Виктор фон Фальк
Чёрный рыцарь Артур Ярош. Книга 3. Защитник униженных

© Л. Зданович. Перевод с немецкого. 2022

* * *

Глава 62. Два арестанта

Солнце близилось к закату. Его последние лучи озаряли печальную картину человеческого горя и мучительных страданий.

Словно призраки двигались и шевелились. Усталые измученные фигуры несчастных каторжников, кончили уже дневную работу. Лениво звенели цепи на их ногах, а онемевшие от тяжелой работы пальцы с трудом владели еще заступом или киркой.

У других из этих несчастных тружеников руки были в крови. Они весь день таскали тяжелые камни, о которые они исцарапали свои руки. Их худые и бледные лица, казались еще страшнее при свете заходящего солнца.

Можно было подумать, что это не живые люди, а выходцы с того света. Здесь были и старые, и молодые, и мужчины, и женщины, но пред суровым режимом каторги все они были равны, – здесь не знали ни пола, ни возраста, несчастные были даже лишены своего имени, взамен которого им дали тот или другой номер. И несчастные каторжники влачили свою тяжелую жизнь десятки лет, пока непосильный труд не уносил их в могилу.

Увы, лишь немногие возвращались в светлый Божий мир из каторжных мест в Тулоне.

Ко времени нашего рассказа в этой французской крепости было преступлено к целому ряду новых укреплений, и каторжников обременяли непосильной работой. Бессознательные надсмотрщики не справлялись о степени силы вверенных их надзору работников.

Лишь только они замечали зазевавшегося каторжника, надсмотрщики напоминали ему о себе крупной руганью, почти всегда сопровождаемой более или менее сильным ударом кнута. Жестокие надсмотрщики никому не давали снисхождения или пощады, они оставались глухими к стонам убеленного сединами старца, они не замечали безмолвных укоров или заглушаемых вздохов слабой, беспомощной женщины.

– Номер 146… смотри не зевай, мерзавец! – раздался суровый голос надсмотрщика Бриссона.

Старик, к которому относился этот окрик надсмотрщика, едва держался на ногах, а его онемевшая рука не в силах была поднять заступ. Надсмотрщик, здоровенный детина, со свежим цветущим лицом и быстрыми проницательными глазами подошел к старику, носившему номер 146.

– Послушай-ка, любезный, – грозным голосом заговорил Бриссон, – не считаешь ли ты себя выше других каторжников? Отчего ты работаешь так лениво, несмотря на то, что я уже в третий раз крикнул на тебя. Я давно уже угостил бы тебя кнутом, и если я не сделал этого, то ты должен благодарить эту девушку.

При последних словах надсмотрщик окинул пристальным взглядом работавшую возле старика молодую девушку, которая, не смотря на свою арестантскую одежду, была обольстительно красива. Ясно было, что надсмотрщик восхищался ее кротким лицом, которому страдальческое выражение придавало еще больше кротости и ее стройной фигуре, формы которой соблазняли молодого надсмотрщика из-под грубого платья.

– Простите меня, – слабым голосом проговорил несчастный старик, – я стою на ногах с пяти часов, и руки и ноги отказываются служить мне…

– Не прикажешь ли ты поднести себе стул? – с грубым смехом воскликнул надсмотрщик и, повернувшись спиной к старику, направился к другой группе работавших в поте лица несчастных.

Там стоял уже его коллега, надсмотрщик Роже, суровый и угрюмый старик.

– Не голоден ли ты уже, старый друг, – обратился Бриссон к своему старшему коллеге.

– Весьма понятно, – угрюмо возразил тот. – Эта проклятая служба, чтоб черт ее побрал! Стоишь, целый день на ногах и смотришь за этой сволочью.

– Можешь идти подкрепить свои силы, а я буду смотреть и за твоими каторжниками.

– Благодарю за услужливость, – с явной иронией ответил старый надсмотрщик, – хотя, по правде сказать, у тебя тут не без другого умысла, мой дорогой друг.

– Я не понимаю тебя, – с притворным недоумением возразил Бриссон.

