Карл Дюпрель
Крест над Глетчером
Часть 2

© Карл Дюпрель, 2022

© Перевод под редакцией Л.И.Здановича, 2022.

XVIII

По приезде в Бенарес, молодой граф Кардштейн занял несколько комнат в лучшем отеле, расположенном среди банановой рощи, на берегу священного Ганга. Окна его комнат выходили на большую террасу, с которой открывался живописный вид на главные улицы города. Нескончаемой роскошной панорамой расстилались причудливые постройки с высившимися между ними башнями и минаретами. В общем, весь город казался, как бы разбросанным в пышной зелени. На середине террасы, крытой холстом в виде палатки, устроен был мраморный бассейн, в котором тихо плескался фонтан. Вдыхая живительную прохладу, Альфред откинулся на спинку качалки и весь отдался своим мыслям в ожидании прихода Ковиндасами. Наконец, тяжелая драпировка распахнулась, и на террасу вошел факир, приветствуя молодого графа на индийском языке. По бронзовому цвету кожи и пышной шапке, как смоль, черных густых волос, в его высокой, сухощавой фигуре, прикрытой только на бедрах, можно было с первого же взгляда, признать типичного индуса.

Альфред привстал и в свою очередь приветствовал факира, пояснив ему свою просьбу с помощью переводчика.

– Скажи, властен ли ты доставить мне возможность вступить в общение с умершими? – начал молодой граф, обращаясь к Ковиндасами.

– Факиры сами по себе ничего не могут сделать – последовал ответ, – мы служим только орудием воли богов. Возможно, что они благосклонно отнесутся к твоей просьбе, а все же лучше было бы не нарушать покой умерших, и если ты хочешь поддержать их любовь к себе, то, конечно, последуешь моему совету.

– Я хотел бы только узнать что-нибудь об одной умершей, которая при жизни любила меня всей душой, – поспешил оговориться Альфред.

Ковиндасами ничего не возразил. Окинув беглым взглядом террасу, он сел на постланный в углу ковер и скрестил ноги. В первую минуту, глаза факира неподвижно уставились в пространство, но, немного погодя, веки сомкнулись, и сам он точно замер. На вид совершенно безжизненный, подобно бронзовой статуе. Ковиндасами просидел так с четверть часа, не проронив ни одного слова; но затем, в пространстве между графом и факиром мало-помалу образовалось фосфорическое светящееся облако, которое постепенно сгущалось. Каково же было удивление Альфреда, когда из облака внезапно выступили местами человеческие руки, состоявшие, судя по внешнему виду, из туманной массы. Руки так же быстро исчезали, как показывались, причем блеск их постепенно усиливался. Наконец, одна из них, после неоднократных попыток приблизиться к Альфреду, уплотнилась и приняла форму маленькой пухлой девичьей ручки. На одном из пальчиков, граф заметил золотой перстенек с рубином, в котором тотчас же и узнал колечко, подаренное им Мойделе. Альфред невольно вскочил со своего места. Сильно взволнованный, он растерянно глядел вслед маленькой ручке, которая тянулась к нему. Вопреки очевидности явления, его не покидали тяжелые сомнения человека, просвещенного наукой, и он сурово взглянул на факира с предвзятой мыслью уличить его в обмане. Но Ковиндасами, по-прежнему, сидел неподвижно на своем месте, и пространство между ним и облаком было совершенно пусто. Тем не менее, Альфред не мог подавить в себе недоверия. Он рванулся вперед, чтобы схватить ручку, которая держалась в воздухе перед ним, но в эту минуту она быстро подалась назад и скрылась в облаке. Альфредом овладело неудержимое стремление избавиться от преследовавших его сомнений, и он мысленно умолял Мойделе чем-нибудь подтвердить свою личность. Прошло с четверть часа в напрасном ожидании, но затем на поверхности облака последовало легкое колебание и, минуту спустя, снова показалась ручка с рубином, но на этот раз пальцы были сжаты. Она потянулась к Альфреду и, к его немалому удивлению, оказалась настолько уплотнившейся, что можно было проследить на полу ее двигавшуюся тень. Немного погодя рука опустилась, разжала пальцы и выронила цветок, который упал к ногам Альфреда. Граф судорожно схватил дорогой подарок и прижал его к губам: это был свежий, казалось, только что сорванный эдельвейс.

Все сомнения были устранены. В самом деле, возможно ли было не верить после таких доказательств, как снежно белый эдельвейс на берегу священного Ганга и золотой перстень с рубином на маленькой ручке, которую молодой граф признал бы между сотнями других! Тем не менее, Альфред не удовольствовался достигнутой удачей: он решил, во что бы то ни стало осуществить план опыта, составленный им еще до прихода факира, и, придвинув маленький столик, на котором лежала заранее приготовленная бумага и карандаш, поставил его под самым облаком, все еще державшимся в воздухе. Затем Альфред мысленно обратился к Мойделе со своей заветной просьбой и в ожидании сел в кресло. На поверхности облака немедленно последовало колебание, и снова показалась маленькая ручка, которая на этот раз беспокойно спустилась, или вернее, как бы слетела на бумагу после двух, трех неудачных попыток, рука взяла карандаш и, быстро написав несколько слов, выронила его, поспешно поднялась и исчезла в облаке. Альфред бросился к столу, чтобы прочесть послание, и каков же был его восторг, когда он прочел следующий ответ на свой мысленный вопрос: «Ты найдешь Эммануила. Я люблю тебя безгранично».

В эту минуту Ковиндасами проснулся. Пот выступил крупными каплями у него на лбу и, по-видимому, совершенно обессиленный, он спокойно спросил Альфреда:

– Ну, что ж, ты добился, чего хотел?

Обрадованный Альфред все еще перечитывал послание Мойделе и, в ответ факиру, обнял его и, выразив ему свою беспредельную благодарность, просил в ближайшем времени возобновить опыты. На это Ковиндасами, однако, не подался и предложил Альфреду отложить опыты на неделю. При этом он заявил, что ему предстояло совершить обряд омовения в водах священного Ганга и затем отбыть целую неделю служения в храме. Назначив день для требуемых опытов, факир медленно встал со своего места и неслышными шагами удалился с террасы.

Вслед за ним граф отпустил и переводчика. Ему хотелось хорошенько обдумать наедине все, что произошло. Он бережно спрятал эдельвейс и заветное послание своей незабвенной Мойделе, а затем отправился в ближайшую тамариндовую[1] рощу, где и предался своим мыслям.

Альфреду стоило не малых усилий преодолеть свое нетерпение в ожидании срока, назначенного факиром для дальнейших экспериментов. За этот промежуток времени он получил письмо от Моргофа с радостной вестью о блестящем исходе ночных опытов в лаборатории. Одна мысль об обещании Мойделе явиться Генриху дала новый толчок молодому графу; его неудержимо потянуло на родину. Да, там у себя, в замке Карлштейнов, он завершит свой триумф. Но в то же время не следовало, разумеется, упускать того, что давалось в руки, и потому необходимо было возобновить опыты с Ковиндасами, прежде чем пуститься в обратный путь. В случае же, если бы пришло известие от Моргофа об окончательной удаче, то Альфред решил отказаться даже и от экспериментов с факиром для того, чтобы как можно скорее вернуться домой.

Между тем, наступил, наконец, желанный день, и опыты с Ковиндасами возобновились. Граф виделся с ним почти ежедневно, и необычайные явления, которыми сопровождался каждый сеанс, все более и более возбуждали в Альфреде чисто объективный интерес к сверхъестественному, не говоря уже о нравственном удовлетворении, которое давало ему появление маленькой ручки, неизменно показывавшейся всякий раз, как бы в знак беспредельной любви Мойделе к своему нареченному.

Томимый нетерпением в ожидании последующих известий от Моргофа, Альфред еще раз устроил сеанс, который принес ему роковую весть о постигшем его новом ужасном несчастье.

Вот как разразился этот громовой удар. Прежде чем предпринять окончательное решение относительно своего возвращения в замок, граф хотел по возможности выяснить, удастся ли его другу достигнуть главной и конечной цели опытов в лаборатории. Ни одним словом не выдав своей затаенной мысли, он однажды заговорил с Ковиндасами о Моргофе.

– Я понимаю, о ком ты говоришь, – последовал ответ факира. – Друг твой тоже умер и горячо любит тебя теперь, как при жизни. Я чувствую, что он близок к тебе.

– Ты ошибаешься, Ковиндасами, – спокойно возразил Альфред. – Мой друг жив.

– Факир может ошибаться, – перебил Ковиндасами, – потому что сам по себе он полнейшее ничтожество. Но боги никогда не ошибаются.

При этих словах Альфреда охватил невольный ужас; стараясь преодолеть свое волнение, он вынул из кармана полученное им недавно письмо Генриха и, показав его Ковиндасами, поспешил опровергнуть невероятную весть.

– Вот эти строки писаны рукой моего друга, и получил я их недавно. Стало быть, он жив. А ты мне вот что скажи: могу ли я видеть руку живого человека, подобно тому, как я уже неоднократно видел руку близкой мне отошедшей девушки? – обратился молодой граф к Ковиндасами.

– Нет! – последовал ответ факира.

– Так что, стало быть, если бы теперь показалась, напр., рука моего друга, и я признал бы ее за таковую, хотя бы по кольцу, которое он постоянно носит, то это значило бы, что он умер? – взволнованно спросил молодой граф.

– Да, – уверенно ответил Ковиндасами.

– Ну, а если бы рука не показалась? – поспешил оговориться Альфред.

– Это значило бы, что друг твой жив, – последовал ответ Ковиндасами.

– Так начинай же опыт, – тревожно произнес граф.

Факир, по обыкновению, сел на пол, и опять образовалось облако в пространстве. Из него тотчас выступила рука. Затем она скрывалась несколько раз и наконец, после неуверенных движений, заметно уплотнилась и приняла отчетливую форму. По мере того, как она приближалась к Альфреду, спокойно и плавно подвигаясь в воздухе. Он все более и более убеждался, что это была мощная рука его друга, а когда она опустилась над бумагой, лежавшей на столе, граф заметил на одном из пальцев хорошо знакомое ему кольцо с камнем, на котором вырезано было изображение египетского скарабея. Рука уверенно взяла карандаш, и наискось написала поперек листа следующие слова: «Жизнь – это болезнь, от которой нас излечивает смерть».

Затем карандаш упал, а рука скрылась в облаке. Альфред вскочил со своего места и отчаянно вскрикнул. Нравственно вконец уничтоженный, он укоризненно взглянул на факира с предвзятой мыслью уличить его в обмане. Но Ковиндасами спокойно сидел на своем месте, неподвижный, как статуя. Перед ним все еще колебалась в воздухе светящееся облако.

– Если это рука Генриха, – крикнул Альфред, глядя по направлению к облаку, – то извести меня о Мойделе. Я хоть поэтому узнаю действительно ли и ты там же, куда отошла она.

Наступила минута ужасная, нескончаемая для Альфреда. Наконец, из облака опять выступила рука, по прямой линии опустилась к столу, смело взяла карандаш и на глазах Альфреда греческими буквами начертала стихи древнего поэта: «Кого боги любят, тот юным умирает».

Затем, как бы выжидая дальнейших вопросов, рука спокойно легла на бумагу. С трудом переводя дух, Альфред едва произнес:

– Когда ты умер и как?

– Ты все узнаешь. Я люблю Леонору. Vale! – написалось в ответ.

Начертав эти строки, рука опять поднялась и стала невидимой, прежде чем скрылась в облаке.

Альфред растерянно озирался кругом. Нравственно изнеможенный от наплыва новых ужасных впечатлений он провел рукой по лбу и откинул голову назад, не находя никакого разумного выхода для своих догадок и соображений. Факир по-прежнему сидел совершенно неподвижно. Подозревать его в обмане значило бы, в данном случае, приписать ему знание греческого языка, а подобное предположение было бы ни с чем несообразно. Откуда же, спрашивается, исходило предшествовавшее послание? Или это было дьявольское наваждение? Положительно так решил мысленно Альфред. Уезжая из замка, он оставил друга своего не только вполне здоровым, но, можно сказать, даже в расцвете сил и здоровья, и ни в одном из его писем не было и намека на какую-либо болезнь. После всего этого, возможно ли было поверить ужасной вести об его смерти? О каком бы то ни было случайном несчастье не могло быть и речи. Из замка Моргоф, конечно, никуда не выезжал, а в доме Карлштейнов могла ли ему предстоять какая-нибудь опасность? Что же касается до опытов в башне «золотого графа», то, по словам самого Генриха, они были обставлены как нельзя более благоприятно. Но, вопреки всем этим соображениям, Альфредом все более и более овладевал непреодолимый ужас. В непрочности человеческого счастья он убедился на личном опыте. В ту самую минуту, когда жизнь сулила ему величайшее блаженство на этой земле, когда он готовился прижать к груди своей ту, которая дала ему счастье первой любви, разразилась чудовищная катастрофа, исказившая всю его жизнь. Да и, наконец, мало ли подобных злополучных случаев в гибельном водовороте, который именуется человеческой жизнью?

Альфред терялся в ужасных догадках и был решительно не в состоянии сообразить, что следовало предпринять.

Ковиндасами, между тем, проснулся и, увидев молодого графа стоявшим посреди террасы с искаженным от ужаса лицом, остановил на нем свой вдумчивый, полный глубокого сострадания взгляд.

– Я служу только орудием воли богов, – оговорился факир, как бы в свое оправдание. – Если ты действительно видел руку своего друга, то можешь быть уверен, что он счастлив уже потому, что окончил свою земную жизнь и теперь не так далек от блаженной Нирваны. А раз, что он счастлив, то о чем же ты сокрушаешься?

Альфред не мог выговорить ни одного слова и молча пожал руку факиру.

– Ступай к моим наставникам, к браминам – продолжал Ковиндасами, обращаясь к молодому графу. – Они внушат тебе, что над могилой отошедшего следует ликовать, а над колыбелью новорожденного – плакать.

С этими словами факир поднялся со своего места, направился к дверям, и обернувшись в последний раз, торжественно произнес:

– Истым мудрецом может считаться только тот, кто постиг, что смерть есть величайшее благодеяние для человечества.

При том состоянии души, которое переживал Альфред, оставаться в Бенаресе было немыслимо. Непосильная борьба между тревожными ожиданиями и вспыхивавшими надеждами на возможность лучшего в конец истомили графа, и он решил поспешить на встречу дальнейшим известиям из замка, чтобы как можно скорее положить конец мучительной неизвестности.

В тот же день камердинер Франц получил приказание приготовиться к обратному путешествию в Калькутту.

XIX

Далеко за пределами Калькутты тянется вдоль берега моря широкая полоса наносных песчаных холмов. Дугой выдаваясь в море, она постепенно суживается к концу, образуя ряды нагроможденных одна на другую песчаных волн.

Там, на одном из холмов, наедине с гнетущими мыслями, сидел молодой граф. Склонив свою усталую голову, он следил потухшим взором за пенившимися волнами, которые догоняли одна другую, высоко разметая брызги по необозримому пространству синего океана. Сильный ветер крутил песок на берегу, стаи чаек с шумом прорезывали воздух, сверкая своими снежно-белыми крыльями в красноватом свете заходящего солнца. По временам они спускались поодиночке к самой воде и, слегка покачиваясь на волнах, выслеживали добычу.

Альфред машинально всматривался в необъятную даль, где небо, казалось, сливалось с морем. Белые гребни бушевавших волн, стремительный полет чаек, которые рассекали воздух по всем направлениям, словом, общий вид величественной картины, открывавшейся его взорам, напоминал ому стихотворение поэта, который воспел стихию Нептуна в следующих строках:

«Омытая волнами, высится скала,

Сижу я у моря и на нее гляжу.

