Дон Марк Лемон, Фред Меррик Уайт, Мастерс Б. Стивенс, Гертруда Мейбл Барроуз, Крэйн Кларк, Фрэнк Лилли Поллок, Анна Маклюр Шолл, Эдгар Уоллес, Говард Гарис, Эдвард Фредерик Бенсон, Эптон Синклер, Рой Хорниман, Франк Люциус Паккард, Чарльз Хой Форт, Джордж Гриббл, Гилберт Коулман, Джордж Далтон, Джастус Джордж Фредерик
Жонглирующий планетами

Синяя смерть

Мастерс Б. Стивенс

Рассказ о мировой трагедии 1907 года, которая объединила народы Земли в едином порыве против врага, находящегося за миллионы миль от них.

I

Мое имя Джеймс Аллан. Некоторые люди, возможно, слышали его, поскольку в течение некоторого времени я был помощником начальника Секретной службы Соединенных Штатов со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

Хотя я не обладаю литературным мастерством, мои глубокие знания о необыкновенных событиях августа 1907 года, пожалуй, дают мне право писать о них больше, чем кому-либо другому.

Зачем вообще писать о них? Потому что меня попросили об этом, и потому что сейчас, когда мы проживаем за один год больше, чем наши предшественники за десять, даже самые странные вещи по прошествии всего лишь двенадцати месяцев становятся неясными и полузабытыми.

Кроме того, есть детали, которые никогда не становились достоянием общественности.

Я бы хотел, чтобы мой писательский талант был более значительным. Какую странную и мистическую историю мог бы создать опытный рассказчик на основе фактов, которые я собираюсь изложить на бумаге, боясь, что это будет выглядеть слишком сухо!

Как, с помощью хитроумной компоновки здесь и тонкой окраски там, он мог бы захватить и взволновать читателя! Но одни только голые факты способны сделать нечто подобное; и я изложу их, может быть, и просто, но правдиво и точно.

II

Первое сообщение пришло из маленького городка в верхней части Нью-Йорка, в депеше, опубликованной в "Планете" от 4 августа 1907 года. Я заранее сохранил эту вырезку и процитирую ее слово в слово:

"ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ.

Ками, штат Нью-Йорк, 4 августа 1907 года.

(По телеграфу для "Планеты").

Труп, который оказался телом Патрика Малвейни, механика, был найден сегодня утром на рассвете, лежащим на общественной площади города. Так случилось, что вчера Малвейни был заключил договор страхования жизни, и поэтому можно с уверенностью сказать, что он был в добром здравии.

Прямо под правым ухом была обнаружена необычная отметина, синего цвета и слегка эллиптической формы, но врачи говорят, что это не могло стать причиной смерти. Предполагается, что это случай отравления. Будет проведено дознание."

На дознании было установлено, что синий след был единственным признаком применения насилия, и врачи отметили, что он не мог быть следствием удара, поскольку не было разрыва мелких кровеносных сосудов, а также электрошока, поскольку не произошло ожога плоти.

Затем было проведено вскрытие. Абсолютно никаких следов яда не было обнаружено. Вынесли вердикт "смерть от неизвестной причины", а бродягу, которого держали в городской кутузке в качестве подозреваемого, отпустили.

На следующее утро газеты сообщили о двух смертях в других частях страны при аналогичных обстоятельствах, с той лишь разницей, что на одном теле синяя метка была обнаружена на виске, а на другом – прямо над сердцем.

Разнообразные и дикие предположения высказывали нью-йоркские газеты.

"Новый мор", – объявила одна из них и попыталась доказать, что жертвы заразились болезнью, похожей на "черную смерть" в Индии.

Но если это правда, то как инфекция так быстро стала всеобщей и почему смертельные случаи происходили в местах, расположенных так далеко от морских портов? Все это казалось нелогичным.

Эти три случая заражения были всего лишь струйками, как вода просачивается по каплям через дамбу, прежде чем ее снесет полноводный поток.

Газеты в памятное утро 6 августа 1907 года выглядели так, как они выглядят обычно после президентских выборов, когда приходят результаты из спорных штатов.

Были депеши почти из каждого штата Союза – из городов, из поселков, из деревень и из сельской местности: "Найден мертвым в постели", "Умер, когда добирался до дома", "Инженер умер на своей станции", "Странная смерть видного гражданина" – но независимо от даты, независимо от заголовка, всегда было одно жуткое, многозначительное заявление: "Был обнаружен странный синий след"?

После 6 августа газеты больше не пытались печатать даже несколько строк о каждой смерти, за исключением случаев, когда речь шла о выдающихся людях. Приводились только названия штатов, а затем имена жертв.

Деятельность приостановилась, а затем и вовсе прекратилась – все, кроме издания газет, движения пустых поездов и захоронения мертвых.

У каждого издания была своя доска объявлений с толпой людей вокруг нее. Волнение напоминало то, что было в прошлом году, когда мы сочли необходимым вытеснить Германию силой оружия с территории Южной Америки, но здесь не было марша войск в полном вооружении под бой барабанов и ликование народа.

Здесь предстояло встретить смерть, но смерть в одиночестве и в тишине – смерть, о происхождении которой не было известно никому.

Ни одно сословие не избежало смерти – ни хорошие, ни плохие, ни богатые, ни бедные.

К тем, кто не хотел уходить из жизни, потому что она была для них одним сплошным круговоротом разгульной жизни и буйного веселья, пришел зов, и он пришел также к тем жалким несчастным, которые проделали бы половину пути, чтобы встретить его. Даже тюремные пташки, сидящие за стальными решетками, совершали побег, когда их манила синяя смерть.

В городах похороны никогда не привлекали особого внимания, но обычно они проходят с величественным церемониалом.

Теперь спокойного достоинства нет, даже для лучших людей. Священнослужители были немногословны, гробовщики рысью мчались на кладбища и галопом возвращались обратно.

Однако театры в Нью-Йорке пользовались небывалым вниманием. Вечером они были забиты до отказа.

Почти в каждом театре ставили исключительно комедии – трагедии было в избытке. Но над комедиями смеялись не здоровым, а истерическим смехом, и очень часто из зала выносили исступленно визжащую женщину.

Богатые искали избавления от этого ужаса в шумном веселье, но он искал и находил их там так же безошибочно, как и нищего в его лачуге.

На Юге негры, особенно впечатлительные, были поражены беспричинным ужасом. Их невозможно было заставить работать; посевы были заброшены. – Темнокожие собирались на огромные собрания, и при слабом свете сосновых факелов, под руководством своих " вдохновителей", заставляли ночь звучать дикими криками и мольбами об избавлении.

На Севере дела обстояли так же плохо.

Низший элемент погрузился в карнавал дикого разврата. Преступники увидели свои шансы и воспользовались ими. Социалисты неистово распространяли свою пропаганду и часто собирали вокруг себя такие толпы безработных, отчаявшихся и голодающих, что богатые люди дрожали, и военное положение становилось необходимостью.

Что же это за глянец, который мы с такой гордостью носим во времена спокойствия и безмятежности! На каком хрупком каркасе стоит цивилизация!

Американская республика, достигшая самого высокого места в мировой истории, медленно, но верно и плачевно разрушалась.

Стало очевидно, что необходимо предпринять официальные, согласованные действия, и президент созвал специальное заседание своего кабинета на 10 августа. Он пригласил на совещание самых известных ученых, патологоанатомов и криминалистов страны.

Президент выступил первым:

– Мы отбросим все формальности. У меня есть что сказать. Нация находится посреди ужасного бедствия, которое мы не можем встретить с храбрыми и решительными сердцами, как мы встретили бы любое другое, потому что на нас напали в темноте.

– Поскольку бедствие полностью ограничивается Соединенными Штатами, из высших источников было высказано предположение, что мы являемся жертвами нападения какой-то другой нации или наций – что, пользуясь каким-то новым открытием в науке или медицине, они намерены уничтожить нас. Это правда, что в материальном прогрессе мы обошли их гигантскими шагами, но можно ли представить себе, что, если бы они могли, они бы затеяли против нас такую дьявольскую интригу, как эта? Мы будем рады услышать мнение любого из присутствующих.

Доктор Жак Элдридж, знаменитый ученый, встал. Он был пожилым человеком, и я помню, что его ноги дрожали под ним, когда он вставал. Он говорил медленно, с большим достоинством и выражением:

– Я думаю, что большинство из вас, должно быть, читали в июньском номере журнала "Наука" мою статью под названием "О конечности электричества". Из опасения, что некоторые из вас этого не сделали, я скажу кратко: в ней излагалась теория, что электричество не является чем-то неисчерпаемым, что может генерироваться в неограниченном количестве, но ограничено, так же как ограничены вода и воздух, но что, в отличие от этих элементов, запасы электричества, доступные нам, являются общими для солнца и планет, образующих солнечную систему; и что оно отличается от воды и воздуха тем, что его количество не так сильно превышает наши потребности, как количество этих двух элементов.

– Я предположил, что если электричество ограничено и является общим для Земли и всех других планет нашей системы, то наше значительно возросшее его использование может нарушить энергоснабжение других планет. Если другие планеты необитаемы, это было бы несущественно; но, как известно всем присутствующим, за последние несколько лет ученые получили практически убедительное доказательство того, что по крайней мере одна из них – Марс – обитаема, и что был достигнут значительный прогресс в установлении связи с ней.

– Не кажется ли вам вполне возможным, что своим расточительным использованием электричества мы доводим марсиан до бедственного положения? Возможно, они годами чувствовали и терпеливо сносили наши вторжения. Наконец, может быть, они столкнулись с катаклизмом, и может быть, потребовалось какое-то отчаянное средство? Не может ли Синяя Смерть, пущенная по космосу колеблющимися волнами каким-то неизвестным нам способом, стать этим средством?

– Предположим, что вместо этого они послали световой сигнал? Смогли бы мы его увидеть? Если бы мы его увидели, смогли бы мы его интерпретировать? Если бы мы интерпретировали, мы бы прислушались?

– Джентльмены, я считаю, что мы получили первое сообщение с Марса!

– Если мои собратья не принимают мои взгляды, я считаю, что могу представить аргументы, которые заставят их это сделать. Я прошу провести конференцию, чтобы это правительство сделало заявление.

– Это заявление будет заключаться в том, что производство электроэнергии для любых целей должно быть прекращено на два дня. В конце этого периода мы должны будем узнать, верна ли моя теория.

– А что же в будущем? Если моя теория подтвердится, то по истечении двух дней генерация может быть снова начата в ограниченном объеме и постепенно увеличена. Я предполагаю, что когда будет достигнута определенная точка, нам безошибочно сообщат, что мы можем продолжать в том же духе и не более.

– Наша промышленность пострадает? Вы забываете, джентльмены, что мы беззащитны!

Доктор Элдридж сел, и его место занял доктор Адольф Лоример, известный врач.

– Я хотел бы задать доктору Элдриджу вопрос. Как он объясняет тот факт, что из всех стран Соединенные Штаты являются единственными пострадавшими? Этот факт, как мне кажется, делает его теорию несостоятельной.

– У меня есть теория, основанная на предположении, что "синяя смерть" – это новая страшная болезнь, и есть средство, которое я могу предложить, и я полагаю, что когда я закончу доклад, каждый из присутствующих согласится, что моя позиция гораздо больше соответствует здравому смыслу, чем позиция доктора Элдриджа, и…

Яростная профессиональная схватка была неизбежна, но она была прервана появлением посыльного, который объявил:

– Важные депеши для президента.

Он протянул президенту две бумаги, которые, как я увидел, были официальными телеграммами.

Президент бегло просмотрел их – очевидно, предполагая, что они не имеют большого значения по сравнению с текущим делом.

Но его глаза задержались на них после того, как он их прочел. Его лицо побледнело, и я увидел, что он прилагает огромные усилия для сохранения самообладания.

Наконец он пришел в себя и заговорил:

– Джентльмены, наша конференция должна закончиться немедленно. У меня ужасные новости. Россия, разгневанная нашими заявлениями по маньчжурскому вопросу и долгое время искавшая удобного случая напасть на нас, считает, что нашла его в нашем нынешнем деморализованном состоянии.

– Практически все ее военно-морские силы прибудут завтра в Нью-Йорк. Сообщение пришло из Англии, оно подлинное, и у меня есть подтверждение. Мы не можем мобилизовать военно-морские силы, составляющие лишь половину их. Наша береговая оборона недостаточна. О заключении соглашения с врагом не может быть и речи.

– Я боюсь, что разрушение Нью-Йорка невозможно предотвратить.

За время конференции наступила ночь, и никто не подумал зажечь свет в зале, где она проходила. Теперь из полутьмы смотрели белесые лица, и еще более ужасающая тьма черного отчаяния наполняла сердца всех присутствующих. Они выходили один за другим, не говоря ни слова.

III

Из Нью-Йорка не было исхода. Действительно, особого волнения не наблюдалось. Люди были настолько взбудоражены переживаниями, что, казалось, из них вырвали сам источник чувств. Они были охвачены тупой апатией.

Но в подготовке к обороне метрополии апатии не было. Военное министерство взяло под контроль магистральные железнодорожные линии и готовилось перебросить в Нью-Йорк огромные силы регулярных войск и спешно мобилизованных гвардейцев штатов. Однако сделать можно было не так уж много.

В гавани нельзя было ставить новые мины. На батареях нельзя было установить новые орудия.

Если бы это происходило в прежние времена, когда винты были сервоприводными! Но русские использовали новые турбинные двигатели, чтобы проскользнуть к нам, как убийца в ночи; и рано утром 11 августа один из наших крейсеров-разведчиков сообщил о скором приближении русского флота.

Я уже говорил, что исхода из Нью-Йорка не было. Зато произошло необычное явление. Прогулочные суда, переполненные до отказа, с развевающимися флагами и играющими оркестрами, выходили в гавань.

Это была еще одна фаза всепроникающего слабоумия.

Я пошел на батарею № 14. Это была новая батарея береговой обороны, на которой была установлена большая пушка, изобретение шведа Якобсона.

До появления русского флота напряжение людей на батарее было достойным воспоминания, когда корабли появились в пределах видимости, как пятнышки на голубом полумесяце океана, каждый со своим крошечным вымпелом черного дыма – артиллеристы стали подобны диким, тощим гончим, которых держали на поводке.

Я тоже, должно быть, сошел с ума.

Я не наблюдал за русскими кораблями. Я был очарован одним из артиллеристов – стройным человеком-тигром, который стоял рядом со своим огромным орудием смерти, его талия была полностью обнажена и сверкала в лучах раннего утреннего солнца. Я помню, что мог видеть, как вздымается его грудь, как сокращаются его могучие мышцы.

Но почему я отвернулся от этой мировой драмы? Я не знаю.

Из омута моего сознания я услышал, как человек с биноклем воскликнул:

– Они потеряли строй, двое остановились!

Может быть, их цель все-таки мирная?

С ближайшего русского корабля донесся крошечный белый всполох, а мгновение спустя раздался звук разрыва снаряда.

Это был единственный выстрел, произведенный русскими кораблями.

Некоторые из них безучастно качались в море. Другие, которые, как мы видели, мчались к нам с огромными оборотами своих турбин, внезапно изменили направление и легли в дрейф – любопытно, как жеребенок, который, сильно ударив копытами, добежал до конца своего пастбища, а затем начал спокойно щипать траву.

Но четыре корабля и один эсминец пошли вперед. Они не маневрировали; они не сделали ни одного выстрела.

Первый признак того, что они не управляются, появился, когда линкор "Кэтрин I" изменил курс и был протаранен эсминцем. Эсминец быстро ушел под воду. Линкор только вздрогнул, а затем пошел дальше.

Несколько американских крейсеров, которые были спешно мобилизованы и которые отдыхали под защитой береговых батарей, ринулись в атаку.

Было задумано, что они должны стать своеобразной жертвой, но жертвой живой и стремительной, способной нанести зияющую рану еще до того, как "Медведь" сможет вцепиться в город.

И вот они бросились в пасть смерти – и пасть не закрылась!

Как Гулливер собирал суда Блефуску, так и американские корабли приводили в гавань русские корабли – но не игрушечные, ибо их стоимость равнялась половине нашего национального долга.

Прогулочные суда, как мошки, собирались вокруг прибывающих кораблей. Нетерпеливые, взволнованные вопросы метались по воде. Было ли это правдой или просто миражом беспокойного времени?

На них отвечали тела, найденные на русских кораблях. Не было найдено ни одного живого человека, только трупы – целые горы трупов. И на каждом из них "Синяя смерть" оставила свой след!

За предыдущую ночь в Соединенных Штатах не было ни одного случая смерти "от чумы", и ни один не произошел в течение этого дня.

Может ли теория доктора Элдриджа быть верной? Были ли марсиане намерены управлять нами, но при этом они страшно возмущаются вторжением русских?