– Не прикидывайся таким невинным, – смеясь, проговорил Роже, – Или ты думаешь, что я дурак, не замечаю того, что творится под твоим носом? Да, да, я знаю, от чего ты хотел спровадить меня, дружок. Да я тебя вовсе и не укоряю, будь я в твоих летах, я не был бы лучше тебя!

Молодой надсмотрщик покраснел и сердито воскликнул:

– Черт побери! Что это за намеки?

– Бог с тобой, если тебе хочется, я выскажу тебе всю правду. Ты пожелал бы остаться один с этой красоткой, которая работает возле старика. Я стар, дружок, но мои глаза еще видят!

– Какое же тебе дело до этого? – почти гневно воскликнул молодой надсмотрщик, – Иди-ка, утоли свой голод!

– Только не волнуйся так сильно, друг Бриссон, – проворчал старик, который, однако, поспешно удалился, оставив своего младшего коллегу одного.

Каторжники воспользовались этим маленьким промежутком, когда надсмотрщики в пылу своего разговора не обращали внимания на вверенных их надзору работников.

Старик с седой бородой, которого надсмотрщик назвал номером 146, беспомощно опустив руки, посмотрел на стоявшую возле него прекрасную девушку и тихо прошептал:

– Елизавета… как я благодарен тебе!

– Нисколько, князь Фельс… То, что я сделала, не стоило мне никаких жертв.

– Ах Елизавета… я чувствую себя несчастным с того дня, когда нас разлучили.

– Бедный князь, и мне не лучше!

– Разве нам нет никакой возможности снова встречаться, Елизавета?

– Только на работе, князь.

– Дитя мое… не можешь ли ты улизнуть из твоей камеры? Ты знаешь мою темницу, нас там трое. Мои соседи – Пухлер и его друг, номер 149.

– Если только возможно будет, я приду. Может быть еще этой ночью.

В этот же момент князь Фельс заметил, как надсмотрщик обернулся к нему, он дал знать Елизавете, и та снова принялась за работу.

Уже больше полугода старый князь и прекрасная Елизавета томились в Тулоне, работая наравне со всеми каторжниками. Как читатель помнит, мы оставили их в тот момент, когда Артур Ярош, попытавший освободить свою возлюбленную, чуть сам не попал в руки гренадеров. Таким образом, Елизавета Бах и князь Адам Фельс были доставлены в Париж.

Хотя старый князь имел там большие связи, однако, его враг, маркиз Дельмонт, имел тогда слишком большое влияние при дворе. Надежда Елизаветы на помощь князя Фельса также рухнула, и оба несчастные были осуждены на непосильные работы в крепости Тулона.

Было действительно большим чудом, если старый князь еще держался на ногах после всех пережитых им неимоверных страданий, если тяжелая каторжная работа не подорвала его последних сил.

Отчасти он был обязан своей выносливостью прекрасной молодой девушке, привязавшейся к нему дочерней любовью. Елизавета Бах всячески облегчала страдания несчастного старика. Она делила с ним все, что она получала, но дороже всего были нежные ласковые слова, которыми она утешала своего бедного друга. Некоторое время старый князь был помещен в соседстве с Елизаветой, но скоро обоих друзей разлучили.

Молодую девушку поместили в одну камеру с двумя женщинами, а князь Фельс был переведен в освободившуюся камеру вместе с двумя другими арестантами. И с тех пор князь встречался с Елизаветой только на работе, где им не всегда удавалось сказать друг другу несколько слов.

Но те немногие слова утешения молодой девушки ободряли упавшего духом старика и воскрешали в его душе давно погасшие надежды. Елизавете казалось великим чудом, если старый князь, привыкший к роскошной и блестящей жизни, мог переломить ужасный режим и тяжелые работы на каторге.

Но она сама, по-видимому, весьма легко свыклась с этой невыносимой жизнью. Тяжелая физическая работа не изнуряла ее, а напротив того она расцветала с каждым днем и недаром ее красота пленяла всех.

Неудивительно, что надсмотрщики, а в особенности Бриссон, под надзором, которого она находилась, первое время старались облегчать ее тяжелое мучительное положение. Охотно и с благодарностью принимала Елизавета эти знаки снисхождения, но с отвращением она оттолкнула Бриссона, когда этот негодяй потребовал за свою снисходительность награды, одно только название, которой заставило Елизавету густо покраснеть.