Гляжу и думаю, что горю нет конца.

О, бурная стихия! Развей мне сердца мглу.

– А ветер свищет, чайки реют.

Море стонет, думы немеют».

Не только думы, сам Альфред словно онемел от горя. Только теперь впервые жгучая боль юного исстрадавшегося сердца взяла верх над злостным ожесточением первых минут, и слезы, горячие слезы ручьем потекли по исхудалым щекам. Захлебываясь от рыданий, он чуть слышно пробормотал в ответ на свои мысли:

«Любил я прекрасную деву

И молодого верного друга.

Их не стало. – Нет меры гневу

Рока, и муке от злого недуга.

– А ветер свищет, чащи реют,

Море стонет, думы немеют».

И так, над головой Альфреда разразился новый удар судьбы. Он получил злополучную весть о смерти Моргофа от своего бывшего опекуна, который, в свою очередь, узнал об этом ужасном несчастии из письма Леоноры. Потрясенный неожиданной вестью, генерал немедленно отправился в замок с тем, чтобы, по мере сил и возможности, нравственно поддержать бедную девушку и хоть сколько-нибудь облегчить ей тяжелое горе. Уступая настояниям своего старого друга, Леонора решилась на время уехать из замка, где каждый уголок напоминал ей об утраченном счастье. Сама измученная горем, она не переставала думать о брате, который, со смертью Моргофа, лишился единственного друга – последней поддержки в своем бесцветном существовании. Графиня безотчетно сознавала, что ей следовало пощадить Альфреда и не выдавать ему ужасного состояния своей души. К письму опекуна она присоединила и от своего имени несколько строк, в которых сообщала брату свою геройскую решимость безропотно покориться воле неумолимой судьбы. Но все старания Леоноры были напрасны: следы слез на письме сестры не ускользнули от любящего глаза Альфреда. Он, видевший светлую зарю ее счастья, мог ли поверить, что она в силах была так стойко снести ужасный удар, мог ли не понять душой, что жизнь ее была разбита навек.

Вот что писал опекун. Однажды утром, не найдя Моргофа в его спальне, камердинер отправился в башню «золотого графа» и, войдя в лабораторию, нашел его лежащим на полу и бездыханным. О причине смерти достоверно ничего не было известно, но на судебном следствии констатировали целый ряд очевидных данных, сочетание которых являлось до некоторой степени указанием на весьма вероятный ход событий, предшествовавших катастрофе. При расследовании, ближайшим документом оказался лежавший на столе исписанный рукой Моргофа лист бумаги: это был подробный отчет об опытах, очевидно приготовленный им для Альфреда. Преисполненный твердой добиться явления Мойделе, Моргоф смело приступил к делу и в ожидании абсолютной удачи приготовил требуемый химический состав из органических веществ. Рецепт этой смеси с обозначением пропорции был подробно выписан на листе бумаги, лежавшем на столе, причем дозы употребленных веществ совершенно соответствовали остаткам, которые нашли в фарфоровой чашке и подвергли химическому анализу. В рецепте были следующие вещества: обломки костей, сушеная баранья кровь и некоторые сорта земли, особенно же Моргоф напирал на селитру. Приготовленную смесь он, очевидно, прокипятил на плите, так как найдены были тлевшие уголья, а на рецепте оказалась соответствовавшая пометка Моргофа: «в остатке получился почти чистый синеродистый калий».

Затем следовали строки, обращенные к Альфреду.

«В случае, если бы ты сам вздумал произвести этот опыт, то не забудь заранее приготовить уксус. Это старинное испытанное средство против вредного действия подобных курений».

Опыт, по всему вероятию, вполне удался, а судя по разбросанному содержанию протокола, который состоял отчасти из отдельных фраз по адресу Альфреда, отчасти из разных пометок касательно хода опыта, экспериментатор был, очевидно, в крайне возбужденном состоянии. Из оставшегося отчета удалось выяснить приблизительно следующее: из чашки, в которой кипятилась смесь органических веществ, поднялся пар в виде облака, которое, вопреки общеизвестным законам испарения подобных элементов, не разошлось, а наоборот, как бы сжимаемое какой-то посторонней силой, неподвижно держалось над чашкой. Затем сердцевина облака постепенно уплотнилась и приняла форму ядра, из которого выглянули два глаза. В первую минуту Моргоф этих глаз не узнал, и, пораженный «невыразимой грустью», с которой они глядели на него, спросил: «что бы это значило?» Как бы в ответ обозначились через несколько минут очертания лица неземной красоты, по которой он тотчас же признал желанную Мойделе. В ее чудных глазах выражалась глубокая скорбь.

Добившись этого хоть и минутного, но, во всяком случае, вполне убедительного явления, Моргоф наскоро набросал несколько строк к Альфреду: «Леонора сообщит тебе о том, что я утаивал до сих пор: я лично знал Мойделе, и вот почему могу наверное сказать, что явилась мне именно она». Далее следовало: «необходимо нюхать уксус, не переставая. Пользуюсь свободной минутой, пока расходятся пары, и пишу тебе эти несколько строк. Затем опять примусь за дело. Паровое облако было, очевидно, недостаточно плотно, почему и не могла образоваться вся фигура. Следует, стало быть, увеличить дозу селитры. Если только меня не обмануть мои ожидания, то по прошествии какого-нибудь часа, Мойделе будет стоять передо мной. Я с торжеством предвижу великую победу. На этом самом листе бумаги будет написано моей рукой полное для нас обоих значения слово: – Victoria! А затем, надеюсь, что ты не преминешь поспешить домой к Леоноре и ко мне».

Это были последние слова Моргофа. Что именно произошло потом, трудно было решить. Оставалось только одно совершенно логичное предположение: если Моргоф возобновил опыт, как предполагал, и увеличил дозу селитры для того, чтобы получились более плотные пары, то причина его смерти была более или менее ясна. Задыхаясь от тяжелых испарений, он, очевидно, растерялся и в полузабытьи вылил уксус на горячие остатки курившихся веществ. На плите лежала разбитая откупоренная бутылка, в которой уцелели несколько капель уксуса. В чашке же оказалась оставшаяся после курения большая пропорция селитры. По всему вероятию, Моргоф вылил на нее уксус, а от этого соединения отделились ядовитые испарения синильной кислоты, от которых он и погиб. В отчаянной борьбе с жесточайшими мучениями и в панике перед угрожавшей ему смертью, он, вероятно, рванулся к окну, чтобы спастись воздухом. Но было уже поздно: отворить окно у него, очевидно, недостало сил, и он упал, не дойдя до окна.

Так угасла жизнь Моргофа! В расцвете сил и лет, он отошел в тот таинственный мир, к которому так стремился его пытливый ум.

Эта новая катастрофа облекла могильным мраком всю последующую жизнь Альфреда. Состояние его души после рокового события – смерти Моргофа – не поддается никакому описанию. Его нравственные силы в конец истощились, и он беспомощно склонил голову под тяжелым ударом судьбы. Раздирающие воспоминания об утраченном друге всюду преследовали Альфреда, и вернуться домой он был решительно не в состоянии. Словно в видении представал перед ним Моргоф, павший в тяжелой борьбе с непроницаемым мраком невежества, в котором погрязла большая часть человечества. Как срубленный мощный дуб рухнул этот богатырь, застигнутый смертью в разгаре своей гигантской работы. Альфреду мерещилось благородное лицо его друга в ореоле густых белокурых волос. «За что – за что он погиб»?! – в немом отчаянии спрашивал себя Альфред.

Он, поставивший себе задачу, сопряженную с исполинскими подвигами, на которые отваживались только очень немногие. Он, стремившийся основать науку, которая имела уже не одного последователя и зародилась несколько уже столетий тому назад. Он, взявший на себя гигантский труд создать тот сложный план, по которому возможно было бы сгруппировать весь собранный им строительный материал в необъятное и нерушимое здание! Могло ли быть что-нибудь возвышенней той идеи, которую он преследовал?! Положить начало философии, которая расширила бы рамки человеческого сознания и в то же время, преодолев самые крайние пределы познавания, переступила бы за рубеж, отделяющий наш мир от иного невидимого – вот какова была конечная цель Моргофа. И что же?! В тот самый момент, когда ему давались в руки обильные плоды его трудов, когда он, подобно Колумбу, уже причаливал к желанным берегам, всеразрушающая смерть сразила его как героя, который с честью пал на поле битвы. Его смерть была подобна падению с недосягаемой высоты, на которую человеческому уму не взобраться вовек! Пасть жертвой невероятных страданий в ту самую минуту, когда давалось в руки победное знамя, – какой ужасный, чудовищный конец для такого самоотверженного героя! Да! – В исступлении говаривал себе Альфред, – Моргоф пал, потому что он был слишком велик. Не такова была бы его участь, если бы он способен был замкнуть свою деятельность в узкие рамки, если бы был в силах отрешиться от своего широкого кругозора. От смелого стремления измерить необъятное пространство вселенной в широком смысле этого слова и ограничиться микроскопическим обзором узкого поля какой-нибудь специальной науки, подобно очень многим, которые именно, в силу полного отсутствия настоящих заслуг, стяжают себе известность, почести и чины. Он пал, потому что был одним из первых в передовых рядах боевой армии. Недаром история гласит: «Патрокл пал в бою, а Терсит вернулся невредимый».

Гнетущие мысли преследовали Альфреда, и он не мог осилить мучительную горечь, которая овладела, им мало-помалу. Смерть горячо любимого друга представлялась ему насмешкой над всем возвышенным, над всяким умственным прогрессом. Подобно высоко поднявшейся волне, которая с шумом разбивается густой пеной далеко от берега, Моргоф стоял высоко над уровнем большинства своих современников и погиб в пределах желанной пристани. Подобно тому, как вслед за разбившейся волной незаметно сменяли одна другую ее спутницы – мелкие волны, так и наряду с Моргофом Альфред знал немало отсталых людей, которые представлялись жалкими и ничтожными сравнительно с его благородной и высокоодаренной личностью. Почти обезумевший от горя и затаенной злобы на коварную судьбу, граф дико расхохотался. Гулкое эхо слилось со свистом бушевавшего ветра и пронеслось над необъятным, морем, как смелый вызов насмешки над природой, над человеческой жизнью, словом, над всем, что происходит на земле. «К чему существует все вообще?! – мысленно спрашивал себя Альфред. – К чему эта вечная, нескончаемая смена морских волн и человеческих жизней? Какая нелепая толчея. Что в том толку, если которая-нибудь из волн высоко поднимается над остальными? Она только тем скорее разобьется, а эта участь постигает всех их рано или поздно. Что в том толку, если человек превышает уровень посредственного большинства своими дарованиями и развитием? Он исчезает с лица земли, как и все остальные, – более того, – жизнь его кончается чудовищной роковой катастрофой. Что за смысл в нескончаемом столкновении колыбелей и гробов? Сама природа есть ничто иное, как данаида. В области стихии Нептуна, ее деятельность сводится к работе водяного колеса, а в истории человечества к бесцельной толчее, которая именуется человеческой жизнью. На тысячи ладов властвует природа над людьми, но разве и величайшие из трагедий не становятся смешны, когда они бесцельны, когда они уподобляются выполнению данаидиной бочки? Может ли иметь какое бы то ни было значение едва ли не суточное существование того чувствующего мускула, который мы называем сердцем? Не безразлично ли как мы проведем жизнь: проникнемся ли мудростью и добродетелью или нет. Создадим ли мы себе радужное счастье или будем разбиты горем? В конце концов, всех нас ожидает одна и та же развязка, все мы ляжем под могильную насыпь.

В этих ужасных, гнетущих мыслях Альфред находил какое-то дикое наслаждение: он рылся в своей наболевшей душе, растравляя тяжелые раны. Мучительное чувство горечи мало-помалу перешло в мрачную меланхолию. Подавленный злобным ожесточением, Альфред растерянно озирался кругом. Вдали на западе осветились облака золотистым ободком, и над горизонтом показался солнечный шар. Слегка колеблясь на лоне небесной тверди, он величаво склонялся к закату, разливая обильные потоки расплавленного золота по темным волнам океана. Как огромный раскрасневшийся, словно заплаканный глаз природы, опускалось мощное светило все ниже и ниже, разметая по стемневшему небу косые ряды красноватых лучей. А оттуда с беспредельной выси дивились величественному закату тысячи загоравшихся звезд. Выступая с каждой секундой, они постепенно усеяли весь небосклон. С глубокой скорбью взирал осиротелый Альфред на эти бесчисленные миры.

Сколько миллионов человеческих глаз с восторгом созерцают это величественное зрелище, – думалось ему, – и в ответ на эту мысль по его губам скользнула презрительная улыбка. Действительно ли оно так прекрасно? Да, если его созерцаешь только чувственным глазом. Но если, как то было с Моргофом – созерцающей не ограничивается одним эстетическим чувством, а стремится к метафизическому сознательному рассуждению, как скоро восхищение переходит в размышление, от величия этого зрелища не остается и следа. Что такое все эти звезды, как не обитаемые миры, центры планетной жизни, такие же страждущие, как и наша земля, где бесконечно сменяются одно другим поколения людей, которые вечно ищут счастья и ничего не находят, кроме несчастья. Чем выше поднимается человек по лестнице мудрости и добродетели, тем вернее ожидает его злополучная доля. О, если бы всюду по всему бесконечному пространству вселенной, могли быть слышны вопли страждущих и мучимых жизнью существ. Если бы они доходили до слуха просвещенных мыслителей, то они едва ли восхищались бы хитрым механизмом всемирной нескончаемой сутолоки, царствующей на бесчисленных планетах. Вся суть не в искусстве механизма, а только в том, что именно происходит на поверхности всех этих планет, которые вращаются в необозримом пространстве, подобно громадным группам сплошных кладбищ. Величественна природа только потому, что она нема, что она укрывает от наших взоров свою главную работу – обильный материал для человеческих страданий. Отчаянные вопли всех живущих, – вот преобладающая музыка вселенной. Горе, нескончаемое, вечное горе – вот единственно, что не подлежит сомнению. Пусть фантазеры-мечтатели восхищаются звездным небом и вдохновляются дешевыми восторгами. Пусть праздные глупцы дивятся искусному механизму, измышленному только для того, чтобы мучить все, что живет и дышит. Ведь и орудия пытки также весьма остроумный снаряд, но кому же приходит в голову восхищаться ими? Не быть лучше, чем быть, потому что сплошной, и чудовищный обман, разрастающийся до колоссальных размеров и покрывавший собою всякое бытие, является лучшим доказательством полнейшей бесцельности в работе природы. Конечная цель человеческой мудрости должна свестись к сознанию невозможности ответить чем-нибудь иным, кроме злой насмешки, на вопрос: К чему существует все вообще?

«Скажи мне, что такое человек?

Зачем он родится, куда исчезает?

Кто там живет на этих планетах,

В беспредельной выси небесного свода,

Где искрятся звезды, где солнце сверкает?

А волны все пенятся, ветер бушует,

Плывут облака, проносятся тучи,

Как холодны звезды, как они безучастны —

И только глупец чает ответа».

А все же! «Жизнь – это болезнь, от которой нас излечивает смерть». Вот что написала рука отошедшего друга. А что, если он прав? Если могила наша есть нечто иное, как узкий проход к другому, лучшему миру? Если Генрих в сущности не умер, если его пытливый ум, который так рвался к заоблачным сферам, на самом деле не угас, а обрел неведомый сложный материал для новых исследований? Что если бессмертие есть абсолютно существующей факт – что тогда?