Марсианская теория стала общепризнанной. С тех пор как доктор Элдридж изложил свои выводы, все телескопы в Соединенных Штатах были направлены на Марс.

Теперь астрономы сообщили об обнаружении на этой планете нового света – света необычайно интенсивного, яркого, сверкающего.

Доктор Элдридж утверждал, что его теория полностью подтвердилась. Он утверждал, что свет был сигналом, который можно было бы прочитать; и это действительно казалось вероятным, поскольку между вспышками были выдержанные интервалы.

Доктор Элдридж настаивал – и даже настоятельно требовал – прекратить на два дня производство электроэнергии в Соединенных Штатах. Было решено, что если смертельные случаи будут продолжаться, это будет рассмотрено со всей серьезностью.

Смертельные случаи действительно продолжались. В ночь на 12 августа и на следующий день их было как обычно много. То же самое синее пятно присутствовало.

Появилось еще кое-что, что вызвало бурные комментарии. Это было объявление, которое, как стало известно, было размещено через рекламное агентство почти в каждой ежедневной газете страны. Оно было сформулировано довольно просто:

"СПАСАТЕЛЬНЫЕ КОМПЛЕКТЫ!

АБСОЛЮТНАЯ ЗАЩИТА ОТ ГОЛУБОЙ СМЕРТИ МОЖЕТ БЫТЬ ОБЕСПЕЧЕНА!

Ученый открыл податливый материал, который может быть вшит в костюм и носиться без каких-либо неудобств, что обеспечит абсолютную защиту от "голубой смерти".

Эти костюмы могут получить жители Нью-Йорка в штаб-квартире

"ЗАЩИТНОЙ КОМПАНИИ",

Угол улиц Стейт и Ларкин.

Те, кто не проживает в Нью-Йорке, могут получить костюмы, отправив мерки и заверенный денежный перевод для оплаты их стоимости.

Цены будут установлены по следующей шкале:

Лица с состоянием в пять миллионов долларов и выше – пять процентов от их общего состояния.

Лица с состоянием в один миллион долларов, но не выше пяти миллионов долларов – три процента от их общего состояния.

Лица с суммой в пятьсот тысяч долларов, но не более одного миллиона долларов – два процента от их общей суммы.

Лица стоимостью менее пятисот тысяч долларов, но способные оплатить костюмы – один процент от их общей стоимости.

Как можно больше людей, которые дадут честное слово, что у них нет средств, будут обеспечены костюмами бесплатно, за исключением транспортных расходов. Руководство оставляет за собой полное право решать, являются ли эти заверения правдивыми. Оно также оставляет за собой абсолютное право оценивать стоимость по вышеуказанной шкале других лиц, обратившихся за костюмами. Будет дана абсолютная и надежная гарантия."

Бедняки и люди среднего класса сразу же бросились покупать костюмы.

Крики о "социализме" исходили от обладателей огромных богатств, а поскольку они контролировали практически все предприятия в стране, производящие электроэнергию, казалось, что они с готовностью согласятся опробовать идею доктора Элдриджа; но они были "практичными" людьми, считавшими теорию ученого химерической.

Я получил телеграмму от своего начальника в Вашингтоне:

"Вы – один из пятисот человек, специально выделенных для работы с "Синей смертью". Докладывайте и отслеживайте каждую зацепку, какой бы незначительной она ни была. Проконсультируйтесь с начальником сыскной полиции Нью-Йорка."

Я не знал, что предпринять; не было никакой зацепки, за которой можно было бы последовать. Безумие стало очень распространенным явлением – часто на маньяков не обращали внимания, и им позволяли бродить по улицам как им вздумается, шататься по тротуарам и глупо тараторить. Только буйных держали взаперти.

Но невозможно было допустить, чтобы такое ужасное положение дел продолжалось, когда оставалась хотя бы слабая надежда на то, что можно рассчитывать на спасение. Доктор Элдридж был настолько тверд в своих убеждениях, а пресса и народ так горячо поддерживали его позицию, что после множества телеграмм было достигнуто национальное согласие, и для проведения эксперимента был выбран период с полуночи 16 августа до полуночи 18 августа.

В одну минуту после полуночи 16 августа в Соединенных Штатах прекратилась выработка электроэнергии.

Телеграфная и телефонная связь не была нарушена, но автомобили должны были остановиться, мириады огней на улицах и зданиях Нью-Йорка погасли, и от одного конца страны до другого, города, освещенные электрическим светом, погрузились во тьму.

Каждая газета в Нью-Йорке объявила, что выпустит бюллетени, которые сообщат о результатах этого уникального, судьбоносного эксперимента, и вскоре после полуночи, в темноте и под моросящим дождем, собрались толпы людей.

Они стояли группами перед белыми, но едва различимыми во мраке полотнищами, на которых должны были появиться сводки. И они ждали, мужчины и женщины, ибо в этом кризисе некоторые женщины показали, что обладают твердыми и мужественными сердцами.

Наступило три часа. Не было объявлено ни об одной смерти. Тусклый, сырой мрак ночи сменился мутным светом раннего утра, и все еще ни один из множества проводов, протянутых по всей стране, не принес сообщения ни об одной жертве.

Но люди не могли поверить.

Неужели ужасные дни наконец-то закончились? Неужели интеллект одного человека смог пронестись сквозь космос к далекой планете и, поняв ситуацию, подсказать жителям Земли единственно возможный путь к спасению от адского пламени последних дней?

Это казалось невозможным. Поэтому они жаждали узнать, работают ли телеграфные линии, получены ли сообщения со всех концов страны.

Когда их заверили, что все линии работают безупречно, что действительно наступило избавление от Смерти, ликование сменилось мрачным унынием, и многие из тех, кто терпеливо ждал в течение ночи, повернули к своим домам и сели в автомобили, забыв на мгновение о том, что автомобили не ходят, забыв о цене, которую пришлось заплатить за неприкосновенность.

Когда прошло 18 августа, а Смерть нигде не оставила своего следа, казалось, что правильность выводов доктора Элдриджа не вызывает сомнений, и его имя стало величайшим в нашей стране.

Но только на несколько дней. В своем стремлении избежать медленного, но, казалось, верного уничтожения люди не переставали считать издержки.

Они начали задавать вопросы. Как долго города будут оставаться во тьме? Как долго мануфактуры будут пребывать в бездействии? Должны ли были машины всегда оставаться в своих гаражах в нерабочем состоянии? Неужели мы должны постоянно находиться в зависимости от людей, живущих за миллионы миль от нас?

Перед лицом нашего восхваляемого гения и научных достижений мы действительно были всего лишь младенцами для жителей Марса, которыми можно было управлять, как отец управляет своим ребенком?

Только к этому времени люди осознали, насколько прочно электричество стало частью современной жизни, и когда не было дано ответа на вопрос, как долго будет продолжаться это положение; когда доктор Элдридж заявил, что, насколько он может судить, оно будет постоянным, возникла вторая буря, масштабы которой можно представить по одному небольшому инциденту – в течение сорока восьми часов акции Электрической компании Амальгаматед упали с восьмидесяти шести до семнадцати. Все ценные бумаги, связанные с электрическими предприятиями, соответственно упали в цене.

Пригородная недвижимость (стоимость которой неуклонно росла с появлением троллейбусной системы) через несколько дней стала стоить немногим больше, чем старые поля, из которых она была построена.

Весь мир торговли был потрясен, и казалось, что финансовая паника такого масштаба, какого еще никогда не знала нация, неминуема. Казалось, что люди полностью лишились способности трезво оценивать ситуацию, и вместо этого находились под властью дикой, безрассудной истерии.

Ситуация едва ли могла быть хуже, чем если бы однажды утром солнце не взошло и выяснилось бы, что оно никогда больше не взойдет. Действительно, электричество настолько прочно вошло в быт и хозяйственную жизнь людей, что по своей значимости было сравнимо с солнечным светом.

И, как ни странно, хотя и не очень странно, в то странное время преклонение перед доктором Элдриджем сменилось ненавистью.

Особенно сурово его осуждали врачи, в основном из-за негодования по поводу того, что их теория о том, что "синяя смерть" – это болезнь, была полностью опровергнута, хотя сами они все еще с фатальным упорством держались за нее.

Я знал, насколько беспричинной и несправедливой по отношению к доктору Элдриджу была эта перемена настроений, и как остро он ее ощущал; и однажды вечером, когда я шел по темным и пустынным улицам, улицам, которые раньше кипели светом и жизнью, я вдруг решил навестить его в его лаборатории на Двенадцатой улице.

Закутанный в выцветший халат, при свете коптящей керосиновой лампы он перелистывал старый том в кожаном переплете, который, казалось, мог быть одной из первых работ Гуттенберга.

Доктор с тревогой спросил, слышал ли я, что европейские правительства ответили на заявления Соединенных Штатов о том, что они должны разделить с нами бремя сокращения генерации электричества.

Я рассказал ему, что узнал за несколько часов до этого, что, хотя их ответ был составлен на языке дипломатии, они категорически отказались рассматривать нашу просьбу.

Доктор взял яблоко из корзины, стоявшей у него под рукой, и принялся с энергичным хрустом уничтожать его.

– Это вполне соответствует тому, что я ожидал, – сказал он. – Вполне естественно, что страны старого света смотрят на наше бедственное положение с некоторым довольством, каким бы бесчеловечным оно ни казалось. Но, к несчастью для них, я боюсь, что их спокойствие не продлится долго, и, когда наступит момент, я думаю, они капитулируют так же быстро, как и мы.

– Вы имеете ввиду..?

– Что начиная с 25 августа Европа будет опустошаться так же, как и мы.

– Но почему не раньше – почему только мы страдали? Это правда, что мы лидируем в мире по использованию электричества, но, безусловно, это недостаточная причина.

– Это не причина, – и взгляд доктора блуждал по комнате, как будто он искал какой-то прибор для демонстрации теории.

Наконец, его взгляд остановился на корзине с яблоками, стоявшей у него под рукой.

– Возьмите одно из этих яблок, – сказал он, и я выбрал одно без пятен и протянул ему, но он отказался от него, выбрал другое, уже начавшее гнить, и протянул ему.

– Пусть это гнилое место будет Америкой, а другое – Европой. Теперь, чтобы изобразить Марс, я возьму еще одно яблоко. 4 августа, в начале нашего бедствия, относительное положение планет было таким, – и он держал яблоки, несколько наклоненные к плоскостям их эклиптики, в двух своих руках.

– Принимая во внимание, что пятнышко на этом яблоке, представляющее Марс, является их "электростанцией", от которой исходят лучи смерти, разве вы не видите, что в то время как Америка находится на линии их направления, то Европа – нет? Итак, с 4 августа планеты вращаются таким образом, – и доктор осторожно повертел яблоки в пальцах.

– Теперь смотрите, – продолжал он, – вот относительные положения в настоящее время, но начиная с полуночи 25 августа, положение будет таким.

И он слегка повернул яблоки, в результате чего марсианское пятнышко уставилось прямо на пятнышко, изображающее Европу, на другом яблоке.

– Но почему вы ничего не сказали об этом – газеты сегодня днем были полны обвинений в адрес Европы, ведь…

Доктор улыбнулся и указал на ряд стульев у стены.

– В каждом из них сегодня днем, – сказал он, – сидел молодой представитель прессы, и, хотя они, похоже, не совсем понимали технические моменты, я думаю, они уловили главную идею.

Они действительно уловили главную идею.

На следующее утро предсказание доктора Элдриджа было растиражировано не только газетами Америки, но и Европы.

Нельзя отрицать, что наши люди слегка обрадовались перспективе того, что у них будет компания в их ужасных бедствиях.

Пресса Европы выражала уверенность в том, что это предсказание было сделано нашим правительством с целью побудить их разделить с нами бремя сокращающегося производства. Лондонские газеты в своей напыщенной манере заявили, что столь незначительная "хитрость" недостойна нас, из немецкой прессы доносился гул язвительных оскорблений, а в Париже это стало шуткой, темой для острот их писак.

Они не знали доктора Элдриджа!

Но, несмотря на откровенное неверие Европы, 25 августа ждали с напряжением во всем мире, и когда наступило то роковое утро, понимание ситуации доктором Элдриджем было вновь продемонстрировано столь же ярко, сколь и ужасно.

Смерть словно нарушила свою сдержанность, подобно накопившейся воде, она обрушила на Европу свой поток смерти.

Почти ни одна деревня не осталась незатронутой, и по всей Европе раздались крики людей, охваченных недоумением и ужасом.

И, если они когда-то и насмехались над доктором Элдриджем, то гораздо быстрее, чем мы, приняли условия, которые он выдвинул как необходимые для получения неприкосновенности, и, подобно Соединенным Штатам, обменяли преимущества своей огромной электрической сети на избавление от марсианской резни.

Производство электричества на Земле прекратилось!

IV

В этот последний кризис все умы, все сердца обратились к беловолосому, немощному человеку в мрачной лаборатории в Нью-Йорке.

Почти непроизвольно я направился туда, и когда вошел, едва освещенная приемная уже была заполнена пестрой толпой.

Здесь были представители прессы, те, кого считали великими на земле, миллионеры, главы крупных корпораций, финансовые магнаты; и все они с нетерпением ждали слов, которые, как они верили, принесут надежду.

Каждый с волнением расспрашивал других, но никто не знал ничего такого, чего не знали все остальные. Они знали, что земля похожа на человека, у которого почти выкачали кровь, и чье сердце почти перестало биться.

Они хотели знать, как долго это будет продолжаться – дни, годы, вечность?

Когда доктор Элдридж мягко вошел, а он был в ковровых тапочках и старом знакомом халате, Хэллоуэлл, президент Объединенной компании освещения и электрической энергии (Amalgamated Lighting & Traction Co.), взял на себя роль дознавателя для всех собравшихся. Он изложил условия, которые были знакомы каждому, и заключил:

– Вы выдвинули теорию относительно этой "голубой смерти" и сказали, что если мы сделаем кое-что, то она прекратится, что и произошло. Вы предсказали нападение на Европу, и ваше предсказание подтвердилось.

– Я… мы… сейчас обращаемся к вам. Можете ли вы сказать, как долго должно быть прекращено производство электроэнергии? Даже если вы назовете такой долгий срок, как один год, это восстановит определенную степень уверенности, и может предотвратить общую, окончательную панику, которая, кажется, вот-вот охватит нацию.

– Или, если вы не можете дать никакой надежды в этом направлении, не можем ли мы побороться? Можете ли вы предложить оборонительные или даже наступательные действия? Я думаю, вы понимаете, что миллионы будут в вашем распоряжении.

Казалось, сам воздух в зале пульсировал в унисон с сердцами тех, кто стоял здесь в ожидании вердикта.

Но их души охладели, когда доктор произнес.

– Насколько я могу судить, – сказал он, – это прекращение выработки электроэнергии должно стать окончательным.

Из зала послышался ропот отчаяния и страха.

– Существует один обнадеживающий знак, – продолжал доктор, – сигналы с Марса не прекратились. Они добились своих целей, так почему же они продолжают подавать нам сигналы? Вывод напрашивается только один – я уверен, что есть выход из затруднительного положения, если только мы сможем его найти. Есть только два способа, которыми мы можем это сделать – мы должны найти его своими собственными усилиями, или мы должны научиться читать сигналы с Марса.

– Первый вариант я считаю безнадежным. Над последним, как вы, господа, знаете, я и мои помощники работаем днем и ночью. Моя новая научная станция, которая сочетает в себе станцию для выработки энергии, лабораторию и обсерваторию, теперь завершена, и практически все мои аппараты установлены. Я не буду вдаваться в технические подробности, но скажу, что мы сделали несколько шагов к успеху". "Ничего более определенного я сейчас сказать не могу.

Я всегда полагал, что во время этой конференции Халлоуэлл потерял рассудок, и что когда он встал, чтобы ответить доктору Элдриджу, он был, по крайней мере какое-то время, невменяем.

– Завтра на каждом из наших заводов начнется производство, – заявил он практически криком.

Все присутствующие были поражены, и некоторые начали высказываться, но Халлоуэлл не позволил им этого сделать:

– Доктор Элдридж считает, что никто, кроме него самого, не способен мыслить, и для того, чтобы оставаться на своем пьедестале в качестве нашего спасителя, он готов пожертвовать интересами всех нас. По его словам, мы, американцы, были первыми страдальцами из-за относительного положения Земли и Марса, Европа попала под направление лучей и пострадала в свою очередь. Если это так, то почему не верно и то, что мы теперь вне досягаемости лучей – почему мы теперь не защищены от марсианского вреда?

Халлоуэлл почти прокричал свой вопрос.

Никто не подумал об этой особенности положения, раздались недоуменные вопросы, которые стихли, когда доктор Элдридж заговорил:

– Наши наблюдения и эксперименты показали, что лучи с Марса, которые погубили людей, и световые сигналы, которые мы видели, исходили из одной и той же точки на поверхности этой планеты. Кто-нибудь из вас знает, какого цвета были первые увиденные световые сигналы?