С этого времени ее жизнь на каторге стала невыносимой. Молодой надсмотрщик не совсем отказался еще от надежды на уступчивость прекрасной девушки. Поэтому он пытался сломить ее упорство жестоким обращением, насмешками и презрением. На каждом шагу он дал чувствовать бедной девушке, что ее жизнь находится в его руках.

Глава 63. На каторге

Солнце уже скрылось, и сумерки уже начали сгущаться над печальными группами продолжавших еще свою тяжелую работу каторжников.

Наконец явился главный надзиратель, заведовавший работами в этом участке, и приказал прекратить работу. Арестанты с облегчением вздохнули. Радостно бросали они свои орудия и быстро начали строиться группами в три человека.

Старому князю удалось еще раз пожать руку Елизавете и тихо шепнуть ей:

– Я жду тебя, приходи же еще этой ночью.

И он поспешил к своим двум соседям по камере, которые уже ждали его.

Елизавета же поспешила присоединиться к обеим женщинам, с которыми она разделяла вместе тесную камеру мрачной темницы. Это были мать и дочь, которые жили на каторге уже несколько лет.

Старуха изумляла всех своей бодростью. Тяжелая работа, казалось, не сокрушила ее, и она высоко держала свою голову. Ея дочь, миловидная брюнетка, с большими черными глазами, также, по-видимому, равнодушно относилась к своей тяжелой участи. Впрочем, мать и дочь пользовались большими снисхождениями и многими облегчениями.

Правда, молодая девушка слишком дорого заплатила за эти милости, но с тех пор, как она сделалась любовницей старшего надзирателя, все подчиненные ему надсмотрщики стали относиться благосклоннее к этим обеим арестанткам. Старший надзиратель позаботился о том, чтобы мать и дочь были помещены в лучшей камере и, может быть, не без умысла дали им в соседки Елизавету Бах. Таким образом, эти три женщины жили вместе, помогая, друг дружке, хотя скорее из сострадания, чем из более искреннего чувства или симпатии.

В тот миг, когда Елизавета уже подошла к своим соседкам, раздался вдруг резкий голос старшего надзирателя:

– Бриссон, иди-ка сюда!

Молодой надсмотрщик поспешил к своему начальнику.

– Посмотри-ка, – сказал ему тот, – арестанты бросили свои заступы и кирки на месте работы. Отчего же они не собрали их в одну кучу?

– Я сейчас распоряжусь об этом, господин надзиратель, – ответил Бриссон.

Обернувшись, молодой надсмотрщик увидел стоявших ближе остальных к нему князя Фельса и его двух сожителей. Все трое уже собирались следовать за удалившимися товарищами, как вдруг прогремел голос Бриссона:

– Остановись! Подойди сюда, номер 148.

– Что… что мне нужно делать? – не без досады спросил арестант высокий, здоровый малый.

– Вернись и собери валяющиеся на земле орудия. Да постой-ка, я дам тебе кого-нибудь в помощники. Номер 147, скорей сюда!

Елизавета сейчас же подошла к надсмотрщику.

– Иди, помоги ему. – сказал Бриссон. – Вы соберите в одну кучу все инструменты.

На лице надсмотрщика появилась странная усмешка. Высокий широкоплечий арестант вместе с Елизаветой принялся за свою работу, которую несколько затрудняла воцарившаяся уже кругом ночная темнота.

Впрочем, Елизавете мало пришлось работать. Здоровый, плечистый номер 148, в десять минут собрал все валявшиеся орудия и, закончив работу, доложил надсмотрщику:

– Я кончил.

– Хорошо, идите, – ответил Бриссон, и направился вместе с обоими арестантами к большим воротам.

– Идите скорей, номер 148. – сказал надсмотрщик широкоплечему арестанту, – догоните своих товарищей.

– Слушаю, – коротко ответил Пухлер и, ничем не выказывая явившейся в его голове мысли, он быстро пошел вперед.

Надсмотрщик же продолжал идти рядом с Елизаветой.