Всецело поглощенный этой мыслью, Альфред порывисто встал. Заходящее солнце роняло гигантские тени на песчаный берег. Граф сам испугался своего отчаяния. Вопрошая звездное небо о причинах бытия, он искал отклика на свои страдания и пришел ко все отрицанию. Но что было исходной точкой его сомнений? Конечно, смерть единственного друга. Могилу его Альфред избрал исходным пунктом своего миросозерцания и смотрел на смерть как на уничтожение души вместе с телом. А что, если бессмертие не подлежит сомнению, если смерть есть ничто иное, как отрешение бессмертной души от тела? Не от этого ли вопроса зависит все наше миросозерцание? Понятие о смерти, как об уничтожении и души, облекает могильным мраком все, происходящее в необъятном пространстве вселенной. И наоборот, понятие о смерти, как об отрешении души от тела, озаряет радужным, неугасающим светом всякое бытие, все мироздание. Таковы были убеждения Генриха! Как часто он осыпал едкими насмешками невежественное учение материалистов! Их мировоззрение представлялось ему продуктом самого жалкого извращения разума. Материализм был в его глазах ничем иным, как философией недоразвитых умов. Но вот к чему сводится самый важный вопрос: ошибался ли Моргоф, в силу своего исключительного благородства, которое мешало ему понимать мир таким, каким он кажется, или же его незабвенный друг выработал свое мировоззрение, основываясь на великой истине, которую ему суждено было познать.

Тревожные мысли, сомнения, минутами вспыхивавшие надежды прозреть душой, наперерыв осаждали усталую голову Альфреда. Он машинально направился обратно к городу. Буря душевных страданий постепенно стихала, и он сознал необходимость борьбы с горем. Альфред впервые почувствовал, что, предаваясь полному отчаянию, он тем самым нарушал свое благоговение перед памятью отошедшего друга. Тут он вспомнил о Ковиндасами, вспомнил, что на эту скудную долю оставалась еще возможность хоть мимолетного общения с теми, которые были ему дороже всего на свете, которые оставили его сирым и одиноким на бренной земле. В эту минуту Альфреда внезапно осенила светлая мысль: разве мог он ослушаться завета, завещанного ему теми, которых не стало, и которые так беспредельно любили его. Разве мог он забыть про ту священную цель, которая светила путеводной звездой в его горьком существовании. Ему обещано было, что он найдет Эммануила, и хотя бы это стоило ему нескольких десятков лет самых ужасных страданий, он не мог, не смел уступить отчаянию. Перед Альфредом предстали во всей своей устрашающей пустоте тяжелые годы неусыпных трудов во имя священного долга, но он твердо верил, что его одинокое странствование по жизненному пути еще раз озарится светлым лучом неведомого, неиспытанного счастья. Альфреда охватила любовь безграничная, святая любовь к крошечному малютке. Да! Он увидит, он прижмет к исстрадавшемуся сердцу своего единственного сына, прежде чем отойдет в мир иной, прежде чем соединится со своей дорогой возлюбленной и с незабвенным другом.

XX

Бессильный в борьбе с безысходным горем, Альфред мало-помалу свыкся со своей долей, и только по временам гнетущие воспоминания ударяли тяжелым молотом по надорванным струнам его измученного сердца. Покорный неумолимой воле судьбы, которая так безжалостно разбила всю его жизнь, он словно замер душой. Буря страданий сменилась могильным покоем: Альфред нравственно обессилен и точно отупел от горя. Наболевшая душа бездействовала, и он впал в полную апатию. Одно только ужасное болезненное чувство неотступно преследовало его: это было нечто вроде мантии самобичевания и самообвинения. Альфреда не покидала предвзятая мысль, или, как выразились бы психиатры, у него явилось нечто вроде пункта помешательства, который мог бы повлечь за собой формальное сумасшествие в виде паники перед гонением судьбы. Это ужасное чувство Альфред познал впервые после смерти Мойделе: он признал себя тогда злополучным виновником чудовищного события. Ему казалось, что он сам поверг свою возлюбленную в объятия смерти. Но по мере того как стихала боль от жгучих страданий, мысль эта постепенно стушевалась, как потухающая искра под горячей золой. Теперь, со смертью Моргофа, новое безысходное горе воспламенило тлевшую искру и она разгорелась мощным пламенем. С каждым днем, с каждым часом росло и крепло в Альфреде ужасное убеждение: он совершенно сознательно винил себя в смерти своего друга. Ничто не могло разуверить его, что Генрих пал жертвой самоотверженной дружбы. Сам он, Альфред, беспредельно любивший своего друга, приготовил для него комнату, в башне, где его настиг злой рок, – более того, в минуту разлуки, он взял с него клятвенное обещание не сдаваться в борьбе с неудачами, не упускать из виду заветной пели. Для кого, как не для своего любимца Альфреда, Генрих отдался с такой страстью работе в лаборатории!? Преследуемый болезненной мыслью, граф ни в чем не находил себе оправдания. Чем больше он вникал в ход событий, предшествовавших роковой катастрофе, тем очевиднее становилась для него ужасная истина. В своих письмах к Леоноре он упорно отстаивал гнетущую мысль, которая неотступно терзала его. Напрасно выбивалась из сил любящая и преданная сестра, чтобы разубедить своего несчастного брата, напрасно старалась уверить его, что роковая катастрофа смерти Генриха явилась злополучной развязкой рискованных опытов, на которые подстрекала его она сама, влекущая жаждой полного успеха и торжества для горячо любимого жениха и для дорогого брата. Все уверения были напрасны: Альфред стоял на своем. В болезненном упорстве, с которым он отстаивал преследовавшую его мысль, графиня с ужасом усматривала первые симптомы умственного расстройства. Охваченная полным отчаянием, Леонора отважилась на последнюю попытку. Мысленно испросив себе прощения у дорогого отошедшего, она решилась обвинить его в глазах Альфреда, выставив на вид легкомыслие, с которым он отнесся к сложной задаче, сопряженной с неотвратимой опасностью даже и для самого умелого и сведущего экспериментатора.

Удивительно ли, что Альфред не доверялся письмам Леоноры. Зная, как она любила своего жениха, он душой понимал, что со смертью Моргофа для нее рушилось все. Граф хорошо знал сильную натуру своей сестры: она принадлежала к числу тех редких девушек, которые любят только раз в жизни, но любят горячо, всеми силами молодой нетронутой души. При встрече с Моргофом Леонора впервые повиновалась голосу природы, впервые познала счастье любви, но раз, что его не стало, личная жизнь для нее кончилась. Искать нового счастья она была не в состоянии уже потому, что, конечно, не допускала возможности заменить избранника своего сердца. Да и мог ли кто бы то ни было оказаться достойным преемником того, кто был рожден для высших целей, в ком природа соединила свои лучшие дары. Со смертью Моргофа Леонора обнищала душой. Она лишилась всего, что красит жизнь, и отныне ей, как и Альфреду, оставалось одно – влачить изо дня в день свое безотрадное существование. Что могло быть ужаснее доли молодых Карлштейнов! Чем неумолимее был рок, тем больше проникался Альфред сознанием своей преступности: он и только он погубил своего друга и лишил сестру незаменимой опоры!

К этому ужасному выводу Альфреда приводили самые последовательные, самые логические рассуждения. Однажды он явственно услышал во сне голос, который крикнул ему: «ты принес несчастье тем, кого любил!» Этот возглас так потряс его, что он тотчас же проснулся и в первую минуту ему все еще слышался таинственный голос как бы над самым ухом. «Вот она, разгадка роковой тайны, которую распростерла судьба над моей жизнью!» – бесповоротно решил Альфред. В нем самом, стало быть, скрывалось начало всех зол. Всякий, кого он любил, был обречен на безвременную смерть. Холодея от страха перед самим собой, Альфред бросился к зеркалу и стал пристально всматриваться в свое лицо. Неотразимый ужас овладел всем его существом, и он невольно отвернулся. Ему вдруг показалось, что очередь дошла до Леоноры, и что она была уж намечена ближайшей жертвой неизбежной опасности. Для того, чтобы спасти ее, он должен был бежать от своей родины, бежать подальше! Движимый этим болезненным решением, граф отправился обратно в Бенарес вместо того, чтобы вернуться в Европу.

Вопреки молодости и крепкому здоровью, Альфред неминуемо впал бы в неизлечимую меланхолию, если бы его апатию не осилил живой интерес к наукам о таинственном! Его встряхнуло сознание долга: со смертью Генриха он лишился усердного помощника в предпринятом сложном деле, и отныне ему предстояло справиться с двумя задачами – разыскать малютку Эммануила и наглядно убедиться в бессмертии Мойделе и незабвенного друга. По приезде в Бенарес Альфред прежде всего поспешил к Ковиндасами. С согласия факира опыты продолжались еженедельно и были все одинаково удачны. Альфред более не сомневался в возможности сношения нашего мира с невидимым. Все, что он узнал через Ковиндасами, вполне совпадало с показаниями Гассана и с тем, чего удалось добиться Генриху. Приписывать это поразительное совпадение простой случайности было бы нелепо, – более того, сумасбродно. В общем, Альфреду удалось выяснить следующее пункты: прежде всего год и день, когда он должен был найти своего сына. Затем самое место, где он будет, перед тем, когда найдет Эммануила. Согласно показаниям Гассана и Ковиндасами, он должен был перейти в этот день через Элондглетчер по направлению к каменному выступу. Там ему предстояло встретить человека со шрамом, того самого, с которым он должен был предварительно познакомиться в Венеции. Все это неоднократно повторялось и подтверждалось как Гассаном, так и Ковиндасами, но более обстоятельных разъяснений Альфреду не удалось добиться, как он ни просил, как ни настаивал. Самому же ему было, конечно, трудно уловить какую-нибудь определенную связь в поименованных событиях.

Напрасно пытался Альфред пополнить собранные им сведения более обстоятельными показаниями из других источников. Мир духов упорно отказывал ему и подробных сообщениях, и каждый раз, как он прибегал к посредничеству факиров, видения обрывались на «белой горе, которая исчезала в непроницаемом тумане. За этой неизменной завесой скрывалось дальнейшее будущее. Только одно обстоятельство не утаивалось: в тот день, когда Альфред должен был очутиться на «белой горе», ему неминуемо предстояла большая опасность, от которой его и предостерегали факиры. Но могла ли пугать Альфреда опасность, которая являлась лишь проходящим препятствием к свиданию с Эммануилом. Ему было обещало, что он найдет своего сына и это обещание стало для него как бы догматом: раз что предстоявшая ему неотвратимая опасность не устраняла возможности желанного свидания с Эммануилом, то она представлялась ему только очистительным подвигом, которым он должен был окупить счастье найти своего сына. Такова была воля судьбы, и он покорился ей.

С одной мыслью не мог примириться Альфред: его страшила перспектива мучительной неизвестности в продолжение стольких лет. За что же, наконец, был обречен Эммануил пронести лучшие годы своей жизни вдали от любящего отца. Граф был решительно не в состоянии поверить возможности такого жестокого предопределения судьбы. Разрешить этот вопрос, возможно, было не иначе, как путем проверки собранных им показаний, а для этого оставался только один исход – проверить действием собственной силы все то, чего ему удалось добиться благодаря таинственной силе, которой располагали другие. До сих пор Альфред изучал индийскую мистику исключительно с внешней стороны, т. е. ему была более или менее известна только та часть ее, которая не сокрыта от большинства, а наоборот даже предается гласности через посредничество факиров, в роде Ковиндасами, на обязанности которых лежит поддерживать в народе почитание священников-браминов. Что же касается до высшего учения, которое сохраняется в тайне, то оно было еще совершенно незнакомо Альфреду. Познать высшее учение браминов – значило проникнуть в самый храм, а это было немыслимо. Граф знал, что брамины, пользующееся почти идолопоклонническим почитанием народа, издавна славятся обладанием совсем особых сил, о которых он и понятия не имел. Вот они то и были необходимы ему. Однако все попытки, все усилия ни к чему не повели. Малейшее разоблачение тайн, вверенных только посвященным, считается профанацией высшего учения, на которую не отваживается, ни один священник.

Даже и в самой среде браминов строго соблюдается иерархическое разграничение прав. Полного посвящения удостойсв. Имея только самые лучшие чины касты, которые свято хранят вверенные им тайны от остальных священствующих лип. Повышение же в степени иерархии дается не иначе, как в виде заслуженной награды тому, кто, после долголетних испытаний, оказывается достойным блюстителем таинств высшего учения.

Альфред неоднократно наводил справки о причинах, в силу которых верховное учение браминов обставляется такой таинственностью, и почти все ответы гласили одно и то же. По общему отзыву сведущих лиц, высшее учение браминов не может и не должно быть доступно массе, потому что оно полно тайн, касающихся магических способностей человека, которые могут быть обоюдоострым оружием. Это необъяснимое свойство человека легко может быть поводом к самым ужасным злоупотреблениям, крайне опасным для общества своими последствиями.

Однажды Альфреду довелось беседовать об этом предмете с одним из старших адептов учения браминов. По его словам, человек, обладающей магическими способностями, может быть, – выражаясь нашим христианским языком, – или ангелом, или демоном. Первым, если у него есть этическая основа, последним, – если у него таковой нет. Вся задача брамина сводится к тому, чтобы годами испытывать в своем ученике эту этическую основу, и только заручившись неоспоримым доказательством схожести испытуемого, он, может, посвятит его в тайны высшего учения. Ни один король, ни один император не может быть избавлен от суровой школы испытаний, через которые должен пройти всякий агент перед посвящением. Таковы были в общих чертах сведения, которые адепт сообщил Альфреду касательно высшего учения. Следуя первому впечатлению, граф несколько усомнился в их точности. Он усмотрел в словах своего собеседника много преувеличенного, много напускной важности. Но затем, когда адепт привел ему примеры из европейской истории средних веков, то он не мог не согласиться с ним. Уж и тогда, в средние века, различали черную и белую магию и наряду с магическими чудесами святых признавали существование колдуний, а подобного рода верования разве не служат историческим доказательством невозможности посвящать народ в таинственные явления подобного рода. По стопам адепта, европейская культура только выиграла от того, что майя удалена была с горизонта человеческого Ведения, каковы бы ни были средства, которые пускались в ход, чтобы истреблять последователей этой науки. В Индии же, наоборот, это зло предотвращено кастовым устройством.

– Знание есть, несомненно, сила, – пояснил адепт; – истина эта подтверждается вашей европейской цивилизацией. Но она же указывает и на другую истину, а именно, что знание без этической основы является лишь орудием индивидуального эгоизма и началом злоупотреблений, которые влекут за собой социальное зло. Само собой разумеется, что если всякое знание есть сила, то знание магических тайн дает совсем особую силу, которая может быть вверена только святому или, по меньшей мере, человеку, близкому к святости. Вот что дает браминам право обставлять высшее учение той таинственностью, в которой нас упрекают. На обязанности наших священников лежит поддерживать традиции касты из поколения в поколение. К священному призванию браминов стремятся все ученики, но большинству их, в том числе Ковиндасами и его товарищам, доступны только низшие степени иерархии, так что, по мере повышения, число священствующих лиц постепенно убывает. Чем выше степень, тем меньше членов, чем ближе адепт к полному посвящению, тем суровее испытания и высшего знания удостаиваются только единицы. Такой святой, т. е. человек с высшей организацией, составляет крайне редкое явление. Как было тысячу лет тому назад, так оно и теперь и так нее будет во все времена, и именно в силу того, что у нас с такой точностью намечен путь к высшей степени человеческого совершенства, в самой культуре нашей немыслимы те колебания и противоречия, о которых гласит история европейской культуры.