Этого никто не знал.

Халлоуэлл презрительно фыркнул.

– Свет есть свет – он не мог увидеть, что цвет был какой-то особенный.

Доктор Элдридж отметил, что существует большая разница в цвете света, и привел в пример тот факт, что звезды классифицируются в зависимости от цвета исходящего от них света.

– Цвет первых световых сигналов с Марса был желтым, мы больше не видим этих огней.

– Вы сами только что заявили, что марсиане все еще подают сигналы, – торжествующе перебил Халлоуэлл.

– Так и есть, – ответил доктор Элдридж, – но не тем же светом, который впервые был замечен нами. Световые сигналы, впервые увиденные в Америке, сейчас не видны здесь, но видны в Европе – и по той же причине, по которой лучи, несущие смерть, сначала попали в эту страну, а затем в Европу.

– Марсиане поступили так же, как поступили бы мы, если бы обнаружили, что одна пушка не защищает гавань – мы бы установили еще одну пушку!

– Марсиане возвели еще одну станцию, и теперь, независимо от взаимного расположения планет, они одновременно держат в своей власти континенты Европы и Америки!

Доктор повернулся к стене и нажал на пружину. Появилась карта – карта, состоящая из темных и светлых пространств, больших черных точек и множества расходящихся линий.

Он указал линейкой.

– Это, – сказал он, – карта Марса. Здесь, в районе залива Титана, находится одна марсианская станция, а здесь, за тысячи миль от нее, в районе озера Солнца, – другая. Лучи из этих двух точек будут управлять всеми частями Земли, кроме области, включающей Китай – а там вообще нет электричества!

Доктор сделал небольшую паузу, а затем продолжил, скорее для себя, чем для нас:

– Какие замечательные линзы должны быть у них, каких высот восприятия они должны были достичь! Каким огромным должен быть их запас знаний, почерпнутый из источника, который, должно быть, уже был значительным, когда наша планета была маленьким расплавленным шариком, катящимся в космическом пространстве!

Хэллоуэл презрительно слушал, а потом заговорил:

– Завтра каждое колесико на наших заводах будет вращаться, и они могут делать все, что им вздумается. И допустим, что жизни будут загублены. Большинство из них будут принадлежать беднякам, которым лучше умереть. А нам с вами, по крайней мере, не стоит беспокоиться, потому что у нас есть защитные костюмы.

Доктор Элдридж ответил так терпеливо, как если бы он разговаривал с непослушным ребенком – и действительно, Халлоуэлл был тогда, как я полагаю, совершенно безответственен:

– Я предоставил формулу изготовления костюмов и определил цены, по которым они должны поставляться, хотя я оставил детали дела в руках подчиненных. Мне следует сказать, что, хотя я получил значительную сумму денег от их продажи, я рассматривал ее как доверительную собственность. Я рассматривал их как целевой фонд, и все они были потрачены на приобретение специального оборудования, необходимого для оснащения моей обсерватории в Марс Хилл.

– И я предупреждаю вас, Халлоуэлл, что спасательные костюмы, по всей вероятности, не будут эффективны против новых марсианских лучей. Они изменили характер подачи сигнала, контролирующего нас, вполне вероятно, что они также изменили проникающую способность лучей смерти.

После того как остальные один за другим ушли, одни в гневе – как Халлоуэлл, другие в отчаянии, я остался с доктором Элдриджем.

– Вы уверены в том, что именно произойдет, если снова запустить процесс выработки энергии?

– Я не могу быть в этом уверен, – ответил он. – Я уверен только в том, что марсиане установили еще одну сигнальную станцию и разумно предположить, что вместе с ней они установили еще одну батарею Синего луча. Если Халлоуэлл воплотит свою мысль в жизнь, следующие несколько часов расскажут об этом, и, боюсь, на ужасном языке.

– Но я так понял, что марсиане получили сведения о количестве нашего электрического производства – просто по снижению их собственных запасов. В этом случае, если не произойдет общего возобновления, нам ничего не угрожает.

– У них есть другой источник информации.

– И что?

– Я считаю, что они действительно смогут увидеть. Я считаю, что завтра утром марсиане смогут увидеть работу Халлоуэлла, когда начнут разжигать топки, машинистов и кондукторов, когда они соберутся, чтобы взять на себя управление своими машинами. И разве это так удивительно, так невероятно? Океанский кабель для вашего прадеда был бы таким же удивительным, а для вас это само собой разумеется.

– Подумайте. Задолго до того, как жители Земли узнали, что Земля круглая, у жителей Марса, должно быть, были телескопы, более эффективные, чем те, которыми мы располагаем сейчас; учитывая такой большой опыт и вполне разумный темп прогресса, почему бы им не увидеть вчерашнее столкновение на дороге в Пенсильвании и не суметь сосчитать погибших так же хорошо, как и нам?

– Но, наверняка, – возразил я, – они также достигли морального прогресса, и неужели они не милосердны? Конечно, у Халлоуэлла большая энергетическая система, но в сравнении со всем человечеством, даже если рассматривать американскую его часть, его генерация ничтожна.

– Но сам принцип, – настаивает доктор Элдридж. – Если Халлоуэлл запустит выработку энергии и не причинит вреда, то послезавтра каждый провод в Соединенных Штатах будет жить своим привычным напряжением. Марсиане не могут позволить себе упустить это из виду. Вы не понимаете, что для них значит электричество.

– Они хотят иметь свои машины, свой свет, – ответил я.

– Их машины! Их свет! Их жизнь, друг! Разве вы не думаете, что их применение того, что мы называем "электричеством", продвинулось так же, как и все остальное у них? Оно не только освещает их, возит их – оно, вероятно, кормит их, поддерживает их жизнь.

– Мы утверждаем, что Марс – умирающая планета. Так оно и есть – и неужели они ничего не сделали, чтобы возместить потерю лесов, угля, и даже воздуха и воды? Неужели, обладая огромными знаниями, они спокойно ожидают всеобщую гибель? Вы можете быть уверены, что нет, и вы также можете быть уверены, что они встретили кризис с помощью электричества. Это вещь – материальная вещь вселенной, и если ее правильно применить, она даст нам иммунитет от болезней, накормит нас, с материальной точки зрения, она поселит нас в роскошном доме удовольствий, где мы сможем вечно жить в непринужденности!

Доктор сделал паузу, несколько удрученный собственной горячностью.

– Этот день для нас еще далек, но если бы это состояние пришло к нам после медленного многолетнего труда, разве мы не стали бы ревностно охранять его, как это делают марсиане?

–Мальчик болтается в своей детской манере, а отец уделяет ему пристальное внимание. Таково отношение марсиан к нам.

– Как же они, должно быть, развеселились, когда много лет назад некоторые из наших мудрецов обнаружили, что кусок янтаря, натертый шелковой тканью, притягивает маленькие кусочки волокон и другие вещества, и были сильно удивлены своим открытием. Это, должно быть, стало отличной новостью для марсианских газет и темой для острот их журналистов (если они у них есть) на многие дни! Представьте себе некоторые заголовки: "Земляне открыли электричество!", как если бы наши газеты однажды объявили: "Фиджийцы узнали об огне!"

– Но с тех пор мы подросли, – предположил я. – Голова мальчика теперь достает до плеча отца, не так ли?

– Да, и вы можете себе представить, с каким интересом они наблюдали за нашим развитием? Как они, возможно, сочувствовали нам в наших метаниях в темноте? Как они, возможно, аплодировали, когда мы один за другим создавали телеграф, океанский кабель, электрическую тягу, электрическое освещение? И как в течение последних двадцати лет их интерес сменился тревогой, пока мы не получили этот кризис, эту трагедию?

Перед тем как я ушел от доктора, он сообщил мне, что на следующий день уедет из города на Марс-Хилл – так он называл свою станцию – и что он не покинет ее ни днем, ни ночью, пока не достигнет успеха или провала.

– Связь с марсианами необходима для нашего спасения – она необходима для продолжения существования человечества на Земле; и за это я готов заплатить небольшую цену – свою жизнь.

Таковы были слова великого старика, когда он расставался со мной у своей двери.

V

Халлоуэлл начал вырабатывать энергию, как он и обещал.

И снова начался смертельный катаклизм, как и предсказывал доктор Элдридж.

С севера и с юга, с востока и с запада, с каждым часом прибывал и нарастал вал смертей, и среди жертв было много носителей спасательных костюмов.

И теперь всеобщий вопрос звучал следующим образом:

"Если мы должны страдать из-за того, что один концерн работает, то почему не должны работать все? Разве от этого бедствие станет еще тяжелее?"

Доктор Элдридж, когда к нему обратились, высказал свое мнение, что это не так, и заявил, что если Халлоуэлла и его компаньонов не удастся убедить прекратить работу, то можно будет возобновить генерацию.

И вот опустевшие заводы засияли вновь зажженными топками и треском динамомашин, машины были выведены из своих гаражей, перевозки возобновились в полном объеме, и вновь засияли электрические огни.

Но вместе со всем этим пришла смерть, Смерть. Она была повсюду. Страна представляла собой один огромный морг.

Европа полностью прекратила производство и не возобновляла его, но с его возобновлением в Америке чума снова начала там свою страшную работу.

Власть, державшая в руках эту звенящую плеть, рассматривала землю как единое целое! Братья должны ответить за проступки своих братьев.

Вскоре состоялся конгресс европейских стран. Совместно они потребовали, чтобы мы прекратили производство электроэнергии.

Но Соединенные Штаты не прислушались. Люди с горечью вспоминали отношение Европы, когда мы в одиночку страдали, и даже если бы наше правительство попыталось заставить нас подчиниться европейским требованиям, сомнительно, что оно добилось бы успеха.

В это страшное время авторитет власти рушился, а полномочия, которыми, как предполагалось, наделено правительство нации и штатов, были лишь названием.

В крупных городах бушевали анархические настроения, и сама анархия; законы, которые до сих пор считались в высшей степени священными, ежедневно нарушались, и не было никаких попыток к возмездию.

Ткань нашего правительства, считавшаяся такой прочной, была разорвана на две части, и через образовавшуюся брешь просунулась голова чудовища, которое грозило навлечь на нас период более ужасный, чем тот, что был во Франции в кровавые дни их памятной революции.

Последний день августа 1907 года принес нашему президенту официальное уведомление от коалиции Европы, что если производство в Соединенных Штатах не прекратится в течение сорока восьми часов после этого, объединенный флот их самых быстроходных крейсеров, собранный в Портсмуте, двинется против нас – что они заставят прекратить производство и потребуют расправы.

Это было объявление войны всего мира против нашей нации!

Наш народ смеялся! Но неестественно, истерически. Лучшего свидетельства ненормального состояния всей страны того времени и быть не могло.

Ультиматум – практическое объявление войны от коалиции, настолько мощной, что мы не могли надеяться противостоять ей! И это вызвало не такое сильное волнение, как обстрел колумбийской канонерской лодкой новообразованной республики Панама осенью 1903 года.

Не было предпринято никаких усилий, чтобы удовлетворить требования европейских стран. Не было сделано никаких приготовлений к обороне.

И все это время Смерть собирала непрерывный урожай; не только по всей нашей широкой территории, но и в туманном Лондоне, на солнечных бульварах Парижа и в ледяном Санкт-Петербурге. Никакое общественное положение, ни благородное, ни низкое, не могло остановить трепещущие стрелы, они находили свои жертвы тысячами в переполненных городах и в унылой глуши.

Было ли это уничтожением? Неужели земля снова, как вначале, будет катиться в пространстве, не занятая никем, но несущая по своим водам могучие флоты, по своей суше великолепные города, и нигде ни одной человеческой души?

Был поздний вечер первого сентября, когда я получил послание доктора Элдриджа, призывающее меня немедленно приехать в Марс Хилл.

Я сел на поздний экспресс и вскоре был на маленькой унылой станции, которая стала еще более унылой, когда поезд уехал, оставив меня, начинающего свой путь к уединенному месту, где доктор Элдридж проводил свои дни и ночи в труде – не ради денег или славы, но ради общего блага народов мира. Я знал, что он один, поскольку, хотя у него были помощники, они каждый вечер возвращались в город.

Сначала я увидел дымящуюся трубу завода – она тянулась прямо в небо, как огромный палец дознавателя, как будто она была наделена чувством и сама искала решение этой странной мировой трагедии.

Из его отверстия выходила тонкая струйка дыма, сначала прямая, а затем завихряющаяся в причудливые формы; когда я вошел в главное помещение завода – где находились огромный двигатель и динамо-машина, – оно было освещено желтым светом открытой дверцы печи, а изредка раздававшийся злобный треск множества проводов возвещал о том, что здесь, по крайней мере, электричество все еще властвует.

Я не увидел доктора Элдриджа и позвал его по имени. Ответа не последовало. Я позвал снова, громче, но ответа все равно не последовало.

Чувство подавленности, даже страха, которому я не мог найти объяснения, овладело мной. Возможно, больше, чем я думал, напряжение последних страшных недель, напряжение нервов, мозга и сердца, сказалось на мне.

Глупые фантастические мысли навязчиво лезли в голову.

Предположим, что события последнего месяца были всего лишь сном, ужасным кошмаром, и что я очнулся на электростанции какого-то незнакомого города? Или, предположим, это одна из марсианских станций (сомневаюсь, что в последние дни я был в полном рассудке), и что меня заманили сюда на верную погибель?

Но тут я обратил внимание, что в руке у меня записка доктора Элдриджа, призывавшая меня сюда. Возможно, при виде его имени я невольно открыл дверь в маленькую комнату – его личную лабораторию.

И я нашел доктора Элдриджа.

Он сидел за низким широким столом, который служил ему в качестве письменного стола. Его локоть опирался на стол, а рука держала перо, еще влажное от чернил. Он улыбался. Но он был мертв. А перед ним, аккуратно, чтобы не ускользнуло от внимания, лежала записка, адресованная мне:

"Дорогой Аллан:

Я послал за тобой, потому что знаю, что ты обязательно приедешь, и тебе можно абсолютно доверять в жизненно важном деле. Прочитав запечатанное письмо, которое вы найдете вместе с этим, вы все поймете. Прощайте."

Я взял в руки письмо доктора написанное его мелким корявым почерком, но не прошло и сорока восьми часов, как оно было напечатано крупным, четким шрифтом в десятках тысяч газет:

"Людям всего мира:

Я общался с Марсом. Бедствия мира будут смягчены. Завтра можно будет снова начать полноценную генерацию, и никакого вреда не произойдет.

В самом начале я заявил, что верю в существование одного закона, который, если бы его можно было изучить, принес бы нам избавление.

Я узнал этот закон.

Солнце обеспечивает нас не только светом и теплом, но и электричеством (как давно подозревали ученые). Оно представляет собой огромный генератор, и от него тонкий ток бьет во все уголки нашей Солнечной системы.

Но не в одинаковом объеме. В некоторые периоды напряжение намного меньше, чем в другие, и эти колебания совпадают с появлением и исчезновением "пятен" на Солнце.

Цикл "солнечных пятен" составляет четырнадцать лет, и в середине этого цикла есть период в четыре недели, который можно назвать "периодом минимального солнечного пятна".

В этот период производство электроэнергии на Солнце и, следовательно, снабжение всех планет, опускается намного ниже нормы.

Именно этот период, который только что прошел, и принес нам такое бедствие.

Марсиане не ощущали наших посягательств на расточительное использование электроэнергии до последнего периода минимального солнечного пятна, который был в 1893 году. Тогда они сильно пострадали, не предпринимая никаких наступательных действий против нас – хотя тогда у них были те же средства для принуждения нас к прекращению генерации, что и сейчас. Но их самосохранение в течение этого периода и периодов, которые будут наступать через каждые четырнадцать лет после этого, требовало, чтобы они поступили так, как они поступили.

Это был выбор между тем, умереть кому-то из нас или умереть всем вместе.

В 1921 году, через четырнадцать лет, генерация снова должна прекратиться на четыре недели.

Время прекращения будет указано световым сигналом с Марса – вспышками, которые составят букву "Y" в нашем телеграфном алфавите Морзе. Время, когда генерация может возобновиться, будет обозначено прекращением сигнала.

Это должно продолжаться в течение всего грядущего времени.

Внимайте, все народы земли, иначе штраф будет более ужасным, чем тот, который мы только что заплатили, и моя жертва будет напрасной.

Ибо, чтобы узнать то, что я рассказал, я согласился отдать свою жизнь. С какой радостью я иду на этот обмен! Я бы и сам просил об этом, если бы мне не предложили.

Ибо, позволив мне узнать это, марсиане были вынуждены показать мне другие удивительные вещи, всеобщее знание которых поставило бы их под угрозу, и которые они не желают доверить человечеству. Во всем, что касается репутации, имя доктора Элдриджа стоит высоко, но марсиане не знают меня, и я не осуждаю их.

