть было не соврал, что замешан с Букеровской премией. Но промолчал. Вряд ли «oper» о подобном слышал. С таким же успехом рассказывай о планете Альфа-Центавра. Чужая, словом, публика. Пыль в глаза не получится. Значит, остается лишь стишок «Тишина».

– В Литературном говоришь? А «косяк» зачем? Чтобы лучше писалось? – «Oper» захихикал. Казалось, сам под травой.

Витя и тут мог высказаться! Дескать, классики, в том числе поэт Александр Блок, вовсе писали под кокаином! И снова молчание. Не то жди дополнительный обыск. И будут, конечно, искать не стишки Александра Александровича!

– Короче! – Начал другой «oper». – Мы предлагаем тебе пару вариантов… Первый… Мы с тобой сейчас едем в отдел. И второй… Предлагаешь нам свои варианты.

Речь зашла о деньгах. Витя не уточнял, почем, цитирую дневник, «ныне свобода для народа?» Все равно, это не в его счет.

Они предложили еще вариант:

– Кто торгует? Знаешь? Или через кого взять? Покажешь и отпустим.

Стишок «Тишина»… На его руке защелкнули кольцо наручников. Другой «oper» пристегнул к своей. Они вышли в метро. Час-пик. Люди – повсюду. Спешка. И не боятся, и не сторонятся двоих в наручниках.

– Внимательней смотри на девочек. Ты видишь их в последний раз. – Пугал «oper». Этакий черный юмор.

– Почему «последний»? Мне дадут пожизненный срок, что ли?

– Нет, если одумаешься и найдешь «штучку», то мы, конечно, отпустим.

Витя на этот счет записал в дневнике: «Дядя Степа, кажется, не был столь наглым в сказках».

Очевидно, речь шла о тысяче долларов. Они раньше были в моде. Российский чиновник сразу, без обмена, переводил на родной, западный, банковский счет.

– Отпусти на час! Я принесу деньги. В залог есть мои документы. Особенную ценность представляет собой студенческий билет… Куда я денусь?

– Думаешь, самый умный? Знаешь, сколько вас таких уходило в лес?

А ведь угадал. Мой доверитель с детства тщательно увлекался географией. По дороге в машине он витал в облаках. Будто узнают про СПИД и сразу отпустят. И вот рассказал о болезни. Краски, разумеется, сгущал. И важно, голос хриплый, добавил, что срочно требуются лекарства. Без них – каюк. Он так и сказал:

– Понимаешь? Каюк!

До чего вжился в роль у последней черты! Уже и сам верил: последний день! И далее, конечно, жалел, как некому и нечего оставлять в наследство! Сундук еще не купил и графоманией не заполнил.

– Чего ты грузишь нас? От СПИДа нет лекарств!

– Пусть умирает. – Сказал водитель. И нажал педаль газа сильнее. Машина ускорилась. Нарушение правил! Даже наш Луи де Фюнес в фильме «Жандарм из Сан Тропе» так себе не позволял! – Нам легче труп списать, чем пробитое колесо машины.

И тут Витя смекнул, откуда порывистый ветер дует. Конечно, жалел и колеса, и покрышки. И замолчал. Даже имел творческую неосторожность вообразить, как эти милиционеры, потехи ради, давят белых и пушистых котят. Витя скрупулезно обдумывал, чего ожидается? Какие вопросы? Особенно – где взял? Решил, что скажет: «Угостил незнакомец». И здесь доля правды. Из черновика: «Некто N – концы обрублены. Наверняка отпустят. Есть, согласно телевизору, преступники опаснее бывшего студента Литинститута. Наркобароны, к примеру». Не знал, как в ряде стран ему бы присудили пожизненный срок. О чем, впрочем, география в школе не преподавала.

Отделение милиции: посажен в «obeziynnik». Так у русских называется клетка предварительного заключения. Напротив – постовой с автоматом. Ближе к задержанному, на скамейке, цыганки в ярких платьях. Похожи на малолеток. До них рукой достанешь, но сквозь решетку. Постовой отвернулся, а они спрятали деньги под юбки. Мятые бумажки, даже такие, вероятно, при обыске отберут. И ничего удивительного. Запись в черновике: «Милиция – это вам не бандиты». Цыганки предложили Вите гадание.

– У меня в карманах пусто.

– Бесплатно.

Витя протянул руку. Цыганки осмотрели внимательно. Словно ювелирное украшение, а не ладонь.

– У тебя длинная линия жизни.

– Ну не обманывай. – Он вспомнил о СПИДе.

– Нет, честно. Я не шучу. Тебе повезло.

Витя, конечно, поверил. Раз уж говорят «честно». Я, душеприказчик, впрочем, не считаю важным узоры ладони. Важнее, что будет после них. Линии не заканчиваются…

Вскоре допрос в прокуренном кабинете.

– Откуда взял? – Спрашивал молодой следователь.

Обещание, будто расскажешь – отпустят. Деваться некуда. Витя ответил, как встретил в туманный день незнакомца. И тот подарил ему пакетик с травой. Витя не догадался, что это такое. Но предполагал: травы лечебные. И теперь выяснилось, что подкинули наркотики. О чем сообщил тот постовой в метро. Я, собеседник, уточнял о том допросе. Ну дабы узнать, как применяли пытки? И тем самым заинтересовать международные комитеты по правам человека. Витя признался, что угроз и пыток не было. Хотя, цитирую, «в рожу не мешало бы дать, но не больше, чем один раз!» Маленький урок на будущее. Излишне многословен. Сколько раз сожалел о болтовне, а за стишок «Тишина» – никогда!

Добрый следователь аккуратно, дабы не травмировать психику, спрашивал о том, сколько есть знакомых наркоторговцев. Ну таких, чтобы промышляли чем-нибудь сногшибательным. Сойдет, если героином. Идеально бы обезвредить лабораторию. Из повести: «Дознаватель говорил так, будто мы давние друзья и пропит вместе не один телевизор. Того жди, найдем, купим, полетим… И никто не обломится». Дознаватель использовал знаменитый «method de prynik». Русские так называют давление следователей: кнут и «prynik», черное и белое. Вите в те дождливые дни повезло. Вероятно, его второй, ну тот, ну не вежливый следователь был на больничном отпуске. В России очень холодно. Даже медведи болеют и кашляют, а ядерные боеголовки покрываются инеем.

