Карл Дюпрель
Крест над Глетчером
Часть 1

© Карл Дюпрель, 2022

© Перевод под редакцией Л.И.Здановича, 2022

Читателям

Многим из читателей, быть может, совершенно незнаком еще мир чудесного, описываемого в предлагаемой книге. Почему и могут быть сочтены за плоды моего воображения те именно части этого рассказа, к которым наименее применимо подобное понятие. Но так как я намереваюсь не только занять, но и научить читателя, то и предпосылаю в пояснение моей книги следующую оговорку: я менее всего позволил себе воспользоваться свободой творчества именно в том, в чем можно, казалось бы, наиболее заподозрить ее. Я знаю описываемый мною мир из собственного опыта и представил его в существенных чертах таким, каким сам познал его, хотя бы то, о чем я рассказываю, и не происходило нигде и никогда именно так, как я о том повествую. В случай, если бы это пояснение пробудило в ком-нибудь из читателей стремление к дальнейшему изучению, то ему как нельзя более пригодятся примечания, приводимые в конце этой книги. Тогда, быть может, он вступит робкими шагами в ту область, которая откроется перед ним. Но раз освоившись с ней, он, наверное, увидит себя неожиданно вознагражденным.

Так было со мной и такой же участи желаю я и моему читателю.

Автор.

Шварцах в Понгау. 1890 г.

I

Обширный зал библиотеки в замке Карлштейнов был освещен лучами утреннего солнца, проникавшими в его готически заостренные окна. У каждого из этих окон стояло по объемистому столу с придвинутым к нему и обитым коричневой кожей креслом. Столы и стулья отличались большой простотой и той прочной работой, которая как бы предназначалась служить многим поколениям.

На запыленных дубовых столешницах выделялись выпуклые черные чернильницы с высохшими чернилами. Здесь, по-видимому, давно уже никто не работал, и только глубоко въевшиеся в дерево чернильные пятна свидетельствовали о прилежном употреблении письменного материала в былые времена.

Молодой человек, стоявший у среднего стола, конечно, не принадлежал к тем, которые оставили здесь признаки письма. Небрежно облокотившись на стол и напевая про себя какую-то мелодию, он перелистывал маленькое издание в пергаментном переплете. Его юная, гибкая фигура и цветущий вид с примесью чего-то еще детского мало подходили к массивной и суровой обстановке зала, пропитавшегося запахом тления. В широких простенках между высокими окнами, так же, как и вдоль противоположной стороны зала, во всю длину его, стояли высокие дубовые книжные шкафы, разделенные только высокими двустворчатыми дверями в поперечных стенах зала. Карнизы шкафов упирались почти в потолок и полки были доверху заставлены книгами.

Окинув эту библиотеку только беглым взглядом, можно уже было заключить, что происхождение ее относится преимущественно к предыдущим столетиям. Здесь стояли рядами тяжелые тома в темных кожаных переплетах, в тисненом пергаменте или свиной коже. Они были все, как один, помечены маленькими четырехугольными ярлыками с буквой и цифрой на нижней части корешков. Это указывало библиографу на ящики с ярлыками, находившиеся тут же, неподалеку. Через всю середину зала тянулись низкие, также дубовые шкафы, разделенные только одним свободным проходом посередине и отстоявшие на некоторое расстояние от стенных библиотечных шкафов. Они были наполнены рядами мелких ящиков, которые, по-видимому, предназначались для сбережения ландкарт. На этих-то шкафах стояли помоченные также буквами и цифрами ящики с ярлыками в виде длинных деревянных шкатулок. Некоторые с откинутыми крышками. Судя по этим последним, ящики были наполнены листами формата в осьмушку с выписанными на них, отчасти уже пожелтевшей рукописью, подробными заглавиями книг.

В общем, библиотека эта производила впечатление образцово-порядочной и устроенной умелой рукой. На это указывала знатоку также и расстановка книг, в которой не было уделено ни малейшего внимания их формату: там и сям, рядом с тяжелым фолиантом, виднелся скромный томик форматом в двенадцатую долю листа.

Этому простому, чуждому всякого блеска устройству вполне соответствовал высокий белый выкрашенный потолок зала. Только углы были округлены штукатурной работой и некоторые арабески соединялись на середине потолка, образуя как бы фантастическое солнце. Из центра его спускалась тяжелая стеклянная люстра, в бесчисленных призмах которой играли солнечные лучи.

Страстному любителю чтения библиотека эта показалась бы очень уютной, не смотря на ее обширные размеры. Для молодого же человека, все еще небрежно и рассеянно перелистывавшего книгу, подобная обстановка не представляла никакого интереса. Он от времени до времени бормотал про себя какие-то непонятные слова, перебирая с недовольным видом одну за другой книги, лежавшие тут же, на столе. Его черные, довольно коротко остриженные волосы и тонкий профиль отчетливо обрисовывались в ярком свете солнечных лучей, падавших в окно. Еле пробивавшиеся черные усики были почти незаметны.

Молодой человек видимо обрадовался, заслышав шаги, нарушившие безмолвную тишину и раздававшиеся извне. Выражение довольства скользнуло по его лицу. Поспешно положив книгу в сторону, он ласково приветствовал показавшуюся в дверях зала молодую особу, в которой с первого же взгляда можно было признать его старшую сестру. Не смотря на более округленные черты лица, сходство с братом было поразительное. Те же черные волосы, тот же глубокий взгляд темно-синих глаз. В последнем сходство особенно сказалось, когда они стали рядом. Она была так же просто одета, как и брат, в летнем сюртуке которого не было и тени щегольства, за исключением разве только одного покроя. На ней был светлый утренний костюм. Коричневый кожаный пояс со старинной пряжкой обхватывал гибкую талию, а узкие, кружевные рюши обрамляли шею. Две темные гвоздики были единственным украшением в ее пышных косах.

– Фу! Какой тут затхлый воздух! – воскликнула молодая девушка. С этими словами она поспешно отворила ближайшее окно, в которое ворвался свежей струей воздух прекрасного майского утра. – Что за чудная погода! Один день лучше другого. Но тебя, Альфред, я не понимаю. Так недавно еще ты писал, что жаждешь деревенской жизни, а теперь, с тех пор как ты приехал, вот уже неделю, ты забираешься каждое утро в этот душный зал и часами роешься в старых книжонках, в которых уж конечно ничего дельного нет. Всего лучше было бы уничтожить эту библиотеку и заменить ее новой. Что может быть общего между людьми нашего времени, наших современных понятий и этими старыми мечтателями, идеи которых отжили и преданы забвению подобно им самим? Конечно, – продолжала она, одумавшись, – конечно, мне тяжело высказывать такое убеждение при мысли о том, что наш незабвенный отец, чем старше становился, тем более углублялся в изучение таинственного. Но не потому ли мы и лишились его так преждевременно, что он засиживался здесь, зачастую до глубокой ночи вместо того, чтобы жить ближе к природе и пользоваться жизненными радостями. Кто знает, не был ли бы он еще и теперь с нами, если бы придерживался моих взглядов. Хоть ты, по крайней мере, должен обещать мне устроить свою жизнь иначе. Ведь, не правда ли, что можно руководствоваться советами сестры, которая несколькими годами старше тебя? В твои двадцать лет, с еле заметным пушком на губах, тебе не место в этом книжном мире. Идем же, идем сейчас! – заключила она, заметив, что брат задумался. – Идем в лес и поговорим о том, как мы устроим нашу жизнь хоть и в старом, а все же милом замке Карлштейнов.

– Да я уже и так намереваюсь убрать книги, – возразил Альфред, расставляя их по местам. – Ты могла бы смело оставить свою речь при себе. Обо всем, что ты так красноречиво высказала мне, я думал еще до твоего прихода. Поверь, что я не более тебя интересуюсь этими старыми книгами и, может быть, только чувство благоговения к нашему отцу завлекло меня сюда. В силу почтения и любви к его памяти, я не могу, безусловно, сочувствовать твоему скептическому отношению к миру чудесного, которому посвящена эта библиотека, хотя и охотно признаюсь, что чувствую себя слишком юным, слишком жизнерадостным для того, чтобы предаваться анализу области мистического. Мысль о ней смущает меня и, не смотря на твердое убеждение, что отец наш был очень далек от всякого суеверия, я все же не нахожу никакой разумной связи в этих книгах. Прежде чем ты вошла, я уже решил отказаться от чтения их.

– Браво, браво! Вот за это хвалю! – весело сказала Леонора. – Значит, мне и не приходится напоминать, что отец сам как-то раз предостерегал тебя от своего примера.

– Конечно, милая сестра, но он ведь был только того мнения, что не следует слишком рано приниматься за подобные занятия. Когда мне случалось заставать его здесь углубившимся в рукописи и книги, зачастую до самозабвения, он пророчил мне, указывая на эти шкафы, что в них, и я найду отраду старости. Все же попытки мои разъяснить, что означало такое предвещание, отец отклонял, ссылаясь на будущее. Он хотел сам посвятить меня в мир этих идей, когда придет тому время, так как, по-видимому, не всякому дано самостоятельно изучать его.

– Влечение отца к этому предмету было всегда загадкой для меня, – сказала Леонора, задумавшись.

– А это потому, – возразил ей Альфред, – что ты с предубеждением относишься к исследованиям этой области, не усматривая в ней ничего, кроме суеверий. С ней может быть сопряжен только риск вдаться в суеверие. Но вот это-то отец и знал прекрасно.

Ранние занятия этим предметом он считал опасными и был того мнения, что я должен предварительно окончить курс физики, химии и, главное, астрономии, на которую он всего более напирал.

«Только тот, чей ум познал естественные явления природы, может вступить в область сверхъестественных, хотя и таких же законных явлений, без опасности для себя впасть в суеверие, как это было уже не раз с адептами наук о таинственном».

– Так говаривал мне часто отец, и вот почему я не могу разделить твоего скептического суждения об этом предмете. Раз, что он так настаивал на том, что я должен проникнуться догматами новейшей науки и вполне усвоить себе законность всех явлений, прежде чем обратиться к необъятной и туманной сфере мистики. Я твердо убежден, что область эта стоит научного исследования и что если она представляется мне до такой степени непонятной, то причина этого лежит единственно во мне самом. Мне недостает ариадниной (руководящей) нити, которую бы мне, наверное, вручил отец.

– А я надеюсь, Альфред, что ты никогда и не найдешь эту нить. Откровенно говоря, мне страшно и думать обо всем таинственном. Я могу прекрасно обойтись без него. Насколько я понимаю образ мыслей покойного отца, то ведь главной задачей для него всю жизнь было бессмертие человеческой души. Но этому меня научило простое руководство катехизиса и явления привидения мне не нужны!

– Ты не можешь понять этого, сестренка. Наш брат не ограничивается одной верой, а любит постигать все знанием. Со своей стороны, я должен сказать, что совершенно понимаю Фауста, и даже более того, – мне самому доступны его ощущения. Всем нам, Карлштейнам, присущ мистический элемент. Библиотека эта составилась только в силу интереса наших предков к наукам о таинственном, начиная с графа Роберта Карлштейна, портрет которого висит в обеденном зале. Если припомнишь, – его все называли алхимиком.

– Мне и по эту пору становится страшно при мысли о нем, Альфред. Но ведь рабочий кабинет его и лаборатория были не в замке, а в башне, ныне уже полуразвалившейся, что по ту сторону, в лесу, на холме. Еще и до сих пор сохранились между нашими поселянами ужас наводящие предания о так называемом «золотом» графе. И хоть может быть, никто из них и не признается нам в этом, но я все же, наверное, знаю, что в нашей стороне общепринято поверие о том, что «золотой» граф в конце-концов отдал, будто бы, свою душу черту. Об этом уже несколько раз слышал наш старый лесник.

Альфред громко расхохотался.

– Правда, что в один прекрасный день графа нашли в его лаборатории мертвым. Но ведь он лежал на полу, и в руках у него была разбитая стоянка, что, очевидно, указывает на злосчастную развязку какого-нибудь химического опыта. Вот чем и объясняется его смерть, так что приписывать ее черту совершенно лишнее.

– Ну, и хорошо, Альфред! Пусть будет по-твоему. Я не имею желания читать нравоучения и слишком люблю тебя для того, чтобы стеснять твою свободу. Напротив, мне не хочется, чтобы ты состарился преждевременно, не отдав должную дань молодости. Будь же молод! У тебя прекрасная жизнь впереди, и в пожилых годах успеешь заняться изучением таинственного. Тогда, может быть, и во мне найдешь сотрудницу, а пока мы еще слишком молоды и должны пользоваться жизнью. Взгляни на эти поля и луга, залитые золотистым светом солнечных лучей! Неужели же они не заманчивее сурового книжного мирa!

С этими словами Леонора подошла к окну. Поспешно затворив его, она повела брата к дверям. Тут она еще раз обернулась и сказала, отвесив комический поклон:

– И так, прощайте, почтеннейшие милостивые государи! Кто бы вы ни были, заклинатели ли злых духов или искатели философского камня и жизненного эликсира, чародей ли, алхимики или кабалисты – прощайте! Не так-то скоро увидите нас! Мы еще слишком молоды и пока свидетельствуем вам наше нижайшее почтение!

Читатель мог уже заключить из этого разговора, что Альфред и Леонора были сироты. За год перед тем они лишились горячо любимого отца и только недавно сняли траур. Мать их умерла, когда родился Альфред, так что только в памяти Леоноры сохранился ее прекрасный образ. Не только ребенок, но даже и никто из прислуги замка никогда не слышал резкого слова из уст этой кроткой и замечательно красивой женщины. Старик священник и жители окрестности сохранили о ней неизгладимую память.

Теперь же ее двое детей остались в обширном замке одни с некоторыми из слуг, которые целиком перенесли свою преданность и привязанность на молодых господ. Только от времени до времени наезжали гости из главного города провинции. Да кроме того, каждый год осенью посещал замок Карлштейнов опекун, назначенный покойным графом своему несовершеннолетнему сыну. Это был старый, заслуженный генерал, состоявший еще на действительной службе и пользовавшийся почетным положением в Вене. Он очень добросовестно управлял значительным имуществом молодого графа и аккуратно каждый год, во время посещения своего, сдавал отчет об увеличившемся доходе с двух больших имений в Beне, входивших в состав майората Карлштейнов. Одно не удавалось ему: выдать Леонору замуж подобающим образом. Все его планы расстраивались ее сопротивлением расстаться с горячо любимым братом и с замком отца. Заветной мечтой ее было выждать женитьбу Альфреда и поселиться поближе к нему. Так как все представления партии были неизбежно связаны с нежеланной разлукой, то она ни на одну и не соглашалась, тем более, что сердце ее оставалось все еще свободным, а брака без любви она не допускала. Леоноре пошел уж двадцать шестой год, и она была совершенно довольна своей жизнью, особенно с тех пор, как в замок вернулся Альфред после двухлетнего отсутствия. Год он провел в университете в Граце и год в венской академии, куда он поступил для того, чтобы усовершенствоваться в живописи. Этот талант был наследственным достоянием в семье Карлштейнов.