Сейчас мне будет позволено написать эту запись (тот факт, что они будут знать, что я не пишу ничего, что они не дали мне разрешения разгласить, намекает на чудеса, которые открылись мне), а затем наступит – Смерть, которая сделала многих несчастными, а многих счастливыми.

Ваш, Жак С. Элдридж"

Флот коалиции не отплыл. Соединенные Штаты торжествуют. Мир спокоен. Но 1921 год надвигается на нас. Прислушаемся ли мы к сигналам?

Мы обязаны, ибо некому помочь нам теперь, когда великая душа того, кто когда-то спас нас, отправилась в путешествие по просторам космоса, в которые так часто путешествовал его разум.

1904 год

Любопытный случай с Томасом Данбаром

Гертруда Мейбл Барроуз

Я вернулся к сознательному существованию со вздохом у моих ушей, похожим на глубокое дыхание огромного чудовища, оно было повсюду, пронизывало пространство, заполняло мой разум, исключая мысли.

Просто звук – обычный, даже успокаивающий по своей природе, но он, казалось, имел какое-то странное значение для моего затуманенного мозга. Это была мысль, пытавшаяся пробиться вовнутрь.

Затем волна за волной шепота, который смывал все мысли, пока я снова не ухватился за какую-то путаную и блуждающую идею.

И только явственное ощущение прохладной, твердой руки, лежащей на моем лбу, позволило мне наконец подняться через этот бурлящий океан вздохов. Как ныряльщик с глубины, я всплыл – и внезапно, казалось, вышел в мир.

Я широко раскрыла глаза и посмотрела прямо в лицо человеку. Мужчина – но перед глазами все плыло, и поначалу его лицо казалось не более чем частью затянувшегося сна.

И фантастические восточные видения! Какое лицо! Оно было испещрено морщинами, как женская ладонь, и в разных направлениях.

Оно было желтого оттенка и круглое, как у младенца. А глаза были узкие, черные и раскосые, блестящие, как у белки.

Сначала я так о них и думал; но иногда, если случайно взглянуть на него, они, казалось, расширялись и приобретали странную глубину и оттенок.

Ростом он был не выше четырех футов пяти дюймов, и, как назло, этот маленький, изможденный любопытный человек с лицом китайского бога был одет в очень аккуратный и подобающий послеобеденный наряд очень аккуратного и подобающего американского джентльмена!

Долгий вздох все еще звучал в моих ушах, но уже не воевал с мыслями. Я лежал на аккуратной белой кровати в просто обставленной комнате. Я поднял руку (для этого потребовалось неимоверное усилие), продрал глаза и уставился на человека, сидевшего рядом со мной.

Выражение его лица было добрым, и, несмотря на его некрасивость, в этом странном лице было что-то такое, что располагало меня к дружелюбию.

– Что… что со мной? – спросил я, и с удивлением отметил, что вопрос прозвучал просто шепотом.

– Ничего, кроме того, что вы очень слабы.

Его голос был полным, сильным и обладал особым резонирующим качеством. Он говорил на безупречном английском языке, с какой-то четкой вязью в словах.

– Вы попали в аварию – на вас наехал автомобиль, но теперь вы в порядке, и вам не нужно об этом думать.

– Что это – этот шепчущий шум? Мы рядом с морем?

Он улыбнулся и покачал головой. Его улыбка лишь подчеркивала морщины – она не смогла их умножить.

– Вы очень близко к моей лаборатории – вот и все. Вот, выпейте это, а потом отдохните.

Я повиновался ему покорно, как ребенок, слабый душой и телом.

Я немного удивился, почему я с ним, а не в больнице или с друзьями, но вскоре успокоился. Я действительно был тогда очень слаб.

Но перед сном я все же задал еще один вопрос.

– Не могли бы вы сказать мне, если вы не против, ваше имя?

– Лоуренс.

– Просто Лоуренс? – прошептал я.

– Да, – улыбнулся он (и на его лице проступили морщины), – просто Лоуренс. Не более.

Потом я уснул.

И я почти ничего не делал, кроме как спал, просыпался, ел и снова спал в течение примерно пяти дней. И за это время я узнал удивительно мало о своем хозяине и его образе жизни.

От большинства вопросов он ловко уклонялся, но рассказал, что это его машина чуть не разрушила мое бренное тело, Лоуренс сам забрал меня с места аварии, не дожидаясь скорой помощи, сказав полиции и прохожим, что я его знакомый. Он отнес меня в свой дом, потому что, по его словам, чувствовал некоторую ответственность за мои травмы и хотел дать мне больше шансов на спасение, чем могли бы дать врачи.

Казалось, он сильно презирал всех врачей. Уже потом я узнал, что он очень хорошо освоил эту профессию, причем во многих странах, и действительно имел право на звание, в котором с презрением себе отказывал.

В то время я считал только, что он вылечил меня в удивительно короткие сроки, учитывая степень полученных мною травм, и что я нисколько не пострадал. Поэтому я был ему благодарен.

Он также рассказал мне, не помню по какому поводу, что его мать была японкой очень древнего происхождения, а отец – ученым и довольно богатым американцем. А его карлик-сын по какой-то своей эксцентричной прихоти решил отказаться от фамильного отчества и пользоваться только своим христианским именем.

В то время, когда я лежал в постели, я не замечал слуг, все необходимое делал Лоуренс. И никогда, ни днем, ни ночью, гудение и пыхтение машин не прекращалось.

Лоуренс туманно говорил о больших динамо-машинах, но на эту тему, как и на большинство других, он был очень немногословен. Часто я видел его в костюме механика, потому что он приходил ко мне в любое время дня и, как я полагаю, доставлял себе значительные неудобства ради моего благополучия.

У меня не было друзей, которые беспокоились бы о моем местонахождении, и поэтому в течение этих пяти дней я лежал в тишине и покое с миром в бездеятельном довольстве.

Затем наступил час, это было утро, и Лоуренс оставил меня, чтобы пойти в свою лабораторию, когда я вдруг почувствовал дикое нетерпение к этой скучной череде. Хотя я был слаб, я решил одеться и выйти на свежий воздух, в мир.

Учтите, что за эти пять дней я не видел ни одного лица, кроме лица моего карлика-хозяина, не слышал ни одного голоса, кроме его. И вот мое нетерпение взяло верх над здравым смыслом и его советами, и я заявил себе, что достаточно здоров, чтобы снова присоединиться к мирской суете.

Медленно, с дрожащими конечностями, которые противоречили моему утверждению, я оделся. Очень медленно – хотя и с дурацким страхом, что Лоуренс застанет меня за нарушением его предписаний, – я поспешил с туалетом, как только мог.

Наконец я стоял, одетый и в здравом уме, как я говорил себе, хотя уже начал жалеть о своей скоропалительной решимости.

Я открыл дверь и заглянул в пустой, узкий холл. Ни вверху, ни внизу никого не было видно.

Опираясь, если честно, на стену, я направился к двери в дальнем конце, которая была слегка приоткрыта.

Я уже почти дошел до нее, когда услышал ужасный крик. Он был резким, грубым, напряженным от какой-то ужасной муки и, на мой пораженный слух, очень похожим на человеческий.

Я остановился, трясясь с головы до ног от пережитого волнения. Затем я бросился к двери, из-за которой, похоже, доносился шум. Она не была заперта, и я практически кувырком влетел в огромную комнату, окутанную жужжащими механизмами под огромными дуговыми лампами.

Перед длинным столом, заставленным ретортами и прочей лабораторной атрибутикой, стоял Лоуренс. Он стоял спиной ко мне, но при моем внезапном появлении сердито повернул голову, и его странные, узкие глаза пылали от досады.

В комнате находились еще двое или трое мужчин, очевидно, обычные механики, но никто, кроме Лоуренса, не оглянулся. Крики прекратились.

– Что? – его голос звучал едва ли лучше, чем рычание.

– Этот шум! – воскликнул я, уже задаваясь вопросом, не выставил ли я себя дураком. – Что это было?

– А? О, ничего особенного – механизмы… Зачем вы…

Его прервал треск и всплеск из дальнего конца помещения, за которым последовали восклицания ужаса и тревоги, и прекрасная коллекция французских и английских ругательств от мужчин.

Во время разговора Лоуренс держал в руке нечто похожее на своеобразный кусок металла. Он был цилиндрической формы, и на его поверхности постоянно играли оттенки цвета.

Теперь он сунул его мне в руки, пробормотав наказ быть осторожным с ним, и поспешил к месту происшествия. Я последовал за ним со всей возможной скоростью, держа вещь в руке.

В конце комнаты стояли два огромных чана из эмалированного железа, их края были вровень с полом, наполовину заполненные какой-то синюшной, кипящей кислотной смесью, по которой бегали и извивались маленькие струйки.

Дальняя сторона самого большого чана наклонялась вверх под углом около тридцати градусов; гладкая, склизкая пластина из цинка составляла около десяти футов от верха до низа и тянулась по всей длине чана.

Поверхность этой пластины была покрыта примерно на полдюйма толщиной какой-то желтоватой пастой, конечным пунктом назначения которой была смесь в чане.

Над ним возвышался двигатель со множеством колес и поршней, который приводил в действие два больших пестика или штампа с наклонной поверхностью, чтобы соответствовать поверхности предмета; они, проходя от одного конца пластины до другого, растирали пасту, как художник смешивает краски палитровым ножом.

Шлифовальные движения были довольно быстрыми, но боковое движение было сравнительно медленным. Я должен сказать, что на то, чтобы два штампа прошли от одного конца пятнадцатифутового чана до другого, ушло около четырех минут.

В чане плавала планка. На поверхности планки, почти в центре, растянулся человек, раскинув руки в стороны, не смея сдвинуться ни на дюйм на скользкой пасте, потому что малейшее движение означало соскользнуть вниз, в шипящую кислоту.

Хуже всего было то, что, казалось, не было никакой возможности пробраться к нему. Огромный двигатель занимал одну сторону до самой стены, с другой стороны проход преграждал второй чан.

За чанами помещение простиралось на небольшое расстояние, и там была открытая дверь, через которую можно было увидеть огороженный двор, заваленный пеплом и золой.

И огромные штампы, по двадцать кубических футов твердого металла в каждом, неотвратимо продвигались к человеку. Когда они достигнут его, их гладкая поверхность не позволит ему ухватиться за них пальцами, даже если удастся ухватиться за них при их быстром движении. Они должны столкнуть его вниз – сначала они возможно оглушат его, но, несомненно, они столкнут его вниз.

Не стоит и говорить, что в то время я не понимал всей значимости происходящего – только потом я полностью узнал все детали.

Лоуренс крикнул набегу:

– Остановите двигатель! Шевелитесь, парни!

Я увидел, как двое крепких рабочих набросились на рычаги штамповочной машины, увидел, как они крутят колесо, услышал еще один треск и глубокий всеобщий стон! В направляющем механизме соскочил зубчик, или сломался стержень, или что-то еще.

В волнении, трясясь от слабости так, что едва мог стоять, я едва не упал на часть механизма, который, похоже, был остановлен. Неосознанно мои пальцы ухватились за какую-то рукоятку.

Я услышал жужжание, почувствовал что-то вроде сильного удара и жгучую боль. Я поспешно отпустил рукоятку, как раз в тот момент, когда Лоуренс набросился на меня с криком:

– Ради Бога, глупец!

Но я не обращал внимания ни на то, что я сделал, ни на него. Мой взгляд все еще был прикован к несчастному человеку на полозьях.

Теперь штампы находились не более чем в пяти футах от его тела, и их негромкий скрежет и свист звучали в моих ушах так же громко, как стук шагов целой армии.

– Веревку! – в отчаянии крикнул Лоуренс.

И тогда, в силу своего ужаса и полной невозможности спокойно стоять и смотреть, как парня убивают таким образом, я совершил безумный поступок.

Обезумев от негодования, как будто это было живое существо, с которым я мог бороться, я бросился на огромный, быстро вращающийся маховик двигателя, схватил его обод пальцами и уперся со всей силой руками и плечами.

По всем прецедентам и соображениям мои руки должны были превратиться в студень в лабиринте механизмов, но, к моему огромному удивлению, колесо остановилось под моей хваткой без особых усилий с моей стороны.

Какое-то мгновение я держал его так (мне показалось, что оно тянет с силой не большей, чем руки ребенка), а затем где-то в недрах этого монстра раздался громкий звук, я увидел, как направляющий стержень толщиной с мое запястье сложился вдвое и скрутился, как проволочный трос, внутри двигателя все разлетелось вдребезги, а штампы остановились – не более чем в трех дюймах от головы человека!

И когда они перестали молоть, люди выскочили через дверь на дальней стороне чанов, а им пришлось обойти весь цех, чтобы добраться до нее, и оказались на верхней части платформы с веревкой, которую они спустили вниз.

Через мгновение парень был поднят в безопасное место вне пределов досягаемости столь ужасной смерти, какая только возможна для человека – смерти в ванне, состоящей в основном из серной кислоты.

Я стоял как в оцепенении, все еще держа в руках эксцентрик, ошеломленный внезапностью всего произошедшего, с трудом веря, что опасность миновала.

Прикосновение к моему плечу привело меня в чувство, и я повернулась, чтобы посмотреть в узкие глаза Лоуренса. Он смотрел на меня с выражением, очень похожим на благоговейный трепет.

– Боюсь, я испортил ваш механизм, – сказал я, натянуто улыбаясь.

– Испортил механизм! – сказал он медленно, но выразительно. – Что вы за человек, мистер Данбар? Вы хоть понимаете, что это "Дэнбери" мощностью в триста лошадиных сил? Что сила, необходимая для остановки колеса таким образом, как вы это сделали, могла бы запустить локомотив – остановили всю мощь этого двигателя так же легко, как я поднял бы фунтовую гирю?

– Оно остановилось очень легко, – пробормотал я.

По какой-то нелепой причине мне стало немного стыдно – как будто такая демонстрация силы была действительно немного неприличной. Я ничего не мог понять.

Конечно, подумал я, он преувеличил количество использованной силы, но хотя я от природы довольно силен, все же до несчастного случая я не мог похвастаться ничем выдающимся – и разве не я только что поднялся с больничной койки, а всего минуту назад едва мог стоять или ходить без поддержки?

Я заметил, что нервно сжимаю и разжимаю руки, и вдруг осознал, что они словно обожжены – стоило мне только подумать об этом, как боль становилась поистине мучительной.

Я взглянул на них. Они были в ужасном состоянии – особенно правая. Они выглядели так, как будто их сжимали куском раскаленного докрасна железа.

– В чем дело? – быстро спросил Лоуренс. Он наклонился над моими руками, разглядывая их своими маленькими черными глазками.

Затем он быстро поднял голову, и я увидел, как на его морщинистом лице появилось любопытное выражение – странное волнение, бледная вспышка триумфа, я готов в этом поклясться.

– Где он? – закричал он требовательно, его голос был резким и напряженным. – Что ты с ним сделал?

Он отбросил мои руки и быстро опустился на колени на пол, наклонил голову и начал что-то искать в тени двигателей.

– Эй, ты там! – крикнул он одному из мужчин. – Тащи фонарь! Боже! Если он пропадет сейчас… после всех этих лет… всех этих лет!

– Что пропадет? – тупо сказал я.

– Новый элемент, – крикнул он нетерпеливо. – Стелларит, как я его называю. Конечно, вы не в курсе. Тот маленький кусочек металла, который я дал вам подержать, радужный цилиндр, разве вы не помните?

Он говорил раздраженно, как будто ему было почти невозможно сдержать себя в выражениях.

– Ах, это. – я неуверенно огляделась вокруг. – Да, конечно, он был у меня в руке. Должно быть, я уронил его, когда схватил маховик. Наверное, он где-то на полу, но, если вы не возражаете, не могли бы вы дать мне что-нибудь для рук? Они очень болят.

Действительно, воздух был полон черных, плавающих точек перед моими глазами, а радужные цилиндры меня сейчас мало интересовали.

Он почти огрызнулся.

– Подожди! Если он потерялся… Но этого не может быть! А, наконец-то свет. Теперь мы можем хоть что-то увидеть.

Он все еще продолжал поиски, и теперь мужчины помогали ему. Я отстраненно наблюдал за происходящим.

Затем меня охватил беспричинный гнев из-за их пренебрежения – их безразличия к моей очень серьезной боли. Я наклонилась вперед и, несмотря на боль, которую причиняла мне грубая плоть моей руки, взялась за воротник Лоуренса и начала трясти его.

Он оказался на удивление легким – скорее как кусок пробки. Я поднял его с земли, как котенка, и держал на расстоянии вытянутой руки. Затем я вдруг понял, что поступаю несколько необычно, и отпустил его воротник. Он вскочил на ноги, как кошка.