– Наша культура направлена к совсем иной цели – возразил Альфред – не единичных личностей развивать до степени сверх человеческого совершенства, а равномерно поднять уровень развития народных масс.

– Это прекрасная цель – перебил адепт, – но на деле вам никогда не удастся достигнуть ее. Сравните нашу чернь с вашей, какой она проявила себя во всех исторических событиях.

При последних словах адепта, Альфред невольно смутился, сознавая невозможность возражения, и только выразил мысль, что выполнить сложный план европейской культуры – во всяком случай дело будущего, но и с этим адепт не согласился:

– Природа сама по себе аристократична, стало быть, всякая демократическая культура до известной степени противоестественна, ибо противоречит самой природе. Понятно, что народы стремятся свергнуть с себя иго родовой, а тем паче денежной аристократии. Но речь не в этой борьба, а в том, что ваши народы отрицают аристократию вообще, я разумею аристократизм природы, ума и сердца, тот аристократизм, который является единственным двигателем настоящего прогресса. Они ведь и его не хотят признавать.

Беседа с адептом настолько заинтересовала Альфреда, что он решил при первой возможности возобновить свидание с индусом. Граф весь отдался изучению индуской религии, в особенности же буддизма, этой старейшей из всех религий земного шара: последователи ее составляют четвертую часть всего человечества. В воображении Альфреда живо рисовался образ королевского сына Сакиямуни, учение которого проникнуто таким величием. Оно существенно отличается от наших философских систем одной очень важной особенностью: этика не составляет в нем чисто внешней принадлежности, а если можно так выразиться, исходить из самой сути учения и сливается с метафизикой в одно неразрывное целое. Но Альфреда отталкивала грубая оболочка догматического суеверия, за которой сокрыта была сущность буддизма. Он задавал себе вопрос, действительно ли тенденция этого учения, состоящая в отграничении от всего мирского, может безнаказанно поработить образ мышления миллионов людей. В условиях, которыми обставлено положение Индии, он нашел отрицательный ответ на этот вопрос. В самом деле, народ очень благородный в корню, но до сих пор они не выходили из-под ига завоевателей. В настоящее время над ними господствует европейское племя торгашей, которое поддерживает свою власть над государством со стомиллионным населением при помощи жалкой армии в шестьдесят тысяч человек. Такой народ как индусы может ли быть способен на самостоятельное развитие, может ли он собственными силами достигнуть степени европейской цивилизации, которая во всяком случае должна еще выработаться в настоящую культуру. Европа усвоила себе, по крайней мере, хоть одну из тех задач, которые должно разрешить человечество. Ей принадлежит прогресс естественных наук, предназначенных для улучшения материального благосостояния человека посредством извлечения практической пользы из сил природы. Ни о чем подобном Индия и понятая не имеет. Все, что в ней на лицо, заимствовано извне. Индусы – народ невежественный, находящейся даже в диком состоянии. Для них не существует понятая о слове: «развитие», которое начертано на знамени европейской культуры. Народ, отрешившийся от всего мирского, никогда не будет способен выполнить свои земные задачи. Индия никогда не будет независимой страной и никогда не сможет участвовать в работе мировой культуры. Социальное и политическое расслабление этого народа казалось Альфреду совершенно естественным следствием религии, проповедующей отрешение от мира. Владычество Англии над Ниццей представлялось ему жадной пиявкой, впившейся в страну и бесконечно высасывающей ее соки. Владычество это, конечно, не может быть прочно, потому что народ, вступивший в старческий возраст и бессильный перед своей страстью к завоеваниям, подобен колоссу на глиняных ногах, который слабеет по мере роста и неминуемо рухнет от первого толчка. Но что затем последует? Освободится ли вследствие этого Индия и станет ли способной на самостоятельное развитие? Ни в каком случае, ибо преемницей английского владычества явится Россия.

Короче сказать, индийское мировоззрение, возвеличенное до религии целого государства, лишило великий народ его доли участия в общей культуре. Отрешение от всего мирского и от собственной воли, – это такая же гибельная крайность, как и преследование мирских целей, в которое втягивает Европу грубый материализм. Отрешение от собственной волн, которым задается индийский аскет, не есть ли медленное самоубийство? А раз, что отрешение от воли становится мировой целью, то что же это такое, – как не само умерщвление божества.

Неужели же человек существует на земле для того, чтобы чуждаться ее и бежать своего земного назначения? Одна мысль эта казалась Альфреду нелепой, но он был уверен в то же время, что достигнуть нормальной культуры возможно не иначе, как придерживаясь золотой середины между отрешением от мира и преследованием мирских целей. Закон развития заповедала сама природа во всех своих проявлениях: в истории неба, в истории образования нашей планеты, наконец, в прогрессивном ходе развития как растительного, так и животного царства. Раз, что все предшествующие человеку ступени творчества подлежат закону развития, то может ли быть изъято из этого общего правила само человечество? Неужели же природа создала человека совершеннее всех остальных тварей и расширила рамки его сознания только для того, чтобы сложить свое оружие и, подобно Пенелопе, уничтожать ночью ту ткань, которая соткана была в течении дня? Этого не может быть. Принцип отрешения от воли уничтожает существование человечества, не говоря уже о той задаче, которая возложена на него. Хотя бы даже феномен планетной жизни и был упразднен принципом человеческого отрешения от воли, то к чему бы это привело? Может ли природа выиграть от того, что земля станет позорной ареной исключительно только животной жизни? Возможно ли предположить, что природа не направит свои силы к тому, чтобы воссоздаст утраченный член, и она, конечно, вернет его, тем вернее, что создала его сама. Не правильнее ли было бы воспользоваться последней достигнутой ступенью как переходом к последующему развитию? И так, стало быть, аскетизм с его последствиями приводит к полнейшему абсурду, что и является лучшим доказательством неправильности самой идеи этого учения. Мыслимо ли, чтобы природа создала человека без всяких дальнейших целей. Созданием человека не может завершиться ход земного развития. Оно может быть лишь переходной статьей к дальнейшему совершенствованию.

Чем больше Альфред вникал в сущность буддизма, тем очевиднее становилась для него нецелесообразность этого учения в применении к ходу мировой культуры. Он твердо верил, что на нашей земле явятся со временем лучшие формы бытия, более совершенные образы, чем человеческий. Всякое совершенствование в ходе вселенной неразлучно с прогрессом культуры, а мыслим ли прогресс культуры при отрешении от всего мирского? Разумеется, нет; – так, по крайней мере, казалось Альфреду. Ни индийский аскетизм, ни европейский материализм не могут способствовать успешному достижению целей природы. Только в равновесии этих двух начал может быть найден ответ на мировой вопрос, подобно тому, как круговое вращение планет по орбите обусловливается равновесием центробежных и центростремительных сил.

Таков был вывод, к которому пришел Альфред путем долгих размышлений. На поддержку со стороны брамина в этом направлении он не надеялся, потому что считал его вообще неспособным на суждение правильное и свободное от предвзятого религиозного мировоззрения. Так как религиозный догмат был для индуса неприкосновенен, то следовательно и всякий сознательный анализ был ему недоступен. Для пессимиста-индуса мир есть нечто, что недолжно существовать. Тогда как для пессимиста-европейца мир есть нечто, что не должно существовать таким, каким существует. Брамин стремится не излечить больной член, а отсечь его. Весь вопрос в том, действительно ли необходимы такие крутые меры, как отрешение от воли, или же болезнь может быть устранена иными менее сильными средствами. Мир по существу своему не может быть так дурен, чтобы не поддавался улучшению. Обратное этому понятию могут отстаивать материалисты, а никак не те, которые веруют в Браму или в Бога христиан. Иначе, вина должна была бы пасть на верховных существ.

Альфред усматривал некоторое противоречие также и в самом стремлении к мистицизму, которым проникнуты все индуские священники. Традиции высшего учения, поддерживаемые в среде браминов, сами по себе не могут же быть конечной целью буддизма. Невозможность воспользоваться высшим знанием для общественного блага и самая таинственность, которой обставлено высшее учение, придают ему характер непроизводительного достояния, приносящего только личную выгоду обладателям тайн буддизма. К чему же, спрашивается, сводится эта личная выгода? Альфред останавливался на этом вопросе, потому что надеялся извлечь из него практическую пользу для себя, для достижения своей заветной цели – выяснить судьбу маленького Эммануила.

Для того, чтобы выяснить этот вопрос, граф опять навестил брамина спустя некоторое время. Индус очень радушно встретил своего гостя и повел его в тенистую манговую[2] рощу, прилегавшую к храму.

Воспользовавшись первым представившимся предлогом, Альфред возобновил разговор об учении браминов.

– Мне хотелось бы выяснить один очень интересный для меня вопрос, – начал он, обращаясь к адепту. – Раз, что знание, которым обладают высшие чины вашей касты, должно сохраняться втайне и следовательно не может служить на пользу общественную, то, стало быть, и передача этого знания посвящаемым имеет конечной целью только личную выгоду самих браминов. Но ведь согласно тенденции индуской религии, знание ваше не может быть применимо к достижению мирских целей, а потому интересно знать, какую же именно личную цель могут иметь в виду те, которые подвергают себя долголетним тяжелым испытаниям для того, чтобы добиться высшего знания?

– Вот видишь ли, сын мой, – возразил священник, – ты совершенно прав. Брамины далеки мирских целей. Их единственной и неизменной целью является стремление к Нирване. Миновать сферу воплощений, отрешиться от земного бытия, выработать в себе свое «я» и опять соединиться с Брамой, – вот к чему сводятся все стремления браминов. Осуществить же их возможно не иначе, как умертвив в самом себе свободную живую волю. Вот к этому-то и стремится всякий адепт, и вот ради чего мы подвергаем себя тяжелым лишениям, жертвам и испытаниям.

– Но каким же образом могут способствовать достижению подобной цели мистические знания? – не без удивления спросил Альфред.

– Да они ничем и не способствуют, – пояснил адепт. – Знания эти – ничто иное, как сам собой возникающий результат нашего стремления уподобиться Браме. Чем ближе мы к цели, тем явственнее должно сказываться в нас существо Брамы, лежащее в основе всего. Оно должно светиться в нас, подобно тому, как светится солнце сквозь утренний туман. Рассеять туман и дать полный простор лучезарному свету, – эта великая задача может быть разрешена только путем умерщвления личной воли. Чем явственнее сказывается в нас существо Брамы, тем легче мы воспринимаем силы и знания, от него исходящие. Отсюда ясно, что нельзя усвоить себе это знание путем изучения, подобно тому как усваивается в школах ваша европейская мудрость. Оно может быть выработано лишь жизнью. Ваша философия – дело ума; наша же есть дело сердца. Вы изучаете философии, а мы вырабатываем ее жизнью. Ученик не может ни заимствовать, ни воспринять ее от нас. Он должен сам познать и усвоить ее себе, должен, если можно так выразиться, обрести ее в своем собственном сердце.

– Но в таком случае – возразил Альфред, – если ученик должен быть направлен на безусловно правильный путь, то почему же ему до такой степени осложняют его задачу?

– Наоборот – поспешил пояснить адепт – не только не осложняют, но даже всячески облегчают ее. Ученику указывают тот путь, по которому он должен следовать, мало того – обозначаются все ступени, которые он должен пройти. Но дело в том, что путь этот для него неизбежен, а сопряженный с ним трудности являются неотвратимым средством для достижения конечной цели. Кто умеет стремиться к цели, тот должен уметь также и подчиняться тем средствам, которыми достигается эта цель. Зато всякий, стремящийся к посвящению, щедро награждается за тяжелые лишения и не только по достижению конечной цели, но и на всем пути своего долгого странствования. Он с каждым шагом все более и более чувствует свою близость к Браме. По мере же отрешения от всего мирского, он приобретает способности, которые с избытком вознаграждают его за все утраченное. Связанные с ними знания составляют лишь внешнюю оболочку нового приобретения, самая же суть его заключается в магических способностях.

– Я должен сказать – оговорился Альфред, – что мне, в сущности, очень мало знаком вопрос о тех необычайных способностях, которые приписываются браминам. Но мне кажется, что, если в основе всех нас действительно лежит верховное существо Брамы, то и самые магические способности, хотя бы и скрытые, должны быть, тем не менее, присущи всякому человеку. Думаю, что я не ошибаюсь и, откровенно говоря, не могу понять, почему эту таинственную силу возможно приобрести только в Индии. Что до меня касается, то я усматриваю сродство между способностями любого индийского адепта и теми, которые и в Европе признаются, или, по меньшей мере, признавались мистическими. В средние века мистика получила у нас двоякое направление: она разделилась на белую и черную магию. В новейшее же время эта отрасль стала известна под названием сомнамбулизма.

– Ты опять-таки прав, – заметил адепт, – то, что живет в каждом человеке, т. е. Брама, может быть в каждом и вызвано. Сродство, о котором ты говоришь, несомненно, существует, но это есть только сродство. В самой же степени способностей различие весьма велико, а еще значительнее оно между вызывающими средствами, равно как и способами применения, нашими и теми, которые приняты у вас. Ваши сомнамбулы являются лишь орудием в руках магнетизеров, от которых они зависят целиком. Брамины же в таковых не нуждаются. Они сами себя повергают в то состояние, в котором человек получает способности провидения и высшего знания, сохраняя при этом свою свободу. Правда, что и у вас существует нечто родственное этому состоянию, так называемый самопроизвольный сомнамбулизм, который возникает сам собой в различных состояниях более или менее болезненного свойства. Но именно в силу того, что он зарождается при таких условиях, самое проявление его не может иметь значения непосредственного явления. Наш сомнамбулизм – если уж мы будем так выражаться – совсем другого рода. Он проявляется при совершенно здоровом состоянии организма с подавленными чувственными инстинктами. Нам не нужны ни магнетизеры, ни способствующая болезни. Отсюда ближайшим образом следует очень важное различие, состоящее в том, что способности, которые проявляются у мистика-европейца только невольно и бессознательно, у нас, наоборот, вполне произвольны и сознательны. Ваш сомнамбул должен предварительно лишиться своего земного сознания для того, чтобы приобрести мистическое, потому что оба эти вида сознания совпадать не могут, а должны сменяться один другим. Мы же, наоборот, не только совершенно вольны в своем мистическом сознании, но далее можем владеть им одновременно с земным, причем одно несколько не мешает другому. Я говорю, разумеется, о тех адептах, которые дошли уже до одной из высших ступеней мудрости. Мы хотим преобразовать в нормальные явления все то, чем проявляются способности ваш их сомнамбул лишь в анормальном и исключительном состоянии. Цель наша сводится к тому, чтобы пользоваться сверхчувственными способностями совершенно произвольно и притом без малейшего ущерба для чувственного сознания.

– Это действительно цель, достойная истинного мудреца! – воскликнул Альдред. Но вот чего я все-таки не могу понять: раз, что брамины властны сознательно пользоваться сверхчувственными способностями, то какая же может быть связь между этой силой и стремлением к Нирване?

– Связь очень простая: сила, дающая возможность одновременно владеть как земным, так и сверхчувственным сознанием, является прямым следствием стремления к Нирване. Сама по себе, с точки зрения преследующих мирских целей, сила эта, разумеется, не может иметь никакой цены, но для нас она имеет большое значение, как очевидный признак преуспеяния на пути, ведущем к соединению с Брамой.