Добрый следователь уверен, что если Витины знакомые наркоторговцы (особенно, в цене с лабораторией!) станут и его знакомыми, то – свободен! – Я здесь случайно. – Объяснил задержанный. – Я не наркоман.

Не зря русские говорят, что «ot turmi do sumi ne zarekaysy». Это означает: потеря свободы возможна у каждого и внезапно. Витю перевели в Бутырскую тюрьму. Дабы ждать суда. Я, биограф, узнал из пыльных и толстых книг историю того здания. Да, конечно, изобретен интернет. Минута – и все найдешь. Но я – человек старой закалки. Мне по душе прогулка с лестницей в библиотеке. Запах старых книг для меня подобен утреннему кофе – просыпаюсь. И вот что узнал из бумажных книг о Бутырской тюрьме. Построено при императрице Екатерине (Катрин) Второй. Здесь содержался русский Робеспьер – Емельян Пугачев. На месте его заключения есть башня, которую назвали именем бунтаря. Русский писатель и классик Лев (Лион) Толстой посещал тюрьму. Разговаривал с заключенными и надзирателями, чтобы приготовить роман «Воскресение». Еще в тюрьме, пишут на английском, был Гарри Гудини. Он освободился из транспортного «ящика», где везли арестантов. На глазах заключенных освободился. Аплодисментов, конечно, хватало. А также другое пишут о той тюрьме. Витя, согласно дневникам, «сравнивал здание с лабиринтом: повороты, лестницы, коридоры». Неужели заблудишься, если один? В камеру попал не сразу. Вначале медкомиссия: несколько врачей. Сказал, что инфицирован. Затем оказался в «privratka», транзитное помещение. Откуда, наконец-то, по камерам. «Privratka» – Данте здесь кое-что подчеркнул бы для своей «Божественной комедии». Нет окон. Потолки обожжены зажигалками – черные пятна. Зеленые стены расписаны фломастером. «Суд – это гнилой базар, где торгуют свободой, не зная ее цены… Все проходит. И это пройдет». Название городов: народец со всех концов России. Половину земного шара обняла Россия. Витя вспотел от духоты. Майка под курткой и свитером липла к телу. Кругом сумрачные лица. И откуда взяться светлому настроению, если только что прибыл сюда?

Витя заметил старика в татуировках. Взгляды пересеклись. Нельзя сказать, что догадался по глазам, какой перед ним человек. Молодой Витя, как и более взрослый, слабо разбирался в глазах как отражение души. Но интуиция, что ли, сказала: «Поговори!» Витя подсел к нему: – Я впервые тут… Не знаю, как принято заходить в камеру?.. Там людей много. И все, наверное, сразу смотрят на тебя. – И можно растеряться. – Спокойно добавил старик. – Вот именно. – Каждый «pervohod» так себя чувствует. – «Pervohod»? – Витя повторил слово, которое прежде не слышал. – Так называют новоприбывших. – Понятно… И как лучше быть в такой ситуации? – Когда дверь в камере за тобой закроется, то самое главное – оставайся собой и не примеряй маски.

Мой доверитель не упомянул того человека в печатной версии. Неужели гордость мешает признанию – искал совет?

Разные мысли и чувства, пока бездельничал в «privratka». Любопытство, как там живут? Равнодушие – будет, как будет. И, ну, конечно, усталость. Скорей бы лечь, если найдется свободная койка. Неизвестно, сколько тут ожидал. Часы, если и были у кого-либо – отобрали. Время, будто символично остановилось. Я, любитель русской классики, невольно вспоминаю запрещенного (ибо империалист) в наших магазинах Федора Достоевского. Очерки о его сибирской ссылке называются «Записки из мертвого дома».

И вот, наконец-то, Витю и других заключенных вывели в коридор, напротив серых и железных дверей. Перекличка. Надзиратели одеты, будто на войне в форму цвета хаки. У них список имен и судеб. Витю вдруг отвлек белый котенок. Потерся о ноги. Не ожидал, как тут обитают животные. Вскоре узнает больше. Оказывается, прозвище Pege. Так еще называют пожизненно заключенных. Путешествует по камерам через вентиляционную трубу. Появление котенка выглядело добрым знаком.

Его камера упоминается под номером «девяносто шесть». – «Тормоза!» – Послышалось изнутри, когда Витя и тюремщики подошли к двери. – Хата! Сейчас закидка будет! Забейте проход!

Надзиратель, странное дело, не мог открыть дверь. Замок не слушался ключ. Можно подумать: заперт изнутри. – Старшой, дома нет никого. Завтра приходи! – Пацаны, хватит дурковать.

Витя думал, что повезут в другую камеру, где, в отличие от этой, день открытых дверей. Но до такого не дошло. Дверь открылась. Предстояло войти. А главное – должно во что бы то ни стало побороть волнение. И оно усиливалось при мысли: заметят беспокойство. Дверь открыта – проход в камеру загородили такие же, как он, молодые ребята. Человек двадцать, не меньше. Первый признак тюремных ВИЧ-инфицированных – молодые. Витя еще не знал, отчего закрыт проход. Суть в том, что порой тюремщики внезапно врываются в камеру, чтобы отнять запрещенные предметы: мобильники, наркотики, деньги, а также надежду и покой.

Он вошел в камеру. Дверь закрылась. Арестанты в обычной, гражданской, больше спортивной одежде. В конце камеры слышался телевизор. Дневник, впрочем, не уточняет, что именно транслировали в тот момент.

– Вечер добрый, пацаны. – Он поздоровался за руки с заключенными. В рукопажатие не отказали. Хотя здесь так не принято. Едва ли знаешь, кто перед тобой. В российских тюрьмах, оказывается, серьезная иерархия. Согласно чему рукопажатие допускается не для всех.

– «Pervohod»?

– Да.

– Мы так и подумали.

– Тут все вичевые, если не в «курсе». Ты проходи. «Bratva» за квадратом. Пообщайся.