Я ожидал гнева, но он только нетерпеливо сказал:

– Не делай этого – не лучше ли помочь мне с поисками? – как будто речь шла об обычном явлении.

Странность всего этого навалилась на меня с новой силой, я чувствовал себя как во сне. Я нагнулся и помог ему в поисках. Но это было бесполезно. Маленький цилиндрик стелларита, казалось, исчез.

Внезапно Лоуренс поднялся на ноги, его лицо, чьи многочисленные морщины еще мгновение назад подергивались от смешения триумфа и отчаяния, было очищено от эмоций, как чистый лист, с которого стерли все знаки.

– Пойдемте, мистер Данбар, – тихо сказал он, – пора бы уже обратить внимание на ваши руки. Вы, Джонсон, Дюкирк, продолжайте поиски. Но, боюсь, это бесполезно, ребята. Чан с кислотой слишком близко.

– Вы думаете…

– Боюсь, что он в него укатился, – сказал он.

Я молчал, смутно сознавая, что стою, как бы внутри кольца какой-то великой катастрофы, влияние которой, едва достигая меня, захватило в свой водоворот этого маленького морщинистого человека.

Я последовал за ним в небольшой кабинет, выходящий в лабораторию, он был оборудован, как кабинет врача, со шкафом блестящих инструментов. Он объяснил мне его удобство, пока перевязывал мои руки со всей искусной нежностью опытного хирурга.

– В таком месте, как мое, всегда происходят несчастные случаи, – заметил он, кивнув головой в сторону лаборатории.

– Я бы хотел, чтобы вы сказали мне, что я натворил, – сказал я наконец, когда все было кончено.

Я не чувствовал ни слабости, ни желания отдохнуть, что было странно, учитывая пережитое волнение и недавнюю болезнь.

– Две вещи, если быть кратким, – ответил он, улыбаясь, как мне показалось, довольно грустно. – Вы случайно наткнулись на потрясающий факт, и в то же время, боюсь, уничтожили все результаты, которые могли бы вытекать из этого факта.

Я уставился на него недоумевая.

– Вы только что подняли меня, как перышко, – произнес он внезапно. – Возможно, вы думаете, что я мало вешу – я ведь не гигант. Дюкирк, – позвал он, – подойди на минутку, пожалуйста.

Появился Дюкирк, очень крупный мужчина, сплошные мускулы. Я сам ростом до шести футов и довольно широк в плечах, но этот парень мог бы превзойти меня на добрых три дюйма в любом из направлений.

– Конечно, ты не можешь работать руками, – сказал мне Лоуренс, – но просто наклонись и вытяни руку, ладно? А теперь, Дюкирк, садись на его руку. Вот так. О, не бойся, он может держать тебя крепко. Так я и думал!

Мы оба повиновались ему, я – с некоторым сомнением, канадец – со стойким безразличием. Но каково же было мое изумление, когда я увидел, что этот огромный человек на самом деле почти ничего не весит.

Я поднялся, вытянув руку, с совершенной легкостью, а этот парень сидел, неуверенно вытянувшись, с открытым ртом и глазами, устремленными на хозяина почти по-собачьи.

– Из чего вы все сделаны? – воскликнул я. – Из пробки?

Я опустил руку, ожидая увидеть, как он упадет, словно перышко, но вместо этого он упал с грохотом, от которого содрогнулся дом, и лежал минуту, яростно ругаясь.

Затем он торопливо поднялся на ноги и отступил за дверь, глядя на меня до последнего, а его язык, я полагаю, совершенно бессознательно, выпустил на волю такие слова, которые могли бы сделать честь лодочнику на канале.

– Что с вами со всеми, – воскликнул я, – или, – мой голос упал при этой мысли, – со мной?

– Садитесь, – сказал Лоуренс. – Не теряйте голову.

Его глаза расширились, и странные оттенки, которые я иногда замечала, пылали в их глубине. Его морщинистое лицо было почти прекрасным в своей живости, освещенное как огнем изнутри.

– В этом нет ничего удивительного или чудесного – это простое действие определенного закона. Теперь послушайте. Когда мы узнали, что Ла Дуэ упал (этот дурак пытался пройти по настилу, проложенному над смертельной ловушкой, чтобы не идти в обход мастерской – за это он хорошо отплатил испугом), я передал вам цилиндр стелларита. Я не положил его на свой рабочий стол, потому что тот сделан из алюминия, а этот цилиндр не должен соприкасаться ни с каким другим металлом, по той простой причине, что стелларит настолько сроднился со всеми другими металлами, что прикосновение к одному из них означает его поглощение. Все его отдельные молекулы взаимопроникают, или ассимилируют, и у стелларита исчезает его "индивидуальное начало". Поэтому я отдал его вам, поскольку мне нужны были свободные руки, и побежал вниз к чанам вместе с вами по пятам. Признаюсь, я никогда не был бы так неосторожен, если бы не позволил себе излишне взволноваться из-за вопроса жизни и смерти.

Он с сожалением сделал паузу.

– Однако, продолжим. Вы по какой-то причине схватились за рычаг динамо-машины очень большого напряжения и запустили механизм во вращение, одновременно наступив на пластину ее основания. Теперь, при обычном ходе вещей, вы, вероятно, лежали бы сейчас вон на той кушетке – мертвый!

Я посмотрел на диван с внезапным интересом.

– Но это не так.

Я пробормотал, что это действительно так.

– Нет, вместо того, чтобы молния выжгла из вас жизнь, вот так, – он мелодраматично щелкнул пальцами – она прошла прямо через ваше тело в цилиндр стелларита, который, завершая цепь, послал ток обратно через вашу грудь, но с совершенно другим свойством.

– И что это за свойство?

– Ах, вот вы меня поймали! Что это было за свойство, боюсь, теперь уже слишком поздно, чтобы мир когда-либо узнал. Так вот, вы опустили рычаг и, я думаю, цилиндр тоже, когда я закричал. Мгновение спустя вы схватили маховик штемпельной машины, остановили его, как если бы это был часовой балансир, и, кстати, вы спасли жизнь Ла Дуэ.

Он замолчал, свет померк на его морщинистом лице, глаза потемнели и сузились. Его голова опустилась вперед на грудь.

– Но подумать только – годы усилий, выброшенных на ветер в момент успеха!

– Я не понимаю, – сказал я, словно улавливая проблески полного смысла его слов, как сквозь рваную завесу. – Вы намереваетесь сказать?

– Я хочу сказать, – огрызнулся он с внезапно вернувшейся раздражительностью, – что в ту минуту, когда вы держали стелларит и рычаг динамо, вы впитали достаточно жизненного начала, чтобы оживить стадо слонов. Что такое сила? Разве мускул силен сам по себе? Может ли простой мускул поднять хотя бы булавку? Это жизненный элемент, говорю вам, и он был у меня под рукой!

– Но этот стелларит, – запротестовал я. – Вы же можете сделать еще, не так ли?

– Сделать! – усмехнулся он язвительно. – Это элемент, говорю я! И это, насколько я знаю, все, что было во всем мире!

– Может быть, его еще найдут, – возразил я. – Или, если он попал в чан с кислотой, он был бы поглощен металлом, или как?

– Нет, при прикосновении к ванне он испарился бы в воздухе – бесцветный газ без запаха. У меня есть только одна надежда – что он скатился по железным механизмам и был поглощен. В этом случае я смогу определить его по увеличенной массе поглотившего его металла. Что ж, я могу только снова приступить к работе, проверить каждую частицу оборудования и продолжать трудиться. Если бы я только знал раньше, что для завершения комбинации необходимы электричество и животный магнетизм, но теперь это означает в лучшем случае годы терпения.

Он удрученно покачал головой.

– А я?

– Ты! – улыбнулся он, и его лицо покрылось бурей морщин. – Можешь изображать Самсона, если хочешь! Твоя сила действительно почти предельна в окрестностях этих чанов – и поменьше дергайся!

1904 год

Где Роберт Палмер?

Крэйн Кларк

Роберт Палмер был моим шурином. Поскольку общественности стало известно о его таинственном исчезновении, и я слышал множество предположений о его возможной судьбе, я считаю необходимым опубликовать полученное мною письмо, которое может помочь некоторым людям прийти к определенному выводу о его судьбе, хотя, на мой взгляд, оно лишь делает это дело еще более странным и непонятным.

Роберт Палмер был мужем моей сестры Алисы. Он был вполне обеспечен, здоров и счастлив, его семейные взаимоотношения были самыми приятными, а бизнес – процветающим. Он был членом нескольких известных городских клубов, но чаще всего посещал избранное маленькое общество на Йеттон-стрит, членами которого были он сам и несколько его близких друзей. Последний раз его видели вечером 1 ноября в клубе на Йеттон-стрит, и самые тщательные поиски, предпринятые профессиональными детективами, не дали ни малейшего представления о его судьбе, пока не было получено письмо, на которое я ссылаюсь. Это письмо, адресованное мне, Уильяму К. Бакнеру, и подписанное Уильямом Клинтоном – неизвестное мне лицо, – было датировано 15 ноября 1902 года. Поскольку я привожу его полностью, кавычки не нужны. Оно гласит следующее:

*****

Я Вам незнаком. Однако я был близким другом бедного Боба Палмера. Я лучше сразу перейду к делу. Я пишу с целью дать вам информацию о вашем погибшем шурине. Я сидел в клубе на Йеттон-стрит вчера вечером, когда его несчастная жена (теперь вдова) пришла спросить, не слышно ли чего-нибудь о ее муже. Я слышал о ее предыдущих визитах туда, но это был первый, свидетелем которого я стал, и поток ее страданий, когда она колебалась между надеждой и отчаянием и умоляла сообщить ей новости о ее муже, побудил меня рассеять сомнения, связанные с судьбой ее мужа, и сразу же положить конец ее терзаниям. Это письмо будет передано на почту моим другом. Я уезжаю за границу и не смогу оставить свой будущий адрес, так как, по правде говоря, вряд ли знаю свои собственные планы. Факты таковы:

Мы с Бобом Палмером были членами клуба "Йеттон Стрит". Вы, наверное, знали о необычных политических взглядах Боба. Он не был таким патриотом, как хотелось бы некоторым из его друзей. На самом деле, он считал нашу форму правления не фактом, а лишь идеей. Он считал, что, хотя наше правительство позволило всем иметь равные права, на практике оно далеко не соответствовало своим функциям. Его отличало сочувствие и дружеское отношение к безработным и угнетенным. Он никогда не заявлял, является он социалистом или вообще каких политических убеждений он придерживается, но отрицал, что он анархист, как его прозвали некоторые из нас. Однако он утверждал, что только его патриотизм является истинным. "Неужели вы хотите, чтобы церковник поклонялся кресту и никогда не познал Христа, которого он символизирует? " – спрашивал он. "Если вы патриоты, то в чем вы патриоты? По отношению к правительству или по отношению к самому народу, относясь к нему справедливо, милосердно и разумно?" Каковы бы ни были его политические убеждения, несомненно, что он был искренен и серьезен и, если уж на то пошло, готов претворять в жизнь все, что ему казалось правильным. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы пролить свет на событие, о котором я сейчас расскажу.

Джеймс Карнеги также был членом нашего клуба. Карнеги является (или, скорее, являлся) гипнотизером-любителем. Он всегда заявлял о своих способностях в этой области, но в последнее время стал протеже профессионального гипнотизера и утверждал, что тот добился больших успехов. Было решено, что мы с Бобом станем свидетелями некоторых его экспериментов, и мы договорились встретиться с ним в клубе в 8.30 вечера первого ноября, и у него должны были оказаться два или три газетчика, которых он уговорил и заплатил за обещание выступить в качестве испытуемых, на которых он мог бы проявить свои сомнительные способности.

В назначенный час мы втроем были на месте. Мы сняли отдельную комнату, и Карнеги дал указания, чтобы, когда придут газетчики, их впустили. Игра в карты, сигары и напитки позволили скоротать время до десяти часов, когда стало ясно, что сотрудники Карнеги отказались от своего обещания, и что первоначальная цель нашей встречи должна быть оставлена на неопределенное время. Мы с Бобом очень скептически относились к способностям Карнеги как гипнотизера, и отсутствие новостей оставляло возможность одному из нас выразить шутливое сомнение в его способностях. В ответ Карнеги предложил любому из нас попробовать на себе его влияние. Боб со смехом заявил: "Я буду вашей жертвой". Он и не подозревал, насколько правдивыми были его слова.

– Я полагаю, что из вас получится отличный испытуемый, – сказал Карнеги. Единственное, что может помешать, – это соблюдение старой истины, что знакомство порождает пренебрежение, но, чтобы преодолеть это, позвольте мне серьезно сказать вам, что гипноз становится настоящей наукой, и что путем исследования и природных способностей человек прогрессирует так же, как развивается медицина, астрономия и т.д. Я не шучу с вами, когда говорю, что развил в себе способности гипнотизера. Вы можете помочь мне, попытавшись поверить в то, что я действительно владею этим гипнозом, что должно быть легко, поскольку это правда, причем совершенно естественная правда. Когда люди смеются над тем, что они называют моей чудаковатостью, я в ответ получаю удовольствие от того, что смеюсь над их невежеством.

Во время разговора Карнеги поставил два кресла напротив друг друга и предложил Бобу сесть в одно из них. Боб уселся с нервным смешком, так как поведение Карнеги убедило его, как и меня, что он говорит совершенно серьезно, и заставило умолкнуть все насмешки. Карнеги занял другое кресло, а я остался заинтересованным зрителем.

– Теперь, – сказал Карнеги, – если вы действительно хотите мне помочь, вам следует настроиться на то, чтобы подчиняться моей воле еще до того, как я получу влияние над вами. Например: Закройте глаза. Откройте их. Сложите руки. Раскройте их. Встаньте. Сядьте.

Карнеги отдавал эти команды отрывистым, резким тоном, и их немедленно выполнял Боб, хотя было очевидно, что он просто следовал инструкциям и ни в коем случае не подчинялся воле первого. Тем временем Карнеги с головой ушел в выполнение поставленной перед ним задачи. Казалось, он не замечает моего присутствия. Его мышцы, казалось, напряглись. В том, как он сгорбился на своем месте, было что-то пантероподобное. Его лицо приняло напряженное, застывшее выражение. Он представлял собой огромную массу сдерживаемой энергии, которая проявлялась в его острых черных глазах, которые светились, расширялись и загорались до тех пор, пока из их глубины не стало вырываться настоящее черное пламя, сконцентрированное во взгляде, настолько пристальном и пронизывающем, что даже я, не являвшийся его объектом, был настолько заворожен, что с усилием отвлекся от гипнотизера, чтобы посмотреть на его подопытного. Действия гипнотизера, очевидно, произвели определенное влияние на Боба, который ответил на взгляд гипнотизера пристальным, немного озадаченным выражением лица. Вдруг он поднял руку к брови и слабо ударил ею в направлении Карнеги, как бы отгоняя влияние, которое, как он понял, стремилось овладеть им, одновременно с этим поднявшись со стула и издав сдержанный смешок.

– Сидеть!

Карнеги поднялся, и в его голосе прозвучала вся его решимость, а глаза полыхнули огнем, когда он отдал эту команду. Боб повиновался. На лице Карнеги появилось торжествующее выражение, и я с ужасом понял, что мы начали путешествие в неизведанные тайны гипноза. Однако усилия Карнеги не ослабевали. Теперь он наклонился вперед, не сводя пронзительного взгляда от глаз Боба, иногда мягко поглаживая его лоб ладонями, а иногда делая странные пассы перед его глазами, которые показались бы смешными тому, кто не видел бы, какой чудесный эффект они производят на испытуемого. Когда он опустился на свое место, на лице Боба появилось озадаченное, ошеломленное выражение. Его глаза стали отрешенными и медленно закрывались, и, глубоко вздохнув, он опустил голову на грудь и отдался странному влиянию, которое на него оказывали. Казалось, он погрузился в неестественный сон. Его лицо было совершенно бесцветным. Не было слышно ни дыхания, ни вздымания и опускания груди, что свидетельствовало бы о том, что он вообще дышит. Действительно, он находился в состоянии полного обессиливания, и казалось маловероятным, что он еще жив. Я с опаской взглянул на Карнеги. Вид последнего меня несколько успокоил. Его мышцы расслабились. Неестественный свет исчез из его глаз, и на лице появилось облегченное выражение. Он стоял спокойный и собранный, положив правую руку на лоб нашего бессознательного друга, и несколько блестящих бисеринок пота были единственным свидетельством борьбы, в которую он был вовлечен.

– Теперь он полностью под моим влиянием, – сказал он, обращаясь ко мне с мрачной улыбкой. – Я хозяин его тела и его разума. Он подчинится малейшему моему приказу. Он поверит в самую невероятную историю. Что же я ему поведаю?