Альфред не вполне разделял толкование брамина. Путем последовательных рассуждений он дошел до одного пункта, который отвлек его в сторону. Понятие о магических способностях, как о непосредственном следствии постепенного единения с Брамой, представлялось ему лишь догматическим пунктом, на который он не сдавался, но в то же время решил не распространяться о своих личных убеждениях по этому поводу. Альфреду казалось не менее правильным и другое толкование, согласно которому человеческая душа есть индивидуальное существо. Исходя из этого понятия, он пришел к заключению, что сверхчувственные способности человека исходят из его души, но само собой разумеется, из той души, которая существует вне нашего нормального сознания. По поводу этого вывода Альфред невольно подумал о Генрихе, который с такой точностью определил обе стороны мистических исследований, наименовав их общением загробного мира с нашим и нашего с загробным. Для исследования этого последнего вопроса Моргоф считал необходимым изучение сомнамбулизма, на что неоднократно указывал Альфреду и был, очевидно, совершенно прав. Как интересен был бы разговор с индийским, если бы Генрих мог принять в нем участие, – подумал граф. Брамин встретил бы в нем смелого противника, с которым не так-то легко было бы справиться. Альфред же, за неимением основательных знаний по этому предмету, вынужден был, отмалчиваться, потому что дальнейшая беседа на эту же тему неминуемо повлекла бы за собой спор о пантеизме и индивидуализме, а вместе с тем и протест против догматического толкования браминов. Подобного рода спор, в конце концов, не привел бы ни к какому выводу. За невозможностью продолжать разговор в том же направлении, граф только упомянул о том определении, которое давал Моргоф мистической задаче человечества и тут же попросил брамина не отказать ему в поучениях касательно возможности и полезности общения с духами.

– Для того, чтобы разъяснить себе этот вопрос – начал индус, – я возьму наглядный пример в лице Ковиндасами, которого ты видел. Он, во всяком случае, из наших, хоть и не принадлежит к высшим степеням касты. Мы не отрицаем тех чудесных явлений, свидетелем которых тебе довелось быть и которым ваши ученые дали наименование простого суеверия.

Но назначение брамина состоит не в том, чтобы совершенствоваться в данном направлении и мало-помалу стать бессознательным орудием для общения отошедших с живущими. В том состоянии, в котором находится факир во время сеанса, он не в силах предотвратить явления, хотя бы даже с ними и был сопряжен для него существенный вред. Опасности этой его подвергает отсутствие воли. Мы же вовсе не желаем предоставлять миру духов какую бы то ни было власть над нами по той простой причине, что стремимся сами проникнуть в загробный мир, а не отошедших приблизить к нашему миру. Раз, что мы можем достигнуть несравненно большего, то чего же ради нам ограничиваться теми способностями, которыми обладает Ковиндасами? Бессмертие человека для нас и так не подлежит сомнению, и стало быть, добиваться подтверждения от самих отошедших надобности никакой нет. Они не могут сказать нам ничего такого, чего мы сами не могли бы узнать, повергая себя в состояние, подобное тому, в котором находятся они сами. При этом мы, брамины, никаким образом не можем быть введены в заблуждение, от чего не гарантирован ни один некромант.

– Тем не менее – возразил Альфред – мне кажется, что для нас, европейцев, некромантия представляет вопрос очень большой важности. Она является единственным средством для того, чтобы воскресить несуществующую больше веру в бессмертие человеческой души. Религиозными догматами, равно как и философскими основами достигнуть этого не удается и, стало быть, остается только надежда на очевидное и наглядное доказательство. Я сам искал такого рода осязательных доказательств в этом направлении и думаю, что нашел их благодаря Ковиндасами.

– В этом я нисколько не сомневаюсь – заметил адепт – и скажу даже, что не европейцы, которые смотрят на факиров как на обманщиков, сами выдают подобным взглядом свое невежество в этой области.

Альфред воспользовался этим разговором, для того, чтобы приступить к вопросу, который ему надо было выяснить:

– Что до меня касается, – пояснил он адепту, – то я имею в виду еще чисто личную цель.

– Я так и думал, – возразил индус. – К нам большей частью обращаются именно с подобными просьбами.

– Вот моя история в нескольких словах, – начал Альфред; – я любил одну молодую девушку, которая умерла самым ужасным образом. Затем был у меня также друг, к которому я привязался всем сердцем, но и он пал жертвой жестокой судьбы. Этих двух отошедших мне хотелось видеть, и если не ошибаюсь, то я действительно и добился своей цели на сеансах с Ковиндасами. Но вот о чем речь: У меня есть ребенок – сын той, которую я любил. По непостижимому стечению обстоятельств, малютка пропал бесследно, и до сих пор все розыски были напрасны. Теперь я стремлюсь к одному – вознаградить себя за потерянное время и как можно скорей вступить в права отца, а между тем, судя по разъяснениям, которых мне удалось добиться по этому поводу, мечта моя осуществится только по прошествии многих, многих лет. Таковы были предсказания Ковиндасами и некоторых других, в том числе одного факира в Каире. Таково же было и сообщение, которое я получил от своего покойного друга, еще при его жизни.

– Это совпадение является лучшим доказательством достоверности предсказаний, – заметил адепт – и ты напрасно стремишься сократить назначенное время. Тебе надлежать выждать, пока свершится судьба твоего ребенка и твоя.

– Так что, стало быть, и из браминов никто не мог бы сообщить мне более удовлетворительных сведений? – поспешил осведомиться Альфред.

– Напротив, – пояснил индус, – могли бы многие, но ни один не сделал бы этого, – потому что желание улучшить судьбу твоего ребенка, или твою, – принесло бы тебе только вред.

– Однако, не утешительное же это учение, – досадливо возразил Альфред; – по-видимому оно ничем не отличается от турецкого фатализма, или иначе «кисмета».

– Ты ошибаешься, – заметил адепт. – Понятием о «кисмете» определяется внешняя власть над существом человека. По нашему же индийскому учению, судьба, или что тоже, «карма», лежит, наоборот, в нас самих. Твоя земная судьба, твоя «карма», какова бы она ни была, предназначена самим тобою, твоим образом действий в предшествовавшей жизни. Все, что выпадает на твою долю, есть ничто иное, как следствие тех причин, которые ты сам установил, и следствия эти изменению не подлежат. Этому закону подлежишь как ты, так и твой ребенок. Покоряться своей «карме» – вот в чем состоит наша единственная земная задача. Покоряться с терпением – вот единственное средство, для того, чтобы стяжать себе лучшую судьбу после ожидающего нас ближайшего воплощения. Отсюда ясно, что ни один брамин не решился бы сообщить тебе сокрытых, хоть и более удовлетворительных сведений, из опасения повредить тебе.

– А если бы, напр., – оговорился-Альфред, – я сам решился сделаться учеником которого-нибудь из браминов, если бы я отважился на тяжелые испытания, достиг бы в конце концов звания брамина, и, стало быть, обладал бы средствами найти своего ребенка, – неужели же я и тогда не имел бы права на это?

– Ты никогда не сделался бы брамином – уверенно возразил адепт, – потому что для этого требуется полное отрешение от всяких земных желаний, как по отношению к самому себе, так и по отношению к близким и любимым. Если бы ты был брамином, то, из любви к своему ребенку, отказался бы от стремления изменить его судьбу.

– Как! – воскликнул Альфред, – если бы я знал, что мой ребенок бедствует и в то же время был бы в состоянии помочь, дав ему те права, которые принадлежат ему от рождения, то неужели же при всем том я оставил бы его в нужде? Никогда!

– Поверь, что так, – спокойно произнес индус. – Но предварительно ты должен был бы проникнуться сознанием неотвратимости его горькой доли, потому что такова, стало быть, его судьба. А раз, что ты сознал бы это, то вместе с тем, разумеется, и не захотел бы лишить его этого преимущества.

В толкование адепта было много такого, что не удовлетворяло Альфреда. Он несколько разочаровался в учении браминов, которое, при всей своей неоспоримой последовательности, отталкивало его неумолимостью, леденящей человеческую душу. Принять это учение Альфред был бы, во всяком случае, не в состоянии, не говоря уже о догматической основе, которой он не мог разделять. Раз, что самый этический принцип был поколеблен догматом, а догматическая логика шла в разрез с логикой его сердца, то этого было достаточно, чтобы заставить графа отказаться от подобного воззрения. В ту самую минуту, когда адепт с непреклонным спокойствием толковал ему положение браминов о судьбе, он невольно сопоставил мысленно религию Будды с учением Спасителя, которое представилось ему теперь во всей своей недосягаемой высоте.

– А все же мне не верится – продолжал утверждать Альфред, что я мог бы так поступать в силу чего бы то ни было, и будь у меня возможность изменить судьбу своего сына, то я, конечно, воспользовался бы ею.

– Значит – возразил адепт – твоя любовь свелась бы только к заботам о земной жизни твоего ребенка, и такое отношение было бы доказательством твоей недальновидности. Повторяю, что ты поступал бы так, как я сказал.

– Если бы я теперь сообщил тебе свое решение сделаться твоим учеником – пояснил Альфред – то ты, конечно, заподозрил бы меня в намерении со временем воспользоваться высшим знанием для блага моего ребенка и, вероятно, отказался бы быть моим учителем, тем более, что я не стал бы оспаривать твоего подозрения?

– Нисколько – уверенно возразил индус – напрасно ты думаешь, что я отказался бы быть твоим учителем. Это не представило бы никакой опасности для меня, потому что возможен был бы только двоякий исход ты или вовсе не усвоил бы себе высшего знания и, стало быть, лишен был бы возможности применить его к чему бы то ни было, или же усвоил бы себе его, и конечно, не захотел бы воспользоваться им по той простой причине, что в последнем случае, ты был бы, разумеется, дальновиднее в своей любви к ребенку и имел бы в виду главным образом его будущее благо, а не настоящее.

– Вот что мне хотелось бы еще выяснить – продолжал Альфред. – Если брамины далеки всяких мирских целей, если им недоступно стремление создать себе счастливую жизнь на земле, то каким же образом они могут помышлять о лучшей доли при перевоплощении? Если правильной земной жизнью мы можем стяжать себе лучшую судьбу в будущем, то ведь это одно не может же быть главной целью учения религии, в основе которой лежит отрешение от всего мирского.

– Да это и не составляет цели религии и является лишь следствием нашего учения – пояснил адепт. – Главная и обязательно метафизическая цель этической жизни сводится к тому, чтобы сократить длинный ряд воплощений путем извлечения возможно большей пользы из каждого единичного рождения. Достигнуть одной из самых высоких ступеней развития, которая при ближайшем воплощении показалась бы нам еще крайне низкой, и таким образом пройти весь ход развития, постепенно поднимаясь по восходящей лестнице, вот какова цель мудреца. Кто так поступаете, и кому удастся последовательно подниматься на всем пути странствования, не оступившись ни разу, ни разу не спустившись на низшую ступень, тот и завершите всех скорее ряд воплощений, а затем погрузится в Нирвану. Представь себе растение с нормальной быстротой роста, как изображение человека с его нормальной способностью к прогрессу – впрочем, я могу объяснить тебе это еще короче. Видел ли ты, как Ковиндасами искусственно выращивает растения из обыкновенных семян?

– Видел и неоднократно – поспешил ответить Альфред. – Я сам однажды наполнил горшок с землей, посадил в него Семя, пометив его предварительно надрезом. Семени я Ковиндасами не показал. Вот как произошел самый опыт: факир сел тут же рядом и протянул руки над горшком, наполненным землей. По прошествии двух часов я заметил показавшиеся над землей ростки, а затем я своими глазами увидел, как растение выросло, дало ветви и, наконец, плоды. Это были яблоки, которые я попробовал, причем нашел вкус их совершенно нормальным. У самого же корня оказалась уцелевшей семенная оболочка с надрезом[3].

– Вот об этом-то я и говорил – пояснил адепт. – Подобно тому, как Ковиндасами искусственно ускорил рост семени, так и мудрец ускоряет свое совершенствование этической жизнью, оставляя других далеко за собой. В психологической области – он то же, что посаженное тобою семя в области растительного царства.

– Мне понятно это сравнение, но не самая суть дела, – возразил Альфред.

– Видишь ли – продолжал адепт – Ведь это очень просто. Возьми для примера хоть самого себя. Не с такого ли же сокращенного растительного процесса началось и твое собственное нынешнее бытие? Ты сам разве не прошел еще в утробе матери в сокращенном виде весь ряд ступеней последовательная развития твоих предков от самого царства животных? Не переложил ли ты еще, будучи ребенком, историю развития человечества?

– Положим, что так – отозвался Альфред. – Но ведь ребенку, находящемуся еще в утробе матери, только потому и присуща способность воспроизведения, что он раньше уже прошел через предшествовавшую ступень и притом с нормальной быстротой. С этим должен согласиться и любой буддист. Брамин же хочет достигнуть ступени, которая принадлежит только человеку будущего. Откуда в нем такая способность?

– Твое возражение довольно остроумно, но ответить на него легко, – заметил адепт. – Зародыш развит, ведущий к ступени, которая принадлежит человеку будущего, и даже к единению с Брамой, уже и теперь лежит в нас самих. Растительная же сила этого зародыша не исчерпывается созданием человека.

В нас кроются задатки способности достигнуть высших ступеней, и вся речь в том, чтобы развить эту способность. Развиться же она может только в том случае, если мы устраним препятствие, которое может остановить действие ее растительной силы на достигнутой степени и таким образом затормозить дальнейший ход совершенствования. Препятствие это есть ничто иное, как земные влечения. Стоит только подавить их в себе, и упомянутая растительная сила опять воспрянет, а как скоро мы окончательно отрешимся от всяких земных влечений, то тем самым и будет вызван ускоренный рост нашей души, подобно тому как ускоряется рост дерева, у которого подрезаны нижние сучья.

Альфред был поражен смелостью рассуждений брамина. Исторический прогресс человечества, эта высшая идея, до которой поднялась европейская культура, съеживалась во что-то жалкое и ничтожное перед конечным стремлением индусских мудрецов. Олицетворить историческое будущее в единичных существах, или иначе возложить на человека сложную задачу ускоренного развитая и преждевременного достижения того совершенства, которое будет усвоено человечеством лишь в будущем, – такая мысль Альфреду и в голову никогда не приходила. Он невольно дивился безумной смелости подобного стремления браминов, но, тем не менее, не мог сочувствовать их мудрости и усматривал в ней какое-то насилие. Для графа не подлежало сомнению, что всякая ступень развития должна быть пройдена и пережита нормальным путем. По его понятиям всякое приобретенное достояние следует предварительно упрочить за собой, а затем уже стремиться к дальнейшему. Наша задача не может состоять в том, чтобы слить в одно – работу нескольких воплощений и таким образом как бы промчаться через предназначенное пространство вместо того, чтобы пройти его не торопясь. Подобное стремление понятно, как следствие религии, которая сразу предписывает человеку конечную и высшую цель – уподобление божеству. Но таким безумно смелым напором вперед – цели этой достигнуть нельзя. Как жизненная цель единичных личностей, подобное стремление еще возможно, но для народных масс это положительно утопия. Главная забота государственных правителей сводится к медленному, но постоянному развитию общенародной культуры и, но мнению Альфреда, наша европейская культура грешит именно тем, что предоставляет преимущества каким-нибудь десяти тысячам избранных, тогда как бездействующая масса народа отстает, более того, целые слои населения оставляются в состоянии недостойном человека. Граф был убежден, что причина наших социальных зол кроется именно в той зияющей бездне, которая лежит между просвещенным меньшинством и невежественной массой.

Тем не менее, личность брамина, в которой олицетворялось высоко парящее стремление индусских мудрецов, внушала Альфреду чувство невольного благоговения. Перед ним стоял мудрец, отрешившийся от остального человечества, отступивший в сторону от мира и не принимавший участия в общей работе своего поколения. Подобное явление, во всяком случае, величественно, хоть, может быть, и достойно порицания.