– «Квадрат»? В смысле?

– Стол.

Здесь распространен жаргонный язык. Новичок не сразу поймет. Вите указали на двоих за длинным столом. Он осмотрелся, пока шел. Двухъярусные кровати, как в ночлежке, где на днях спал. Возле потолка заметил веревки. Тут сушилась одежда. Еще длинный стол, а по бокам – скамейка. Витя сел напротив двоих. Словно для серьезности шмыгнул носом. Поздоровался. С одним, очевидно, разговор невозможен. Синее лицо. Губы, что баклажан, фиолетовые. Значит, после наркотиков. Зато второй, вроде трезвый. Молодой, но седая голова. Спросил, откуда Витя родом?

– Воронеж.

– Бывал я в вашем Воронеже. – Лицо собеседника сморщилось, будто съеден ящик лимонов. О, сколько отвращения читалось в его лице!

– Я очень… И о-о-очень сожалею. – Витя выдавил из себя по слову. И подумал: «Жаль, не родился в Рязани!»

– А сожалеть не надо! – Оживился тот. – Что было, то было. «Chifir» хочешь?

– Я это… – Витя заикнулся, будто желал холодной воды, чуть ли не со льдом. Что стало первой ошибкой.

– А почему «chifir» отказываешься пить? А по жизни все ровно?

Я, биограф, поясню. В российской тюрьме иерархия: касты заключенных. Одна из которых «отделенные». Кому запрещается пить и есть из общей посуды.

– Все у меня ровно. – Сказал Витя. – Я и не отказываюсь.

Витин собеседник закричал парню в другой стороне камеры:

– Антон! Поставь ноль-пять.

Витя заметил самодельный кипятильник: провода и железная пластинка. А вскоре и запишет на клочок бумаги, как заметил. Иначе забудешь.

– Ты тюрьмы не боишься?

– А чего бояться? Здесь тоже люди.

– И что у тебя за беда?

Тяжело отвечать, чего да как. Не случай, где козырнешь. Хотя я, биограф нигде ему не рекомендую «козырять» и выставлять себя похвалы ради и будто бы лучше и выше. Все это заблуждение. Витя волновался. Пойман с поличным. Статья, хуже того, за наркотики. У русских это считается на плохом счету. Зато приветствуются грабежи и воровство.

Честно рассказал, как все вышло. Затем окажется в оживленном разговоре. Серега засыпал горсть черного и рассыпного чая в железную кружку. Пусть заваривается. Чай в российской тюрьме – важный напиток. Тюремный и крепкий – называют «chifir». Серьезный разговор, как правило, без него не проходит. К ним подсело несколько человек. Слово за слово. Горячую кружку передавали по кругу и пили маленькими глотками. Ребята сказали, что ВИЧ-инфекция – это не смертельный приговор. Если здоровый образ жизни, то даже получишь пенсию, ввиду старости. Разговор крутился вокруг краж, грабежей, наркотиков, женщин, СПИДа. Витя, естественно, сразу не записывал в дневник, что, кем и какой интонацией говорилось. Без прямых трансляций, стало быть. В тюрьме подобное нежелательно. Подумают: донос.

В углу камеры, из окна, Серега (Серж), его первый собеседник, дал старый и поцарапанный мобильник. Звони, дескать, куда нужно, но говори тихо. Телефоны запрещаются. Витя, по воспоминаниям в печати, звонил бывшей подруге. Ее мобильник, пишет, отключен. Хотя черновики утверждают иначе. Туда, мол, не звонил. Серега ему вручил зубную пасту, бритву, носки. Помощь настораживала… Витя, хоть молод и глуп, но догадывался, что взаперти лучше долгов не иметь. Серега объяснил:

– Всем помогают. Это «obschak».

Так называют, цитирую дневник, «тюремное добро для нуждающихся». «Obschak» собирают на воле. У российских гангстеров есть правило. Дескать, совершил преступление, имеешь куш, пусть даже маленький – дай в тюрьму. На эти деньги купят необходимое. Россия – не то, что капиталистические страны старой закалки. Россия не балует арестантов. Оно и понятно. Я, русовед, интересовался, отчего так. Должно лететь в космос. Должно поддерживать армию, строить жилье, университеты, больницы, театры. А еще освоение Сибири и Арктики. Дел хватает! И не всегда остаются средства для заключенных. Вот почему собирается «obschak».

Серега в камере главный. Таких называют «smotryschiy». Назначается криминальным обществом, а не тюремной администрацией. В силу чего он показал Вите свободную, верхнюю койку. На жаргоне – «пальма». Все кругом спали в одежде. Он лег в джинсах и майке. Прожженный плед и худая подушка. Гремел телевизор. Человек тридцать, как узнает, спят в две смены. «Bratva», элита заключенных – в одну. Вите повезло, что очутился именно здесь. В здоровых камерах, по слухам, трое на одну койку. Таким образом стоило благодарить ВИЧ. Хотя бы выспишься. Удача и в другом. Обычно арестанты ядовито подшучивают и беспокоят новичков и молодежь. Зато инфицированные часто под кайфом. Не до таких, стало быть, как Витя. Итого получается, дважды повезло, ввиду новой болезни. Повезет и далее…

Накрылся с головой пледом. Ведь лампочка у потолка слепила глаза. Печатная версия утверждают, будто вспомнил о своей подруге. Надеялся: не заразил. Я, хранитель секретов, впрочем, знаю, как это не так, чтобы совсем правда. Все-таки у нас чистовик. Ну или хотя бы попытка на то. Мой доверитель больше думал за себя, чем о других. И теперь ему заключенному, казалось, что самый трудный шаг сделан. Первый шаг в камеру. Пожар волнения в себе затушен. И не страшно, что взаперти. Считай, как в армию сходил. В повести «Путеводная звезда писателя» Витя вспоминает слова Вячеслава Дёгтева: «Я бы в тюрьме посидел. Недолго, правда. Интересно, какая там жизнь?»