Немного спустя, они очутились в длинном темном проходе, и Елизавета вдруг почувствовала, как Бриссон обнял ее обеими руками. Хотя Елизавета подозревала что-то недоброго, она была поражена этой неожиданной выходкой надсмотрщика.

– Пустите меня, Бриссон, – дрожащим голосом воскликнула она. – Сжальтесь надо мной… я беззащитная женщина!

– Милая, голубушка, не будь такой упрямой! – произнес надсмотрщик, тихо посмеиваясь. Идем ко мне на мою квартиру… У меня так удобно и приятно… Поверь, если ты будешь благоразумна, я могу помочь тебе освободиться от тяжелой каторжной жизни.

Елизавета всеми силами сопротивлялась, стараясь, вырваться из рук негодяя. Когда же она почувствовала, что он хочет прижать ее к себе, она невольно вскрикнула от ужаса. В этот миг, что-то темное быстро зашевелилось, и в темноте раздался грозный голос.

– Черт побери, негодяй!

И не успел Бриссон обернуться, как его уже схватили чьи-то железные руки. Через миг он уже лежал на земле, а его шею обхватили железные пальцы, давившие ему горло словно клещами.

Бриссон не успел, и вскрикнуть, слышно было только слабое храпение, а затем все затихло.

– Елизавета, это я… Пухлер… Не бойтесь, кажется, я задушил этого негодного надсмотрщика.

– Пухлер… благодарю вас, – дрожащим от волнения голосом ответила несчастная девушка.

– Но что вы сделали, безумец, вас накажут, может быть, смертью.

Но широкоплечий арестант ответил только легкой улыбкой.

– Напрасно вы тревожитесь, – возразил он. – Негодяи никогда не узнают, кто сделал это и кому вы, Елизавета, обязаны своим спасением. Какой дурак был этот Бриссон! Он думал, что я отправился к своим товарищам, он не замечал, как я пробирался вслед за ним, словно ночная тень.

Все еще трепетавшая всем телом девушка крепко и горячо пожала руку своему спасителю.

– Бегите же отсюда, иначе вы погибли. – шепотом сказала она ему.

– Бежать? – как-то странно спросил Пухлер. – Нет, я не оставлю вас здесь одну! Да и по правде сказать, мне нечего бояться. Когда Бриссон очнется, он, навряд ли расскажет кому-нибудь об этом приключении. До свиданья, Елизавета, я спешу в свою камеру, где меня ждут товарищи.

– Скажите князю, что этой ночью буду у него. – сказала молодая девушка.

– Сегодня еще! – радостно воскликнул каторжник. – Прекрасно, вот-то князь обрадуется.

Огромная фигура Пухлера скоро исчезла в темноте. Елизавета же поспешила в камеру, но ее все еще трясло в лихорадке от только что пережитого ужаса.

Несколько минут спустя, она уже вошла в свою камеру.

– Наконец-то и она явилась! – раздался ей навстречу голос старушки. – Посмотри, Роза, она уже пришла.

Мать и дочь сидели друг против дружки, уничтожая свой скудный ужин.

– Где ты была так долго, Елизавета. – спросила Роза, как-то любопытно глядя на свою ровесницу. – Не Бриссон задержал тебя?

Елизавету глубоко оскорбил этот вопрос, но она всегда прощала Розе ее обиды. Она была снисходительна к этой девушке, зная ее ужасную участь.

– Что ты хотела сказать этим вопросом? – спросила старая Матильда свою дочь. – Елизавета слишком горда и недоступна для этого негодяя надсмотрщика.

– Не знаю, слишком горда или глупа, – язвительно проговорила Роза. – На чьем возу сидишь, того и песенку поешь.

Елизавета ничего не ответила и молча, принялась за свой незавидный ужин.

– Я, отправлюсь, сегодня с визитом к моему старому другу. – сказала Елизавета, кончив свой ужин. – Если меня спросят, скажите, что вы не знаете где я.

Роза с иронией засмеялась.

– Ты идешь к этому старику, – насмешливо проговорила она. – Клянусь, я не завидую тебя этого поклонника.

Елизавета не слышала уже этих слов: она уже закрыла за собой дверь и быстрыми шагами спешила по направлению к отдаленной камере, в которой сидели старый князь Фельс и его два соседа.