Не менее радовался и Альфред своему возвращению в заветный замок к сестре, которой не приходилось уже теперь отвлекать его от библиотеки. Она была заперта. В дождливые же дни читались исключительно только книги новейшего времени из маленькой библиотеки, помещавшейся в жилых комнатах, так что в большой зал никто никогда не входил.

Брат с сестрой зачастую очень рано гуляли в парке и бродили по окрестностям, останавливаясь местами, чтобы занести в тетрадь эскизы живописных видов, попадавшихся им на пути, причем Леонора, в качестве понятливой ученицы, очень быстро успевала под руководством брата. Им случалось иногда снимать один и тот же вид и обоюдно проверять свои работы. Так проходили часы и только к обеду они возвращались домой.

Прогулки все расширялись, и Альфред с Леонорой, захватив небольшой запас провизии, стали проводить на воздухе целые дни, то рисуя, то болтая. Для отдыха выбиралось обыкновенно привольное местечко, вблизи какого-нибудь источника. Наши молодые туристы с аппетитом уничтожали провизию, а свежая вода из источника с примесью красного вина довершала закуску. О богато убранной столовой замка при этом и не вспоминалось. С местечка, на котором они отдыхали сегодня, открывалась широкая перспектива: вдали, сплошной темной полосой тянулись леса; над сводом их листвы высились исполинские силуэты седоватых горных хребтов. Внизу, у ног виднелись сельские домики, группами ютившиеся около церкви. За ними расстилались поля и луга, по которым змейкой вилась узкая тропинка, то теряясь в лесу, то снова показываясь и сливаясь, наконец, с широкой долиной, пролегавшей в горах. Там, в манящей дали, куда глаз уже более не проникал, казалось, скрывались чудные красоты природы за серебряным полем вечных снегов, покрывавших склоненные друг к другу силуэты гор. Это была часть большого глетчера, именуемого Элендглетчером и пользующегося значительной известностью в мирe туристов. Между братом и сестрой не раз уже шла речь о том, чтобы и там побывать. Такие дальние прогулки приходились как нельзя более по сердцу романтической Леоноре, но Альфред собирался предварительно осмотреть местность, чтобы узнать, можно ли там сделать привал.

II

И вот однажды, вооружившись остроконечной палкой и взяв сумку с провизией, приготовленную заботливой рукой сестры, Альфред отправился по направлению к долине, в глубине которой серебрилось снежное поле. Он не назначил определенного срока своего возвращения, так как не намеревался ограничиться осмотром одной долины, как это делают некоторые туристы, упуская из вида, что во всем своем великолепии горная природа открывается кругозору с высоты исполинских хребтов. Но, как видно, боги обставили все прекрасное трудно преодолимой преградой. Альфред шел скоро, не останавливаясь даже перед роскошными красотами природы, попадавшимися ему на пути и ласкавшими глаз художника. Он решил занести при случае эскизы этих видов в свою тетрадь. Прежде чем солнце стало склоняться к закату, Альфред уже проник вглубь альпийской долины, которая разветвлялась отсюда по всем направлениям. Ель и сосна все редела: ее сменяла лиственница, видневшаяся местами на уменьшавшихся лужайках. Подниматься приходилось по освещенной солнцем тропе, вдоль горного потока, который превратился за последующие недели засухи в узкую струю, извивавшуюся по громадным гранитным глыбам каменистого русла. Эти гигантские камни, нагроможденные один на другой силой воды, приняли округленную форму. Если бы Альфреду случилось быть здесь не в сухой, ясный день, а в одну из тех страшных гроз, которые часто разражаются над горными странами, то он увидел бы, как этот поток, вздуваясь и бушуя, неудержимо прорывается между огромными камнями; он, наверное, услышал бы глухой грохот от падения одной из глыб, сорвавшейся с русла от напора пенящихся вод. Короче сказать, он воочию увидел бы все то, что казалось ему теперь необъяснимыми. Но ему, как художнику, все представлялось красивее так, как он видит это теперь. Вода была настолько прозрачна, что в более мелких и спокойных частях течения виднелось дно. Местами она ниспадала с округленной скалистой глыбы, покрывая ее как бы слоем стекла. Местами же струилась по каменным ступеням, или клокотала, кружась воронкой. А встречая непреодолимый отпор в каком-нибудь громадном граните, весь поток закипал сплошной пеной.

В верхней части русла, где течение было шире, Альфред несколько раз усмотрел легкую тень, скользнувшую над поверхностью воды. Невольно взглянув наверх и думая увидать птицу, тень которой, как ему казалось, отразилась в воде, он убедился, однако, что это были проворные форели, мелькавшие с неуловимой быстротой. Утомленного Альфреда манило отдохнуть на свежей зеленой лужайке, под тенистой листвой деревьев. Оп успел уже проголодаться и хотел закусить. Здесь долина оканчивалась, и он увидел на огромном протяжении почти всю горную цепь с ее скалистыми хребтами и вершинами.

Только дойдя до лужайки, Альфред разглядел из-за деревьев, что тропинка, по которой он шел, извивалась дальше между узкими и скалистыми утесами вверх по направлению к каменистой лощине, в которую спускалась конечная ветвь глетчера, остававшаяся до сих пор скрытым для глаза. Она была значительной ширины и круто спускалась к долине двумя скрещивающимися утесами, в которых виднелись глубокие зеленовато-голубые трещины льдин. На половине вышины глетчера выдавался, в виде как бы большой кафедры, дугообразно округленный каменный выступ, омываемый с трех сторон ледяным потоком и соединенный узкой цепью скал с каменистой тропинкой, пролегавшей вдоль края глетчера. Там на фоне голубого неба и ледяной поверхности резко выделялась высокая сосна, последняя представительница растительного царства, так как выше, по мере приближения к вершине, местами произрастал только редкий, малорослый кустарник.

Вид, открывавшихся с высоты этого выступа, обещать чудную панораму. Альфред решил полюбоваться ею, и, не теряя ни минуты, направился к цели. Он поднимался легким шагом по каменистой тропинке, даже не опираясь на палку. Перейдя через узкий скалистый хребет и, совсем уже было, собравшись расположиться у сосны, Альфред увидел вдруг лежавшую по другую сторону дерева женскую фигуру. Он подошел ближе, чтобы разглядеть ее. Лицо спавшей совсем закрывала круглая соломенная шляпа с эдельвейсом, из под которой выпадали тяжелые белокурые косы. По ним, как и по всей фигуре, в незнакомке тотчас же можно было признать молодую девушку. Узкий черный корсаж с выпуклыми металлическими пуговицами туго обхватывал ее молодую, мерно дышавшую грудь. Из-под короткой, красной, шерстяной юбки видны были обутые в белые чулки и тяжелую обувь маленькие, хорошенькие ножки.

При виде этой гибкой фигурки, невольно думалось, что за шляпкой скрывалась такая же юная, прелестная головка. Как ни был велик соблазн, Альфред не позволил себе дольше любоваться незнакомкой. Он кашлянул раз, другой, и молодая девушка проснулась. Быстро сбросив шляпу, она оперлась на руку и разом приподнялась. Удивленная и все еще, по-видимому, преисполненная грез, она вскинула на Альфреда свои темно-карие глаза. Загорелые щеки залились яркой краской: она поспешно прикрыла ножки, протерла глаза и встала.

Молодому графу стало жаль смущенной девушки. Он поспешил уверить ее, что только что пришел. По соображениям Альфреда, это не могла быть, судя по одежде, ни местная поселянка, ни чужестранка, которая, конечно, не зашла бы сюда одна. Он с удивлением любовался необыкновенной красотой этой девушки, все еще молча стоявшей перед ним. Чтобы что-нибудь сказать, Альфред, извиняясь, объяснил, что забрел сюда, идя к собирателю редких камней Добланеру и разыскивая его дом.

При этих словах блеснули глазки молодой девушки и пухлые, алые губки сложились в приветливую улыбку. Она в свою очередь объяснила, что задремала на солнышке и, взглянув на высоко уже стоявшее солнце, добавила, что ее разбудили очень кстати. Указав на дальний, лиственный лес, у опушки которого виднелся небольшой, квадратный, белый домик, девушка пояснила, что в этом-то домике и жил ее отец, сортировщик камней.

– Так это ваш отец? Стало быть, вы Мариетта? Как это кстати! – воскликнул Альфред, теперь только вспомнив о поручении, данном ему Леонорой, и, обрадовавшись возможности продолжать разговор, он назвал имя сестры и передал от нее поклон. Подняв сумку, Альфред достал маленькую коробочку и вручил ее девушке от имени Леоноры. Личико Мариетты озарилось детской радостью при виде вынутой ею коралловой нитки; она надела ее на шею, защелкнув серебряный замочек. Но, тут же смутилась, и стыдливо взглянув на Альфреда, предложила ему пойти вместе к ее отцу.

Ему не хотелось так скоро освободить свою пленницу. Он сообщил, что пришел пешком и очень охотно отдохнул бы, если только его спутница не спешила домой. Она заглянула в его ласковые темно-синие глаза, кивнула головкой в знак согласия и щечки снова зарядились ярким румянцем.

Альфред расположился было у сосны, но, увидев напротив себя Mapиeтту усевшуюся на самом солнце, он быстро вскочил и раскрыл над ней свой зонтик, укрепив его на воткнутой тут же палке. При этом, он не преминул еще раз полюбоваться своей новой знакомкой, не без удивления следившей за ним. Он не мог оторвать глаз от ее алого, точно созданного для поцелуев ротика. С открытой шейки падала коралловая нитка на беленькую шемизетку, складками спускавшуюся по черному корсажу. С одного плеча свешивалась пышная, золотистая коса.

Вспомнив про закуску, Альфред достал из сумки красное вино и, прежде чем Мариетта успела что-либо сказать, поднес ей полную рюмку. Разостлав салфетку на траве, он вынул хлеб и запас холодной курицы, заботливо приготовленный Леонорой.

Мариетта не заставляла себя угощать, мысленно решив отблагодарить Альфреда радушным приемом у отца. Между ними скоро завязалась оживленная болтовня, изредка прерывавшаяся с обеих сторон пытливыми взглядами.

Весь поглощенный впечатлением неожиданной встречи, Альфред только теперь предался созерцанию окружавшей их природы. Расстилавшаяся внизу долина замыкалась необъятным полукругом гор. На фоне их мертвенно-серой поверхности отчетливо обрисовывались чернеющие полосы леса, сплошь покрывавшие склоны от самой подошвы и переходившие по мере приближения к вершинам в ряды редкого, низкого кустарника. Бесцветные, серые силуэты боковых хребтов, частью изгибавшиеся в причудливых, извилистых очертаниях, частью группировавшееся мощными скалами и остроконечными верхушками, казалось, упирались в голубое небо. Ниже плыли прозрачные облака, отражая обнаженные каменистые склоны с последними отпрысками растительности. На противоположной стороне долины виднелась спускавшаяся из-под высокой крутой вершины марэна (массы камней, наносимых в долинах движением вод от тающего глетчера). Начинаясь узкой полосой, она расширялась по мере спуска и оканчивалась в самой долине целыми массами нагроможденных камней. Белевшие вдали горные тропинки пересекали по всем направлениям редкий, тернистый кустарник и змейками извивались дальше по обнаженным склонам, сливаясь с белыми верхушками, выделявшимися на фоне синевато голубого неба. На камнях местами залежался зимний снег. Еще величественнее была природа окрестности, ближайшей к каменному выступу, на котором сидели Альфред и Мариетта. Он походил на гигантски придаток, выделявшийся на серебристом скате одного из отрогов Элендглетчера и окруженный со всех сторон льдом и снегом, так что свободным оставался только узкий скалистый хребет, через который пришлось перейти Альфреду. В самых крутых частях ската, под рыхлым снегом, виднелись наслоившиеся льдины, рассеченные голубоватыми трещинами. Под таявшей местами мутной, снежной поверхностью, с шумом спускалась к долине широкая марэна, увлекая за собой груды камней. Выше самый глетчер был весь окован льдом и распростирал кругом целую пустыню вечных снегов.

Альфред был совершенно ослеплен великолепием и величием всей этой панорамы и невольно выражал свое восхищение в неоднократных возгласах. Мариетта же была в восторге, глядя на своего спутника. Она называла ему каждую вершину, описывала каждый хребет. Ей были равно знакомы и обнаженные скалы и глетчеры, по которым скользили их взоры.

Этот милый полу-ребенок, еще даже не вполне сложившиеся в молодую девушку, поражал Альфреда рассказами о горной природе. Она с такой точностью намечала, некоторые места своих прогулок, что он тотчас же угадывал, о чем именно шла речь. С почти художественным уменьем описывала она своему спутнику в ярких красках красоты видов, открывавшихся с горных высот. Особенно восхищалась Мариетта Юфной, поперечной долиной, которой, по ее словам, она уже не раз любовалась с ледяных высот одного глетчера. Суровый хвойный лес сменялся там роскошными каштановыми рощами, а склоны гор были сплошь покрыты виноградниками. Ни разу еще, прибавила она с сожалением, не удалось ей спуститься в эту долину.

Вдали, где виднелся дом Добланера у опушки редкого соснового леса на свежей бархатистой поляне. Там – в этом идиллическом уголке среди мощной горной страны – родилась Мариетта. Чудная страна, расстилавшаяся на необозримое пространство кругом и казавшаяся такой необъятной зашедшему сюда чужестранцу, была в сущности очень узкой сферой для этой молодой девушки, которая видела в ней весь Божий мир и вверяла ей всю свою внутреннюю жизнь.