На следующий день Витя пробовал баланду. Открылась «kormushka», окошко в двери. Заключенные туда несли железные миски. «Balander», кухонный работник из заключенных, черпал половником сечку из бочка и наполнял посуду. Витя искал миску чересчур долго. «Kormushka» захлопнулась. Дегустация тюремного меню откладывалась до лучших времен и событий. Выяснилось, опоздал не только он. «Smotryschiy», Серега это заметил. «Balander» спешил не впервые. Серега ударил по двери. Кажется, ногой в тапочках ударил. Мой доверитель не помнит, чем ударил. Ибо стеснялся вести репортаж в черновиках по горячим следам.

– Старшой! Подойди к девять шесть. – Крикнул «smotryschiy».

В камере воцарилась тишина. Дневник утверждает фантастическое явление: даже телевизор сам выключился! Шаги в коридоре. Надзиратель спросил, почему звал? Серега (прозвище Счастье) требовал беседу. В маленьком окошке появилось лицо раздатчика пищи: веселые глаза, крючковатый нос:

– Что случилось? Чего не так?

– Тебе сколько раз говорили, чтобы прежде чем уйти, спрашивал…

Впрочем, по версии печатной, высказался грубее. Но я, сторонник мирных переговоров, такое скрываю. Окажись я рядом с Витей при тех, скандальных обстоятельствах, то запретил бы пищу. Возможно, отравление. Раздатчику пищи тоже трудно. Всех накорми. И успей вовремя. А если пища остынет? Тоже, значит, конфликт!

Дни шли – Витю вызвали на суд. Арестант, по прозвищу Царек, с татуировкой Христа над сердцем, дал ему пинка. Это местная примета – чтобы не возвращался. Хотя печатная версия «Носителя» не дает показаний, что схватил пинок. Но рукописи, известно, не горят. Дело в том, что на момент создания повести Витя работал на стройке и головокружительно думал о будущей политической карьере. А потому решил, что сцена с пинком вряд ли понравится его избирателям. Вследствие чего зачеркнул в рукописи откровенный фрагмент. Но я, наследник тайн, заметил признание. Хоть и зачеркнуто, а на месте. Правда отныне известна!

В суде перед ним увели молодого и огорченного парня. Девушка в красном плакала и кричала, что его не забудет. Следом очередь Вити. Мало понял, что имела в виду судья. Волновался – ладони вспотели. Уже предупрежден: данный суд, Басманный, считается строгим и показательным. Пространство наполняли юридические термины. Витя мечтал: свобода! Неудивительно, что забыл слова для самозащиты. Их обдумал накануне. Молодой человек поблизости рисовал в тетради. Витя присмотрелся: чертиков рисовал. И это – его адвокат. Он говорил на тюремном жаргоне. «Feny» – так еще русские называют язык преступного мира. Защитник, будто сам из соседней камеры. Как бы срок не добавил, когда ляпнет не в строчку. Витя понял, что придется держать словесную оборону в одиночку. А меня, душеприказчика, поблизости не было. Значит, в одиночку. Вопреки полит. грезам стеснялся публичных выступлений. Травку не стеснялся курить. А роль оратора – не его стиль. Согласно дневнику тех дней: еще недавно приглашали на сцену в доме литераторов. Ну, чтобы рассказать стишок собственного приготовления. Витя взошел на сцену. Скрипели полы. Публика замерла. И вдруг поэт проявил молчание около минуты. Недвижно, прямо-таки, если не каменный и не бронзовый то, словно восковая фигура. Впоследствии его однокурсник мне скажет в интервью, что прошла минута. Будто засек погружение в воду. Сам бы Витя не смог. Занят поэзией. Не до часов. «Спасибо за внимание». – Буркнул себе под нос и сел обратно в среднем ряду. Стихотворение называлось «Тишина». Публика о таком наваторстве не догадывалась. Что, впрочем, поведал мне, следопыту, Витин однокурсник с часами. Он просил не упоминать его имя здесь. Дескать, у моего заказчика не самая лучшая репутация. О чем еще будет на дальнейших страницах этой книги. Едва ли, считал однокурсник, потом отбелишься, если сидел рядом.

Но судебное заседание – это уже не дом литераторов. Будто утопающий за бортом. Можешь, не можешь – плыви! Адреналин порой дает самопознание с новой стороны. На суде Витя утверждал, что не приносит опасности обществу. Курение – вред лишь себе. И с учетом его диагноза, речь тут о физической и психической анестезии. Фрагмент черновика, выступление, которое не вошло в печатную версию: «В ряде образцовых стран травка легализована. И, наконец-то, главное. Лишение свободы – равносильно, что идти против международных норм и гуманизма. И как, спрашивается, посмотрит Амстердам? Вдобавок, я не имею с собой теплых вещей. И только бы не этап в лагерь! Особенно, сибирский! Ибо там, согласно National Geographic, до минус пятидесяти градусов. Угроза воспаления легких. Что равносильно погибели. А это – смертельная казнь! Слишком жестокое наказание, по причине хранения травки. Международное право, разумеется, подобное не предусматривает». Так он вспоминает свою речь.

Со временем сделает пометку в черновике. Для меня, значит, допишет. Сейчас, дескать, на том суде молчал бы. Стишок «Тишина». Ну а тогда увлекся! И каждое очередное слово – и более верил в освобождение. Витя даже согласился бы, если прокурор даст пинка перед выходом из суда. Только не возвращайся.

– Вы всей камерой эту речь готовили? – Прервала судья.

Витя смотрел на нее. Лицо не выражало чувств. Из печатной версии: «Будто не человек, а машина. Чуть ли не гильотина». Позже догадался и записал в дневнике, зачем оборвала выступление. Еще чуть-чуть и рассмеется. А судьям, по слухам, так не положено. Хорошо, что все прошло столь серьезно. Иначе мой доверитель мог получить психологическую травму и заикаться дальнейшее летоисчесление.

Его приговорили к… Впрочем, я, душеприказчик, не раскрою, насколько звонко ударил судейский молоток. Пусть остается в журнальной версии. Тем более, что повесть «Носитель» ему нравится лишь на десять процентов. Остальное уничтожил бы с глаз долой.