Альфред целыми днями отдавался мыслям, на которые навел его брамин, что было, впрочем, вполне естественно, потому что и сам он отрешился уже от остального человечества и был, как бы устранен от всего мирского. Со времени смерти Мойделе и еще более со смерти друга, вся работа его ума, все его помыслы и чувства были, главным образом, обращены к миру невидимому. Для нашего же мира он словно умер и единственной нитью, связывавшей его с жизнью, была мысль об Эммануиле. Помимо этого ему больше нечего было ожидать от судьбы. Сам по себе он ничего не мог иметь против отрешения от мира. Раз, что личная жизнь для него кончилась, то понятно, что и свет ничего не потерял бы с его удалением.

Таким образом, слова брамина пали плодотворным семенем на подготовленную почву, и семя это неминуемо должно было пустить корни. К тому же присоединилась еще и болезненная мысль, которая давно и бесповоротно поработила Альфреда. Он был убежден, что все те, кого он любил, должны были пасть жертвой несчастья, причина которого лежала в нем самом. Ему казалось, что очередь дошла до Леоноры, единственной оставшейся из всех близких ему. Для того, чтобы спасти сестру, он должен был жить в разлуке с ней и, значит, отказаться даже от своей ближайшей задачи. При таких условиях жизнь становилась для него ничего не стоющей ношей, которую он принужден был нести, потому что не мог и не хотел избавиться от нее. Вот этот-то пробел в его существовании пополнился теперь благодаря разговору с брамином. В Альфреде созрело твердое решение не возвращаться на родину раньше указанного дня двадцатой годовщины со смерти Мойделе. Он непоколебимо верил, что именно тогда осуществится видение Гассана и будет найден Эммануил, а пока следовало чем-нибудь наполнить предстоящие долгие и тяжелые годы. Путешествовать по чужим краям в качестве туриста было эму не по вкусу. Весь его интерес сосредоточился на занятиях наукой, которая давно уже заинтересовала его сама по себе. Помимо субъективного интереса, она давно уж получила в его глазах большую цену с чисто объективной стороны. По определению Генриха, выбор мистики ограничивается двумя задачами. Из них Альфреду представлялась наиболее достойной внимания та, на которую напирал брамин, а именно, вопрос об общении нашего мира с загробным или, если можно так выразиться, о сращении нашего мира с невидимым. Хоть подобное стремление, по его мнению, и не соответствует целям природы и даже противоречит нашей земной задаче, но по отношению к нему самому, оно было, во всяком случае, вполне применимо. Судьба коротко подрезала ему крылья и для земного полета они не могли уже больше отрасти.

Всецело поглощенный своими мыслями, Альфред незаметно дошел до того места, где дорога, окаймленная малорослым кустарником, спускалась к реке. Он остановился и стал всматриваться в быстро катившиеся волны. В их равномерном, тихом журчании слышалось, словно течение времени, которое с каждой переживаемой минутой превращает настоящее в прошедшее. Так, минута за минутой постепенно уходило в вечность его собственное и всякое бытие. Граф подумал о многозначительном слове, которое произнес Будда, испуская дух: «Все скоротечно!» Такую же истину изрек позже и греческий философ Гераклид, выразивших в двух словах суть всего мирового процесса: «Все проходит!» пробормотал про себя Альфред. Сознание это не угнетало его. Ведь и его собственная жизнь была, значит, только преходящим бременем.

Медленно подвигаясь, граф дошел, наконец, до опушки леса. Здесь, вблизи одного источника, был расположен уединенный жилой дом. Усталый от жары, Альфред решился войти. Единственным обитателем жилища оказался один купец – магометанин; старик радушно приветствовал гостя на английском языке. Из последующего разговора выяснилось, что за несколько месяцев перед тем он схоронил свою жену и остался совсем одиноким на свете. С тех пор старик только и помышлял о том, чтобы уехать из Индию, исполнить священный долг поклонения гробу пророка, а затем провести остальную жизнь на своей родине, в Багдаде.

Альфред попросил позволения осмотреть дом внутри, на что хозяин тотчас же согласился; помещение оказалось не велико, но очень уютно устроено. Магометанин показал гостю все, что принадлежало к его собственности: небольшой участок леса, огород и прилегающий клочок земли; каково же было удивление старика, когда знатный иностранец в коротких словах предложил ему продать свою собственность. Предложение это пришлось купцу как нельзя более кстати. Он предъявил крайне скромные требования, так что продажа немедленно и состоялась, а несколько дней спустя, вновь приобретенная собственность была законным порядком утверждена за Альфредом.

По осмотру ближайшей к дому окрестности, оказалось, что он был в нескольких шагах от монастыря, в котором жил брамин. Альфред прошел лесом к берегу реки, которая медленно и неслышно текла в своем широком русле, словно боялась нарушить покой мудреца, готовившегося отрешиться от мира.

Прежде всего, граф позаботился о своем верном слуге Франце, который не мог привыкнуть к местному климату и хворал уже некоторое время; к его немалому удовольствию, Альфред предложил ему вернуться на родину, но как ни хотелось Францу воспользоваться этим предложением, а все же перспектива расстаться со своим барином сильно опечалила его, и он выпросил себе позволение остаться при графе, пока не найдется на его место другой, вполне надежный слуга.

Уступая настояниям Франца, Альфред нанял одного туземца, особенно рекомендованного ему. Этот новый слуга свободно говорил по-английски, был очень сведущ в кулинарном искусстве и хвалился далее совсем особыми заслугами: будто-бы один английский резидент, у которого он состоял на службе, очень ценил его как переводчика индийских книг и что, кроме того, ему случалось даже исполнять обязанности секретаря.

По пришествию нескольких недель, после формального ввода во владение, Альфред занялся устройством своего нового жилища, куда перевез и весь запас книг, приобретенных им с целью изучения индийской религии. Затем потребовалось еще несколько дней для того, чтобы написать письма на родину, а также и отправить все необходимые инструкции заведующему делами, в Вену. К этим бумагам Альфред присоединил на всякий случай и свое вполне оформленное духовное завещание, в котором наследницей его была утверждена Леонора. Францу же была назначена пенсия и, кроме того, граф обеспечил его постоянной должностью в замке Карлштейнов.

Когда все дела были приведены в порядок, граф снарядил в путь своего верного слугу. Проводив Франца до пристани, Альфред простился с ним на пароходе. Как завидовал он своему слуге, который не был лишен права вернуться на родину. Это была минута тяжелого искушения для графа, но он был непоколебим в своем решении остаться на чужбине добровольным изгнанником до поры до времени.

Альфред в последний раз горячо обнял своего слугу и, благословив его на дальний путь, поспешил удалиться из толпы, собравшейся на пристани. Выйдя на берег, он долго провожал взглядом отплывавший пароход, который быстро удалялся, направляясь к горизонту, и, наконец, совсем скрылся из глаз, оставив за собой тонкую струйку дыма, медленно поднявшуюся вверх. Когда исчез этот последний след, Альфреду стало жутко и страшно за самого себя. Отплывший пароход увез его верного слугу далеко на родину, а сам он был обречен отныне на долголетнее тяжелое одиночество.

XXI

Начиная эту главу, автор романа делает маленькую оговорку. Задавшись, прежде всего, целью изобразить действительность, он лишен возможности оградить идеальный кружок героев романа от всякого постороннего влияния и от столкновений с людьми другого разбора. Иначе рассказ принял бы характер пастушеской идиллии.

В этой главе читатель познакомится с новым лицом – человеком, резко отличающимся своим направлением от всех тех, которые появлялись в романе до сих пор; этот новый герой будет играть очень значительную и гнусную роль в последующей судьбе Альфреда.

Со времени описанных событий прошло восемнадцать лет. В Венском университете начался уже летний семестр и на этот раз особенно много слушателей привлек медицинский факультет, благодаря некоторым громким именам профессоров, которые пользовались большой известностью в медицинском мире.

В числе вновь записавшихся слушателей находился между прочим один студент, который во многих отношениях выделялся из среды своих товарищей. Это был некто Сомирский, человек приблизительно лет тридцати, свободно владевший польским языком и потому слышный за поляка. Будучи значительно старше остальных студентов, он, тем не менее, не только не чуждался их общества, но наоборот принимал самое живое участие во всяких собраниях, причем особенно заискивал в богатых молодых людях хорошего происхождения. Дело, разумеется, не обходилось без некоторой навязчивости, хотя в этом заискивании и нельзя было усмотреть каких бы то ни было корыстолюбивых целей, тем более, что Сомирский производил впечатление человека достаточного, и не пропускал ни одного случая, чтобы дать это понять незаметным образом. Что же касается до его зрелого возраста, то он объяснял это очень просто. Желая приобрести себе независимое положение для того, чтобы иметь возможность посвятить себя науке, к которой его непреодолимо влекло, он будто бы причислился предварительно к купеческому сословию и занялся коммерческими делами, что и потребовало несколько лишних лет.

Всегда тщательно одетый, Сомирский с виду был очень представителен. Во взгляде его маленьких бесцветных глаз ничего не выражалось. В них никогда не светился луч ясной радости или душевного настроения. Вследствие сильно поредевших волос, его высокий лоб особенно выделялся и придавал всему лицу интеллигентный вид. Только временами, когда что-нибудь возбуждало его интерес, взгляд несколько оживлялся, и он словно прислушивался или присматривался к тому, что происходило кругом. Особенно же это бросалось в глаза, когда речь заходила о разных частных обстоятельствах его товарищей. Подчас, когда Сомирскому случалось принимать участие в студенческих пирушках, в его речи, обыкновенно изысканной, прорывались очень резкие выражения, принятые в низшем сословии. Сметливый наблюдатель усмотрел бы в этом повод к подозрению касательно его прошлого и заключил бы, что подобную манеру выражаться он усвоил себе в силу многолетнего сообщества с людьми низшего сословия. Каждый раз, когда Сомирскому случалось ловить себя на неосторожном слове, он обращал свой промах в шутку и при этом вспоминал про свое житье бытие на Урале, где он провел несколько лет, будто бы занимаясь прибыльным рудным промыслом, благодаря чему приобрел состояние и обеспечил свою независимость. По его словам, он был в течение всего этого времени лишен сообщества образованных и воспитанных людей. Все это казалось вполне правдоподобно и студенты ни мало не смущались странными подчас выходками своего товарища. Сомирский усердно угощал молодежь, общее веселье росло и много дружеских отношений завязалось в горячую минуту, за бокалом вина.

В общем, Сомирский был очень любим своими товарищами. Никто не подозревал одной очень важной тайны в его жизни, которая обнаружилась только несколько лет спустя и то отчасти. Читатель же должен узнать ее раньше.

В прежде годы Сомирский действительно занимался короткое время коммерческими делами, но состояние свое он приобрел не разработкой руд на Урале, а просто на просто путем целого ряда обманов и мошенничеств; он сумел очень ловко удержать за собой большую часть бесчестно присвоенного себе состояния, не смотря на то, что подвергся уже раз наказанию по закону и был приговорен к ссылке в Сибирь и к работам в рудниках на шесть лет. На суде, однако же, не удалось вполне выяснить прошлое этого подозрительного человека, а его упорное сопротивление судебным дознаниям дало повод предполагать, что он, вероятно, и прежде бывал неоднократно замешан в разных преступлениях. Словом, Сомирский был, во всяком случае, крайне опасным человеком. Лишенный всякой нравственной основы, при исключительных умственных способностях, он направил все свое уменье на разные неблаговидные дела.

Он был сильно потрясен, когда его накрыли и наказали по закону, но сокрушался недолго, смекнув, что дело обошлось сравнительно очень благополучно, потому что, в случае если бы вышло наружу все его прошлое, то он неминуемо лишился бы свободы на всю жизнь. Отбыв несколько лет ссылки, он, при своей молодости, мог потом начать новую жизнь, с тем, разу мнется, чтобы впредь уж больше не попадаться. Судьба других ссыльных, как и его собственная, послужила для него хорошим уроком на будущее время; он ясно сознавал, что при нашем нынешнем общественном порядке пострадать может только тот, кто не умеет ловко обставлять свои дела, каковы бы они ни были. По его мнению, его собственная ошибка состояла именно в недостатке ловкости, и он дал себе слово больше не попадаться. Насколько легко попасться карманному вору, настолько же безопасен промысел крупного мошенника. Когда дело доходит до разоблачения подобного рода темных личностей, то оказывается зачастую, что, при всей своей неблагонадежности, они годами бывают приняты в лучших домах, благодаря светскому лоску и салонному образованно, которое обыкновенно предохраняет их от всяких подозрений. Сомирскому же этого было, разумеется, недостаточно. Помимо изысканных манер, он усвоил себе солидное образование и приобрел действительные знания, которые сами по себе, разумеется, не имели в его глазах никакой цены, а являлись лишь средством для достижения намеченной цели.

«Раз, что знание есть сила – говаривал он себе, – то, как бы ни было трудно усвоить его, следует, во что бы то ни стало, воспользоваться своими способностями и наверстать потерянное время, а затем уже позаботиться, конечно, и о том, чтобы ускользнуть от законных преследований».

Сомирский был совершенно чужд всякого честолюбию. Он добивался только одного: возможности жить в свое удовольствие и это прирожденное стремление, разумеется еще усилилось вследствие необходимости подчиняться тяжелым лишениям во время пребывания в Сибири. Все его помыслы были направлены к достижению намеченной цели. Прежде всего, его занимал вопрос, какого рода именно знания наиболее отвечали его требованиям; путем зрелых обсуждений он пришел к убеждению, что самым выгодным исходом представлялась профессия врача. К тому же она не требовала особенного труда. Ближайшей выгодой докторского призвания был, по мнению Сомирского, свободный доступ всюду, он нашел бы в любой стране широкое поле для деятельности при обеспеченном доходе. Кроме того, по мере практики, расширялся бы и круг знакомства, а вместе с тем явилась бы и возможность к разным предприятиям, которым, смотря по обстоятельствам, можно было бы всегда дать тот или другой оборот. Всякий врач зачастую бывает доверенным лицом своих пациентов, а потому ему легче чем кому либо проникнуть в частные и семейные обстоятельства и затем извлечь из этого ту или другую практическую пользу. Для Сомирского, который задался мыслью изощриться в преступлениях, самым главным условием было приобрести себе обеспеченное положение, изъятое от всяких подозрений. На медицинском поприще для достижения этой цели не требовалось много времени, так что имевшихся у него средств оказалось бы вполне достаточно на время занятий. Чем больше он обдумывал свой план, тем вернее рассчитывал на удачу.

Отбыв время ссылки, Сомирский поспешил выехать из России и отправился в Вену, где он усердно занялся медициной и вскоре опередил знаниями своих товарищей, что дало ему возможность быть им полезным и тем снискать себе их расположение.