Мариетта рассказала Альфреду, что, провожая отца, ей случалось бывать и по ту сторону долины, в селе, что и замок Карлштейнов хорошо знаком ей, так как после смерти матери она несколько раз ходила к графине Леоноре, которая была очень ласкова и добра к ней. Восемнадцать лет тому назад, ее мать, тотчас после замужества, поселилась в этой долине, а отец вскоре купил небольшую усадьбу, оставшуюся после смерти прежнего владельца. С тех пор он сделался известным по всей местности как собиратель редких камней и проводил всю жизнь в неутомимых поисках за кристаллами и минералогическими редкостями. Смерть матери еще более сблизила ее с отцом. Для того, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить ему одиночество, она не отлучалась из дому на долго и никогда не уходила дальше выступа, на котором они оба сидели теперь. Очень уж манила ее сюда прелесть глетчера, не смотря на его недобрую славу, гласившую о том, что уже не одна жертва погибла в его расселинах.

Альфред внимательно вслушивался в безыскусственную речь юной девушки, и в ее простодушные ответы на его вопросы. Едва познакомившись с ней, он знал уже всю ее спокойно протекавшую жизнь, ясную, как поляна, на которой стоял дом ее отца, а все же омрачавшуюся по временам набегавшей темной тучкой.

Альфреду казалось, что он годами знал Мариетту, так ясно и просто поведала она ему о своем юном существовании. И когда она собралась идти домой, он последовал за ней чрез узкий скалистый хребет и затем по каменистой тропинке вдоль края мароны. Она шла вперед мелким, твердым шагом и только от времени до времени слышались удары ее острой палки о камень. Альфред любовался ее белокурыми косами и украдкой заглядывал ей в глаза, когда она оборачивалась, заботливо указывая на самые трудные места перехода. Они пересекли ветвь марэны, где местами клокотала вода в образовавшихся в снегу воронкообразных углублениях. Здесь пришлось обойти одну большую трещину, из глубины которой веяло ледяным холодом. Видя, что Альфред хотел подойти ближе к краю, чтобы заглянуть туда, Мариетта испуганно удержала его своей маленькой ручкой. Ниже виднелись из-под оттаявшей мутной снежной поверхности массы льда, спускавшиеся с глетчера к долине. Только начиная отсюда, можно было идти рядом. Минуя громадные скалы, сдвинутые когда-то ледяными потоками глетчера и перейдя с каменистой тропинки, пролегавшей вдоль ручья на зеленые лужайки, они дошли, наконец, до опушки реденького хвойного леса, где был расположен на открытой поляне приветливый домик Добланера. Проворной козочкой перебежала девушка через лужайку и исчезла за входной дверью дома. Ее отец, с коротенькой, почерневшей деревянной трубкой в зубах осматривал в эту минуту притупившиеся шипы своей горной обуви. Едва переводя дух, Мариетта сообщила ему, что за дверью ждет молодой граф, и разгоревшимися глазками указала на коралловую нитку, которую ей прислала в подарок графиня.

Альфред осматривал между тем приветливый домик с зелеными ставнями. Ему особенно приглянулось угловое окошечко в верхнем этаже с ярко-красной геранью и бледно розовой дикой гвоздикой на подоконнике, и он невольно подумал, что это была комнатка Мариетты. К дому прилегал садик, огороженный забором и насаженный цветами и овощами. В одном уголке цвела высокая верба и крупный яркий мак с черными сердцевинами, свешивающий свои головки за забор.

Дверь растворилась и Альфред увидел шедшего к нему Добланера. Он приветствовал графа своим низким горловым голосом, протягивая широкую мощную руку, в которой совсем исчезла рука гостя. Масса густых волос покрывала его голову. Из-под нависших бровей добродушно и честно глядели на Альфреда острые серые глаза. Широкий кожаный пояс обхватывал сильную плотную фигуру. Короткие черные кожаные брюки были спущены ниже колен на толстые шерстяные чулки. Ноги были обуты в тяжелые башмаки.

Когда Мариетта показалась в дверях, отец велел ей принести ключевой воды из источника, который бил из-под камней среди корней большой сосны. Затем он просил гостя войти в нижнюю комнату, куда Мариетта подала ему свежее питье. Поспешно выйдя в сени, она скрылась в кухне. Здесь хозяйничала ключница Фефи. Она хлопотливо подкладывала хворосту в огонь, над которым висел на тяжелой цепочке выпуклый котелок. «Господи, Боже мой!» – воскликнула она в испуге, узнав о приходе графа. Это был ее обычный возглас в минуты сильного волнения. Она поправила красный платок, надвинувшийся на ее костлявое лицо, и, окинув зорким взглядом свой синий передник, поспешно сняла его и надела чистый. Затем, по приказанию Мариетты, она выбежала к рыбной сажалке, устроенной на этом роднике, вода которого была пропущена через нее. Альфред беседовал между тем с Добланером и был крайне поражен впечатлением, вынесенным им из этого разговора. Оно совершенно противоречило, его ожиданиям: судя по занятиям и по одежде, он считал Добланера поселянином, тогда как из его речи и из интереса к чисто умственным и возвышенным вопросам, он не мог не усмотреть в нем до известной степени образованного человека. Альфреду было небезызвестно, что Добланер слыл оригиналом, но в данную минуту он никак не мог припомнить, что именно рассказывалось по этому поводу. Это было тоже противоречие, которое он нашел и в Мариетте. Оно сказывалось даже и в ее имени. По матери-итальянке, ее нарекли Мариеттой, а в долине она была известна под именем Добланеровой Мойделе. Отец сам колебался между этими двумя именами; когда он бывал строг или даже сердит, он называл дочь Mapиеттой, в минуты же нежности она была для него Мойделе. Также звала ее и старая Фефи, которая, только говоря о ней с посторонними, упоминала имя Мариетта, так как оно казалось ей более внушительным.

Внимание Альфреда было отвлечено приходом Мариетты, которая хлопотливо занялась приготовлением к обеду. Она накрыла скатертью тяжелый дубовый стол и поставила на него вынутые из стенного шкафчика тарелки, стаканы и круглый хлебец на деревянном блюде. Затем явилась старая Фефи с продолговатым оловянным блюдом форелей, ломтями нарезанного сала и выпуклой кружкой вина.

Все это было очень вкусно. В открытые окна уютной чистой комнаты, освещенной солнцем, врывался прохладный горный воздух, изрядно возбуждавший аппетит.

Улыбка не сходила с уст Мариетты, прислушивавшейся к разговору мужчин. Добланер помнил графа еще мальчиком, а теперь нашел в нем вылитый портрет отца, который так часто бывал у него и беседовал с ним о таинственной силе – камней и кристаллов, зная, что Добланер специально занимался составлением их коллекции. Он был исключительно сведущ по этой части и много зарабатывал этим делом, не смотря на несколько небрежное и скорее любительское отношение к нему. Ему случалось иногда получать заказы издалека, но самые редкие и драгоценные экземпляры камней он оставляет для собственной коллекции, которой очень гордился.

Тотчас же после обеда он повел графа наверх в угловую комнату Мариетты, конечно ни мало не думая смутить ее этим. Там стоял старинный сундук с рядами мелких ящиков, в которых сохранялись достопримечательные разноцветные камни. Все было в большом порядке: при каждом экземпляре находилось соответствующее описание, как это обыкновенно бывает у ученых собирателей. Показывая коллекции Альфреду, Добланер вставлял от времени до времени свои примечания касательно места нахождения и особенных свойств некоторых экземпляров.

Но молодой граф интересовался этим, по-видимому, только из учтивости. Все внимание его было обращено на уютную комнатку, которую он уже не раз окинул беглым взглядом. С двух сторон вдоль стены стояли деревянные скамейки. В одном углу помещалась широкая кровать с пологом, в другом была большая зеленая изразцовая печь. У окна с цветами стоял рабочий столик. Порядок и опрятность бросались в глаза, и при всей своей простоте, комнатка казалась такой уютной, что, наверное, понравилась бы Альфреду, далее если бы он и не был сосредоточен на мысли о той, которой она принадлежала.

Мариетта все это время оставалась внизу. Когда на лестнице снова послышались гулкие шаги и в комнату вошли Добланер с графом, она даже испугалась, видя, что отец, согласно своему ежедневному обыкновению, надел сумку и взял палку, прицепив свою горную железную обувь к крючку на кожаном поясе. Он простился с гостем без всяких дальнейших церемоний, крепко пожав ему руку и проронив мимоходом словцо по адресу Мариетты. Добланер пошел по направлению к горам мерным шагом, не оборачиваясь. Посмотрев ему вслед, она сочла нужным извинить его перед графом, пояснив, что в это лучшее время года он не пропускал ни одного дня в своих странствованиях. Не менее смутило Мариетту, что отец оставил ее с гостем одну. Чтобы вывести ее из этого неловкого положения, Альфред показал ей свою эскизную тетрадь и сообщил о своем намерении снять несколько живописных видов с окрестностей долины Элендглетчера, которая пользовалась такой известностью в мире туристов. Оказалось, что Мариетте было кое-что знакомо по этой части. Она рассказала, что несколько лет тому назад у ее отца гостил некоторое время один дальний родственник их – живописец: он собирал разные эскизы головок и разных архитектурных украшений, он пробовал снимать также и ландшафты. Тогда то ей и приходилось показывать ему красивые места в окрестностях долины. Но молодой человек скоро уехал в Рим, и год спустя они получили грустное известие о том, что он умер там в чахотке. Мариетта была видимо расстроена этими воспоминаниями. Как бы желая отогнать их, она тряхнула своей маленькой головкой и указала на одно местечко вдали, где на сером каменистом грунте стояла ель. Оттуда, по ее словам, он не раз снимал вид с их домика и широкого полукруга гор, видневшегося в перспективе. Нельзя было сделать лучшего выбора для начала эскизов. Дом Добланера находился в самом центре роскошных красот природы, расстилавшихся на неотразимое пространство кругом. Дойдя до указанного Мариеттой местечка, Альфред расположился на камне, выделявшемся среди лужайки и поросшем мхом. Смелыми верными штрихами набросал он приветливый домик с группой хвойных деревьев и высившихся за ними в дальней перспективе седые горные хребты. Мариетта села в стороне на лужайке и, все еще немножко чуждаясь, заглядывала в глубокие глаза молодому художнику, который отвечал ей от времени до времени приветливым взглядом. Привольно было Альфреду с простодушными и сердечными хозяевами срисованного им домика и его неудержимо манило почаще бывать у них.

Мариетта много говорила об отце, на котором сосредоточился весь интерес ее жизни со смерти матери. Ее постоянной заботой было облегчить ему тяжелую потерю, что удавалось ей, конечно, только отчасти. Замкнутость и уединение тесно связывали ее с отцом, который, по-видимому, понял мало-по-малу на сколько он был необходим для подрастающей дочери, и перестал предаваться горю, как бывало прежде. Матери он ей, конечно, заменить не мог. Не мог так бережно следить за ее хорошей, прямой натурой и, вместе с тем, так умело направлять ее в учении. В белокурой, еще полудетской головке девушки был целый запас полезных знаний, чего она сама не сознавала за полным отсутствием соревнования со своими однолетками.

Мать Мариетта вышла замуж ниже своего положения: она была дочь одного зажиточного сельского хозяина. Отец мечтал о несравненно лучшей партии для нее и остался крайне недоволен ее выбором. Он видел в Добланере, и отчасти не без основания, нечто среднее между господином и поселянином. Добланер посвятил себя первоначально изучению естественных наук, откуда и возникло его пристрастие к минералам, но затем, и независящим от него обстоятельствам, он должен был отказаться от определенного призвания. Ни эта неудача, ни необходимость вести замкнутую и уединенную жизнь в долине Элендглетчера не могли заставить жену его раскаяться в своем выборе. Она часто говаривала Мариетте, что главное условие для счастья молодой девушки – любовь, и что чем проще жизнь, тем легче она достигается. Девочка, конечно, не очень много понимала об этом тогда, но все, что она слышала из уст матери, западало в ее головку и ожило в памяти после смерти ее.

Болтая с Альфредом, Мариетта мало-по-малу совсем повеселела. Но временам раздавался ее звонкий смех, когда он в свою очередь что-нибудь рассказывал ей. Но эти веселые минуты снова прерывались воспоминаниями о хорошем прошлом, когда в доме Добланера царило беспечное веселье, которое вносила в их маленькую семью беспредельная взаимная любовь. И даже, когда мать Мариетты задумывалась иногда над ее будущим, отцу всегда удавалось развлечь ее своим неисчерпаемым юмором, от которого теперь не осталось и следов. Тут молодая девушка рассказала об одном очень смешном случае: незадолго до последней болезни матери, они втроем отправились в город; в купе они случайно встретились с бывшим претендентом на руку ее матери, который сделался зажиточным сельским хозяином. В отместку за полученный когда то отказ, он всю дорогу подтрунивал над профессией своего счастливого соперника и намеками сравнивал его скромное существование со своей собственной привольной жизнью. Всего забавней при этом было спокойствие, с которым отец Мариетты давал сдачи своему противнику. На одной из станций поселянин вышел из вагона и громогласно потребовал себе вина. На его зов никто не явился, и он во всеуслышание выразил свое неудовольствие за беспорядки. Зная, что богатый поселянин в первый раз ехал по железной дороге, Добланер, видевший все происшедшее, высунулся в окно вагона и надоумил его позвонить в большой колокол, подававший звонки к отходу поезда. Поселянин, не задумавшись, принялся трезвонить пока его не обступили поездные служащее и не потащили к станционному начальству. Попавшись впросак, он беспомощно погрозил кулаком Добланеру, который любезно кивнул ему на прощанье, когда тронулся поезд.

Альфред чистосердечно расхохотался, когда Мариетта окончила рассказ. Он нашел, что она очень мило передала его, и что юмор Добланера целиком перешел к дочери. Но молодой девушке было грустно при мысли о перемене, происшедшей в отце, который теперь уж больше никогда не шутит.

О чем бы ни зашла речь, Мариетта все сводила на разговор об отце. Хоть она и не жаловалась на свою жизнь, а Альфред все же понял, что она была для Добланера только милым ребенком, которому он уделял всю любовь, на какую был только способен, отдаваясь всецело своей профессии. Все занятия с Мариеттой сводились к его любимому предмету. Добланер, казалось, забывал, что имел дело с девочкой, и что ремесло это не могло быть доступно ей. Мариетта часто сопровождала отца в его странствованиях преимущественно по самым непроходимым местам в горах, вроде каменистых скал и марэн. Особенно неутомим бывал Добланер в своих поисках после сильной грозы, сопровождавшейся обыкновенно значительным движением в каменных породах. И только изредка удавалось ему обогатить свою коллекцию какой-нибудь ценной находкой, большей же частью похождения эти оставались безуспешными. Дело доходило иногда до того, что ночь застигала их в горах, и им приходилось ночевать в одном из сенных амбаров, разбросанных по косогорам.