В моих руках тюремный дневник. Что было платформой той повести. Вкратце перескажу наблюдение. ВИЧ-камера объединяет всех зараженных, но разных. Без инфекции – сидеть врозь. Но здесь бок о бок: убийца, воришка алюминия, бывший сотрудник уголовного розыска и растоман Витя. О, кого только не встретишь! В камере регулярная атака наркотиков. Уместно сравнение с притоном. Я читаю, что в их камеру кое-кто занес кило морковки, где одна большая и чистая, а остальные маленькие и в земле. Так что попался при досмотре и отбывал затем в соседней камере. Ирония судьбы. Тюремщики знали о поставках наркотиков, но смотрели сквозь пальцы и решетку. Вичевые тоже вели себя тихо. Ведь жалобы зараженных наиболее привлекут внимание. Существует множество организаций по защите прав инфицированных. Официально в белоснежных документах, точно бы выдавалось усиленное, как в ресторане, питание. И если честно и без жалоб, если не цитировать черновики, то пища оставляла желать лучшего. Ну да ладно. Это ведь тюрьма, а не санаторий. Проблема, что все должно требовать. Само вряд ли придет. Это означает массовую голодовку. Затем, возможно, будут поблажки. Но и в камере, того жди, обыск. Что с учетом наркотрафика не приветствуется. Накануне приема запретных средств заключенные часто выключали мобильники. Теперь не дозвонишься. Среди русских головокарманорезов считается дурным тоном употребление таких, черт знает каких, средств. Принято оставаться в здравом уме. Дабы, цитирую дневник, «охранять на воле и в заключение справедливость». Что еще? Согласно рукописям, в российском криминальном обществе есть неписанный закон. Так называемые, «ponytia». Уйма пунктов… Человека, например, не судят по национальности или вероисповеданию. Не кради и не обманывай в тюрьме. Долги, в частности, картежные возвращай своевременно. В камере можно мыть полы, а в бараке – нельзя. Торговля наркотиками, изнасилование, педофилия строго осуждаются. И так далее.

Я, исследователь, смотрю дневники. Страницы слиплись и пожелтели. Годы прошли. Тюремные судьбы, которые пересеклись с моим доверителем. Случайно?.. В жизни, говорят, без случайностей. Вот… Заключенный парень служил в охране лагеря. Сам, значит, бывший надзиратель. Среди сослуживцев продавал наркотики. В итоге, арест и приговор к девяти годам лишения свободы. Должен быть в камере сотрудников. У зараженных иначе. Болен – и сюда. К таким сотрудникам не так, чтобы уважительно относятся. Но того человека не беспокоили. Однажды он поставил на стол свою, большую и керамическую кружку:

– Мамка подарила!

Один бродяга без спроса взял в руки кружку:

– Сделаешь «братве» подгон?

Во множественном числе, конечно, имел в виду себя – число единственное.

– Человеку еще девять лет сидеть. – Сказал другой «бродяга».

– Тогда не надо. – Решил тот, кому нужна кружка. – Оно и грех что-либо у него брать.

Я, читатель, тону в рукописях и нахожу другую судьбу. Арестанта перевели из нормальной камеры в зараженную. Врачи сообщили диагноз. Ведь по прибытию все сдают анализы крови. Новоприбывший быстро смирился с болезнью. Ничего, мол, удивительного. «Долго травился. Все к тому и шло». – Сказал. Так что укололся общим, «вичевым», шприцом – один у всей камеры. Взаперти труднодоступен. Через неделю врачи сообщили: ошибочный диагноз. Слишком поздно сообщили.

Я, душеприказчик, читаю дальше. В сундуке достаточно судеб. Я даже вдохновился: не перенести ли их в новые книги? Все-таки я, наследник, в праве распоряжаться историями. Мой доверитель упоминает сокамерника, по прозвищу Счастье. Тот самый Серега, «smotryschiy». Мать сожгла его вещи и выгнала из дома. Потому что ВИЧ-инфицирован. Я тут в недоумении. Что, если у русских не лучшая агитационная компания в защиту инфицированных? Серега не винил. У него ведь младшие сестры в доме. Еще повезло, что периодически посещал тюрьмы. Своего рода исправительный санаторий. Иначе бы скололся и умер. В девяностые годы, так называемые в России, «nulevii», подростки часто хотели карьеру бандита. После крушения СССР такая мечта среди молодежи была популярнее, чем космонавтика. Его заключение началось с малолетки. В знак протеста надзирателям сжег свою робу прилюдно, во время проверки. Взрослые «бродяги», конечно, выслали письмо с поздравлением. Была в жизни Сереги и ложная романтика. Он ей нравился. Студентка МГУ. Разговоры с ней сводились к «передачкам». Лишь роль посредника – забрать у знакомых сумку и принести в тюрьму. Естественно, посылку от внешне приличной девушки обыщут менее дотошно, нежели гостинцы товарищей. Подозрительные лица: худые, стеклянные глаза. Догадаются, что наркоманы. Посылку для ВИЧ-инфицированных, как правило, осматривают усиленно. Большинство зараженных арестантов – это после наркотиков. А тут еще подозрительные лица! Поэтому требовалась приличная девушка.

Я, жизнесказатель, плыву по дневникам – судьбы… Я откладываю их в сторону. Я понимаю – надо рисовать портрет заказчика. Но ведь обычно портрет имеет фон.

Я, биограф, останавливаюсь подробнее на странице, где его отправляют в лагерь. После суда обычно туда высылают. Он тревожился при сборе вещей. Смена среды обитания. Ожидается новое. Что, если хуже? Прощание.

– Оставь свой номер. – Витя неосторожно предложил соседу. – На воле встретимся.

– К тому времени, как я освобожусь, ты уже забудешь, кто такой Олег Каторга.

Только теперь вспомнил: большой срок!

Извинился, что забыл о том и желает освобождения. Амнистии какой-нибудь.

Напоследок Вите дали маленькую сумку с едой и сигаретами.

– Спасибо. Я не курю. Бросил.

– Поделись с кем-нибудь. «Вертухаю» в поезде дашь и принесет кипяток. Неизвестно, сколько и куда ехать.

И правда, неясно. Узнаешь по прибытию.