Тогда я совершил большую глупость. Я полагаю, что это произошло потому, что мои чувства были так напряжены и так серьёзны в течение последних нескольких минут, что я испытал своего рода ответную реакцию. Во всяком случае, я впал в другую крайность, и вместо того, чтобы трезво оценить состояние бедного Боба, как оно того заслуживало, я попытался глупо пошутить.

– Скажите ему, что он анархист и что мир – это огромная бомба, с помощью которой он сможет взорвать и уничтожить вселенную.

Карнеги на мгновение замешкался, а затем сказал:

– Ну что ж, ничего страшного не случится.

Переключив внимание на Боба, он заставил его открыть глаза и сказал ему:

– Боб, я полагаю, ты знаешь, что ты величайший анархист, который когда-либо жил? Я решил открыть тебе, что эта Земля – не что иное, как большая бомба, и что, взорвав ее, ты можешь уничтожить Вселенную.

Боб медленно поднялся на ноги, Карнеги тоже осторожно поднялся и встал перед ним.

– Да, – сказал Боб, – я действительно анархист. Я враг закона. Закон – это мошенничество, обман. На каждом шагу, который наука делала на пути прогресса, закон вставал перед ней и преграждал ей путь. Когда невежество и суеверие склоняли свои головы перед мнением разума, закон последним ослаблял свою цепкую хватку на беззаконии и несправедливости, а закон природы – самый несправедливый и жестокий из всех. Но я могу положить этому конец. Я могу положить конец всему этому. Я использую закон природы, чтобы победить закон природы. Мне дан секрет равновесия.

Его голос возвысился до крика, и, потянувшись в жилетный карман, он достал спичку, зажег ее и продолжил:

– Эту спичку я поднесу к газу, выходящему из маленького отверстия у моих ног, и таким образом взорву саму Вселенную.

– Нет, нет, – сказал Карнеги, вмешавшись в разговор, – вы не думаете, что вы анархист. Вы ошибаетесь. Хотя закону требуется много времени, чтобы справиться с некоторыми пороками, но в целом закон действует хорошо, и даже эта медлительность в исправлении тех пороков, на которые вы жалуетесь, в каком-то смысле является положительным моментом в законе. Она придает закону свойство консерватизма, и о законе даже говорят, что это кристаллизованная мудрость веков. Поверьте, человеческий закон, основанный на естественном праве, – это очень хорошо.

– А что, – сказал Боб, сразу успокоившись, – то, что вы говорите, звучит очень разумно, и я верю, что это правда. Как же я был глуп, когда хотел взорвать эту огромную бомбу, на которой стоит это здание. Подумать только: двадцать пять тысяч миль в окружности! Какой энергией она обладает! Боже мой! Я уронил спичку!

Взгляд ужаса пронесся по лицу Боба, а затем – мы с Карнеги остались единственными обитателями комнаты! Бедняга Боб Палмер исчез. Он стоял на месте с выражением сильной растерянности на лице, затем подул холодный ветер и раздался звук, похожий на резкий звон стекла над головой, и в тот же миг Боб Палмер исчез с того места, где он стоял на наших изумленных глазах, а в световом люке над комнатой появилось продолговатое отверстие длиной около восемнадцати дюймов, которого раньше там не было. Впоследствии исследование показало, что никаких осколков стекла там не было, а по внешнему виду оставшегося стекла было очевидно, что оно было разбито силой, настолько невероятно стремительной, что она расплавила его по краям отверстия.

Это все, что мне известно. Через три дня после этого один из его родственников и я поместили Карнеги в частный приют для умалишенных, и лечащий врач констатировал, что он неизлечимо невменяем. Я боюсь, что мой собственный рассудок скоро сдастся. Я все время спрашиваю себя: "Где же Роберт Палмер? Где Роберт Палмер?", и ответ на этот постоянно повторяющийся вопрос настолько ошеломляющ, что перевернул мое сознание. При таком положении вещей я не вижу никакой пользы для вас в том, чтобы беспокоить бедного Карнеги по этому поводу, а что касается меня самого, то вы, вероятно, никогда больше обо мне не услышите. Сотрудник трастовой компании, в которой был застрахован Карнеги, позвонит вдове Роберта Палмера и сообщит ей о некоторых предусмотренных для нее средствах.

В заключение я могу только попросить, чтобы семья и друзья Роберта Палмера отнеслись ко мне как можно более снисходительно после прочтения этого чистосердечного описания моей причастности к событиям, приведшим к его исчезновению.

*****

Таково было письмо. Я вынужден в это поверить. Другого объяснения быть не может. Я провел расследование и выяснил, что Карнеги находится в психушке, как было сказано, и что он брал уроки гипноза в течение некоторого времени до исчезновения моего шурина, и, кроме того, моя сестра была проинформирована трастовой компанией о том, что она будет получать дивиденды с солидной суммы, хранящейся у них в доверительном управлении для этой цели.

И теперь меня тоже постоянно мучает вопрос: "Где Роберт Палмер?" Безгранична ли сила разума? Может ли он перемещать тела в пространстве с такой скоростью, как при взрыве динамитной бомбы размером с Землю? Смешается ли прах Роберта Палмера с далекими звездами? Сохранилась ли его душа после такого страшного потрясения? Где, собственно, находится Роберт Палмер?

1904 год

Гипнотические знаки

Эдгар Дейтон Прайс

Поезд тоскливо полз сквозь туман, застилавший пейзаж. Я отказался от покупки в поезде комикса и романа и отправился в курилку размышлять и поглощать большее количество сигар, чем это было полезно для меня. На одной из станций в вагон вошли невысокий коренастый мужчина и усатый человек с золотыми очками, и человек в очках сел на мое кресло, прервав мои размышления, а коренастый сел напротив и рассеянно попыхивал глиняной трубкой.

– Меня зовут Боггс – Амос Боггс, доктор медицины, доктор философии, – сказал незваный гость.

– Рад познакомиться с вами, доктор Боггс, – сказал я, радуясь возможности прервать процесс размышлений.

– Путешественник? – поинтересовался он.

– Нет, благодарю покорно, – ответил я.

– Рад это слышать, – сердечно сказал доктор. – Плохая это компания, путешественники, плохая, ясное дело. Их дни скоро закончатся, благодаря одному моему открытию, – сказал он, – я придумал замену странствующим людям в виде гипнотических знаков, которые можно посылать по почте и которые каждый раз будут приносить заказанное. Это кусочки олова, заряженные гипнотическим посланием.

– Нелепость! – сказал я.

– Вполне возможно, – спокойно ответил доктор и, взяв щепотку нюхательного табака из коробочки, которую он извлек из кармана своего фрака, принялся просвещать меня относительно гипнотических знаков.

– Я всегда интересовался гипнозом, – сказал он, поправляя очки на носу. "Я сам немного умею гипнотизировать и с пользой применяю это искусство в своей практике. Тема воздействия на человеческое сознание с помощью инертных агентов изучалась и исследовалась мною в течение многих лет, но мне не хватало носителя информации для передачи команды пластичному мозгу – той чувствительной поверхности, которая должна принять сообщение и передать его невольному получателю.

– У меня была теория, которую я долгие годы не мог довести до конца. Она заключалась в том, что носитель информации находится в самом человеческом мозге, в той его части, которая называется мозжечком или маленьким мозгом, органом сенсорных впечатлений. Мне нужен был мозг живого, здорового человека, который, естественно, было трудно достать. Случай помог мне однажды, когда на железной дороге неподалеку от меня произошла авария, и я получил профессиональный вызов: на шпалах среди обломков лежало то, чего я так долго ждал, – великолепная мозговая оболочка, только что отделенная от своего владельца. Вы можете представить себе мою радость и нетерпение доказать теорию таящихся организмов, которая, если окажется верной, пронесет мое имя в веках вместе с именами Пастера и Теннера как творцов эпохи.

– С трепетом я сделал эфирную эмульсию из этого драгоценного мозга, – рассказывал доктор. – Порывшись в поисках средства, на которое можно было бы ее нанести, я нашел кусок блестящего олова – то, что нужно. Тогда я приготовился к испытанию и, положив перед собой гипнотический знак, сконцентрировал свою волю и мысленно напечатал на маленькой пластинке простую команду, которую затем вложил в конверт и, позаботившись о том, чтобы его подписал мой гувернер, отправил его аптекарю, который обычно вывешивал мои рецепты.

– В письме содержалась просьба к моему другу зайти ко мне домой и выпить – не слишком сложное послание. Судите сами, как я обрадовался, когда на следующий день ко мне явился аптекарь с гипнотическим знаком в руках.

– "Вот забавная штука. Док, – сказал он, – сегодня утром по почте пришел этот кусочек жести без единой отметины или царапины. Мне пришла в голову мысль, что, может, вы… скажем, Док, а как насчет того, чтобы выпить чего-нибудь горячего?"

– "Конечно, спуститесь в офис и выпейте чего-нибудь горячего – это мой прямой приказ", – сказал доктор, сияя сквозь очки. – Что ж, мои надежды подтвердились! Я смешал своему другу хороший теплый тодди и выпил сам, а затем рассказал ему о своем чудесном открытии.

– "Черт возьми, – быстро сказал он, – это простое совпадение. Если бы у меня не было привычки заходить сюда и уничтожать ваши запасы бурбона, я бы мог подумать, что в этом что-то есть".

– Конечно, он был частым гостем, и мы обычно выпивали. – "Возможно, это совпадение, – признал я, – предположим, вы возьмете одну из пластин и отправите кому-нибудь сообщение".

– Он взял кусочек олова и пообещал следовать указаниям.

– "Я собирался взыскать с него долг", – сказал он, усмехаясь. – День или два от него ничего не было слышно, а потом он пришел ко мне."

– "Я почти верю, что в этой вашей разработке что-то есть, Док – сказал он. – я…"

– "Это сработало, – сказал я, – это сработало".

– "И да, и нет", – ответил фармацевт. Как вы меня и проинструктировали, я взял этот кусочек олова с собой домой и сконцентрировал на нем послание цветному человеку, который был должен мне 2,85 доллара в продолжение пяти лет. Это казалось большой глупостью, но я отправил его по почте с мысленно напечатанным на нем приказом: "Приди, Питер, заплати", не ожидая, что увижу его снова. Но…"

– "Питер пришел," – перебил я.

– "Да, пришел", – сказал мой друг. – "Питер был напуган и возмущен. "Ты, аптекарь, – сказал он, – зачем ты прислал мне этот кусок олова для худу, с черепом и скрещенными костями на обратной стороне конверта? А если я заболею и умру. Я прослежу, чтобы тебя повесили за убийство, ага! Я понимаю, что я должен тебе 2,85. Вот тебе деньги, и быстро забирай эту штуку".

– "На конверте была приклеена этикетка с ядом, которую, вероятно, наклеил мой клерк. Боюсь, что именно страх перед худу, а не ваша гипнотическая схема, привел Питера в аптеку, Док".

– Я человек упорный, – сказал доктор Боггс, глядя через проход на коренастого спутника, который, судя по всему, пребывал в дремоте. – Несмотря на сомнения, брошенные на мое открытие моим другом аптекарем и его теорией худу, я знал, что только гипнотическое внушение и только оно одно помогло заставить темнокожего сдаться. Вот два случая, которые сработали по полной программе, третий должен был стать очень убедительным. Решив, что лучше всего работать с совершенно незнакомым человеком, я отправился в гостиницу и нашел своего человека в лице лакировщика, умного, внимательного парня, которому я тщательно изложил свое открытие. Его заинтересовался.

– "Вот это да, – пробормотал он. – Маленькие симпатичные оловянные таблички с убедительным призывом заказать товар, и никаких споров; заказ приходит обратно по почте. У вас есть такие жестянки? Я опробую их на своих клиентах в этом городе. Как вы их заряжаете?"

– Это была та самая информация, которую я искал, и я дал этому специалисту три чувствительные пластины и проинструктировал его, как ими пользоваться. Едва он съел свой суп, как тут же отправился в свою комнату и, заперев дверь, принялся за гипнотизирование знаков. К несчастью, дом был полон путешественников, и многие из них захотели, чтобы мой подопечный сыграл в покер, поднялись к нему в комнату и стали стучать в дверь. Стук в дверь не способствует концентрации, и лакировщик, раздраженный, попросил их уйти.

– "Убирайтесь! Полезайте на дерево! – услышал я его голос на фоне грохота продолжающейся возни. – Я занят и не могу выйти. Идите, встаньте на голову или прыгните в реку! Прекратите это адское блеяние!"

– Они продолжали шуметь до тех пор, пока он не сдался и не прекратил гипнотический эксперимент на время, потом я пошел я домой.

– Недавно, мой друг, вы назвали мое открытие нелепым, – сказал доктор, глядя на меня сквозь очки и снова принимаясь за нюхательный табак. – Вы увидите, насколько оно было нелепым, в результате этого последнего эксперимента, потому что моя эмульсия уже почти закончилась. На следующее утро торговец лаком с утра пораньше отправился к своим клиентам, и результатом его первого визита стал спешный вызов меня на мебельную фабрику, где секретарь, занимавшийся закупками, таинственно заболел.

– "Что случилось?" – спросил я в изумлении, так как секретарь лежал на полу, а на нем сидели все сотрудники офиса, и он извивался и умолял их отпустить его.

– "Он сошел с ума и хочет прыгнуть в реку", – хором отвечали они. – "Несколько минут назад к нему заходил продавец лака и вручил ему оловянную визитную карточку; он посмотрел на нее и бегом пустился к реке, срывая на ходу с себя одежду".

– "Вот именно, – сказал секретарь, снова извиваясь, – я хочу прыгнуть в реку".

– Мне стало дурно, когда я вспомнил, что накануне вечером лакировщик сделал замечание парням, стучавшим в его дверь. Вот оно, гипнотическое внушение в полной мере. Я преградил путь к двери и снова и снова щелкал пальцами под носом у секретаря. "Все в порядке, просыпайтесь!" – сказал я резко. Он взял себя в руки, тупо посмотрел на меня, а потом вдруг воскликнул: "Ну, я буду…".

– Что он будет делать, я узнать не успел, так как ворвался разъяренный посыльный и призвал меня на большой органный завод, где странно вели себя президент и казначей. Я бросился бежать, встретив по дороге лакировщика, который оживленным шагом направлялся в депо. У органной фабрики собралась толпа, с любопытством наблюдавшая за действиями двух мужчин: президент, пожилой человек, грациозно вставал на голову и так быстро, как только добрые руки успевали вернуть его в естественное положение, а секретарь делал самые гротескные усилия, чтобы взобраться на небольшой саженец перед офисом. Каждый придерживал кулаком кусок олова, на котором была написана соответствующая информация.

– Я получил неопровержимые доказательства того, что эмульсия мозжечка может передавать информацию в виде самовнушения, – говорит доктор Боггс, вытирая лоб, а в его глазах сверкнул безумный огонек. – Мне стоило большого труда удержать президента от того, чтобы он встал на голову, а казначея – от того, чтобы он обкорнал саженец, потому что, как вы понимаете, первоначальные команды исходили не от меня, а от продавца лака, который находился за много миль от нас. В этом заключался недостаток открытия, поскольку это был вопрос воли, и если бы воля лакировщика была сильнее, они бы стояли на голове и лазили по деревьям до скончания веков. К счастью, моя воля победила.

– Замечательно! – прокомментировал я, так как рассказ доктора закончился, и он, видимо, ждал чего-то от меня. – Вы предприняли какие-либо шаги, чтобы поставить свое открытие на коммерческую основу?

– А у вас есть желание? – спросил доктор безразлично.

1904 год

Небоскреб в си-бемоль

Фрэнк Лилли Поллок

В Чикаго этот небоскреб нельзя было назвать небоскребом, поскольку его высота составляла всего семь этажей, но здесь он возвышался намного выше всех зданий города. Его построил Хиксон Бонд на углу Платт-авеню и Т-стрит, в месте, которое еще год назад было почти никчемным пригородом, отданным под кукурузные и картофельные грядки. Но с тех пор здесь воцарилась настоящая западная атмосфера, улицы были расширены и заасфальтированы, на Платт-авеню появилась автомобильная трасса, дома и магазины росли как грибы, а торговых и офисных точек не хватало для удовлетворения спроса. Поэтому каждый, у кого был небольшой капитал, начинал строить.

Бонд обнаружил, что его право собственности на свой участок оспаривается, и едва он приступил к строительству, как получил судебный запрет. Братья Гринбергер, контролировавшие половину всего бизнеса по продаже недвижимости в городе, выкупили спорные права, и дело дошло до суда. Бонд выиграл, к своему удивлению, так как у его противников было много денег и они были уверены в успехе.

К его удивлению примешивалось некоторое опасение. Братьев Гринбергеров было трудно перехитрить, и они не очень-то легко прощали тех, кому это удавалось. Они делали деньги, как иудеи, и тратили их, как христиане, на свои цели. Они стремились поставить его в затруднительное положение, ведь он вел крупный бизнес с небольшим капиталом, который был израсходован в результате недавних судебных разбирательств.