Вечерние досуги свои Добланер проводил за чтением древних книг со старинной печатью, исследуя сокрытую в них мудрость и от времени до времени бормоча что-то про себя. Мариетта же работала, или сидела так, отдаваясь воспоминаниям о прошлом; незабвенный образ матери живо восставал в ее памяти.

Девушке вспоминались чудные сказки, которыми мать так умела заинтересовать ее маленькую детскую головку. Она в воображении переносилась в далекий мир, о котором так много слышала от нее, и где неведомые люди веди иную жизнь, трудовую, беспокойную, совсем не похожую на ту, которая была суждена ей. А все же ее никуда не влекло из родной долины. Ее жизнь протекала так ровно, что перемена казалась ей совершенно невозможной. И если даже Мариетта иногда и мечтала о чем-нибудь, то это бывало обыкновенно бессознательно и не проявлялось никогда определенными желаниями. День ее слагался так: самое короткое время уходило на хлопоты по хозяйству; затем она часами сиживала на скамеечке перед домом, болтая с отцом, пока тот курил трубку, а иногда и засыпала на солнышке. Когда отец не бывал дома, Мариетта бродила по лесу и возвращалась домой с полной корзинкой отборных грибов. Случалось также и читать, сидя под деревом, или уходить в горы иногда одной, а иногда с козочкой, оставшейся после смерти матери на ее попечении.

Соседи наезжали очень редко: они все жили далеко. Когда же Мариетте случалось по большим праздникам бывать в селе, ей не было привольно там, и ее тянуло назад в свою долину, к снеговым вершинам гор.

В долгую зиму время проходило в чтении и шитье, а иногда и в размышлении. Восторженной радостью приветствовался первый прилет ласточек, который вили гнездышки на доме Добланера. С их появлением возобновлялись прогулки по знакомым милым местам. Так проходила жизнь из года в год и, как казалось Мариетте, не могла измениться пока, пока – но о далеком будущем она никогда не думала. Вот какою представилась Альфреду простая, идиллическая жизнь Мариетты отчасти с ее слов, отчасти и из собственных догадок, которыми он пополнял пробелы в ее рассказе.

Болтая со своей спутницей, он незаметно окончил эскиз, который удался как нельзя лучше. Снятый вид изображал дом Добланера на фоне зеленой лужайки с выделявшимся на ней стогом сена. Тут же возле – садик и выходившие в него из комнаты Мариетты угловое окошечко с геранью и гвоздикой, которое он срисовал особенно тщательно. За домом виднелся хвойный лес, а в дальней перспективе каменный выступ, окаймленный со всех сторон глетчером, где Альфред встретился со своей спутницей – в общем, вышла прехорошенькая картинка. Мариетта встала и, наклонив свою грациозную белокурую головку над работой молодого художника, окинула ее радостным взглядом. Воодушевленный обаянием красоты этого юного, невинного создания, Альфред восторженно воскликнул: «Не существует доли завиднее призвания художника, которому дано созерцать и воспроизводить все прекрасное!» Смущенная упорным, нежным взглядом Альфреда, Мариетта встрепенулась и убежала, сказав, что хочет нарвать цветов для букета графине Леоноре.

Твердо и смело ступала она своими маленькими ножками по крутому, каменистому косогору вверх, наклоняясь направо и налево и срывая альпийские розы, темная листва которых вилась по каменистому склону. Альфред собрал между тем краски и тетрадь и любовался грациозной фигуркой Мариетты, которая искусно связывала нарванный букет. Легким прыжком спустилась она с горы и, поспешно вручив букет Альфреду, попросила передать его графине Леоноре.

«А я?» – спросил Альфред, не поясняя свою просьбу, которую Мариетта тотчас же поняла. Ее щечки слегка вспыхнули. Робко опустив головку, она взглянула на маленький пучок гвоздики, пришпиленный к корсажу. Подумав с минуту, она сняла цветочки и молча отдала ему. Затем быстро повернулась и убежала по каменистой тропинке. Оглянувшись только издали, она увидела Альфреда, стоявшим все на том же месте и смотревшим ей вслед. Он высоко приподнял шляпу с приколотыми к ней цветами и, приветливо крикнув ей: «До свидания Мариетта!» пошел, удаляясь скорым шагом. Девушка долго смотрела ему вслед, пока совсем не потеряла его из вида.

III

На другой же день Альфред, с помощью умелого камердинера Франца, занялся устройством рисовальной мастерской в одной из нежилых комнат обширного замка. Недостатка во всевозможных принадлежностях соответствующего убранства, разумеется, не оказалось, и комната неузнаваемо преобразилась. Ее украсили старинные доспехи, огромное копье, которое «золотой граф» употреблял на турнирах. Тяжелые кресла, обитые кожей или разными старинными материями, выцветшие от времени драпировки, готические ящички, бокалы и тому подобные украшения. Высокое окно было обвито плющом, а в одном из углов поместили покойное кресло под остролистной пальмой.

Затем было отведено подходящее место для мольберта и тут же уголок для работ графини Леоноры, которая рисовала пока только карандашом. Брат с сестрой проводили целые часы в этой уютной мастерской. Леоноре очень понравился эскиз дома Добланера с величественной перспективой. Она разглядела намеченные на нем очертания двух фигур: Добланера, с короткой трубкой в зубах, сидевшего на скамейке перед домом, и стоявшей возле молодой девушки с пышной белокурой косой, спадавшей ей на грудь.

Оживленный разговор сменялся по временам продолжительным молчанием, которое Альфред первый нарушал обыкновенно каким-нибудь замечанием по адресу Добланера или Мариетты, и Леонора инстинктивно поняла, что очаровательная девушка произвела сильное впечатление на ее брата.

Когда Альфред оставался в мастерской один, его любимым препровождением времени было всматриваться вдаль, где ущельем начиналась долина Элендглетчера, обрамленная темной полосой лесов, над которыми высилась, в виде груды развалин, обнаженная горная вершина. В ней Альфред признал вершину горы, ближайшей к дому Добланера. Он любовался этой замечательной гигантской скалой, еще сидя на каменном выступе. В очертаниях своих трех вершин она походила на огромные окаменевшие огненные языки, почему Мариетта и назвала ее горою пламени. По соображениям Альфреда, дом Добланера должен был быть расположен у подошвы именно этой горы, почему ему и был особенно мил вид, открывавшийся на нее из окна мастерской. В воображении молодого художника отчетливо рисовался образ прелестной девушки с загорелым личиком и белокурыми косами, ему слышался ее серебристый голосок, а всего живее представлялось, как она отдала ему пучок гвоздики грациозным движением маленькой ручки и, смущенная, быстро убежала. Что делала в это время Мариетта? – Дни ее проходили по-прежнему. Она еще раз побывала на каменном выступе, и вновь пережились впечатления встречи с Альфредом. Вспомнились смущения при виде его и его ласковая приветливая речь. Мариетта была полна мысли об этой встрече, но не проронила ни одного слова об Альфреде и только в душе радовалась, когда Добланер, совсем не замечая ее молчаливости, не раз упоминал об обаятельном впечатлении, произведенном на него красивым молодым графом, и о поражающем сходстве его с покойным отцом.

В отсутствие Добланера молодая девушка проводила целые часы, сидя на скамейке перед домом и не сводя глаз с извивавшейся вдоль лужайки каменистой тропинки, по которой ушел Альфред. Ей живо вспоминался весь тот день, и мысль невольно останавливалась на цветочках, которые она вручила ему при прощании. Зачем она сделала это? Так думалось ей, и что подумает о ней Альфред? Какими глазами посмотрит на нее при следующей встрече, хотя бы в селе? Мариетта как-то не сознавала возможности его вторичного прихода к ним, хотя и не видела в этом ничего невероятного. Мечтой проносились перед ней остальное лето и перспектива предстоявшей затем зимы, такой же, как предыдущая: опять одиночество, опять замкнутость в мире снега и льда. Погруженная в свои мысли, Мариетта не отдавала себе отчета в том, что собственно с ней произошло. Она не замечала, что теперь впервые у нее вырывался невольный вздох при мысли о приближавшемся конце лета. Однажды она, по обыкновению своему, сидела перед домом и всматривалась вдаль. Седые горные хребты, ярко освещенные солнцем, казалось, дремали на лоне лазоревого неба. Необъятный полукруг их замыкался над лесом бесцветными каменными породами, в которых образовались местами желобки, причудливо разветвлявшиеся к верху. Побелевшие от весеннего разлива дождей и таявших снегов, они походили издали на огромный остов дерева, вырезанный в камнях и сливавшийся своим стволом с долиной. Сравнение это напрашивалось само собой, но Мариетта никогда еще не замечала этой особенности в горах.

В глубине долины, где виднелась темная полоса лесов, покрывавшая склоны гор, показалась вдруг вышедшая из-за деревьев человеческая фигура, в которой молодая девушка, не смотря на дальнее расстояние, тотчас же узнала Альфреда. Да, это был молодой граф. Он поспешно шел по направлению к дому Добланера, постепенно ускоряя шаг. Увидев опять обширную котловину, обнесенную высочайшими фантастическими вершинами, исчезавшими в голубом небе, он вздохнул полной грудью на чистом, горном воздухе. Теперь только, вблизи уютного уголка Добланера, ему стало ясно, что сюда влекло его, что сюда стремился он всей душой.

Мариетта вскочила в радостном испуге. Как охотно бросилась бы она к нему на встречу, но порыв этот поборола девическая робость. Она остановилась и, только когда он подошел, протянула ему руку. Они безмолвно стояли друг перед другом. Весь горный мир, казалось, озарился светом любви, зарождавшейся в их сердцах, и обменом проникавших в душу взглядов поведали они друг другу чудную тайну.

Добланер от души обрадовался приходу молодого графа. Он взволнованно приветствовал гостя своим низким голосом и с увлечением принялся рассматривать художественно иллюстрированные красками руководство минералогии, учения об окаменелостях и кристаллографии, которые принес ему Альфред. Он весь углубился в чтение новых книг, a Мариетта с гостем ушли в горы и расположились на скале под елями. На этот раз Альфред выбрал для своего эскиза вид противоположной стороны долины, с необозримой, серебристой пустыней Вечного льда и с каменным выступом, выдававшимся на полувысоте глетчера. Часы быстро проходили в веселой болтовне. Они оба были беззаветно счастливы хорошим настоящим, хоть и не проронили ни одного слова о зарождавшейся взаимной любви.

Вернувшись домой, Мариетта с гордостью показала эскизную тетрадь Добланеру; он назвал некоторые пункты, снятые умершим в Риме художником, с которыми, по его мнению, Мариетта должна была познакомить графа. Она сама намеревалась показать Альфреду все эти места и тем больше обрадовалась, заручившись согласием отца. Но на этот раз молодые люди ограничились послеобеденной прогулкой к марэне, под каменным выступом, откуда открывался живописный вид на дом Добланера. Альфред пришел в неистовый восторг при виде освещенного солнцем ледяного поля. Заходящее светило роняло в долину яркие, косые лучи, ударяя ими в каменистую вершину так называемой горы пламени, высившейся над домом Добланера. Чем ближе склонялось солнце к закату, тем фантастичнее становилось освещение ее скалистой вершины. Бледные, едва заметные днем очертания причудливого силуэта, походившего на группу окаменелых, огненных языков, обозначались теперь все отчетливее, и верхушка горы словно разгоралась гигантским костром. Яркий, красноватый свет лучей заходящего солнца постепенно поднимался, озаряя только самые вершины гор, пока, наконец, все не слилось в однообразном сером фоне.

Наши молодые герои повернули обратно: они шли почти все время молча. Мариетта проводила гостя до опушки леса, который наискось пересекал долину, отделяя от нее котловину, замкнутую в горах в виде красивой декорации. Прощаясь, Альфред удержал в своей руке маленькую, пухленькую ручку Мариетты и, на вопрос, будет ли она рада вскоре опять увидать его, он получил в ответ глубокий, полный значения для него взгляд.

Альфред скоро сдержал слово. На этот раз молодая девушка повела его в одно из мест, указанных отцом. Их взорам представился живописный вид пенящегося ручья, который ниспадал с крутого ската и затем извивался между фантастично разбросанными по долине скалистыми глыбами. Молодые люди по обыкновению сделали привал, но на этот раз, что то не спорилась работа, не клеился разговор. Мариетта стала молчаливее и задумчивее, и когда на обратном пути, при спуске в долину, пришлось расстаться, личико ее омрачилось грустью. Альфред понял, что в этом сказалось нечто больше, чем сожаление при мысли о разлуке, во всяком случае, непродолжительной. Он нежно обнял ее и поцеловал в головку. Легкая краска покрыла щечки Мариетты, но поцелуй не испугал ее: он был для них обоих только наружным проявлением душевных ощущений, которые давно уже стали ясны им. Чем отчетливее сознавала Мариетта новое чувство, тем менее была способна беззаветно отдаваться счастью настоящего. Вопреки переживаемому блаженству, она не могла отрешиться от неотступной мысли о будущем. Но молодая девушка тщетно искала ответ на свой вопрос.

Посещения Альфреда возобновлялись все чаще и чаще. Как счастлив бывал он всякий раз при виде хорошо знакомой и милой ему окрестности дома Добланера, глядя на величественный горы, подернутые голубоватой дымкой. Живительный горный воздух освежал его разгоряченную голову. От прилива молодой страсти и любви, у него невольно вырывался иногда радостный крик. На этот зов выбегала к нему на встречу Мариетта. Он заключал в свои объятия и целовал в алый ротик молодую девушку, которая тут же принималась весело болтать.