Глава 64. Два дворянина

Нельзя отрицать, что со стороны Елизаветы этот шаг был несколько рискованный. Если бы она по дороге встретила кого-нибудь из строгих надсмотрщиков, то ей грозило наказание за этот визит, с которым она отправилась в камеру старого князя Фельса.

Но молодая девушка пренебрегла этой опасностью. Она знала, как сильно страдал этот благородный старик с тех пор, как его разлучили с ней. Ах, несчастный старик привязался к молодой девушке искренней любовью, как к родной дочери, и ее слова утешали его в скорбные минуты, когда его душу окружал страшный мрак отчаяния.

Без особых приключений Елизавета Бак достигла своей цели. Она тихо постучалась в дверь два раза и через миг она увидела огромную фигуру отворившего ей Пухлера.

Слабый свет маленькой лампы скудно озарял мрачное помещение, единственной мебелью, которого были только широкие нары, служившие заключенным и жесткой постелью, и стулом, и даже столом.

Князь Адам Фельс печально сидел на своих нарах.

– Елизавета, – воскликнул он, – ты ли это?

Но девушка уже спешила к нему; она опустилась перед ним на колени и устремила на своего старого друга взгляд, полный детской любви и заботливости.

Дрожащая рука старика тихо скользила по мягким волосам молодой девушки, на которую он глядел с безмолвной любовью.

Пухлер глядел на эту маленькую группу, глубоко тронутый видом этой искренней, величественной любви.

Да, общее горе и страдания соединяли этого благородного старца и эту молодую невинную девушку.

Скрестив свои руки на груди, Пухлер опустился на свои нары, не спуская глаз с молодой девушки.

– Моя дочь, мое милое дитя, тихо заговорил старый князь, – мне не верится, что ты опять у меня! Ангелом явилась в эту мрачную обитель беспредельного горя и отчаяния, чтобы своим присутствием несколько облегчить наши муки и осветить наше жалкое существование хоть единственным ярким лучом. Ах, Елизавета, каким счастливцем я считал бы себя, если бы смерть избавила меня от этой полной мук жизни.

– Не говорите с таким отчаянием, дорогой князь, – возразила молодая девушка. – Будем верить и надеяться, что наши страдания не будут бесконечны.

– Увы, этим страданиям положит конец одна только смерть.

– Никогда не следует так сильно упасть духом! – воскликнула Елизавета Бах. – Сознание своей чистоты и невинности должно поддерживать в вас надежду и веру. Будем верить, что когда-нибудь восторжествует правда и справедливость.

Елизавета услышала за собой чей-то презрительный смех, в котором звучала бесконечная горечь.

Она с изумлением оглянулась – она увидела Пухлера, лицо которого было мрачно, а глаза страшно сверкали.

– Правда и справедливость! – каким-то страшным голосом воскликнул он. – Нет, нет, Елизавета Бах, на свете нет ни правды, ни правосудия!

Молодая девушка не могла объяснить себе странное поведение этого соседа по камере, старого князя. В сущности, она почти не знала этого Пухлера, которого она считала одним из всех этих несчастных, которых злая судьба забросила в это море человеческих страданий.

– Справедливость, – снова повторил каторжник, вдруг отвернувшись, как бы сознавая, что уже слишком много проговорился. – Ха-ха, правосудие давно уже похоронено!

Елизавета Бах, слегка вздрагивая, прижалась к князю, устремив на него вопросительный взгляд.

– Бедняжка, – проговорил старик, – кто знает, какие тяжелые испытания пережил он? Да, может быть и он несчастная жертва людской злобы и обмана! Но вернемся лучше к нашей собственной скорби, Елизавета. Помнишь ли ты вопрос, с которым я не раз обращался к тебе еще по дороге в Тулон? Я повторяю теперь этот вопрос: что станет с нами, и чем кончится все это.

Елизавета медленно поднималась на ноги. Как-то автоматически она опустилась рядом со старым князем на жесткие нары.

– Что станет с нами? – повторила она вопрос своего собеседника, причем на ее прекрасных глазах заблестели слезы. – О, ответ весьма прост. Мы заживо похоронены в этой страшной могиле, где мы будем страдать и мучительно терзаться, пока смерть не явится нашей избавительницей.