Однако он продолжил строительство и к своей радости убедился, что братья Гринбергер не проявляют враждебности. Он потратил все свои кредиты, но в начале октября здание было закончено, и городская пресса, гордясь новым небоскребом, затрубила в трубы. Он был построен, как обычно, из стальных балок, покрытых тонкой каменной кладкой, красиво отделан мрамором и мозаикой, оснащен электрическими лифтами, почтовыми желобами и сложным отопительным оборудованием. Здание было названо "Платт Билдинг" и практически сразу после открытия офисов для сдачи в аренду было заполнено всевозможными арендаторами. На первом этаже разместился Центральный национальный банк, и по существующим ставкам арендной платы Бонд предвидел золотой урожай. Он очень нуждался в нем, так как шел по тонкому льду.

Некоторое время все шло хорошо. Арендная плата Бонда постоянно поступала, и он был избран членом Торгового союза. Затем, неизвестно как, стали распространяться слухи о том, что здание на Платт небезопасно, что строительные нормы не соблюдались, а каркас был ненадежным. Бонд втайне приписывал эти клеветнические измышления своим недавним противникам, но, к счастью, ему удалось избавиться от них благодаря подписанному заявлению инспектора по строительству. Но подобные слухи всегда оставляют после себя некий яд.

Поздно вечером 18 декабря несколько жильцов верхнего этажа здания "Платт Билдинг" отметили слабое колебание каркаса, как будто от движения тяжелого транспорта снаружи. Однако оно было крайне незначительным, и в пять-шесть часов почти все покинули здание, не придав этому явлению ни малейшего значения.

Несколько бизнесменов вернулись в здание после ужина, чтобы заняться внеочередными делами, связанными с окончанием года. Придя в здание, они обнаружили, что сторож банка оживленно беседует с двумя сотрудниками в коридоре. Он вызвал подмогу, полагая, что предпринимается попытка взлома хранилища.

Все здание вибрировало мелкой дрожью. Полы неприятно зудели под подошвами ботинок, а слабый напряженный гул, казалось, исходил из каждого сантиметра стен. Быстро стало ясно, что это не может быть следствием взлома. Полицейские обыскали всю прилегающую территорию. Ничего, что могло бы объяснить причину беспокойства, не нашлось, и ни одно из соседних зданий, похоже, ничуть не пострадало. В этот час на улице не было интенсивного движения, не было и ветра.

Кто-то предположил землетрясение, но землетрясение не локализуется в одном городском квартале. По телефону вызвали Бонда. Приехав через полчаса, он обнаружил на тротуаре большую и все увеличивающуюся толпу, которая пыталась прощупать стены, чтобы почувствовать дрожь, и прислушивалась к нарастающему гулу каркаса. Он сразу же отправился на лестницу, чтобы все разузнать, но никто не решился его преследовать. Все здание было пусто. Двери десятков офисов были закрыты и темны. Лифты остановились в шесть часов.

Вскоре появился кассир банка в крайне взволнованном состоянии и, побродив несколько минут, отправился в хранилище, откуда вышел увешанный бухгалтерскими книгами и жестяными коробками. По этому предложению все служащие офиса стали задумываться о спасении своих книг и бумаг. Были вызваны такси и экспрессы, водителям предложили солидное вознаграждение за то, что они поднимутся на верхние этажи, куда не решались подняться владельцы подвергающихся опасности ценностей.

К этому времени колебания здания стали действительно тревожными. Оно колебалось так, как колеблется мост при прохождении тяжелого поезда. Весть об этом быстро распространилась по городу, и вскоре улицу заполнила многотысячная толпа. Среди них было большинство арендаторов офисов "Платт Билдинг", но мало кто осмелился войти внутрь.

Однако те герои, которые все же решились подняться наверх, работали не покладая рук, и, привлеченные криками снизу и собственной бедой и опасностью, они впали в совершенное неистовство борьбы за спасение. Двери офисов были безрассудно распахнуты. По круговой лестнице с грохотом спускалось множество небольших сейфов, в шахту посыпались десятки бухгалтерских книг и ящиков. Мужчины врывались в закрытые кабинеты. Из окон посыпались охапки документов и канцелярских принадлежностей, включили все электрические лампы, и высокое здание засверкало, как фактория.

Вдруг кто-то поднял крик, что здание раскачивается, и толпа, растянувшаяся уже на несколько кварталов, дико загудела. Это действительно было так. Почти незаметно, но верно, темная верхушка небоскреба покачивалась на фоне звездного неба. Рабочие, находившиеся внутри здания, бегом спускались по лестницам и, выходя, радостно подбадривали друг друга. Немногочисленные полицейские, воспользовавшись тем, что толпа отступила, установила четкие границы доступа, предупредив всех из прилегающих зданий. Удержать перепуганных людей было нетрудно, и все лица были повернуты к ним. Все лица были обращены к огромному строению, которое должно было вот-вот рухнуть.

Но оно не обрушилось в тот же миг. Колебания усиливались, но очень постепенно, а гулкие ноты его вибраций перешли в звуки огромной громкости, плавно и медленно он раскачивался взад и вперед, и с каждым колебанием все больше и больше. Через несколько минут оболочка из каменной кладки и штукатурки начала отваливаться и падать, сначала кусками, а потом большими плитами. Сквозь обнажившийся железный остов хлынули потоки электрического света от все еще горящих ламп. Вся огромная толпа затихла, и больше не было слышно ни шума, ни криков. Масштаб и таинственность происходящего ошеломили их.

Неподалеку от линии ограждения стоял Бонд, засунув руки в карманы пальто и неотрывно глядя из-под шляпы на свои рушащиеся надежды. Все они были заперты в этом шатком стальном каркасе. Что же касается какой-либо версии катастрофы, то его разум был пуст. Только он чувствовал, что это сделал враг, и, будучи западным уроженцем, не унывал – только злился и недоумевал.

Час проходил за часом. Несмотря на полуночный декабрьский холод, народу становилось все больше, а небоскреб все не падал. Он задумчиво раскачивался то далеко вправо, приостанавливаясь, словно не решаясь опрокинуться, то далеко влево. Хлопанье распахивающихся дверей гулко доносилось со всех этажей. Казалось, что конструкция не выдержит, хотя она представляла собой сеть замкнутых балок, почти таких же прочных и упругих, как стальной прут.

Всю ночь пожарные и полиция беспомощно суетились вокруг шатающегося здания. Бонд предлагал тысячу, а затем пять тысяч долларов за успешное решение задачи по его стабилизации. Все автомобили были остановлены в радиусе четырех кварталов. В окрестностях прощупывали землю и убедились, что она твердая. Были даже посланы люди в канализацию с чувствительными приборами, чтобы обнаружить любое подземное дрожание, но ничего подобного не наблюдалось. Все возмущения были локализованы в здании.

Когда над прерией забрезжил рассвет, небоскреб все еще стоял на месте, хотя теперь он раскачивался, как флагшток при сильном ветре, и было совершенно очевидно, что он вот-вот рухнет. Все стекла были выбиты из окон, большая часть каменной кладки обрушилась, и он выглядел как искореженные обломки колеса. Скрип вытягиваемых заклепок был слышен сквозь гул напряженного каркаса, когда он раскачивался из стороны в сторону с ужасающей скоростью.

Единственная надежда Бонда заключалась в том, что при падении он не разрушит много другого имущества. Он был очень занят, помогая расчищать прилегающие здания. Всю ночь он провел на ногах, но не чувствовал ни холода, ни усталости. Только сейчас он решил позвонить жене, которая, видимо, находилась в состоянии крайней тревоги, так как за ночь послала за ним двух или трех посыльных.

Ближайший телефон оказался в магазине продавца пианино в соседнем квартале. Хозяин, как и большинство его соседей, всю ночь пробыл в городе и как раз садился за столик с подносом из ресторана, когда туда вошел Бонд.

В тот момент, когда он открывал телефонную будку, в магазине что-то громко щелкнуло с музыкальным звоном. Бонд, нервы которого были на пределе, подпрыгнул, а хозяин магазина выругался.

– Очередная струна оборвалась! – воскликнул торговец. – По-моему, у каждого проклятого рояля в этом магазине с прошлого вечера лопнула струна си-бемоль. Это из-за шумов в этом вашем проклятом здании.

Он перебрал пальцами полдюжины клавишных, пока не нашел одну, еще целую, и резко ударил по си-бемоль. Нота точно совпала с гулом сотрясающегося небоскреба. Еще мгновение – и эта струна тоже лопнула.

– Платт-билдинг настроен на си-бемоль, – сухо заметил музыкант. – Каждый металл имеет свою ноту, знаете ли. Если бы вы ударили по этой ноте внутри здания, она заставила бы вибрировать весь каркас. Но ведь в последнее время здесь не играли духовые оркестры?

Мысль посетила Бонда как вспышка. Он вспомнил элементарные эксперименты по физике и законы вибрации. Подумав с минуту, он поспешил обратно на улицу, так и не прикоснувшись к телефону.

Возвращаясь к небоскребу, он взглянул вверх, и сердце его не выдержало. Риск был слишком велик. Огромный разрушенный каркас, казалось, раскачивался, почти нависая над соседними зданиями. Но, собравшись с духом, он пошел дальше, грубо протискиваясь сквозь толпу. Полицейские, узнав его, пропустили сквозь строй, но, увидев, что он приближается к разваливающемуся дверному проему, с криками побежали за ним. Но к этому времени он уже был на лестнице.

В последнее время Бонд не привык к большим физическим нагрузкам, но восемь пролетов круговой лестницы он преодолел бегом, не замечая их. Толчки и раскачивание полов были похожи на жуткие толчки землетрясения. Сквозь проломы в стенах свободно лился свет, смешиваясь со свечением электричества в коридорах. Полы были завалены всевозможными канцелярскими принадлежностями, двери раскачивались. Здание выглядело так, словно его обстреляли, а затем разграбили.

На самом верхнем этаже тряска была настолько сильной, что он был вынужден прислониться к стене, чтобы сохранить равновесие. Разрушители не успели подняться так высоко, и все двери в коридоре были закрыты и заперты. На самом деле, на этом этаже мало кто снимал комнаты, и они использовались в основном под склады.

В самом конце коридора на двери красовалась позолоченная табличка

"Готтхард Клейн, скрипичный мастер. Реконструкция и ремонт музыкальных инструментов."

Дверь была заперта, но Бонд выбил ее плечом. Перед ним был светлый кабинет, в котором стояло несколько стеклянных, сильно поврежденных витрин с прекрасными скрипками. За ним приоткрытая дверь в комнату, из которой доносились чистые музыкальные звуки.

Бонд бросился к ней. Внутреннее помещение было оборудовано под мастерскую и частично было открыто наружному воздуху из-за обрушения каменной кладки. На искусном столярном верстаке была зажата басовая скрипка, на которой смычок особой формы регулярно бегал по двум струнам, издавая монотонный повторяющийся звук. Смычок был прикреплен к гибкому стальному стержню, который работал от урчащего электромотора, расположенного рядом с инструментом.

Бонд не мог понять, что именно он ожидал найти, но он был поражен. В комнате никого не было. Но он обрушил молоток на музыкальное оборудование, и непрекращающийся си-бемоль умолк. Затем, оглядевшись по сторонам, он снова спустился по лестнице, скользя большую часть пути по перилам.

В течение получаса после того, как он снова оказался на тротуаре, в состоянии небоскреба не произошло никаких видимых изменений. Он по-прежнему раскачивался и кренился. Затем, с каждой минутой, колебания становились все медленнее и слабее. Через полтора часа стало ясно, что здание восстанавливает равновесие. Было уже около восьми часов.

Бонд отыскал в городском справочнике адрес Готхарда Клейна и с холодной яростью в сердце отправился на его поиски. Дом оказался симпатичным пригородным коттеджем, из трубы которого уже поднимался ранний дымок. Дверь открыла сама миссис Клейн, женщина средних лет, со светлым личиком и слабым немецким акцентом.

– Господин Клейн дома? Я должен его видеть, – сурово потребовал Бонд. – Я владелец "Платт Билдинг", где у него находится офис. Вы, конечно, знаете, что там происходило? – добавил он, заметив недоуменный взгляд женщины.

– Нет, – с сомнением ответила она. – Мне некогда читать газеты, Готхард здесь, да, но он так болен! Он вас не узнает. Доктор говорит, что это пневмония. Он не должен был работать вчера. Он должен был вернуться домой и лечь в постель в три часа. Я не сомкнула глаз в эту ночь.

Она провела Бонда в дом и осторожно открыла дверь в смежную спальню. Там лежал скрипичный мастер, раскрасневшийся от жара, с закрытыми глазами, бормоча бессвязные немецкие слова. Потрясенный этим зрелищем, Бонд отступил назад и снова тихонько прикрыл дверь.

– Ваш муж делает скрипки. Занимается ли он чем-нибудь еще? – спросил он.

– Он делает также гитары, иногда и мандолины. И он изобретает, о! замечательные вещи. Сейчас он работает над скрипкой, которая будет играть сама, как машины для игры на фортепиано. Но я не должна говорить вам об этом. Она еще не закончена.

– Хм! – сказал Бонд, размышляя. – Вы знаете, что он вчера уехал и оставил электричество включенным, а своё изобретение работающим?

– Нет! О боже! Неужели ему придется платить за все это потраченное электричество? Оно еще работает? – воскликнула она, ужаснувшись всей своей бережливой душой.

– Нет, – сказал Бонд. – Я его выключил.

1904 год

Черные розы

Анна Маклюр Шолл

Полумрак этой богато украшенной фресками комнаты разбавляли старинные гобелены, на которых в тускло-зеленых тонах была изображена известная морская история о Цирцее. Качающиеся лампады и желтые свечи толщиной с запястье человека в витых церковных подсвечниках заливали мягким светом мрачную антикварную мебель. Большие латунные чаши с красными розами вносили в глубокую тень цветовые пятна.

В высоком резном кресле у открытого дровяного камина сидела женщина, прислушиваясь и ожидая. Она была одета в свободное платье из мягкой шелковистой ткани, белизну которого подчеркивала мантия из черного меха, только что соскользнувшая с ее плеч. Сама она отличалась необычной красотой: прозрачная бледность кожи, похожая на лепестки белой розы, ярко контрастировала с черными волосами и темными глазами. Она могла бы стать олицетворением ночи.

Через некоторое время она встала и беспокойно зашагала по комнате, остановившись у большой обитой гобеленом кровати, чтобы откинуть покрывало и прикоснуться губами к фиалкам под распятием из черного дерева и слоновой кости у изголовья кровати. Затем она откинула занавески на окне и на мгновение выглянула в залитый лунным светом сад и на огни Флоренции, видневшиеся далеко внизу, в долине. Они жили на вилле уже три месяца, она и ее муж, но за это время посетили прекрасный город всего один раз. Он был поглощен своими химическими опытами, а она – им.

Сейчас она услышала его шаги в коридоре, и сердце ее забилось в предвкушении. Он вошел и на мгновение замер в тени – юношеская фигура, несмотря на согбенные плечи и нахмуренные брови, а также на тот возраст, который придавали ему головной убор и длинное меховое пальто.

На мгновение она не увидела, что он несет в руках, Но по его приподнятому настроению она догадалась, что его последний эксперимент удался. Когда она пересекла комнату, изящная фигура в длинных белых драпировках, он протянул ей свой драгоценный букет – двенадцать угольно-черных роз. Она вскрикнула от восторга.

– О, как красиво, Базиль, как ты это сделал?

Он улыбнулся, глядя, как она ласкает эбеновые лепестки белыми кончиками пальцев и прижимает их мягкую черноту к бледному овалу щеки.

– Этого я не могу сказать никому – даже тебе. Вы пожелали черную розу. Ваш муж – волшебник, – продолжал он игриво, – И вы получили то, что хотели.

Она опустилась в кресло у камина, розы лежали на ее коленях темной массой на фоне нежной ткани халата. То тут, то там свет камина выхватывал насыщенную зелень неизменной листвы.

– На что они похожи? – воскликнула она, прижимая одну из них к лицу. – Это ведьмины цветы, жуткие полуночные существа. Ах, я поняла. Они похожи на душу Лукреции Борджиа.

Муж поправил на ее плечах черную меховую мантию.

– Нет, нет, ты не должна называть их отвратительными именами, дорогая, ибо я хотел сказать, что они олицетворяют тебя. Ты темная роза – с твоими полуночными волосами и глазами.

– "Ты словно темная роза"? Ах, поэт никогда не представлял себе такого цветка. Я уверена. Они ошиблись, назвав меня Розамондой. Но скажите, Бэзил, неужели вам пришлось смешать множество ядов, чтобы добиться такого эффекта?

– Да, очень много. Но они нейтрализовали друг друга, хотя и уничтожили при этом аромат розы.