Самой большой радостью для Мариетты было сделать что-нибудь приятное Альфреду и притом обыкновенно сюрпризом. Однажды, расположившись по обыкновению на скале под елями, чтобы рисовать, он заметил между деревьями скамеечку, устроенную так, чтобы ему можно было работать, сидя в тени. Рядом, немного пониже, Мариетта устроила сиденье и для себя. Там проводили они вместе целые часы. Мариетта подолгу останавливала свой взгляд на молодом художнике, пока он снимал виды, изредка наклоняясь, чтобы поцеловать ее в головку. В другой раз Альфред увидел, что лужайка, на которой он не любил сидеть, потому что высокая, густая трава долго не просыхала после утренней росы, была скошена собственноручным трудом Мариетты. Приветливый взгляд Альфреда в ответ на милое внимание бывало лучшей наградой для Мариетты, а ему доставляло большое удовольствие срисовывать все те места, с которыми были связаны воспоминания о счастливых часах, проведенных с Мариеттой, причем особенно тщательно молодой художник передавал поэтический образ своей подруги. Отношения Альфреда и Мариетты упрощались все более и более. Теперь при прощании уже не являлось тяжелого чувства: могло ли быть сомнение в том, что свидание скоро возобновится. Проводив Альфреда, молодая девушка подолгу смотрела ему вслед; любуясь его стройной и мощной фигурой, она внутренне гордилась сознанием, что ей принадлежит нужная любовь этого красивого юноши. Они вполне поняли друг друга и вверились будущему.

Однажды, когда в одно из посещений Альфреда, зашел опять разговор об умершем в Риме художнике, Добланер повел гостя в бывшую комнату своего родственника, чтобы показать оставшиеся там эскизы, нарисованные масляными красками. Альфред скромно сознал превосходство этих работ над своими, откровенно пояснив, что быстрым успехам в живописи очень способствуют благоприятные условия окружающей обстановки. На это Добланер простодушно предложил графу эту комнату, извиняясь за ее скромное убранство. Мариетта испугалась и вместе с тем от души обрадовалась, когда Альфред также просто принял предложение ее отца.

Тут же обо всем переговорили, и молодая девушка не утаивала своей детской радости. Добланера, однако, поразила особенная заботливость, с которой его дочь занялась устройством комнаты для графа, но долго останавливаться на этом ему не пришлось. В ту же ночь разразилась над долиной сильная гроза, за которой, по его соображениям, должно было последовать значительное передвижение в горных ущельях и марэнах. Все его внимание сосредоточилось на этой мысли, и он, по обыкновению, стал пропадать целыми днями и возвращался только поздно вечером, усталый до изнеможения.

Таким образом, Альфред и Мариетта были совершенно предоставлены друг другу; заботы по немного сложному хозяйству были целиком поручены Фефи. Молодой граф занял предназначенную ему комнату, тщательно убранную и уставленную цветами. С каким приливом радости проснулся он на следующее утро: яркие лучи утреннего солнца заливали своим светом его уютную комнату и горы, окружавшие дом Добланера. Альфред быстро поднялся и с наслаждением вдохнул горный воздух, ворвавшийся свежей струей в открытое окно. Выйдя на лужайку, он встретил Мариетту, которая с ласковой насмешкой приветствовала его с поздним утром. Ему показалось, что никогда еще Мариетта не была так прекрасна. Ее личико, как и вся окружающая природа, дышало утренней свежестью, за которой стушевывался сильный загар, придававший ей характер южного типа, совершенно противоречившая белокурым волосам.

Она развешивала белье, от времени до времени перекидываясь веселыми шутками с Альфредом, который не сводил глаз с ее статной, гибкой фигурки, любуясь ее непринужденно грациозными движениями. Наивно простодушная в своем неведении, Мариетта не подозревала о зарождавшейся в Альфреде страсти.

Часа два спустя, влюбленные сидели уже на откосе горы и любовались глетчером, красиво раскинувшимся вокруг каменного выступа по ту сторону долины. Там увиделись они впервые, и завязалось то, что дало им обоим столько счастливых дней и так много внесло в их молодую жизнь. Мариетта вспоминала об их первой встрече. Она поведала Альфреду, что он предстал пред ней, подобно одному из тех сказочных принцев, которые обыкновенно влюбляются в первую попадающуюся им на встречу девушку, и о которых так часто рассказывала ей покойная мать. Ее пугал тогда глубокий его взгляд, проникавший, как ей казалось, в самую глубь ее души.

При этом Альфред, нежно лаская Мариетту, высказал надежду, что и развязка их встречи будет такова же, как в сказках, да и могло ли быть иначе.

Решено было отправиться на днях к каменному выступу, чтобы вновь пережить чудные впечатления.

– Мне хотелось бы, – так начал Альфред, – увековечить воспоминание о нашей первой встрече. Я вырежу наши имена в стволе сосны, у которой я в первый раз увидел тебя. И может быть, десятки лет спустя, когда нас более уже не будет, туда случайно забредет великий поэт, ведомый красотой природы. Увидев этот знак любви, он остановится в раздумье и, вдохновленный им, воспоет в бессмертных стихах прекрасный образ незнакомки.

Мариетта восторженно отозвалась на выраженную Альфредом мысль. Однажды, в жаркий, ясный день, молодые люди отправились по направлению к западной части долины по хорошо знакомой им дороге. Полуденное солнце роняло на них свои отвесные лучи. Утомленные палящим зноем, они сделали привал в одной из избушек, разбросанных по долине для склада сена. Отдохнув в тени, Альфред и Мариетта перешли через протекавший по близости горный ручей. Миновав его, они стали подниматься по каменистой тропинке и перебрались, наконец, через скалистый хребет на каменный выступ. Влюбленные расположились под тенью мощной сосны. Любуясь окружавшей их природой, они весело болтали и обменивались неясными взглядами. Вдали виднелся дом Добланера на зеленой лужайке. Над ним поднималось светлое, легкое облачко, которое, казалось, зацепилось за бесцветную высившуюся над домом гору «пламени». Альфреду хотелось занести в свою тетрадь этот памятный для него вид. Наскоро, беглыми штрихами набросав эскиз, он пересмотрел с Мариеттой всю коллекции, которая оказалась очень разнообразной. С каждым рисунком были связаны дорогие воспоминания. И теперь обоюдно высказалось все то, что думалось тогда и робко умалчивалось под неизведанными впечатлениями зарождавшейся любви.

Увлеченные оживленной беседой, они не заметили надвигавшейся над острой вершиной глетчера грозовой тучи, и только когда Альфред встал, чтобы вырезать в стволе сосны два неразлучных отныне имени, Мариетта в испуге указала ему на темные тени облаков, скользившие по снежному полю. Молодой девушке была хорошо знакома горная природа. Зная, с какой быстротой разражались грозы, надвигавшиеся с запада, она тревожно торопила Альфреда, утверждавшая, что гроза не наступит так скоро, и что какого-нибудь получаса будет совершенно достаточно, чтобы вернуться домой. Он должен был уступить ее настоятельной просьбе и не успел окончить знаменательной для них пометки. Порывистый ветер сильно раскачивал тяжелые ветви сосны. Мариетта поспешно шла вперед через хребет. Все усиливавшаяся буря временами почти валила ее с ног, и она трепетно оборачивалась к своему спутнику, который догонял ее. Над ледяным склоном глетчера повисла густая черная туча, которую от времени до времени прорезывала молния огненной стрелой. Постепенно поднимаясь, она заволакивала собой всю обширную котловину, обтягивая небесный свод сплошной серой завесой дождевых полос. Горные вершины, одна за другой, терялись в темноте, пока, наконец, и самые очертания их не исчезли в проливном дожде.

Тогда-то со всей силой разразилась буря в долине. В лесу, к которому спешили Альфред и Мариетта, раздавался не то свист, не то стон. Деревья, словно испуганные, наклоняли свои верхушки, как бы укрывая их от урагана, и с треском вытягивали сучья, когда проносился по ним ветер. Полил проливной дождь. Альфред, но просьбе Мариетты, шел вперед. Молодая девушка не теряла присутствия духа среди бушующей природы, и когда ее спутник оборачивался и заглядывал ей в личико при ярком блеске молнии, она улыбалась и перекидывалась с ним ласковыми приветствиями, которые не доносились до него за шумом ветра и дождя. Они уже добежали до леса, но не решились укрыться где-нибудь под деревом, так как гроза все усиливалась, и молния почти без перерыва освещала долину, так что тропинка, по которой они шли, казалась озаренной лунным светом. Раскаты грома не прекращались, и гулкое эхо, переливавшееся в горах, походило на боевую пушечную пальбу. «Скорей в избушку» – крикнул Альфред, поспешив к деревянному срубу, в котором они отдыхали утром. Молодые люди дошли уже до горного ручья, через который они недавно еще так легко перешли, и каков же был испуг Мариетты теперь при виде вздувавшейся массы воды, залившей те камни, по которым они переправились.

Долго думать не приходилось. Неизбежно было преодолеть всю видимую невозможность перехода. Воткнув свою палку между камнями, сдвигавшимися с грохотом от напора пенившегося потока, Альфред смело ступил в воду и углубился по колено. Отчаянный крик Мариетты слился с раскатом грома. Решение Альфреда оказалось, однако, удачным: шаг за шагом проследовал он по широким камням через все русло и благополучно достиг противоположного берега.

С трепетом в сердце следила за ним Мариетта. Она пробовала последовать его примеру, но, не ощупывая дна, она беспомощно металась по берегу. Решиться надо было немедленно. Мариетта стыдливо приподняла платьице и ступила в воду, не расслышав, что Альфред крикнул, чтобы она дождалась его. Он шел уже обратно по камням. Еще шаг, и он стоял уж перед ней. Не говоря ни слова, Альфред обхватил гибкий стан Мариетты и, подняв ее как ребенка, понес через ручей. Уступая настойчивой просьбе своего проводника крепко держаться за него, молодая девушка обхватила его голову своими маленькими ручками. Он прислушивался к биению ее сердца и любовался ее бледным личиком каждый раз при блеске молнии. Мариетту приводил в трепет девичий стыд и страх за Альфреда. Они достигли, наконец, противоположного берега. Еще раз сверкнула молния и ударила в какое-то дерево позади их, ярко осветив в то же время избушку, к которой они направлялись. Альфред ликовал в душе; еще один смелый прыжок, и он с милой ношей очутился в безопасности перед самой избушкой. Открыв дверь одним сильным толчком, он скрылся за ней с Мариеттой. Сквозь щели деревянной крыши змейкой врывалась по временам молния, освещая сложенное в избушке Сено и мертвенно бледное личико Мариетты, которая лежала с закрытыми глазами на руках у Альфреда. Он целовал ее влажные щечки, и, бережно опуская ее на землю, страстно воскликнул: «Мойделе, Мойделе! Любви моей к тебе нет меры!» – По обычному свойству горной природы, гроза так же скоро успокоилась, как сильно разразилась. Давно уже стихли последние раскаты грома, и буря сменилась полным затишьем. Ели сонливо клонили свои верхушки. Небо было темно, но безоблачно и усеяно бесчисленными искрившимися звездами. Только шумное журчанье горного ручья нарушало ночную тишину. Час спустя, из избушки вышли Альфред и Мойделе. Ясная луна роняла на них свой мягкий свет. Альфред подошел к боковой стене избушки и глубоко вырезал изображение сердца в одной из досок. Мойделе стояла за ним, опершись скрещенными ручками на его плечо; она горько плакала. Альфред не проронил ни слова; он присоединил к знаменательной пометке начальные буквы их имен и цифры года, месяца и дня. Она молча следила за движением его руки и из-под длинных ресниц падали одна за другой слезы, словно жемчужины в фантастическом свете луны. Сердце молодой девушки было полно страдания и любви, но она сдерживала рыдания, боясь огорчить своего возлюбленного. Окончив полную значения для них надпись, Альфред обернулся к Мойделе. Он осушил поцелуями ее слезы и просил не роптать на того, чья любовь к ней так же глубоко врезалась в сердце, как пометка в стене. «Ты стала моей женой перед Богом и будешь ею перед людьми» – так начал Альфред. «В это ты должна верить непреклонно, и, что бы ни последовало, помни эту клятву и не сомневайся в ней».

Что могла возразить Мойделе?! Он взял ее за руку, и они пошли по тропинке в лес.

Полная луна стояла высоко над цепью глетчеров, и разливала по их вершинам и склонам свой бледный свет, ее лучи играли в раскидистых ветвях елей и роняли их причудливые тени на мягкий мшистый ковер. Вдоль опушки леса медленно подвигались два силуэта: то были Альфред и Мойделе. Они шли молча рука в руку, внимая стихавшему журчанью горного ручья среди тишины этой поистине волшебной ночи.

Их юные, нетронутые сердца были полны обаяния впервые изведанной тайны любви.

IV

С этого знаменательного дня в домашней жизни Мойделе произошел переворот. Она уже более не чувствовала себя свободной в присутствии отца и избегала оставаться с ним с глазу на глаз. Молодую девушку смущали пытливые взгляды, которые он подолгу останавливал на ней.

Добланер со своей стороны уже более не сомневался в том, что в сердце его детища закралась любовь, которую очевидно разделял молодой граф. Он не раз улавливал восторженный взгляд гостя при появлении Мойделе. Старик сурово сдвигал брови при мысли о взаимной склонности молодых людей, которую он, несомненно, поощрил своим поспешным предложением графу гостить в его доме. Сильно озабоченный, он обдумывал, что могло выйти из этого, и с ужасом предвидел для своего ребенка тяжелую борьбу и страдания, неизбежные при предстоявшей разлуке с графом, и в конце концов неминуемую необходимость отрешиться от своего чувства. Горько было ему сознать, на сколько он оказался несостоятельным заменить Мойделе ее покойную мать. У него не доставало духу завести с гостем речь о разлуке, и не находя выхода, Добланер старался забыться, снова углубившись в свои книги и предаваясь обычным странствованиям.