– Мои друзья, без сомнения, хлопочут обо мне, требуя моего освобождения, – снова заговорил князь, – Но на что мне теперь эта свобода, Елизавета, когда смерть уже стоит за моими плечами. Эта тяжелая, непосильная работа убила во мне и физическую и нравственную силу. Если бы я вернулся теперь на свою родину, я не нашел бы там прежнего покоя и мира. Мою жизнь отравляло бы сознание, что в этом страшном уголке сотни несчастных терзаются страшными муками. Елизавета, ты молода и красива, пред тобой еще целая жизнь, полная надежд и радостей! Ради тебя я хотел бы подумать о способе бегства из этой страшной тюрьмы.

– Возможно, ли думать о бегстве? – печально возразила молодая девушка. – Нас стерегут многочисленные стражники и надсмотрщики, мы заперты за железными дверями и решетчатыми окнами…

Ни старый князь, ни Елизавета не заметили, что их тихий разговор не остался не подслушанным.

Пухлер забился в свой угол, растянувшись на жестких нарах, где он лежал неподвижный, по-видимому, погруженный в свои собственные думы. Однако не он один только подслушал эту тихую беседу.

Справа от него находились третьи нары, на которых торчала какая-то темная масса.

Неопытный наблюдатель мог бы подумать, что валялась груда старого платья. На самом же деле там отдыхал живой человек, видимо, старавшийся закрыть свои усталые глаза, но разговор его старого соседа с молодой девушкой помешали его сну. Этот человек, прислушивался каждый раз, когда до него доносилось слово «бегство» или «свобода».

Вдруг зазвенели кандалы на его ногах, он медленно поднялся со своего ложа и без некоторого колебания приблизился к разговаривавшим арестантам.

Князь Адам Фельс и Елизавета Бах одновременно устремили на него свой взгляд.

Пред ними стоял высокого роста широкоплечий человек с довольно красивым безбородым лицом. Ему было лет сорок, но его цветущий вид, легкие движения и блестящие глаза делали его много моложе. Этот арестант носил на своей куртке бляху с номером 149. И про этого человека старый князь знал не больше того, что ему было известно о Пухлере. Но не было сомнения, что это был иностранец.

Старый князь слишком много путешествовал на своем веку и посещал разные страны и народы.

– Должно быть он англичанин, – не раз говорил князь Пухлеру про их соседа. – Я узнаю его по акценту, с которым он говорит по-французски.

Справедливость требует, однако сказать, что арестант номер 149 за все это время, (больше двух месяцев), произнес своим соседям всего только несколько односложных слов.

И теперь иностранец, молча, остановился возле старого князя, но по его осанке и манерам князь узнал в нем человека знатного происхождения.

Казалось, он ждал, чтобы князь и его молодая собеседница продолжали свой разговор. Но так как те упорно молчали, на лице англичанина появилась странная улыбка.

– Отчего вы вдруг прервали свой разговор? – спросил он князя. – Или вы боитесь меня как предателя?

Старый князь покачал головой.

– Я не знаю вас, господин, – твердым голосом возразил он, – но если мы замолчали при вашем появлении, мы сделали это без всякого намерения.

– Вы говорили о бегстве, об освобождении… Скажите, каким путем вы намерены добиться этого?

– Вы ошибаетесь, если вы полагаете, что мы решили искать способа бегства из этого земного ада, – возразил князь Фельс.

– Ах, вы не доверяете мне! – воскликнул англичанин. – Нас связывает общее горе, и я не понимаю, что заставляет вас скрывать от меня каким образом вы намерены сделать попытку к бегству?

– Уверяю вас своим княжеским словом, – ответил князь, – что, если бы мы приняли твердое решение и составили план своего бегства, мы не оставили бы в беде своего товарища, по несчастью. Кем бы вы ни были, господин, но ваши манеры и выражения ваших глаз ясно говорят, что вы принадлежите к высшему слою общества. Но скажите, думаете, ли вы о бегстве?

– Думаю ли я о бегстве? Ха-ха разве вы не видите, что я не сплю по ночам? И ночью на этих жестоких нарах, и днем копаю землю тяжелым заступом, я о том только размышляю, как бы поскорее освободиться от этих тяжелых цепей.