– Потеря незначительна. Я люблю их, эти черные розы. Они меня завораживают. Полагаю, мне следует украсить ими придорожную усыпальницу у ворот сада!

– Боюсь, крестьяне побьют вас камнями как ведьму. Нет, Розамонда, держи их в своей спальне.

– Я поставлю их сейчас у своей кровати и позову Сантуццу, чтобы она унесла остальные цветы. Я хочу, чтобы мои черные розы царствовали в одиночестве.

Она пересекла комнату и из инкрустированного шкафа достала причудливо вырезанную вазу из зеленого малахита. В нее она поставила розы.

– Какие они тяжелые! Можно подумать, что они слишком громоздкие. Как хорошо они подходят к вазе. Они подарят мне редкостные сны. Вы же не вернетесь в лабораторию? Уже полночь. Разве этого достижения не достаточно для одного дня?

– Дорогая, у меня есть еще один незавершенный эксперимент. Отдыхай и мечтай со своими розами.

Он поцеловал ее и ушел, его шаги гулко отдавались по каменным коридорам, ведущим в лабораторию. Она растянулась на кровати и долго лежала между сном и бодрствованием, свет от качающейся лампы падал на ее лицо, одна тяжелая черная роза касалась чистой белизны ее щеки.

Ее муж работал в своей лаборатории до тех пор, пока утреннее солнце не позолотило купола и башни Флоренции. Наконец, утомленный длительным и неудачным экспериментом, он оставил работу и отправился в спальню. Проходя мимо комнаты жены, он увидел, что дверь приоткрыта. Он протянул руку, чтобы закрыть ее, чтобы утренние звуки, раздававшиеся в доме, не потревожили ее, но в этот момент он заметил что-то у ее кровати, и от внезапного безымянного ужаса он потерял сознание. Розы в малахитовой вазе снова стали белыми и призрачно мерцали в бледном сиянии качающейся лампы. Зная природу ядов, заключенных, как ему казалось, навсегда, в черных розах, он испытал жуткий страх. Куда они подевались, вырвавшись из этих лепестков, ставших теперь совершенно невинно белыми?

– Розамонда! – голос его задрожал, когда он позвал ее по имени.

Ответа не последовало.

– Розамонда! Розамонда!

Его голос стал громким и испуганным. Из темной тени кровати не доносилось никакого ответа. Он подошел ближе, холодея от страха. Что-то очень черное вырисовывалось на фоне белизны белья. Его охватил ужас. На мгновение он остановился, дрожа, как от приступа удушья. Он не решался подойти ближе, не решался посмотреть. Что это было на кровати? Сделав над собой усилие, он добрался до шторы на окне и отдернул ее. Утренний свет хлынул внутрь, открывая взору совершенно мертвую, черную, словно вырезанную из эбенового дерева фигуру его жены.

1904 год

Фаленопсис Глориоза

Эдгар Уоллес

Двое мужчин сидели за спиртным и сигарами в большой библиотеке загородного дома Дрисколла. Стоял апрельский прохладный вечер, и огромные сосновые поленья, пылавшие в очаге перед ними и освещавшие книги, картины и тяжелую мебель из черного дерева, едва ли рассеивали холод этой комнаты.

Справа три длинных французских окна выходили на запад, на просторы лужайки, спускавшейся к широкой реке, а с юга вид закрывали густые заросли вечнозеленого кустарника, дополненные виноградными лозами и вьюнками, распустившими во все стороны свои фестоны нежной листвы. Огромный вяз, стоящий на страже угла дома, раскачивал свои ветви в такт весеннему ветру и нервно постукивал в ближайшее окно.

Дом, несмотря на свое богатство и красоту, создавал ощущение одиночества. Жилище отражает повседневную жизнь своих жильцов так же неосязаемо, как человек несет в себе отражение своей жизни, написанное на лице и в облике, а в этой величественной комнате чувствовалось, что человек взирает на своих мертвецов и стоит потрясенный и опустошенный. Из дальних уголков дома изредка доносился скрип досок или хлопанье ставней на ветру, и при каждом новом звуке старший из двух мужчин поворачивал лицо с плохо скрываемой тревогой в ту сторону, откуда доносился звук. Наконец второй бросил в огонь огрызок сигары и обратился к хозяину.

– Боб, старина, что с тобой? Ты такой же нервный, как моя бабушка! Это призрак или мания величия леденит твою молодую душу? Говори, старик, в чем дело?

Дрисколл поднялся и, почти бесшумно подойдя к двум дверям, выходящим из комнаты, задвинул массивные засовы в гнезда; затем он вернулся к огню, налил немного ликера, выпил его и придвинул свой стул к Ларчеру.

– Ларчер, мы с тобой вместе ходили за крупной дичью. Шкура тигра там – это одна история, шкура леопарда под нашими ногами – другая, но я привел тебя сюда сегодня вечером, чтобы ты помог мне убить или поймать самое дьявольское существо, которое когда-либо ходило по земле. Именно тебя, потому что ты – единственный человек, чьим мозгам, нервам и мышцам я могу доверять.

– Хорошо! – сказал Ларчер. – Это человек или зверь?

– Не зверь, но едва ли человек, – ответил тот, – но я должен продолжить и рассказать тебе историю этого проклятого существа, которое появилось в этих местах. Ты знаешь, каким увлечением для меня были мои орхидеи, и ты слышал, как я говорил о том, как трудно мне было найти способного мастера для ухода за моими любимицами. Все эти ребята знают лишь несколько распространенных коммерческих сортов, а мой интерес всегда был сосредоточен на более редких видах. Полгода назад я был в таком отчаянии по поводу своей коллекции, что уже почти решил полностью отказаться от их выращивания, чем терпеть постоянное разочарование от того, что очередные партии погибают на моих руках, когда в ответ на мое объявление в "Геральд" в мой офис однажды утром вошел парень, который, казалось, был как раз тем, кто мне нужен. Я не мог точно определить его национальность, но бронзовое лицо говорило о том, что он много лет провел в тропиках, собирая орхидеи для одной из крупных английских компаний-импортеров. Мы быстро согласовали детали, договорились, что он приедет сюда и сразу же приступит к работе. Я поинтересовался, есть ли у него семья, и он ответил, что у него есть жена, которая приедет к нему на следующий день.

– Когда он поднялся, чтобы выйти из кабинета, я сказал: "И еще одно, Херстон. Надеюсь, вы не прочь заняться выращиванием фаленопсиса глориозы. Это моя любимая орхидея, и у меня есть специальный сад для нее". Ларчер, при упоминании названия орхидеи, готов поклясться, позеленел под загаром. Он ухватился за спинку стула, как бы желая устоять на ногах, и странно ответил, что, по его мнению, он ничего не может с ними сделать, а затем добавил, как будто сказал больше, чем хотел: "Это самые проблемные орхидеи в мире для выращивания в неволе, сэр". Я улыбнулся тому, что орхидеи – это дикие существа в неволе, пожелал ему доброго утра и на время забыл об этом инциденте.

– На следующий день они приехали и вскоре поселились в маленьком симпатичном домике на склоне холма рядом с теплицами. Я приехал туда через несколько недель, нашел, что все идет гладко, и Херстон представил меня своей жене. Вы знаете, что после смерти Молли женщины исчезли из моей жизни, и меня нелегко поразить красивым лицом, но я никогда не забуду экзотическую красоту этой женщины.

– Какие бы сомнения ни возникали по поводу его национальности, ее национальность была безошибочна. Она была чистокровной восточноиндийкой, представительницей высшей касты, – высокая, стройная, с утонченными чертами лица и глазами цвета полуночного колдовства. Глядя на нее, я подумал, что от нее исходит та же тонкая атмосфера смешанной духовности и красоты, что и от цветущей орхидеи. Она ни слова не говорила по-английски и во время нашего разговора стояла рядом с Херстоном, глядя на него с непостижимым для меня трепетом в темных глазах. Было видно, что она обожает своего мужа, начиная с его ног и заканчивая головой. Вы помните красавца колли, который был у меня здесь, – прекрасный малый, который жил в соответствии со сложившимися у него идеалами так, что мог бы посрамить большинство людей. Он не спешил заводить дружбу с незнакомыми людьми, хотя и был предан старым слугам в доме. Он подошел к нам, когда мы стояли, и, к моему удивлению, проигнорировав меня, стал ластиться к ногам миссис Херстон, набросившись на нее с величайшей нежностью. "Ваша жена обрела достойного друга", – заметил я Херстону. Тот улыбнулся, согласился, и тема была исчерпана.

– Остаток дня мы провели вместе, осматривая оранжереи, и я убедился, что не ошибся в человеке. Такое знание орхидей, их родных условий произрастания и климата, такой запас восточно-индийских знаний были для меня откровением.

– Оранжереи были значительно изменены и расширены с того времени, как вы видели их в последний раз; главное дополнение – огромный круглый корпус у подножия хребта. Здесь я собрал тысячи прекрасных экземпляров Фаленопсиса Глориозы. Вместо обычных лавочек я срубил несколько деревьев, стоящих на этом месте, и воткнул их в землю через равные промежутки друг от друга, по всем сторонам дома, а растения орхидей прикрепил к ним проволокой от земли вверх, перемежая их папоротниками, погруженными в мох. Вокруг деревьев были густо посажены большие пальмы, а с крыши на проволоке были подвешены сотни орхидей. Все это создавало впечатление тропических джунглей. Несмотря на все мои заботы, они никогда не получались удачными, и мне очень хотелось получить совет моего нового мастера по этому вопросу.

– К моему удивлению, жена Херстона сопровождала нас во время обхода, но когда она оказалась на пороге дома с фаленопсисами, то отступила назад, побледнев и вздрогнув. Он сказал ей несколько быстрых слов на ее родном языке, и она, повернувшись, села на табуретку у входа в здание. Он пробормотал мне какие-то извинения, что она устала, и пошел за мной в дом. Не успев толком поговорить, мужчина стал странно тихим и нервным. Мы пробыли там около пяти минут, и все это время он не сводил глаз с маленькой стройной фигурки у входа в здание. Я ничего не смог добиться от него о культурах глориозас, и, списав явное смущение на его неосведомленность в этом вопросе, мы вернулись к другим домам. Вечером я вернулся в город.

– Я вдаюсь во все эти утомительные подробности, Ларчер, в надежде, что ты, с твоим многолетним опытом работы в Индии и знанием восточного характера, сможешь увидеть хоть какой-то проблеск рассвета во мраке последовавшей за этим тайны.

Ларчер с готовностью кивнул, и Дрисколл продолжил:

– Прошло шесть недель, и отчеты Херстона были вполне удовлетворительными. По истечении этого срока я получил от него любопытное письмо. Это была просьба о паре частных охранников, которые бы патрулировали это место днем и ночью, и он настоятельно просил поторопиться, как будто был охвачен ужасом. Мы находимся слишком далеко от шоссе, чтобы нас часто беспокоили бродяги. Тем не менее я почувствовал, что мой новый мастер вполне заслужил мое доверие, и в тот же день предпринял шаги, чтобы нанять пару человек для работы в качестве сторожей. На следующий день наступило воскресенье, и, все еще немного встревоженный необычным тоном письма Херстона, я сел на дневной поезд и приехал сюда. Я не предупредил никого о своем приезде, поэтому на вокзале не было никого, кто мог бы меня встретить, и я прошел милю до дома в мрачных февральских сумерках, которые, казалось, становились все гуще и гуще.

– Спустившись по извилистой дорожке и обогнув южный угол дома, я остановился, пораженный красотой открывшегося вида. Огромные багровые тучи громоздились на горизонте, словно охваченные мощным пожаром, а полосы угрюмого красного цвета, доходящие почти до зенита, бросали зловещие отблески на реку и лужайки. Я никогда не видел, чтобы это место приобретало такую призрачную неземную красоту, подходящую для грядущей трагедии. Группа карликовых норвежских сосен на углу дома выделялась на фоне разъяренного неба, как изысканный орнамент, и пока я стоял, любуясь их симметрией и изяществом, ветка в двадцати футах от меня качнулась назад, и оттуда выглянуло лицо.

– Отвратительное лицо, какое можно представить себе в кошмарах при лихорадке, желтое, квадратное монгольское лицо, испещренное тысячью морщин, и каждая из них – это грех. Ларчер, я видел это лицо так же отчетливо, как сейчас вижу тебя. В течение трех секунд я стоял неподвижно, глядя прямо на эту ухмыляющуюся маску, загипнотизированный, возможно, этими блестящими глазами-бусинками, глядящими в мои. Затем ветка опустилась на место, и я, освободившись от наложенных на меня чар, бросился вперед, к тому месту, где оно находилось. Оно исчезло как сон. Я искал его среди кустов полчаса или больше, но в конце концов сдался в отчаянии и пошел в дом.

– Пока старая миссис Мэйхью подавала мне ужин, я успел задать ей осторожный вопрос на тему бродяг и незнакомцев в этом месте. Она сказала, что за всю зиму здесь не видели ни одного постороннего. И что некоторые слуги отметили этот факт только накануне вечером. Это сделало письмо Херстона еще более необъяснимым, чем прежде, и после ужина я послал за ним, намереваясь откровенно поговорить с ним на эту тему. Он пришел в ответ на мой вызов, и я ахнул при виде его лица. Белое, изможденное, с какой-то охотничьей свирепостью в глазах и беспокойством в манерах, что совершенно его преобразило. Я почувствовал, что все встало на свои места и объяснилось неудачным сочетанием алкоголя и пьянства. Я никогда не бью человека по рукам и не проповедую умеренность больному пьянице, поэтому я проигнорировал очевидное состояние Херстона, рассказал ему о получении его письма и о мерах, которые я принял для патрулирования этого места.

– "Они должны быть очень внимательны, мистер Дрисколл, – заговорил Херстон. – Они должны быть расторопны. Ради всего святого, сэр, пусть они прибудут сюда немедленно!" Он подошел ко мне в волнении и положил свою руку на мою. Я вздрогнул от его прикосновения, оно было таким холодным. Его глаза пылали страстным жаром, и тут я понял свою ошибку. Его изменила не выпивка, а чистый, явный, холодный, живой ужас!

– "Херстон, – сказал я, – здесь что-то не так, и я хочу, чтобы вы откровенно рассказали мне, чего вы боитесь".

– Прежде чем парень успел ответить, ночь нарушилась чередой резких воплей, как у животного от боли, затем последовал пронзительный крик, и на этот звук человек рядом со мной бросился в дверь и выскочил на веранду. Я почти мгновенно последовал за ним и выбежал за дверь. Там, опережая меня, по лужайке к своему коттеджу бежал Херстон, как будто в него выстрелили из лука. Я последовал за ним как можно быстрее, удивляясь скорости, с которой он преодолевал дистанцию, и через секунду настиг его, склонившегося над женой, лежавшей в мертвом обмороке на веранде своего коттеджа. У ног женщины лежала какая-то тень, и когда я наклонился, чтобы посмотреть, что это, из темноты раздался жалобный стон.

– Кто-то принес фонарь, и при свете его я увидел, что там лежит мой колли Дональд, его светлая шерсть была вся в крови от смертельного ножевого ранения в бок. Его прекрасные, преданные глаза обратились к моим, когда я опустился на колени рядом с ним, а затем остекленели, когда маленькая жизнь угасла. Вместе мы подняли миссис Херстон и, занеся ее в дом, положили на кровать. Херстон, обезумев от волнения, склонился над ней, умоляя меня сделать что-нибудь – хоть что-нибудь. Через несколько минут она пришла в себя, но при виде нас впала в состояние истерики. Они оба, казалось, были слишком близки к обмороку, чтобы дать мне какую-либо информацию о произошедшем.

– Херстон ходил туда-сюда, как сумасшедший, размахивая руками, а его жена лежала, смеясь и безудержно рыдая. Смерть собаки показала мне, что здесь происходит что-то серьезное, и, чувствуя, что в коттедже им одним, вероятно, небезопасно, я предложил Херстону переночевать с женой в доме. Он с готовностью согласился, и они вместе со мной поднялись в дом. Мэйхью поселил их в комнате на первом этаже, которая в свое время использовалась как резервная, когда в доме было много народу. Она находилась в этом крыле, но с другой стороны и выходила на теплицы. Я посмотрел, удобно ли они устроились, велел Мэйхью проследить, чтобы у миссис Херстон было все необходимое, и пожелал им спокойной ночи.

– Вечером я долго сидел у огня, тщетно пытаясь понять поведение Херстона и причину смерти моей собаки. Все это угнетало меня больше, чем я могу описать, и я был полон дурного предчувствия, как бы я ни старался избавиться от него. Должно быть, я погрузился в дремоту перед камином, потому что мне приснился удивительно яркий сон. Я был на лужайке при свете луны, преследуя непонятную сущность, которая бежала от меня, ускользая все дальше и дальше, и все время издавала вопли, похожие на предсмертный крик собаки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.