Альфред и Мойделе, по-прежнему, часто оставались вдвоем. Порой возобновлялись вспышки страсти и взаимные уверения. Порой же, когда Альфред снова принимался рисовать, Мойделе следила за ним потухшим, озабоченным взглядом и украдкой проливала слезы. Тщетными оставались все усилия его утешить ее горячими ласками и вкрадчивой речью: бедная девушка горько плакала в его объятиях. И только изредка, когда Альфред, заглядывая во влажное от слез личико Мойделе, сулил ей полное счастья будущее, затуманившиеся глазки ее разгорались радостью беззаботного былого, как яркие краски радуги в сером тумане дождя. Она ни на минуту не сомневалась в словах, произнесенных Альфредом в тот памятный вечер, и вопрос о будущем даже и не приходил ей в голову при виде открытого взгляда его глубоких темно-синих глаз. Мойделе считала себя неблагодарной, потому что не могла вполне разделять беспредельного счастья Альфреда. Она заставляла себя бороться с непреодолимой грустью и жить настоящим, что и удавалось ей временами. Но в минуты одиночества, по вечерам, бедная девушка не могла осилить тоски, которую нагоняла неотступная мысль о предстоявших в ближайшем будущем разлуке, страдании и горе. Но эти мрачные минуты длились обыкновенно недолго и сменялись радужными мечтами: в воображении молодой девушки рисовалась радостная картина свадебного пиршества. Соединенные узами брака, они возвращались с Альфредом не в пышный замок, а в скромный дом ее отца, на милую родину, где принимали их на свое лоно залитые ярким солнечным светом величественные горы. Эти ласкающие мечты убаюкивали молодую девушку, и она засыпала с блаженной улыбкой на устах. Что касается Альфреда, то он был беспредельно счастлив. Он отдался со всей страстью молодости новому чувству и не постигал, почему Мойделе не могла вполне разделять его счастья. Это прекрасное дитя гор сделалось центром его жизни, всего его внутреннего мира, который замкнулся теперь целиком в природе горной страны, взрастившей любимое существо. Будущее представлялось ему тесно связанным с милым изображением Мойделе. Его единственной мечтой было – прожить с ней всю жизнь, как теперь, отдаваясь любви и живописи. Да и разве же он не был волен устроить свою жизнь, как ему хотелось, тем более, что с прекращением опеки, он считал себя совершенно свободным. О других препятствиях он не думал. Что касается сестры, то одно сознание его счастья будет для нее всесильно и она, конечно, всем сердцем полюбит Мойделе. Альфред был в этом твердо убежден. Молодая графиня никогда не считала Добланера только собирателем редкостных камней, как его не без некоторого пренебрежения наименовали поселяне. Она ценила в нем человека и искренне жалела, что побочные обстоятельства заставили его отказаться от специальных занятий естественными науками, к которым он готовился. Обо всем остальном Альфред не заботился. Могло, конечно, последовать сопротивление со стороны опекуна, но и это препятствие устранялось с его совершеннолетием. Все усилия благоприятствовали тому, чтобы жизнь Альфреда и Мойделе сложилась в совершенно определенном направлении, и они оба чувствовали это. При безусловном обоюдном доверии, светлая радость настоящего не могла не взять верх над заботами о будущем, которое, как им казалось, должно было уступить правам волновавших их чувств. Сначала Мойделе, по-своему смиренно, не дерзала считать свое счастье обеспеченным и, покорная воле судьбы, равно готовилась найти в своей любви, как радость, так и горе. Но сомнения мало-по-малу разорялись, и она с твердой надеждой на все хорошее выжидала последующих событий, отчетливо сознавая все затруднения, которые предстояли в ближайшем времени. Этого нисколько не утаивал от Мойделе и сам Альфред.

Ясный горизонт их счастья скоро омрачился темным облаком. Однажды рано утром пришло из замка письмо, в котором Леонора сообщала брату о болезни опекуна. Этот последний, не будучи в состоянии посетить их осенью по своему ежегодному обыкновению, выражал настоятельное желание видеть Альфреда отчасти для того, чтобы отдать ему отчет в управлении имуществом, отчасти, чтобы, согласно воле покойного графа, переговорить с ним о его дальнейших занятиях. Леонора между тем с возрастающим беспокойством ожидала возвращения Альфреда в замок: продолжительное пребывание в одном доме с необыкновенно красивой девушкой казалось ей не безопасным для мечтательного брата. Мойделе считалась самой хорошенькой во всей долине и Леонора сама всегда восхищалась ее цветущей обаятельной внешностью. Невольно останавливался взор на прекрасном поэтическом образе Мойделе, когда, коленопреклоненная в церкви в праздничное утро, она благовейно склонялась в молитве. Особенно выделял ее красоту своеобразный пестрый наряд, совсем не походивший на местный костюм остальных поселянок. Он тотчас же выдавал южное происхождение девушки. Молодые парни заглядывались на красавицу и сватались наперерыв в надежде без труда завладеть дочкой скромного собирателя камней. Но попытки эти оставались безуспешными: Мойделе отклоняла их бесповоротно не из надменности, а инстинктивно сознавая всю невозможность для себя сделаться женой простого поселянина. В Мойделе, как и в отце, сложилось нечто среднее между барышней и поселянкой, что и было причиной некоторой чуждости, с которой относились к ней семья девушки. Они не знали, держаться ли им с ней как с равной и даже несколько свысока, как с дочерью собирателя камней, или же считать ее барышней.

Добланер со своей стороны нимало не торопил дочь с замужеством. В свои семнадцать лет, при некотором достатке, она смело могла выбирать. Каждый раз как об этом заходила между ними речь, молодая девушка бросалась на шею к отцу и весело заявляла, что никогда не расстанется с ним. Жизнь Мойделе была хорошо известна графине Леоноре. Она сердечно полюбила эту милую девушку и, конечно, не считала ее способной преднамеренно завлекать Альфреда, но она в то же время не могла не понимать всей силы обаяния такой красоты, и мало-по-малу для графини стало ясно, что догадки ее должны были оправдаться.

При таком положении дела, письмо опекуна было очень на руку Леоноре. В безотложном отъезде она видела лучшее и простейшее средство удалить брата от опасности, а потому не преминула присоединить к письму некоторые советы со своей стороны. Она напоминала Альфреду о неизменной преданности опекуна к их покойному отцу, а теперь к ним, и убеждала в необходимости остановиться на определенном призвании в виду наступавшего совершеннолетия, в чем лучшим советником, по ее мнению, мог быть только опекун. Письмо это произвело желанное действие на Альфреда уже только потому, что в нем шла речь о воле покойного отца, незабвенный образ которого оставил по себе в его сердце неизгладимую память, тесно связанную с беспредельной любовью и почитанием. Надо было немедленно собраться. Альфред решил хоть попытаться получить согласие опекуна на задуманную женитьбу. Он, конечно, сомневался в удаче, но переговорить об этом было неизбежно и во всяком случае удобнее на словах, чем письменно. К тому же Альфреду хотелось поскорее выяснить отношение опекуна к его намерению. Как ни сжималось сердце при мысли о разлуке с Мойделе, а все же следовало ради ее самой не медлить решением. Быть может через неделю, другую, он вернется и впереди им улыбалась перспектива еще многих, многих радостных осенних дней.

Молодая девушка только что возвращалась с утренней прогулки с козочкой, когда Альфред подошел к ней с письмом. Он в немногих словах сообщил ей, что ему необходимо ехать, и был невольно потрясен впечатлением, которое произвело это внезапное извете на бедную Мойделе. Мертвенно бледная, она схватилась за тяжело дышавшую грудь и не в силах была выговорить ни одного слова. Альфред пояснил, что решение безотложного отъезда было главным образом вызвано его намерением посвятить опекуна в их сердечные отношения. Он не утаивал от молодой девушки сомнений в благополучном исходе переговоров, стараясь в то же время утешить ее обещанием скоро вернуться.

Могла ли бесконечно смиренная в своей любви Мойделе позволить себе отговаривать Альфреда. Она была душой благодарна ему за доброе желание сделать решительный шаг к облегченно угнетавшего ее горя. Бедная девушка ни на что не надеялась. С грустью внимала она словам своего возлюбленного, и не в силах была преодолеть себя, не смотря на мольбы Альфреда мужаться, не падать духом при первом испытании и этим пощадить его покой в тяжелые дни предстоящей разлуки. Альфред был, конечно, прав. Ведь несчастья еще никакого не случилось; он имел полное право требовать от нее непреклонного доверия к себе, как доказательства любви. Твердо убежденная в неизменности его чувства, она не должна была поддаваться временному испытанию.

Но в ответ на все эти доводы Мойделе отрицательно качала головкой. Она не нуждалась в них и сомнения ее сокрушали. При всем смирении и покорности, молодой девушке и в голову не приходила мысль о том, что Альфред может покинуть ее после той памятной ночи. В жилах Мойделе недаром текла горделивая южная кровь матери: она ни минуты не сомневалась в горячих уверениях и клятвах своего возлюбленного, и вся вверилась ему. С этой стороны молодая девушка отдала себе раз навсегда совершенно ясный отчет в своих ощущениях и всякие колебания относительно будущего были давно устранены. Но ей представился теперь весь ужас внезапной разлуки, к которой она совсем не приготовилась, и вот что приводило ее в содрогание, вот почему покрылось мертвенной бледностью ее личико. Но самое горе подняло нравственные силы молодой девушки: она подавила щемившую в сердце боль и сдержала вырывавшиеся рыдания. Из беспечного ребенка разом созрела любящая женщина, непоколебимо решившаяся поставить на карту счастье всей своей жизни. Да, Альфред был прав. В любви и доверии – лежала основа всего и перед их силой стихали все страдания.

Мойделе как-то торжественно спокойно взяла за руку своего возлюбленного и со словами: «идем же, Альфред, идем», повела его наверх в свою комнату. Тут она достала свой маленький портрет, который, два года тому назад, написал с нее масляными красками ее покойный родственник, живописец. Она вручила его Альфреду с ласковой и далее веселой улыбкой. Молодой девушке думалось, что этим она хоть сколько-нибудь облегчит ему разлуку.

Полу-ребенок, полу-девушка, Мойделе была восхитительна на этом изображении. Восторг и радость при виде портрета, казалось, одухотворили его для Альфреда, который словно поверил тому, что в предстоявшие тяжелые дни он заменит ему поэтическую полную жизни Мойделе. Альфред горячо обнял девушку и, сняв с руки золотой перстенек с рубином, память своей покойной матери, вручил ей колечко, как подарок от той, которая всю жизнь носила его. Чуткая Мойделе была глубоко тронута поступком Альфреда.

Добланер не вернулся домой накануне вечера. Ему часто случалось, в своих дальних странствованиях, по целым суткам пропадать из дома. Так было и теперь, к потому влюбленные могли провести весь день, как им хотелось. Альфред предложил прогулку к каменному выступу с тем, чтобы и пообедать там, как тогда, при первой встрече. Мойделе весело захлопала в ладоши, но, когда Альфред упомянул о том, что там же придется и проститься им, глазки ее затуманились выражением беспредельной грусти и опять стало невыносимо больно от горькой действительности.

Наскоро были сделаны распоряжения по хозяйству, и хлопотливая Фефи поспешно уложила в сумку провизию копченого мяса, хлеба, сыра и бутылку красного вина. Когда все было готово, Альфред бережно уложил портрет Мойделе и они отправились по направленнию к западной части долины.

Был чудный день. Горы словно дремали в теплом свете осеннего солнца. Крутые откосы глетчера, расстилавшегося перед ними, играли бесчисленными красками причудливых ледяных призм.

Когда они достигли скалистого хребта, отделявшая каменный выступ, Мойделе, по обыкновеннию, пошла вперед, как вдруг она в испуге остановилась и вскрикнула, всплеснув руками: высокую сосну на каменном выступе рассекла молния, вероятно, в ту сильную и навеки памятную им грозу. Невольно вспомнился оглушительный удар грома, который раздался, когда они перешли через ручей. Мощная сосна отживала, хотя и зеленели еще ее раскидистые ветви. Альфред не мог преодолеть неприятного ощущения при виде расщепившейся коры в том самом месте, где он начал вырезывать их имена, а Мойделе, не чуждая суеверия, как и все горные жители, сочла это за дурное предзнаменование. Но всецело подчинившись мировоззрению своего возлюбленного, она отклоняла эту мысль и при словах Альфреда, что любовь их коренится не в дереве. А в сердцах их, где не могут сразить ее ни буря, ни молния, молодой девушке было только больно, что погибла именно эта сосна, украшавшая ее любимое местечко и бывшая свидетельницей их первой встречи.

Теперь, как и тогда, Альфред и Мойделе расположились, чтобы пообедать, но на этот раз они сели рядом. Разговор прерывался горячими ласками и поцелуями. Альфред несколько раз чокнулся с Мойделе за свое скорое возвращение. О разлуке говорилось теперь уже спокойно. Они оба старались хотя бы видимо сохранить веселость, что не обходилось, конечно, без некоторого притворства. В сущности, они обоюдно скрывали тяжелые ощущения. Впереди оставалось еще нисколько часов, так как Альфред собирался возвратиться в замок только к ночи.

Главной неотступной и подавляющей заботой влюбленных было сомнение в благоприятном результате поездки Альфреда. Что же касается до дальнейшего будущего, то оно представлялось им обоим неотъемлемой собственностью, сулившей радужное счастье в перспективе. Строились всевозможные планы, чуть ли не все дни были распределены и даже часы рассчитаны, когда именно Мойделе должна была получать письма с почты, причем влюбленные условились обмениваться известями еженедельно два раза. Доставку писем от Альфреда решили поручить доброй Фефи, которая, конечно, с готовностью возьмет это на себя, и в воображении их обоих уже рисовалось, как преданная старушка, с довольным и счастливым лицом, будет спешить с дорогой весточкой к своей юной любимице.

Разговор ни на минуту не смолкал. Всяким предположениям и напутствованиям не было конца. А солнце между тем свершало свой обычный путь к закату и склонялось уже к вершинам ледяного хребта. Мойделе становилось временами невозможно сдерживать тяжелые вздохи, невольно вырывавшиеся из груди.

Она не сводила робкого взгляда с тропинки, по которой возлюбленный ее должен был уйти и скрыться из ее глаз. Этот извивавшийся узкой полосой путь казался ей то кратким, почти мгновенным, то таким устрашающе далеким, что она решилась просить Альфреда проститься не здесь, не на каменном выступе, где одиночество и осиротелость представлялись ей как-то особенно ужасны. Расстаться казалось легче у опушки леса, за которым Альфред разом исчезнет у нее из глаз и она, не оборачиваясь, направится прямо домой, преисполненная мысли о скором свидании.

Альфред с готовностью отозвался на желание Мойделе. Он и сам сознавал, что расстаться будет легче, если она не будет смотреть ему вслед и если, оглянувшись, он не увидит даже и края ее платья.

Влюбленные встали. Альфред еще раз окинул взглядом видневшийся внизу дом Добланера, расстилавшееся над ним ледяное поле и окружавшие его утесы, вершины и горные хребты. Они перешли через скалистую цепь и, рука в руку, спустились к долине. Невольно смолкла беседа, и замедлились шаги при приближении к опушке леса. По ту сторону ручья стояла памятная им избушка, и там решено было расстаться.