Между прочим Сомирский очень сошелся с одним молодым человеком, неким Карлом Тидеманом, и всячески старался поддерживать знакомство с ним, не смотря на то, что он не выделялся ни богатством, ни знатностью. Это был очень скромный молодой человек, располагавший крайне ограниченными средствами. В силу необходимости возможно скорей обеспечить себе безбедное существование, он выбрал специальным предметом химию, которая представлялась ему самым верным источником дохода. Его требования были невелики: он удовольствовался бы скромной должностью аптекаря или в лучшем случае местом управляющего каким-нибудь химическим заводом. Только ближайшие друзья Тидемана знали, насколько он был не удовлетворен своей долей. Его влекло к другой отрасли науки, к философии, но за невозможностью посвятить себя изучению этого предмета в виду недостатка средств, ему волей неволей пришлось отказаться от своего призвания: primum vivere, deinde philosophari. В силу необходимости истратить все свое незначительное состояние за время занятий в университете, Тидеман был принужден пополнять свои средства к жизни, и занимался, между прочим, литературными работами. Отличительной чертой его характера была восторженная любовь к природе. Каждый свободный день посвящался обыкновенно прогулкам в Венском лесу, а локации проходили в странствованиях по живописным местностям его родины. Бродить по горам было для него высшим наслаждением, причем странствования свои он нашел обыкновение описывать и благодаря этим талантливым описаниям, стал в непродолжительном времени очень популярным писателем. Все, что выходило из под пера Тидемана, отличалось живой субъективной окраской его воззрений. В его воображении мир рисовался крайне своеобразно, что обусловливалось отчасти также и его склонностью к философии. Он не принадлежал к числу кабинетных философов и нуждался в живом созерцании, для того, чтобы мыслить. Порой, когда Тидеману, случалось, рано утром проходить по пустынной долине или обозревать с высоты горной вершины необъятный мир, который расстилался перед ним гигантским вопросительным знаком, он находил в этом созерцании не только эстетическое удовлетворение, но и обильную пищу для своих чисто-философских наблюдений. Ему казалось тогда, – что он взирал на совершенно чуждый ему мир, и к восторженному созерцанию примешивалось чувство невольного удивления перед всем видимым. Он видел великого Пана, как выразились бы древние греки. В такие минуты Тидеман испытывал чувство, через которое могло-бы пройти только существо, наделенное рассудительностью взрослого человека и переживающее в то же время свое внезапное рождение на незнакомой планете. Он вдохновлялся сложными загадками природы, почерпая из них неистощимый и разнообразный материал для своих описаний. Великая проблема философии – человек – представлялась ему совсем в другом свете, когда он изучал ее в горах. Здесь для него становилась очевидной связь, существующая между землей и людьми. Горный обыватель, тесно связанный с окружающим его миром и словно прикрепленный к своей родной земле, представлялся ему живым воплощением дальнейшего развития горной природы. Философский интерес в нем возбуждали только те особые образы человека, которые так превосходно описал впоследствии Росеггер. Только в них Тидеман усматривал великую проблему «и наоборот – писал он по этому поводу – загадка, которую представляет человек, перестает интересовать меня, когда она скрыта под фраком».

Однажды, когда Тидеман, по своему обыкновению, собрался на несколько дней в горы, Сомирский вызвался сопутствовать ему. В подобных прогулках он никакого удовольствия не находил и в данном случае руководствовался совершенно определенным намерением. За несколько дней перед тем, на одной из пирушек, в которых так охотно принимал участие Сомирский, был, между прочим, и один студент – медик, отличавшийся крайне свободными взглядами на все вообще, как впрочем, медику и подобает. Он очень откровенно поведал всем присутствовавшим, что судьба лишила его радостей и преимуществу которые дает законное рождение, и что он был найден подкинутым у дверей одного богатого дома, но к его счастью, как он выразился, дар, принесенный бесчестной матерью, не был отвергнут. По поводу всех этих обстоятельств студенту дали прозвище, которым многие гнушались-бы, но он не унывал и даже в тот же вечер воспел в юмористических стихах те выгоды, которыми пользуются дети неизвестных родителей, причем его пикантные остроты возбуждали общее веселье. Только на Тидемана весь этот разговор подействовал совсем иначе, чем на его товарищей; сначала он смутился и побледнел, но затем горячечный румянец ярко выступил на его худощавом лице. Сомирский случайно подметил это и заключил, что и сам Тидеман был, вероятно, в том же положении, но по какой-нибудь причине скрывал обстоятельства своей жизни. Это предположение легко могло подтвердиться разоблачением какой-нибудь интересной семейной тайны, а до всего такого Сомирский был большой охотник. Он стал пристально всматриваться в наружность Тидемана и действительно уловил какой-то особенный отпечаток, как в его фигуре, так и в чертах лица. Руководствуясь своими соображениями, Сомирский решил выяснить дело.

Для этой цели он воспользовался первым представившимся случаем и предложил Тидеману вместе отправиться в горы. Во время прогулки легко могла представиться возможность разоблачить тайну, из которой он рассчитывал извлечь выгоду при соответствующих обстоятельствах. Выслеживать подобные дела было для Сомирского правилом, которого он всегда придерживался, хотя бы даже и не предвиделась возможность немедленно вознаградить себя за труды. Ему неоднократно случалось извлекать пользу из разоблачения разных частных семейных обстоятельств только с течением времени, а потому он никогда не пропускал подобных случаев и, кстати, упражнял свою способность выслеживать всякие тайны.

Из отношения Тидемана к разговору студента – медика, Сомирский усмотрел, что молодой человек считал несчастьем свое неизвестное происхождение, а потому решил, что следовало очень осторожно приступить к делу. В первый же день, на прогулке, он незаметно завел речь о вышеупомянутой вечеринке, и для того, чтобы надлежащим образом подействовать на Тидемана, принялся всячески порицать циничное поведение студента-медика.

Для большего успеха Сомирский сочинил целую историю. Он рассказал Тидеману про своего якобы друга, который был в таком же положении и откровенно поведал ему обстоятельства своей жизни, что ему удалось, будто-бы, разоблачить эту тайну, осчастливить своего друга и снискать себе его вечную благодарность. Что, будто бы, и родители, которым он вернул сына, считали себя облагодетельствованными им на всю жизнь. Этот рассказ Сомирский прикрасил разными сложными подробностями, для того, чтобы Тидеману и в голову не пришло, что вся история была вымышлена самим рассказчиком. Он особенно напирал на исключительно запутанные обстоятельства этого случая с тем, разумеется, чтобы выставить на вид своему юному спутнику каких трудов стоило распутать этот гордиев узел и какого проницательного ума потребовало ведение дела.

Понятно, что Тидеман следил за рассказом с большим интересом и при своей чистосердечности, конечно, ни минуты не сомневался в его безусловной правдивости.

Красноречивое молчание Тидемана и его очевидный интерес к рассказу усилили подозрения Сомирского. Совершенно уверенный в безошибочности своих предположений, он сразу придал разговору совсем интимный характер под тем предлогом, будто бы, что при своей прямоте и откровенности, он был не в состоянии продолжать разговор в том же направлении, не пояснив чистосердечно, что этот вопрос был затронут им умышленно. При этом Сомирский добавил, что им руководило не любопытство и не желание проникнуть в тайну своего юного друга, а лишь живое участие и стремление предостеречь его на случай будущего.

– Вы сами выдали себя в тот вечер – продолжал Сомирский. – Не требовалось большой проницательности для того, чтобы заключить из вашего отношения к рассказу студента-медика, что и вы пострадали от подобных же обстоятельств, и совершенно понятно, что вы не проронили ни слова, чтобы не вызвать циничных насмешек веселой компании. Я тогда-же решил при первом удобном случае посоветовать вам побольше самообладания на будущее время. Иначе вы рискуете повредить себе. Кто знает, каковы бы были последствия, если бы в тот вечер заметил ваше смущение не я, а кто-нибудь другой. При этом не могу не сказать, что если вам когда-нибудь понадобится преданный друг, то вы вполне можете рассчитывать на меня.

Тидеман очень смутился, убедившись, что Сомирский проник в его тайну, но был, тем не менее, в душе готовность услужить товарищу по мере сил и возможности. К сожалению его случай был из таких, что никакие усилия ни к чему-бы не привели.

– Вся ваша проницательность поколебалась-бы при моих обстоятельствах – возразил Тидеман с выражением глубокой грусти на лице. – Дело в том, что я не имею никакого понятия о своем происхождении, так что, судя по всему, остается только предположить, что мои родители умышленно отдали меня в чужие руки. Раз, что им можно поставить этот тяжелый упрек, то в случае удачи в разоблачении моей тайны, вы приобретете только мою личную благодарность, потому что на таких родителей рассчитывать не приходится. Вот что доставляет мне самые горькие ощущения, под гнетом которых я нахожусь постоянно. Моя гордость никогда не позволит мне навязываться родителям, которые удалили меня очевидно умышленно и сознательно. Вот почему я давно уже отказался от мысли выяснить условия своего рождения.

Сомирский же между тем очень ловко отклонил откровенность Тидемана и дальнейшие объяснения на ту же тему, пояснив еще раз, что он коснулся этого вопроса из чисто-дружеских побуждений. Сделав эту оговорку, он сам прекратил начатый разговор, рассчитывая этим укрепить за собой доверие Тидемана. При этом Сомирский имел, разумеется, в виду возобновить прерванную беседу при первом удобном случае с тем, чтобы воспользоваться всеми выгодами своей тактики.

– Бросьте вы все эти мрачные мысли, юный друг! – обратился он к Тидеману, крепко пожимая ему руку. – Посмотрите, какой чудный денек нам нынче Бог послал! Надо воспользоваться им.

С этими словами Сомирский переменил разговор и завел речь о путевых эскизах Тидемана. Обладая способностью очень интересно говорить обо всем, он вскоре окончательно увлек своего юного спутника и снискал себе его искреннее дружеское расположение.

Случай возобновить прерванный разговор представился очень скоро, на следующий же день. Дело было так. После продолжительных странствований, усталые от томительной жары, молодые люди пришли под вечер в один маленький городок, и чтобы несколько освежиться, отправились перед ужином в школу плавания. Купаясь, Сомирский заметил у своего товарища на шее тонкую золотую цепочку, на которой висела монета с изображением благословляющей Мадонны.

– Я и не знал, что вы такой набожный; – обратился он к Тидеману; но молодой человек поспешил объяснить, что он никогда не снимал цепочку, потому что она была сплошная, без замочка, а главным образом потому, что его приемная мать на смертном одре завещала ему постоянно носить ее. Цепочка с монетой была единственным достоянием, которое перешло к Тидеману от его родителей. Они, очевидно, вверили покинутое ими дитя покровительству св. Мадонны.

Для Сомирского это обстоятельство имело большое значение, потому что, судя по ценности талисмана, родители Тидемана должны были быть, по его соображениям, людьми если не знатными, то, по меньшей мере, богатыми. Это предположение подтвердилось, когда Тидеман показал ему оборотную сторону монеты с изображением нескольких знаков, сердца с вырезанными в нем двумя буквами, и числа, указывавшая на приблизительно двадцатилетнюю давность помеченного изображения. Как-бы стараясь разобрать непонятные знаки, Сомирский долго разглядывал монету, для того, чтобы отчетливо запомнить таинственную пометку. Чтобы ничем не выдать своего любопытства, он незаметно замял разговор и поспешил вошел в будку, для того, чтобы одеться. Воспользовавшись первой удобной минутой, Сомирский в точности воспроизвел в своей записной книжке изображение, которым помечен был талисман Тидемана: буквы А и М, замыкающее их сердце, и число 17. VIII. 1843.

– Хоть у меня и хорошая память, – пробормотал он про себя, – а все же вернее заручиться на всякий случай очевидным доказательством.

Это, в сущности, незначительное открытие возбудило в Сомирском живейший интерес к личности Тидемана. Путем упорных размышлений он пришел к выводу, который не соответствовал предположениям самого Тидемана. По его соображениям, этот молодой человек был, несомненно, сын богатых, а может быть и знатных родителей, и родители эти, очевидно, страстно любили друг друга, по крайней мере, в то время, к которому относилось происхождение монеты. По возвращении в Вену Сомирский без труда узнал, что день рождения Тидемана приходился 28-го мая 1844. Отсюда прямо следовало, что монета была заказана до рождения ребенка и, стало быть, имела соотношение с каким-нибудь событием из эпохи любви его родителей; происхождение талисмана могло быть в прямой связи с тем сближением, последствием которого явилось рождение ребенка. Но спрашивается, что же затем последовало? Неужели же их любовные отношения прекратились в такое короткое время? Со стороны матери, – разумеется, нет. Но она могла быть покинута своим возлюбленным, и это было весьма возможно, тем более, что такие случаи вообще нередки. В справедливости этой догадки Сомирский, тем не менее, сомневался. Одно только он отрицал, безусловно – предположение, выраженное Тидеманом, который утверждал, что его родители умышленно отдали его в чужие руки с тем, чтобы избавиться от своих обязанностей по отношению к нему. Родители, намеревающиеся бесследно стушеваться, оставив своего ребенка на произвол судьбы, конечно, не наденут ему на шею талисман, который может навести на их след при соответствующих обстоятельствах.

Чем же, спрашивается, разыгралось в данном случае все это любовное происшествие? Через Тидемана Сомирский узнал только, что его родители на пути из Италии завезли его в Вену, а затем сами на следующий же день уехали и, вопреки своему обещанию скоро вернуться, больше не приезжали. Вот все, что могла сообщить Тидеману его приемная мать, та самая женщина, у которой его оставили родители; эти сведения она скрепила письменным свидетельством, которое и завещала молодому человеку. Оставалось, стало быть, предположить, что его родители поступили так с обоюдного согласия, а совместная поездка могла служить доказательством, что их любовные отношения продолжались и после рождения ребенка. Раз, что, по мнению Сомирского, мать Тидемана нельзя было заподозрить в умышленном поступке относительно своего ребенка, то есть в том, что она сама покинула его, то, само собой разумеется, что это предположение было совершенно также применимо и к его отцу, который не прекращал своих близких отношений с матерью. Но в таком случае, каким же образом могло случиться, что родители больше не вернулись, при всем том, что знали, где находился ребенок? Это был очень веский и сложный довод против всех выведенных доселе заключений, довод, которого Тидеману оказалось достаточно для того, чтобы обвинить своих родителей в тяжелом преступлении. Сомирский еще раз проверил все сделанные им выводы и нашел их совершенно правильными. Последовательности их не менял даже и самый факт отъезда родителей. Этим пунктом устранялась, разумеется, возможность к дальнейшим сколько-нибудь вероятным заключениям, и Сомирский был не из тех, которые способны ломать себе голову произвольными гипотезами, не заручившись руководящей нитью. Он все более и более убеждался в справедливости своих догадок и в общем сгруппировал из них приблизительно следующий ход событий. Тидеман, будучи ребенком, был привезен своими родителями в Вену. Затем какое-то неподдающееся ближайшему определению препятствие, очевидно, помешало им вступить в свои обязанности. Умышленно покинуть ребенка они не могли уже потому, что, несомненно, любили его всем сердцем; иначе оно быть не могло, раз, что любовные отношения продолжались после его рождения.

И так с личностью Тидемана была связана целая романическая проблема, которую Сомирский хотел попытаться разрешить. Говорить о подобном намерении не было повода, напротив это было бы даже опрометчиво и неосторожно; только какой-нибудь случайный результат расследования мог выяснить, что было бы выгоднее: посвятить Тидемана в начатое предприятие или нет. Если бы Сомирский немедленно принялся за решение предпринятой задачи, то он наверное потерпел бы неудачу, не смотря на свою проницательность, потому что в его расчеты вошло, между прочим, одно совершенно неверное данное, построенное на безусловно ошибочном основании. Но в этом виноват был не Сомирский, и не он изобрел это данное. Ему сообщил про это обстоятельство Тидеман, который, в свою очередь, узнал о нем от приемной матери.