– Хорошо, я знаю путь к бегству, – сказал князь. – К этому пути ведут храбрость и решительность.

– Я обладаю и тем и другим.

– Хорошо, господин, в таком случае, мы скроены из одной материи, хотя моя голова уже побелела, а моя спина несколько согнулось. Я сохранил еще храбрость и отвагу своих молодых лет. Дайте мне вашу руку! Я не знаю вас, но мы братья, по несчастью.

Князь встал со своего места и протянул каторжнику свою руку. Одно мгновение тот колебался, однако он сейчас же пожал протянутую ему руку.

– Да, мы не знаем, друг друга, – сказал он при этом, – Но теперь мы должны назвать друг другу свое имя.

– Мое имя князь Адам Фельс. – сказал старик.

Казалось, что в первый миг иностранец не верил своему собеседнику.

Должно быть, и этому англичанину не было безызвестно громкое имя старого немецкого, князя.

– Князь Адам Фельс! – сильно пораженный воскликнул он. – Ах какой странный случай!

– Что вы хотите сказать этим? – с удивлением спросил князь.

– Да, только странный случай мог столкнуть здесь вместе двух людей как мы с вами, – ответил номер 149. – Так как вы назвали мне свое имя, я могу сказать вам и свое имя, которое я до сих пор ношу с гордостью. И я горжусь длинным рядом знатных предков, мое имя лорд Ричард Вардмур.

Наступила долгая пауза. Теперь князь в свою очередь был удивлен, так как имя знатного английского лорда было известно во всем мире.

Ричард Вардмур был младшим сыном прославившегося в политическом мире лорда Вардмура. Но оба его старшие брата рано умерли, один из них был убит на охоте, а другого свела в могилу лютая болезнь.

Это двойное несчастье сокрушило старого лорда, и, спустя немногое время, Ричард Вардмур осиротел, унаследовав знатный титул и громадное состояние своего отца. И этот человек стоял теперь в сером арестантском платье с номером вместо имени!

– От всей души я благодарю Творца за это счастливое совпадение, – проговорил, наконец, старый князь. – Как это ни печально, но я утешен мыслью, что мой новый друг и сообщник – лорд Ричард Вардмур, которому я могу искренне пожать руку! Ах, милорд, зачем вы не открыли мне вашего имени.

– Потому что я не знал, кто был соседом по камере. – ответил лорд. – Отныне же, дорогой князь, мы заключим тесную дружбу. Мы в настоящее время товарищи по несчастью, но, когда с помощью Божьей мы очутимся на свободе, мы останемся вечными друзьями.

В этот же момент к ним приблизилась высокая, почти гигантская фигура. Это был Пухлер.

– Товарищи по несчастью, – сказал гигант, голос которого звучал глухо, даже хрипло, – Я слышал весь ваш разговор и хотел бы вступить в ваш союз. Хотя я простой человек, но в моей душе горит жажда свободы.

Князь Фельс недолго колебался. В глазах этого благородного человека все люди были равны и имели одинаковое право на свободу. И после того, как князь дружески пожал руку Пухлера, высокомерный лорд также последовал его примеру.

– Что же будет со мной? – спросила Елизавета Бах, с радостным волнением следившая за всей этой сценой.

Старый князь встал со своего места и, нежно погладив мягкие волосы молодой девушки, проговорил:

– Ты, милое дитя, будешь нашей верной спутницей. Более того, твое присутствие придаст нам энергию и бодрость, нас будет воодушевлять желание освободить тебя из этого ада.

– Теперь же посоветуемся, каким образом приступить к делу? – предложил лорд Вардмур.

– Да, устроим маленький совет. – сказал князь Адам Фельс. – Я думаю, что все члены нашего маленького союза не по своей вине попали в эти страшные места, предназначенные для преступников.

При этих словах князь посмотрел на Пухлера, который, невольно опустил свои глаза.

Лорд Вардмур первый прервал наступившее молчание.

– Для меня ясно, как Божий день, дорогой князь. – сказал он, – Что вы страдаете здесь, как жертва возмутительной несправедливости. Но когда вы узнаете мою скорбную повесть, вы убедитесь, что и я невинно пострадал.