Альфред подвел Мойделе к стене, в которой вырезана была знаменательная пометка. Опустившись на лежавший вблизи обрубок, он крепко обнял молодую девушку. Ободряя ее, он ласково напоминал обо всем том, что он ей говорил. Каждое обещание было еще раз повторено, но о клятвах любви и верности больше не было уже и помину: – они, казалось, срослись с душами влюбленных. Молодая девушка замолкла; грустно наклоняя головку в ответ на слова Альфреда, она по временам старалась улыбнуться ему. Он словно забылся, любуясь Мойделе, лежавшей в его объятиях. Страстно нашептывая своей возлюбленной, как ему хотелось бы вернуть ту чудную, бурную ночь, он вопрошающе пытливо взглянул на нее. В ответ на понятый взгляд, Мойделе сомкнула длинные ресницы и ее прекрасное грустное личико озарилось лучом светлого счастья и блаженства…

Солнце давно уже скрылось за вершиной глетчера и осветило краснеющим ободком продолговатое облачко, повисшее над ледяным полем. По склонам гор поднимались лиловатые тени. Альфред вышел из избушки и решительно направился к лесу, быстро удаляясь. Пройдя десять, двадцать шагов, он обернулся и громко крикнул: «До свиданья, Мойделе!» «Альфред!» – донеслось в ответ из избушки, словно болезненно слабый, протяжный стон.

V

Альфред возвратился в замок очень поздно. Но сестра, наверно рассчитывавшая на его возвращение, дождалась его. Он ласково приветствовал ее, стараясь в то же время скрыть свое душевное настроение, которое, однако, не ускользнуло, от ее зоркого, любящего глаза и уже из одного упорного молчания его о Мойделе, ей стало ясно, насколько он должен быть полон мысли о ней. Альфред решил, конечно, прежде всего, признаться во всем сестре, но для этого необходимо было несколько успокоиться, а потому он отложил свое решение до возвращения из Вены.

Если бы Леонора могла себе только представить, насколько ему было тяжело, и насколько овладела им страсть, то она, конечно, сама вызвала бы его на откровенность, и они тут же обсудили бы все. Отзывчивое сердце любящей, преданной сестры научило бы ее предостеречь брата от опрометчивой поспешности действий и убедить в необходимости проверить свое чувство, конечно, при полной готовности со своей стороны ласково принять Мойделе как милую сестру.

Неравные браки для Леоноры не существовали, так как, по ее воззрению, единственным стимулом к брачному союзу могло быть только сродство душ. Сама она никогда еще любви не испытала и составила себе слишком идеальное понятие об этом чувстве. К бракам по рассудку, каких много состоялось в кругу ее родных и знакомых, она относилась с некоторым презрением, тем более, что исход многих из них оказался крайне неблагоприятным. Леонора считала недостойным отказаться от сильного искреннего чувства в силу каких-либо внешних причин, или светских предрассудков. Понятие это совмещалось в ней, однако, с крайне смутным представлением о брачной жизни и о супружеской любви, и она не сумела бы определенно выразить свою теорию, хотя и отчетливо сознавала ее. Леонора инстинктивно понимала, что в брачном союзе следовало руководствоваться исключительно голосом сердца, и потому браки, состоявшиеся на основании других соображений, хотя бы и при самых блестящих условиях, представлялись ей неестественными.

Но все эти рассуждения Леонора считала совершенно неприменимыми к данному случаю с братом. Увлечение его такой красивой девушкой казалось ей вполне понятным; ни мало не подозревая всей силы его любви, она была уверена, что он преодолеет эту, несомненно, временную склонность, и думала помочь своим содействием. Замечая его усилия возобновить их прежняя обычные беседы и вместе с тем полную безуспешность этих попыток, она сторонилась, боясь стеснять его. И ей от души жалко было брата, с которым она была теперь ласковее, чем когда-либо.

В первую же ночь после возвращения Альфреда, Леонора написала опекуну подробное письмо, в котором она с любовью отзывалась о выдающихся достоинствах брата и о его тяжелом душевном состоянии в связи с его сердечным увлечением, которое, по ее мнению, наверное, прошло бы в продолжительном отсутствии. И потому Леонора настоятельно просила опекуна удержать брата в Вене, пока не будет достигнут желаемый результат. При открытом нраве Альфреда, благоприятную перемену не трудно будет усмотреть.

Поступая таким образом, Леонора думала не только исполнить свой долг, но и действовать в духе брата, который, как ей казалось, конечно, готов был отрешиться от своего увлечения, но, вероятно, не мог с ним справиться. Будь это действительно серьезная привязанность, то он без сомнения открылся бы в ней сестре, а раз, что он не высказывался, то, стало быть, сам считал свое чувство заблуждением, а потому утаивал его. Так рассудила Леонора и решила принести жертву: расстаться на некоторое время с Альфредом, с которым ей так хорошо жилось.

В долине же Элендглетчера, между тем, в первую же ночь после ухода графа, разразилась гроза, которая стихла задолго до рассвета, и затем наступило чудное утро. Напоенная свежей росой земля покоилась в мягком свете лучей восходящего солнца; как бы слегка колеблясь над горизонтом, оно величественно поднималось, постепенно отделяясь от мертвенно серых склонов горы «пламени». Росистые лужайки и раскидистые ветви елей сверкали тысячами алмазов. От самого подножия гор вверх к лощинам фантастично всползали, подобно чудовищным драконам, рыхлые клубы утреннего тумана, окутывая растительность склонов и застилая полосы леса. Они плыли выше и, повиснув на скалистых утесах, исчезали в голубом эфире безоблачного неба, так что самые вершины, казалось, совсем отделялись и уносились в беспредельную высь, ярко освещенную лучами утреннего солнца.

В выходной двери дома Добланера показалась Мойделе. Она по обыкновеннию была очень мило одета; грациозную головку украшал чепчиком повязанный пестрый платочек, из-под которого свешивались пышные косы. Равнодушная к красоте горной природы в это чудное утро, она рассеянно озиралась кругом, и ее потухший взор невольно останавливался на ближайшей опушке леса, у которой она так часто встречала радостно приветствовавшего ее Альфреда. С другой стороны виднелся каменный выступ, где вчера еще она была так беспредельно счастлива. Только украдкой взглядывала Мойделе вдаль на памятную ей избушку: молодая девушка точно не смела подолгу останавливать на ней свой унылый взор, и глубокие вздохи невольно вырывались из груди.

Заслышав тяжелые шаги отца на лестнице, Мойделе вернулась, чтобы пожелать ему доброго утра. Добланер возвратился домой накануне поздно вечером и графа уже не застал. Упорная молчаливость дочери окончательно подтвердила его догадки об ее склонности к графу. Теперь, при виде ее покрасневших от слез глаз, он решил серьезно поговорить с ней и убедить в несообразности подобного увлечения. Но решение свое Добланер отложил, однако, до вечера, когда Фефи обыкновенно уходила на покой и они оставались с дочерью с глазу на глаз. В качестве любящего отца, он собирался очень осторожно приступить к разговору с Мойделе. Добланер был уверен, что не трудно будет убедить дочь в неразумности ее чувства, и что в конце концов она по-прежнему станет веселым, беспечным ребенком, которым невольно восхищался всякий, кто хоть раз видел ее и слышал ее серебристый голосок.

На весь этот день он предоставил Мойделе самой себе. Отвязав козочку, молодая девушка взяла ее с собой и отправилась в лес. Глядя ей вслед, Добланер, со свойственным ему невозмутимым спокойствием, решил, что горести, подобные той, через которую она проходит в настоящее время, переживать неизбежно, и что с течением времени, под выполнением обычных занятий, Мойделе постепенно войдет в колею своей прежней жизни. Причем он, конечно, немало рассчитывал на успех своих доводов. Так обыкновенно бывает с пожилыми людьми, которые настолько уже далеки от ощущений своей молодости, что совершенно перестают понимать их в других. Добланер сознавал, что за своим любимым делом он совсем забросил в последнее время заботы о своем ребенке. Обвиняя себя в некотором, конечно невольном, содействии взаимной склонности молодых людей, он решил исправить свою оплошность и отныне никогда больше не оставлять дочь одну, а брать ее с собой в горы. При этом Добланер твердо намеревался попытаться вернуть свою прежнюю веселость, считая ее лучшим средством для того, чтобы развлечь Мойделе.

Вышло, однако, иначе, и отцу скоро пришлось убедиться, насколько неверно он понимал свою дочь. Когда наступил вечер и Фефи, окончив хлопоты по хозяйству, ушла к себе, Добланер в ожидании шагал взад и вперед по комнате. Мойделе сидела с работой у стола. Платка на головке не было, и распущенные волнистые пряди белокурых волос небрежно ниспадали со стройных плеч. Останавливая на дочери пытливый взор, Добланер теперь впервые созерцал ее необыкновенную красоту и был невольно поражен при виде ее тонкого, слегка побледневшего личика, обрамленного ореолом шелковистых волос.

Добланер не имел обыкновения постепенно заводить речь о чем бы то ни было, а любил разом приступать к тому, о чем собирался говорить. Так сделал он и теперь. Подойдя к дочери и ласково гладя ее по головке, он категорически заявил, что не дело она затеяла с графом и что неизбежно отрешиться от этой неразумной любви, так как она, во всяком случае, должна кончиться ничем.

Заметив испуг дочери при этих словах, Добланер принялся успокаивать ее, поясняя в то же время, что ему вполне понятно ее, как он выразился, милое отношение к графу и что вся вина лежала на нем одном, на опрометчивой поспешности, с которой он предложил молодому человеку гостить у него. При этом Добланер прибавил, что неосторожность эта произошла оттого, что он считал Мойделе все еще ребенком, почему и оставлял ее совершенно безбоязненно с гостем одну.

Не речи отца испугалась Мойделе. К его прямой и несколько резкой манере выражаться она давно привыкла. Но ее смутила неожиданность этого разговора и неизбежность поведать отцу про свою любовь.

Добланер опять зашагал по комнате; он особенно настаивал на необходимости бесповоротно отказаться от безумного увлечения.

Но одна мысль об этом приводила Мойделе в содрогание. Отнюдь не из ребяческого упорства, но в силу самосознания любящей женщины, она кратко возражала на все доводы: «Отец, я не могу не любить его».

Останавливаясь посреди комнаты, Добланер машинально и точно вопросительно повторял эти слова, невольно переносился в давно прошедшее время. Совершенно также, с той же уверенностью в голосе говорила давно, давно мать Мойделе, когда хотели отклонить его сватовство. Ее твердая решимость осилила тогда все сопротивления и осчастливила его на многие и многие годы. И вот теперь он слышал те же слова из уст Мойделе, которая тут же прибавила, предупредив всякое возражение с его стороны: «Альфред любит меня так же, как и я его».

Но Добланер продолжал стоять на своем. Он доказывал дочери, насколько неразумно было с ее стороны доверяться ласковым словам молодого человека, который сам был не на много старше ее и притом же еще состоял под опекой, так что даже при всем желании жениться на ней, не был свободен действовать по своему усмотрению. Что сказали бы, наконец, знатные родные графа и как отнеслись бы к подобному браку!

«Хоть ты и красивая и славная девушка, Мойделе», так говорил Добланер, «а все же только дочь собирателя камней».

Нелегко было ему выговаривать эти последние слова: ими определялась его скромная профессия и при мысли о ней живо восставала в памяти вся повесть неудавшейся жизни. Но он считал своим долгом предостеречь дочь от слишком поспешных надежд и решился при всей своей гордости, сохранившейся вопреки неудачам прошлого, выставить на вид то обстоятельство, которое, по его соображениям, должно было разбить не в меру смелые мечты молодой девушки. Увлеченный своими доводами, Добланер проронил неосторожный отзыв о графе, пеняя на его эгоистичное легкомыслие.

Упрек отца кольнул Мойделе в самое сердце. Она горячо защищала Альфреда. Убеждая отца не сетовать на него, молодая девушка во всем обвиняла себя и рассказала, как возникла и постепенно росла их любовь, как беспредельно счастливы они были и как беззаветно отдавались своему счастью. По ее словам, они и сами не подозревали сначала о том, что закрадывалось в их сердца, а тогда, когда сознали все, было уже поздно. Добланер не узнавал свою кроткую Мойделе: с какой твердой решимостью и уверенностью оспаривала она его сомнения в чистосердечности графа. Она сообщила отцу, что Альфред сам не подавал ей надежд на возможность осилить сопротивление со стороны опекуна. Молодая девушка тут же прибавила, что ничто не заставило бы ее добиваться счастья какими бы то ни было усилиями, но что в то же время доверие ее к графу было непоколебимо. Мойделе с трудом сдерживала слезы; она была уничтожена сознанием невозможности признаться отцу во всем, а все же она стойко защищалась, когда он укорял ее в чрезмерной доверчивости к молодому человеку из того общества, в котором не привыкли честно относиться к неопытным девушкам скромной среды. Альфред никогда не представлялся ей соблазнителем, и если дело зашло слишком далеко, то виноваты были, во всяком случае, они оба, а потому молодая девушка не могла допустить, чтобы осуждали только одного Альфреда. Мойделе очень определенно пояснила отцу, что с одной стороны она была не в силах отрешиться от своего чувства, хотя бы даже оно и сделало ее несчастной, а с другой стороны горячо отстаивала честные намерения графа. Желая отклонить всякие упреки по отношению к нему, и в то же время сознавая невозможность убедить отца, она настоятельно просила повременить с суровым приговором до получения первого письма.

«Пусть будет по-твоему: сперва выждем, а там снова потолкуем о деле», так решил Добланер.

Он опять принялся за свои книги и пробовал сосредоточиться на чтении. Мойделе молча сидела против него; взглядывая украдкой от времени до времени на отца, она замечала, что он то и дело сдвигал брови и видимо совершенно отвлекался от чтения, упорно о чем-то думая. У молодой девушки не выходил из головы разговор с отцом. В доме царила полная тишина, которую нарушало только журчанье ближайшего источника. Добланер не заговаривал больше об Альфреде и был крайне ласков и приветлив с дочерью, что нисколько облегчало ей наступившее тяжелое время. Молодая девушка была душой благодарна отцу, но тем сильнее томилась невозможностью сказать ему обо всем. Не одну слезу проронила Мойделе, вспоминая мать, которой она могла бы довериться вполне. Незабвенная, любящая, как поддержала бы она ее в эти тяжелые дни!

Пока отец зачитывался по целым вечерам, молодая девушка подолгу сиживала на скамейке перед домом, отдаваясь дорогим воспоминаниям. Прямой черной полосой расстилался перед ней лес. Глядя на него и на извилистую тропинку вдоль лужайки, ей вспоминались чудные дни, когда довольная, счастливая, она выбегала навстречу Альфреду, спешившему заключить ее в свои объятия. При мысли об этих свиданиях, все ее существо обдавало приливом горячей страсти. Молодая девушка невольно переносилась мысленно к своему возлюбленному и порывалась представить себе его жизнь в далекой Вене, но попытки эти оставались тщетными и снова рисовался он ей таким, каким она видела его здесь, в своих милых родных краях.