Лишь со временем Витя догадался, зачем его собрали в дорогу. Далеко не всех так щедро собирали. Витя запишет свою догадку в дневник. А я, наследник, прочту. Оказывается, часто арестанты из Москвы едут через воронежскую тюрьму. Ему, ввиду прописки того края, там, вероятно, оставаться. А в камере был наркопритон и много глупостей, которые не выносились наружу. Вот зачем Вите вручили баул. Он, впрочем, и без подарков вспоминал бы только хорошее.

Совпало, что уезжал и сокамерник Серега Счастье. Того вдруг будто подменили. Хриплый, грубый голос. Движения торопливы и неуклюжи. Что-то бессвязно бормотал. Напоследок уколот наркотиком. Пришлось помочь идти. Надзиратель заметил неладное:

– Что с ним?

Витя бессвязно сказал какую-то чушь. Как бы ответ. Надзиратель хитро улыбнулся. Неужели понял, в чем дело? Махнул рукой – ну и ладно.

До вокзала везли в «avtozak». Так русские называют машину для заключенных. «Арестанты, пишет, в тесноте, будто на концерте суперзвезды». – Словно приподнятое настроение, сравнивал в печатной версии. Но черновики утверждают обратное: очень волновался. Конвой запретил сигареты. Заключенные, тем не менее, курили и прятали огоньки в ладонях.

Отправка с южного вокзала. Называется Paveletskiy. Москва, как и Париж, имеет много вокзалов. Paveletskiy – своего рода gare de Lyon.

Арестанты выпрыгнули из «avtozak» и бежали к поезду. Расстояние, как длина вагона. По бокам – конвой с ротфейлерами. Витя вдруг вспомнил, что в родном Воронеже его ждет Альма. Такой же породы. Она охраняла отцовский дом. Конвойные собаки лаяли и скалились. Укусили бы, но поводок не позволял. Зимний ветер дул переменчиво: то с одной стороны, то с другой. Витя подзабыл ветер. В окнах их камеры не было стекол. Отверстия закрыли пледами. Я, правозащитник, спрашивал моего доверителя: «Не желаешь написать жалобу? Ну нельзя же без окон». Он махнул рукой: «Везде свои проблемы». Ну а тогда он бежал, споткнулся, упал. Рукой снега коснулся. Его тоже подзабыл. В сантиметре, всего-навсего, от лица лязгнула собачья челюсть. Сердце тревожно застучало. Спешно поднялся. Без мыслей, машинально, схватил с собой горсть снега. Как ни странно, его антитрезвый сокамерник, добежал и уцелел. Конвой ругался и торопил.

Вагон для арестантов назывался «stolipin». Я, биограф, читал о том в библиотеке. Столыпин – это фамилия царского министра. Его идея: массовое и добровольное переселение в Сибирь на поездах. В советское время произошло недоразумение. Вагон заключенных назвали именем министра. Хотя тот не заводил речь о поездах заключенных.

Здесь, как в обычном поезде. Но купе без стола и решетка вместо двери. Людно. Витя и Серега осмотрелись. Кругом – кавказцы. Такие же, как они, граждане России.

Поезд тронулся. Колеса стучали. Впервые остановились в Кашире. Это южный пригород столицы. Я, любитель истории, читал о нем. Однажды кочевники из Крыма шли войной на Москву. Российский царь Иван (Жан), по прозвищу Грозный, сжег Каширу до тла. Это, чтобы врагу в пути ничего не досталось.

И теперь Витя понял: дорога на юг. Кругом южные граждане России. В Кашире заключенных прибавилось, но в других купе. Затем Витя уснул. Хотя не приляжешь. Слишком людно. Согласно дневнику сновидений, он видел пустыню.

Чувство, что жарко. Вдруг пробудился – солнечный диск слепил глаза. Стучали колеса поезда. Мимо проносились деревья, столбы, дома. В купе скучно и тихо. Дорога всех утомила. У Вити в голове кипела затея рассказа. Надеялся, что по прибытию возьмется за бумагу и ручку. Хотя, конечно, лучше среди незнакомцев не привлекать внимание. Рассказ посвящается другу и музыканту. Называется «Добрый вечер». Я, биограф, читал его в газете с коммунистическим названием. Ну а тогда, после захода солнца, обрадуется родным улицам. Я, Витин летописец, поясню, что собой представляет Voroneszh. Город называют «колыбелью российского флота». Хотя, как ни странно, не имеет выхода к морю. Казалось бы, невероятный случай. История в том, что по данной земле ходил царь Петр (Пьер) Первый. Его имя переводится камнем. Насильно сослал крестьян сюда со всей страны. Царь бок о бок с простолюдинами рубил деревья и мастерил корабли. Флот спустили по реке на юг, чтобы завоевать Черное море. А далее, в планах – Константинополь… Вот в какой город вернулся мой доверитель.

Итого, я, сундуковед, пересказал и корректировал треть повести «Во мне часовая бомба». В печати, однако, иной заголовок – «Носитель». Дальнейшее содержание не трогаю. Крайне ограничен рамками книги. Мой заказчик не доволен повестью. Начальству колонии приносит извинения за глупые мемуары и ряд искаженных фактов. Хотя, согласно русской пословице, «ne vinosil sor iz izbi». Излишне плохо о людях, значит, не писал. Конфликты заключенных с начальством, считал, во всех странах случаются. Черновики, где жалобы, завещал сжечь. Я, наследник, то и сделал, и подверг языку пламени. Аж коробок спичек израсходовал, но жалобы кремировал! У нас ведь его высочество чистовик! Неужели совершенно гладенько и бело, как снег в полете, не выйдет? И что, если читатели простят неурядицы? «Бог – наш главный Читатель!» – Чья-то запись, которая в сундуке.

6

Я, исследователь, берусь за очередную, строго по дате григорианского календаря, рукопись. Называется «Пульс». Это сборник рассказов. Жанр автобиографии. Я сокращаю книгу. Трудно разборчивый почерк. Чаще вырезаю фрагменты наугад. Затем корректирую и вписываю сюда. Итак, новая повесть! Вот как я, жизнесказатель, вышел на его пост-тюремный след.