Автор считает своей обязанностью ознакомить читателя с настоящим положением дела, вместо того, чтобы предоставить ему разбираться в ошибочных предположениях Сомирского. Читатель, конечно, давно уж угадал, что девятнадцатилетний Тидеман был никто иной, как тот самый Эммануил, которого годами разыскивали и не находили вопреки всем усилиям. Приблизительно лет за восемнадцать перед тем, Карл Швайгер со своей женой Марией Еленой, которым Мойделе поручила своего малютку, уезжая из Италии, вынуждены были отправиться в Венгрию. Проездом, они остановились в Вене у одной вдовы, по имени Иоанны Тидеман, у которой и оставили маленького Эммануила. По приезде в Венгрию, супруги Швайгер, как читателю уже известно, погибли при переправе через Тейсу и таким образом исчезли бесследно. Понятно, что г-жа Тидеман, которой совершенно неизвестно было происхождение Эммануила, сочла супругов Швайгер за его родителей, и не получая от них очень давно известий, заключила, разумеется, что они умышленно оставили у нее своего ребенка, якобы опасаясь взять его с собой в дальнюю дорогу. Слезы, которые проливала Елена Швайгер в ожидании смерти своей матери, г-жа Тидеман объяснила проявлением материнской любви в своей новой знакомке, а ее настоятельные мольбы беречь малютку нашла вполне понятными со стороны матери, решившейся на вечную разлуку со своим ребенком.

Но забота, которую супруги Швайгер навязали г-же Тидеман, отнюдь не обременяла ее. За все время своего замужества, ей только один раз довелось быть матерью, и этот единственный ребенок умер в один год с ее мужем, так что она осталась совсем одинокой. Удивительно ли, что ей представилась особенным счастьем возможность оставить у себя вверенного ей красивого ребенка, и что она страшилась даже мысли о разлуке с ним, с ужасом думая о том, что родители могли во всякое время потребовать своего ребенка назад. Имени его она не знала, потому что за короткое время своего пребывания у нее, родители называли малютку лишь ласкательными именами. Да и о самих родителях ей ничего не было известно, кроме их имен, которыми они называли друг друга в разговоре. Г-жа Тидеман была женщина очень набожная и богобоязненная. Ее крайне смущало подозрение касательно взаимных отношений супругов Швайгер: она сомневалась, были ли они действительно женаты. Кроме того, сомнению подлежало и еще одно обстоятельство: могли ли такого рода родители соблюдать христианские обязанности, и был ли ребенок окрещен. Все эти соображения г-жа Тидеман поведала своему духовнику, который согласился с ней и настоятельно советовал окрестить малютку. По его мнению, родители, решившиеся оставить своего ребенка в чужих руках, едва ли могли быть религиозны и вряд ли позаботились об его вечном благе. Но даже и в том случае, если бы ребенок был действительно окрещен, то повторение таинства никоим образом не могло бы повредить ему, Наоборот, священник выразился по этому поводу так: «раз хорошо, а два лучше!».

Таким образом, ребенку дали при втором крещении соединенные имена его предполагавшихся родителей: – Карл Mapия. Сама же г-жа Тидеман решила заменить малютке любящую мать и усыновила его; эти добровольно взятые на себя обязанности она исполняла неизменно и добросовестно до конца своей жизни.

Понятно, что при таких условиях найти Эммануила не было никакой возможности, почему и все расследования оставались безуспешными. Если бы даже до г-жи Тидеман и дошла весть о производившихся упорных розысках по следам малютки, то, в силу разных вышеназванных обстоятельств, ей, вероятно, и в голову бы не пришло, что речь шла именно об ее приемыше. Она была уверена в возможности удержать его навсегда, и эта уверенность крепла в ней с годами. Сообразно со своими намерениями, г-жа Тидеман устроила и свои дела: она поселилась в одном из предместий Вены – в этом отношении видение Гассана было как нельзя более точно – и всецело посвятила себя уходу за малюткой, на который могла бы быть способной только родная мать. Ребенок действительно процветал.

Так незаметно подрастал Карл Мария Тидеман. Вскоре после его поступления в университет, старушка скончалась, оставив ему скромное состояние, благодаря которому он мог продолжать свои занятия и протянуть в университете годы до получения какого-нибудь места. Молодой человек настолько же свято хранил память о своей второй матери, насколько осуждал родную – за ее отношение к нему. Временами он переживал тяжелую борьбу между инстинктивным влечением к своей родной матери и горьким сознанием, как недобросовестно она поступила относительно его. Это чувство восставало в нем с особенной силой, когда он, глядя на монету и думая о матери, терялся в мучительных догадках, не находя даже возможности извинить ее тяжелыми условиями нужды. В татя минуты ему неудержимо хотелось сорвать с шеи ненавистный талисман и только данное старушке обещание никогда не расставаться с ним сдерживало порывы горького ожесточения.

У Сомирского, конечно, не достало бы проницательности, для того чтобы разоблачить семейную тайну Тидемана. Да он и не помышлял об этом деле на первых порах. Спеху никакого не было, и к тому же приближалось время предстоявшего ему экзамена по медицине. Сомирский задался мыслью, во что бы то ни стало, осуществить свой жизненный план и направил все старания к тому, чтобы как можно лучше приготовиться к экзамену, который действительно и выдержал в скором времени самым блистательным образом.

Осуществив это заветное стремление, Сомирский мог совершенно спокойно обдумать свои дальнейшие планы. С окончанием университетского курса, перед ним открывался весь мир с необъятным простором для деятельности, и его дальнейшее будущее вскоре окончательно определилось, благодаря следующему обстоятельству. Сомирский прилежно посещал находившуюся при университете читальню, где он собирал сведения по своему предмету из разных, в том числе и иностранных газет. Всякое новое открытие возбуждало в нем живейший интерес, особенно, если оно могло оказаться полезным для его докторской профессии, а главное для той роли, которую он давно уж наметил себе. Однажды Сомирский прочел об одном открытии, возбудившем в то время горячие толки в Лондоне. Он счел его особенно интересным и достойным внимания не только в применении к своему специальному предмету, но также и для осуществления своих личных намерений, получивших, благодаря этому, совершенно определенное направление. Это открытие касалось вопроса о гипнотизме, который впервые систематически применил на практике один англичанин – доктор Джемс Бред[4]. У Бреда, как и у всякого инициатора, было много горячих противников, и в газетах писали больше против него, чем за. Как известно, в области медицины преобладали в то время отсталые воззрения, в силу которых вопрос об этой новой истине был таки отодвинут почти на целых полстолетия и уже в наши дни опять получил значение на столько, что был признан наукой.

Особенно восставали против Бреда за то, что отстаиваемый им гипнотизм легко мог быть источником самых ужасных злоупотреблений; вот это то обстоятельство и явилось вопросом особенной важности для Сомирского. Он решил поближе познакомиться с этим делом и на время поселиться в Лондоне с тем, чтобы изучить гипнотизм у самого источника. Неизменно осторожный даже и тогда, когда этого не требовали обстоятельства, он умолчал об этом намерении и распространить слух о своем отъезде в Париж, где он собирался якобы посещать высшую школу, для того чтобы усовершенствоваться в медицинских познаниях.

С Тидеманом Сомирский простился очень сердечно и дружески, взяв с него обещание исправно вести переписку с отсутствующим другом. При этом он имел, разумеется, в виду поддержать дружеские отношения с молодым человеком, который, при своих семейных обстоятельствах, мог представить со временем богатый материал для его корыстных целей.

Относительно поездки в Лондон надежды Сомирского вполне осуществились. Доктор Бред очень любезно принял своего ретивого коллегу, который усидчиво занимался гипнотизмом под его руководством в продолжение целого года. Покидая Лондон, Сомирский был совершенно уверен в удаче всех своих будущих предприятий. Он овладел терапевтическим средством первостепенной важности, что давало ему не только преимущество перед всеми его не посвященными коллегами, но также и оружие для того, чтобы вести общественную борьбу за существование в известном ему смысле. Оставалось, стало быть, только выжидать благоприятного случая, а такой должен был, по его соображениям, вскоре представиться. Итак, Сомирский достиг того, чего хотел – знания, которое давало ему в то же время средство к приобретению необычайной силы и власти. В ловких руках это оружие было опаснее всякого яда и кинжала и, в то же время, представляло неоцененную выгоду – невозможность уличить самого действующего оружия. Теперь у Сомирского в руках было средство, при помощи которого он мог привести в совершенно бессознательное состояние и поставить в полную зависимость от себя всякого, кто подвергался гипнотическому лечению. Применяя это средство для блага своего пациента, он мог без труда стяжать себе громкую известность как доктор, а употребляя его для достижения преступных целей, он ни мало не рисковал навлечь на себя подозрения. Гипнотический сон в том проявлении, в котором Сомирскому сотни раз приходилось вызывать его, отличался одной очень важной особенностью. Он сопровождался полным незнанием того, что произошло, а это обстоятельство имело большое значение для Сомирского, так как, стало быть, даже тот, против которого направлено было оружие, по пробуждению никоим образом не мог выдать преступного врача. Преступление же, совершенное без свидетелей, причем даже сам пострадавший лишен был возможности дать какие бы то ни было показания, представляло очень важную выгоду – невозможность разоблачить злоумышленника. Ко всему этому требовалось еще одно условие – полнейшая недобросовестность со стороны того, кто замышлял злоупотребление. Что Сомирский давно уж освободился от того неудобства, которое люди называют совестью и благодаря которому они, лишают себя права вести борьбу за существование, не разбирая средств для достижения целей. С той минуты, как он выехал из Лондона и ступил опять на континент, общественный порядок приобрел в лице его противника, которому не было равного в то время, может быть, во всей Европе.

Переутомление за предшествовавшие годы занятий до некоторой степени подействовало на здоровье Сомирского, который вообще был очень осторожен в этом отношении, и он решил, не теряя времени, подкрепить свои силы морскими купаньями. С этой целью он отправился в Венецию, где, смотря по обстоятельствам рассчитывал провести и предстоявшую зиму. В качестве доктора из Германии, он имел полную возможность приобрести там обширную практику, а с другой стороны город, посещаемый такой массой иностранцев, представлял крайне благоприятную почву для его темной деятельности.

XXII

Альфред, между тем, продолжал свои занятия в Индии, где он нашел совсем не то, чего думал достигнуть. Неизменно следуя предписанной Моргофом программе, он изучал явления сомнамбулизма главным образом при посредстве того рода индивидуумов, которые, подобно Гассану, обладали способностью зрения на расстоянии. Такие случаи представлялись ему нередко. Причем он, разумеется, всячески старался добиться каких бы то ни было разъяснений касательно судьбы Эммануила. Эти старания зачастую приводили Альфреда к полнейшему разочарованию. Но ему случалось также нередко нападать и на таких ясновидящих, которые вполне заслуживали доверия и все более и более убеждали его в реальности своих показаний, не смотря на то, что видения их сопровождались обыкновенно таинственным туманом и обрывались на белой горе, т. е. на Элендглетчере. При этом все они предостерегали Альфреда от опасности, угрожавшей ему на горе, но вместе с тем предвещали желанное свидание с сыном. В силу подобного совпадения показаний, Альфред непреклонно верил, что это видение должно было осуществиться. Предвещаемая опасность не страшила его, потому что она являлась лишь проходящим событием, за которым должно было последовать желанное свидание с сыном.

Со смертью Моргофа, задача Альфреда осложнилась: в его ведение перешла и другая часть программы, намеченной незабвенным другом, а потому он не упускал случая наблюдать явления из загробного мира, главным образом через посредство бесподобного Ковиндасами. Ему неоднократно приходилось быть очевидцем проявлений Мойделе и Генриха, которые укрепляли в нем веру в общение отошедших с живущими. Преисполненный неизъяснимых впечатлений, он часто вопрошал словами Библии: «Смерть, где твое жало?».

Главным же образом Альфред рассчитывал на исход своих занятий под руководством брамина, долго не теряя надежды развить в самом себе сверхчувственный способности и сделаться ясновидящим. Он был непоколебим в своих чрезмерных ожиданиях, несмотря на крайне уклончивые обещания, которые расточались перед ним в этом направлении и сулили удачу разве только в далеком будущем. О таких личностях, как Ковиндасами, брамин отзывался несколько свысока. Он ничего не шел против сношений Альфреда с факиром, но в то же время упорно направлял своего ученика к иной, высшей цели, утверждая, что человек должен, прежде всего, в самом себе развить те способности, которые составляют принадлежность его умственной сущности. Те силы, путем развития которых мы уже и в этой земной жизни можем выработать в себе духовную природу. Против таких доводов Альфред, конечно, ничего не мог возразить, но он по праву заявил своему учителю, что пока ему не пришлось на самом себе испытать все эти преимущества, ему представлялись наиболее интересными те осязательные результаты, которых он достиг на сеансах с Ковиндасами, т. е. явления, несомненно, стоящие научного исследования.

Самую нейтральную почву для прений между учителем и учеником представлял обыкновенно вопрос об индийском мировоззрении. В этом направлении руководство брамина принесло Альфреду большую пользу и, в то же время, не давало повода к разногласию мнений, особенно когда речь шла об исторической стороне этого вопроса. Индейский мир идей, который стал так чужд нам – европейцам, и который выступает все отчетливее и отчетливее из непроницаемого тумана седой старины, вызывал в графе благоговейное почитание и удивление. Здесь он нашел как бы коренные понятия, из которых разрослись возникшие впоследствии идеи человечества, подобно тому, как европейские языки получили свое начало от индо-германского коренного языка.

Альфред настолько заинтересовался проблемою этого постепенного исторического развития, что в конце концов даже отодвинул на второй план свое стремление: сделаться адептом. Он составил себе мало-помалу совершенно определенное представление об этой могучей культурно-исторической проблеме, имеющей целью выставить на вид начало, или, если можно так выразиться, низовья умственного течения, которым определяется ход истории человечества. Брамин не только не сдерживал своего ревностного ученика в этом направлении, но, наоборот, скорей поощрял его, сообразив, что чем больше он воодушевлялся индийским мировоззрением, тем вернее обеспечен был перевес на сторону практического направления адепта. Помощью брамина граф мог пользоваться, разумеется, только по мере своих успехов в санскритском языке, который давался ему нелегко, вопреки умелому руководству его учителя. Но с течением времени Альфред задумал сгруппировать в одно целое весь собранный им обильный материал и создать из него пространное сочинение, основной мыслью которого он наметил попытку воссоединения европейской сферы мышления с индскими коренными понятиями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тамарид растет в Ост и Вест-Индии. Это дерево называется иначе индийским сливником.

Вернуться

2

Манго – тропическое дерево, которое дает плоды, напоминающие апельсины.

Вернуться

3

Автор этого романа пробовал разъяснить феномен искусственного выращивания растений в своем сочинении «Исследование в области наук о таинственном». (Studien aus dein Gfebiete der Gelieimwissenschaften. 58–76). Эти явления бывают как при опытах с факирами, так равно и на сеанс с медиумами. Подробное описание его читатель может найти у Жаколио и в сочинении А. Н. Аксакова, заслуживающем особенного внимания и известном под заглавием: «Анимизм и спиритизм». (Animismus und Spiritismus, 131–139. Leipzig Mutze, 1891). Читатели-скептики, которые, может быть, недоверчиво покачают головой, прочитав эту и многие другие главы этого рассказа, будут судить о нем совсем иначе, когда прочтут книгу г. Аксакова, а затем, в виде руководства к истории этого предмета, – капитальное сочинение Карла Шшеветтера, известное под заглавием: «Истории оккультизма» (Geachichte des Occultiemus. Leipzig Friedrich, 1891). Читатели же, которым эта область знакома по личному опыту, сами признают, что все описанное автором не есть плод его фантазий, а лишь вполне реальный явления.

Вернуться

4

См. сочинения В. Прейера: (Ргеуег) «Возникновение гипнотизма». (Берлин 1881). Далее, его же: «Гипнотизм. Избранные сочинения Бреда» (Braid).» (Берлин 1882)

Вернуться