Над черневшим лесом загорались звезды. Мойделе вспоминалось, как на этой же скамейке сиживал бывало с ней покойный родственник ее, живописец, и много, много рассказывал о звездном мире. С каким интересом внимала она ему, когда он говорил, что эти далекие звезды, которые кажутся нам такими маленькими, на самом деле очень велики, больше нашей земли и что там высоко на небе есть много обитаемых звезд. С тех пор молодая девушка не переставала думать об этом. Ей страстно захотелось теперь поселиться с Альфредом на одной из этих звезд. В ее воображении созидался благословенный рай, где не существовало разлуки для любящих сердец, и где вся жизнь слагалась из нескончаемого ряда радужных, счастливых дней!

Так мечтала Мойделе; преисполненная чудных грез, она засиживалась перед домом далеко за полночь и только пробиравшая от свежего тумана дрожь или доносившийся до нее густой голос отца, что то бормотавшего про себя, возвращали молодую девушку к действительности. Она входила в комнату, чтобы пожелать отцу доброй ночи и при этом точно благодарила его сердечной, но безмолвной лаской за то, что он щадил ее своим молчанием.

VI

Весело было на душе у Мойделе, когда она проснулась на другой день рано утром от шелеста ветвей лиственницы, ударявших в окно ее комнаты. Сплошь посеребренное свежей росой деревцо слегка раскачивалось утренним ветерком. Первая мысль девушки была, конечно, о письме, которое она должна была по условию получить от Альфреда в тот же день. Она встала и, поспешно одевшись, вышла на лужайку. С ледяных вершин и склонов веяло прохладой, распространявшейся по долине. Все утопало в золотистом блеске солнечных лучей. Мойделе очень хотелось сбегать самой на село за письмом, но она никогда не решилась бы спросить его у почтового чиновника, не раз уже несколько грубо выражавшего свое расположение красивой девушке. Да и притом она наверно выдала бы себя чрезмерной радостью при виде письма. Теперь, после разговора с отцом, скрывать переписку было совершенно лишнее, и письма могли приходить прямо на его имя, о чем, во избежание всяких толков, Мойделе решила попросить Альфреда.

Но на этот раз ее должна была еще выручить Фефи. В отношениях этой старой, преданной служанки к своей юной госпоже было что-то материнское. Они особенно сблизились после смерти матери Мойделе. Фефи сделалась ее поверенной во всем, что требовало женской сообразительности и заботливости. Она поступила в дом Добланера еще до рождения Мойделе и стала как бы членом семьи. Молодая девушка выросла на глазах Фефи, которая не меньше матери заботилась о ней.

При таких близких отношениях, Мойделе ни мало не стеснилась поручить ей доставку письма, а все же невольная краска смущения покрыла ее щеки, когда Фефи произнесла имя графа. То, что совершенно ускользнуло от самого Добланера, давно уже не было тайной для преданной служанки, которая заметила с первого же дня, что Мойделе очень приглянулась графу. Она следила за постепенным сближением молодых людей и от души радовалась ему, не сомневаясь нисколько в самом благоприятном исходе дела. Фефи представляла себе блестящую свадьбу своей юной любимицы, которая, по ее понятиям, была вполне достойна графского титула, как красивейшая и лучшая из девушек.

С почти юношеской поспешностью засуетилась Фефи. Поручив Мойделе кое-что по хозяйству и, обещав вернуться как можно скорее, она отправилась в село. С трепетным сердцем смотрела ей вслед молодая девушка.

Хлопоты по хозяйству несколько отвлекали Мойделе от неотступной мысли об ожидаемом письме. По ее расчетам, Фефи не могла вернуться ранее обеда, но нетерпение брало верх, и молодая девушка то и дело выбегала и тревожно всматривалась вдаль по направлению опушки леса, из-за которого должна была показаться посланная.

Приметив, наконец, что-то двигавшееся вдали, Мойделе с громким криком радости бросилась бегом по тропинке через лужайку. Она признала Фефи, издали махавшую чем-то, что она держала высоко над головой. Еще минуты две, три, и она вручила Мойделе толстый сверток. С трудом переводя дух, Фефи не могла выговорить ни слова. Тронутая ее усердием, Мойделе ласково поблагодарила ее и стала поспешно развязывать посылку. Усевшись тут же на траве, молодая девушка распечатала лежавшее сверху письмо; пробежав его радостным взглядом, Мойделе принялась разбирать посылку. Не глядя на две роскошно переплетенные книги, она вынула из коробочки золотую монету с той же знаменательной пометкой, которую Альфред вырезал в сарае избушки. Невыразимо счастливая, молодая девушка покрыла ее поцелуями. Вспомнив о Фефи, она смутилась и, сконфуженная, обернулась, но кругом никого не было, Фефи незаметно скрылась и успела уже дойти до дому. Мойделе еще раз перечитала письмо; как хороша была она, озаренная ярким солнечным светом и неземным блаженством, наполнявшим все ее существо при каждом слове любви в дорогой весточке. Поцеловав еще раз письмо, она взяла посылку и поспешила домой. Войдя в комнату отца, молодая девушка положила все ею полученное на стол и, прежде чем он успел что-либо спросить, быстро вышла. Вбежав в кухню, Мойделе бросилась к Фефи на шею, но не находя себе нигде места, от радости, ушла и оттуда, и уселась на скамейке перед домом в ожидании отца. Юная шалунья, в своем нетерпении, жалела уж о том, что еще один раз не перечитала письма прежде, чем отдать его отцу.

Она украдкой посматривала в открытое окно, пока Добланер, увидав ее, не вышел наконец. Из письма ему стало ясно, что отношения молодых людей были несравненно ближе, чем он думал, но что в то же время граф действительно глубоко любил дочь его и твердо решился преодолеть все препятствия к женитьбе на ней, так что всякие упреки оказывались в глазах Добланера излишними. Смущенная девушка уловила на себе взгляд отца, в котором выражалась безграничная доброта. Мойделе была беззаветно счастлива нежностью и любовью, которыми дышало письмо Альфреда, но Добланер смотрел на дело не с одной этой стороны, тем более, что и сам граф ни мало не скрывал, что опекун наотрез отказал в своем согласии на брак его с Мойделе. Молодая девушка ждала такого ответа и была к нему готова, но она вполне положилась на искреннюю любовь Альфреда и на его непоколебимую надежду на все хорошее. Добланер ласково вторил дочери, а все же его пугала мысль, что счастье всей жизни его Мойделе должно было быть поставлено на карту. Он, тем не менее, отдавал полную справедливость молодому графу, который, как он выразился, окажется, без сомнения, достойным представителем именитого рода своих предков. Их добрая слава вошла в поговорку, и вот что гласили о них уста народа из века в век:

«Ни от кого из Карлштейнов никогда еще никто не видел никакого зла».

Но при всем том, Добланер считал своим священным долгом не слишком поддерживать надежды в своей дочери до совершеннолетия графа. Молодым людям предстояло очень и очень продолжительное испытание, и устояла ли бы перед ним молодая, пылкая, но так внезапно зародившаяся страсть? Вот в чем невольно сомневался Добланер и не утаивал этого от Мойделе. Она же со своей стороны была неизменно стойка в безграничном доверии к Альфреду, и не предстоявшее испытание страшило ее, а очень уж тяжело было воспоминание о том, в чем нельзя было признаться отцу и что связывало ее на всю жизнь с графом. Молодая девушка переживала минуты горького раскаяния, которые роняли темную тень на ее счастье. Что сказал бы отец, если бы узнал обо всем и как жестоко отозвался бы он о графе, которого теперь так хвалил. Поддерживать это хорошее расположение было необходимо, и потому предстояло молчать до последней возможности.

Альфред между тем писал очень исправно и неделю за неделей приходили его известия в условленные дни. Они адресовались теперь прямо на имя Добланера, и по особому распоряжению доставлялись к нему на дом. Переговоры графа с опекуном оказались совершенно безуспешными, но в то же время вполне выяснили положение дела для обеих сторон. Альфред, движимый сильными ощущениями и стойким решением, разом развился и возмужал. Он со своей стороны объяснил опекуну в очень почтительной форме, что сдержать данное им слово было его священным долгом столько же в силу любви, сколько в силу чести. Генерал скоро усмотрел, что в данном случае не могло быть и речи о тех заблуждениях и увлечениях молодости, которые проходят сами собой, и потому решил противопоставить всему высказанному Альфредом только свои опекунские права. Так как Альфред выразил полную готовность безусловно подчиниться им только до своего совершеннолетия, то генерал вынужден был прибегнуть к последнему средству: он задел благоговейное отношение молодого графа к памяти покойного отца и объявил ему волю последнего относительно будущности сына. Покойный граф выразил опекуну желание, чтобы Альфред посвятил себя дипломатической карьере и, кроме того, занялся бы управлением майората. В связи с этим планом предполагалась, само собой разумеется, женитьба молодого графа на одной из представительниц самых высших сфер в Вене, чтобы еще увеличить значение дома графов Карлштейнов и обеспечить успех карьеры Альфреда. Все это очень не трудно было бы осуществить при значительных связях опекуна, которому покойный граф оставил обстоятельное распоряжение относительно устройства судьбы своих детей. При благоговейном почитании памяти покойного отца, Альфреду не могло, конечно, и в голову прийти возражать, что бы то ни было, на слова опекуна, но вопрос о любви к Мойделе оставался, тем не менее, неприкосновенным. Отрешиться от этого чувства было ему не по силам. Мало по малу перестал протестовать и генерал. Оказалось, что Альфреду была небезызвестна история жизни покойного графа, который в свою очередь уклонился от женитьбы, предназначенной ему отцом. И, следуя выбору своего сердца, оставил дипломатическую карьеру и посвятил себя науке, к которой чувствовал непреодолимое влечение, и которая преобразила его, как читатель уже знает, в Фауста новейших времен. Это, конечно, жестоко противоречило желаниям родителей, готовивших своего даровитого сына к высшему назначению, и примирение между ними состоялось только после размолвки многих лет. Граф Эрих, дед Альфреда, переживший много разочарований в своей дипломатической деятельности, в конце концов, пришел к убеждению, что сын его, безусловно, счастливый в супружестве и посвятивший свою жизнь спокойным, правильным занятиям наукой и управлению имением, избрал лучшую долю именно потому, что предпочел нравственное удовлетворение наружному блеску. Обо всем этом Альфред узнал, разбирая переписку отца, и мог по праву сказать, что намеревался только следовать его примеру.

Но в то же время он заявил опекуну о своем твердом намерении продолжать занятия в университете, а затем уже, с наступлением совершеннолетия, распорядиться своей свободой так же, как это сделал отец.

Генерал остался очень доволен решением Альфреда: продолжительная разлука влюбленных должна была, по его соображениям, оказать желаемое действие и он не сомневался в том, что столичная жизнь с ее разнообразными развлечениями рассеет в конце концов юношескую блажь молодого графа.

На том и покончили разговор. Все недоразумения выяснились и опекун дружески обнял Альфреда. Он любил его как родного сына и был твердо убежден, что он честно сдержит свое слово.

В тот же вечер Альфред подробно написал обо всем Мойделе. Ссылаясь на волю своего покойного отца, которой он не мог не подчиниться из благоговения к его памяти, он в то же время категорически ставил ей вопрос: сможет ли она остаться верной своей любви вопреки всему, что бы ни последовало до наступления его совершеннолетия.

Мойделе отвечала утвердительно. Она напрягла все силы к тому, чтобы не выдать в письме своих страданий и далее утешала Альфреда, упоминая о чудном будущем, которое ожидало их после разлуки. А между тем бедная девушка сама бесконечно нуждалась в поддержке. Не смотря на ясное сближение с отцом после первого письма Альфреда, которое убедило Добланера в его честных намерениях, Мойделе представлялось ближайшее будущее крайне мрачным: Альфред сообщил ей, что опекун настаивал на прекращении переписки между ними. С его решением подчиниться этой воле исчезали последние проблески света для молодой девушки.

И так им предстоял тяжелый год разлуки! Преисполненная чудными воспоминаниями дорогого прошлого, Мойделе переживала то состояние души, о котором итальянский поэт выразился словами: Nessun maggior dolore che ricordarsi del tempo felice nella miseria.

VII

Давно уж наступила поздняя осень. Шелковистая зелень лугов темнела с каждым днем и постепенно сливалась в своей окраске с мертвенной поверхностью обнаженных скалистых утесов. Завернули морозные ночи. На склоны гор ложился тонкой пеленой серебристый иней, исчезавший с первыми лучами солнца. Только по временам и то после полудня в замиравшей природе чувствовался точно возврат далекого лета. Вечера и утра стояли холодные и горная страна, казалось, со дня на день выжидала первого снега, чтобы отдохнуть под его густым покровом от летнего зноя, бурь и гроз.

Для Мойделе близилось самое тяжелое время. С наступлением зимы, разлучавшей долину Элендглетчера и дом Добланера с остальным Божьим миром, прекращались любимые прогулки молодой девушки, а вместе с ними и последние минуты полного уединения, которые несколько отвлекали ее от тягостного сознания невозможности признаться отцу во всем. Иногда она сопровождала его в далеких странствованиях, стараясь преодолеть свое смущение, но разговор обыкновенно не клеился. Мойделе всего более по душе были прогулки с козочкой по милым местам, где она проводила столько счастливых часов с Альфредом. Как живы были дорогие воспоминания, и сколько наслаждения доставляло молодой девушке мысленно повторять его слова. Ей слышался его звучный голос, и взор с любовью останавливался на тех тропинках, по которым они, бывало, бродили рука в руку. Ее влекло даже к памятной избушке, при виде которой невольно закрадывались в сердце страх и смущение. Преисполненная и счастья и грусти, стояла Мойделе подолгу перед знаменательной пометкой в стене, но у нее не хватало духа переступить порог двери, за которой она внимала в ту грозовую ночь страстным клятвам Альфреда, прерывавшимся горячими поцелуями. Неизъяснимыми чувствами наполнялось все существо молодой девушки при этих воспоминаниях; словно неугомонный червь точил ее сердце и невольно вырывался из груди глубокий вздох.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.