Витя оказался в провинциальной газете внештатным корреспондентом. Странное совпадение – редакция по соседству с воронежской тюрьмой. Оттуда на днях освободился в рваных кроссовках. Главный редактор Витю никогда не читал. И правильно делал. Не велика потеря. Но редактор признался, как жене понравилась публикация «Тюремное интервью». Там Витя-репортер был на свиданке в СИЗО, неподалеку. Словно беседа через стекло и по телефону с таинственным заключенным. Разговор о том, что такое тюрьма? На самом деле, всего-навсего провел разговор с самим собой. Зато танцовщица ночного клуба из интервью «Обнаженная Лолита» была реальной, но одетая. Уже в начале беседы она его кинула. Было так. Витя случайно спросил о спец. услугах в заведение. Лолита сразу встала со стула и ушла без прощаний.

– И теперь Вы, наверное, хотите сказать, что мы не найдем ее дублера? – Спросил Витя администратора клуба.

– Вы не поверите: она считается незаменимой!

– Я так и думал. И что теперь делать? Она ушла!

Я, хроникер, спрашивал о том главном редакторе. Выяснилось, его вскоре лишат свободы, по причине неполадок в бухгалтерии.

В этой газете Витя попал в рекламный отдел. Статьи под заказ. Бизнесмены платили за известность. Первое время коллеги по работе удивлялись, насколько быстро, прямо-таки пирожки, готовил тексты. Рецепт – взял за образец тройку интервью и корректировал имена и названия. Толстосумы, ясное дело, чесали головы и звонили с жалобами. Особенно, возмущало, что Витя, молодой коммунар, приписывал заказчикам героические действия. Нечто, вроде пожертвований и участие в отважных, но подпольных организациях! Одновременно сентиментальный Витя вел романтическую переписку с музами из отдела культуры. В связи с чем тот же редактор вдруг проснулся и важно сказал: «Шутки в сторону! Ты, Витя, не ходи в майке без рукавов. Это лишь я могу себе такое позволить… Знаешь, сколько стоит моя майка?» Витя не записал в дневник круглую сумму. Ибо забыл. Еще в школе плохие оценки по математике. Я, биограф, знаю. Я опрашивал его школьных свидетелей.

Напоследок, у финишной черты, Витя вспомнил писателя Вячеслава Дёгтева, который запрещал работу в газете. Иначе, мол, потеряешь себя как писателя. Отчасти потому Витя ушел. В сундуке завещание, чтобы я, душеприказчик, благодарил каждого участника рукописей. Значит, спасибо тому шеф-редактору. При нем Витя осознал, что корреспондентом не будет, если мечтаешь о литературе. Писателем тоже, в итоге, не стал. Графоманский сундук не в счет. Ну и ладно. Зато попытался. Иначе больше сожалел бы, что сдался и не пробовал. Попытка, пусть и неудачная – тоже результат.

Теперь вне газеты, чтобы вечером и ночью писать литературу. Зато более похож на истинного студента имени Горького. «Идите в люди». – Совет писателя Максима Горького. Витя делал строительный раствор: песок, цемент, вода. Ежедневная физкультура. Мозоли на руках. Должно во время поднести ведра и кирпичи каменщикам. Случается, пьяных и разъяренных.

Лучше, значит, соблюдать пунктуальность. Витя не мог научиться кладке. Ибо, как у русских говорится, «ruki ne iz toho mesta rastut». Не было, значит, способностей. Я, душеприказчик, впрочем, убежден: попроси у жизни талант и шансы, то, вероятно, обретешь. Витя того не просил.

– Выпьешь? – Спросил его сосед по бригаде.

– Можно. Все пьют. Не буду же я белой вороной.

– И черной тоже не надо.

Но без темных не получалось. Строительные компании и пьянки сопровождались дракой и матом. Запись в черновике: «Еще чуть-чуть терплю и пробил час грабить!» Я читаю дальше. Витя пока что не грабитель, разговаривал со взрослой женщиной на стройке. Она затирала плиточные швы.

– Отдашь за меня свою дочь?

– Замуж?

– Да.

– Я не могу. Ты на стройке работаешь.

О возврате в более стерильную и почетную газету не думал. В повести «Путеводная звезда писателя» есть фрагмент: «Вячеслав Дёгтев строго запрещал журналистику. Часто ссылался на Мартина Идена. Одна из его любимых книг. Мартин, прототип Джека Лондона, не пошел в газету. Даже ради любимой женщины». После работы Витя, акула пера, писал. Днем сонный, рассеянный. Ошибки в пропорциях раствора – слишком жидкий, чересчур густой. За что слышал матерные упреки. «Еще чуть-чуть терплю и граблю!» – Шептал Витя. А вечером записал, как шептал. Рукописных страниц больше и больше. Сундука еще не было. Но сундук уже ослепительно и регулярно снился. Молодой Витя, в расцвете лет, был яростным критиком окружающих. К себе тоже суров. Чем обьясняется его разочарование в собственноручном творчестве. Листы марал и выкидывал в мусорку и забытье. Доля черновиков того периода уцелела случайно. О них молчу. Это не автобиография. Хм… Разве что вкратце о повести «След». К автобиографии не относится. И все-таки коротко о том. Странный сюжет. Бизнесмен-политик устал от жизни земной. Он принял решение: погибну! И не абы как, а героически и славно! Вот зачем ему розыгрыш громкого убийства. Заказ оплачен. Сам себе, получается, нанял киллера. Внезапно меланхолия проходит, ввиду того что… Ну да ладно. Аппетит бытия! Оказывается, заказ не отменишь. Оплата шла по цепочке посредников. Часть из них таинственно исчезла. Каждый потенциальный исполнитель «кусал» сумму, а руки и душу не пачкал. В итоге, как выяснилось, у последнего исполнителя не на что купить даже оружие. Заказчик-самоубийца разыскивает в порядке очереди цепь возможных исполнителей. В полицию нельзя обращаться. Вероятна утечка информации в СМИ. А герой повести – человек публичный. Поэтому нанят частный детектив. Расследование… Покушения одно за одним. Розыск. Наконец-то, ловит последнего исполнителя и единственного киллера. Заказчик узнает его мотив преступления. Зачем деньги – узнает… Бизнесмен решается на помощь своему убийце. В предисловии указано, что текст основан, как ни странно, в реальных событиях. Витя однажды читал в криминальных новостях, что был случай, когда оплата за убийство шла по рукам. А у последнего наемника не на что купить оружие. Согласно дневнику, десяток издательств не принял повесть. Лишь в одном объяснили причину отказа. Говорят, слишком неправдоподобно. Психологический портрет, говорят, раскрыт ошибочно.

Витины тексты не принимали к публикации. Разве что автобиографичная повесть «Носитель» («Во мне часовая бомба») печаталась в журнале северного названия. В рукописи «Путеводная звезда писателя» я, хранитель, нашел совет Вячеслава Дёгтева. Очень, мол, важно читать рассказы после печати. Увидишь иначе. Витя так и сделал. И… разочаровался. Мог, решил, сделать лучше. А не удалось. Дневники того года полны вопросов к себе: «Если занимаюсь не своим делом?.. Если сошел с ума?.. Если я – бездарь?.. Если пора в газету?.. Если, как все, завести семью?..» Так спрашивал себя перед могилой Вячеслава Дёгтева. Писатель молчал. Лишь пение лесных птиц на кладбище. Слишком устал. Однажды бросил черновики – с глаз долой! По вечерам смотрел телевизор. В последний раз такое, из ряда вон, случалось лишь в тюрьме. Чтение забросил. Только бы не вспоминать о литературе. Внезапно, если верить дневнику снов, он встретил Вячеслава Дёгтева в черной рубашке. Писатель сказал: «Рано ты сел отдыхать».

Я, доверенное лицо, читаю дальше, вырезаю, корректирую. Вижу военкомат. В России, оказывается, обязательная воинская повинность. Врачи решили, что к призыву не годен. Потому что ВИЧ-инфекция. Листаю рукопись дальше. Трудовые будни. Витя крутил отверткой шурупы на мебельной фабрике. Шкафы и кухни – вот где крутил. По вечерам записывал, насколько много крутил и какая погода. Начальник был, если выразиться мягко, человеком своеобразным. В прошлом рабочий на этой фабрике. Производством владела женщина. Так познакомились. Теперь он, ее муж, руководил вчерашними коллегами по работе:

– Внимание! Все слушайте! Отныне трудимся больше! И я надеюсь, что нет дураков, которые спросят: «Повысят ли мне зарплату?»

Разумеется, без вопросов. Ясно, что не повысят. Далее не пересказываю. Грустная история. Лучше забыть. Вскоре Витя вышел из фабрики и отряхнул прах ботинок. Двинулся дальше. Снегопад покрывал его следы. Что скажешь о том начальнике? Выдаст ли зарплату? Хм… Мы все получаем по заслугам. Ничего не происходит случайно. Записка в сундуке: «Если начальник несправидливый, то прощай. Иначе опять на такого попадешь. Ради себя – прощай. Каждый из таких – словно шаг выше и ближе к Царствию Небесному! А, значит, спасибо должникам и обидчикам. Без них, испытаний, к Богу не доберемся». Не знаю, чья эта мысль. Неужели мой доверитель? Зато вижу, как тогда он выплескивал сердечную желчь на бумагу. Как бы лекарство. Иначе сам отравишься. И так и есть – и правда, лекарство. Но с оговоркой, что отравленную бумагу должно сжечь.

Я, биограф, читаю дальше. Снова работа на стройке. Раствор: цемент, песок, вода. Мозоли на руках. Боль в теле. Мат. Алкоголь. Драки. Иногда работа менялась, по причине отсутствия зарплаты. Вот читаю – очередное место, где не дождался денег к сроку. Значит, должно уйти. Он переодевался из грязной в чистую одежду. Пустая, белая после шпатклёвки комната. Вошла Ольга. Черные волосы под косынкой. Лишь она здесь красилась макияжем и носила большие серьги-кольца. И в отличие от всех шпаклевщиц не ругалась матом. А ему неудобно спросить номер. Хотя бы цветы – и не на что купить. Она достойна цветов. Каждая женщина того достойна. Иначе завянет. Вот и ушел без слов. Не то настроение, чтобы знакомиться ближе. И не увидятся. Но вечером в дневнике о ней записал…

Я читаю дальше. Оказывается, работал пекарем на кондитерской фабрике. Мед книжку не спрашивали. Обошлось без анализов крови. Фабрика – только попробуй не успей к печи. Продукция сгорит. О, сколько взорвется женского визга! Подавляющее большинство – работницы женского рода.

Добрая начальница обычно ему делала замечание:

– Хватит есть пирожные.

– Это не я.

– Ты себя в зеркало видел?

– Сейчас посмотрим… Ого!.. В таком случае, конечно, это я.

– Ишь какой! Пирожные съел и не толстеет.

Рабочий день длился двенадцать часов. Плюс – дорога. Без свободного, стало быть, времени. Дневник этого периода скучен и мал. О смене работы не думал. Оплата ведь к сроку.

– Есть разговор. – Витя обратился к соседке по цеху. – Отдашь за меня дочку?

– Ой, а мы ее уже посватали. У того парня красивая машина.

– Эй, Витя! Опять съел пирожные? – Воскликнула начальница. Конечно, завидовала, что ел и не толстел.

– Это не я.

– Здесь видно – камеры.

– Ну ладно, сдаюсь. Это снова был я… Скажите… А когда мне выдадут премию? Желательно бы в виде новой машины.

– Ты слишком себя переоцениваешь. Машина – дорого. Но если хочешь, можно тебе руль купить?

– Даже не знаю, как реагировать. Мне вообще-то не для себя. Тут надо посовещаться.

Из печки запахло горелым. Это означало, что премии не будет.

Дневники тех исторических лет не раскрывают имя молодой сотрудницы фабрики. Зато помнят, что она обладала красивой фигурой. И знала о том. Иначе бы вряд ли работала в спортивных, обтягивающих штанишках. Будто не фабрика, а фигурное катание. По долгу кондитерской службы Витя с ней (словно дуэт) носил кастрюлю с горячим шоколадом из пункта «А» в пункт «Б».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.