– Я охотно послушаю ваш рассказ, милорд, – ответил князь. – И не из одного только любопытства прошу вас об этом, но потому, что ваша исповедь послужит мне знаком вашей дружбы и доверия ко мне.

– Тем охотнее расскажу вам историю постигшего меня несчастья, что я буду иметь в вас внимательного слушателя и сочувствующего друга. – сказал лорд Вардмур и приступил к своему рассказу.

Глава 65. Рыжая Леди

Эта группа, состоявшая всего из четырех человек, представляла собой столь же странное, как и печальное собрание в этот поздний час ночи и при таких скорбных обстоятельствах.

Старый князь сидел на своих нарах, время от времени пожимая руку молодой несчастной девушки, которую он полюбил, как родную дочь. Его глаза были устремлены то на Елизавету, то на своего нового друга, с которым капризная судьба столкнула в этих страшных местах.

Эта новая дружба, почему-то наполняла многострадального старика новой надеждой, придавала его старым глазам прежний живой блеск и заставляла забыть свои настоящие муки.

Лорд Ричард Вардмур не глядел ни на кого из своих слушателей. Показалось, его взор был устремлен, куда-то вдаль, может быть, он видел в своем воображении те места и те лица, про которые он рассказывал.

Пухлер, сидевший на своих нарах, которые он придвинул ближе к лорду, и походил на неподвижный труп или мраморную статую. Но ясно было, что он весь превратился вслух, хотя он, ни разу не перебил рассказчика каким-нибудь вопросом или замечанием.

Елизавета Бах, прислушивалась к словам лорда с большим интересом, но время от времени она поглядывала на благородного старика, в котором судьба послала ей друга и отца.

«Вам, конечно, известно, почтенный князь, – начал лорд Вардмур свой рассказ, – что наш дом постигло большое несчастие, о котором я не буду слишком долго распространяться.

Моя мать умерла в ранней молодости, оставив трех сирот – меня и моих двух старших братьев: Георга и Фреда.

Весть о несчастном случае с моим братом Георгом, погибшим на охоте, дошла до меня в Оксфорде, где я посещал тогда университет. Я немедленно нанял почтовую карету, велев ямщику немилосердно гнать лошадей, так как я хотел прибыть в Лондон на похороны. Я не уведомил отца о своем выезде и, сидя в карете, придумывал слова утешения для бедного отца.

О, с тех пор, как моя мать умерла, мы трое вместе с отцом жили, так сказать, душа в душу. Я думал, что мы с Фредом сумеем окружить отца самой нежной любовью, чтобы несколько облегчить его горе по умершему Георгу. Увы, как глупы были эти мои надежды и мечты! Лишь только я выскочил из кареты и вошел в отцовский дом, я был поражен новой страшной вестью.

Мой брат Фред был так сильно потрясен трагической смертью Георга, что он в первый же день душевно заболел. Сначала этому не придавали большого значения, да к тому же отец был убит своим горем, и не знал, что творилось вокруг него. Но когда на следующий день Фред вдруг исчез с самого утра, все начали сильно беспокоиться, и отец разослал несколько слуг разыскивать брата. Но все поиски ни к чему не привели, и слуги вернулись уже поздней ночью, печальные и удрученные своей неудачей.

На третий день, ранним утром за несколько часов до моего приезда, рыбаки вытащили из Темзы труп бедного Фреда. Представьте себе мой ужас, когда я увидел трупы моих обоих братьев, да вдобавок я нашел отца на одре болезни.

Да, бедный старик не перенес обрушившегося на его голову неожиданного несчастья, удар был слишком тяжел, и мой отец в тот же день скончался.

Я весь день не отходил от умирающего отца, я пытался утешить его, мне не верилось, чтобы я так скоро потерял его. Но он чувствовал, что смерть уже стояла за его изголовьем, и на все мои слова он только печально покачивал головой.

Но вот он велел мне сесть на край его кровати, и, взяв мою руку в свою слегка вздрагивавшую холодную руку, очень тихим голосом сказал мне:

– Слушай, мой сын, Богу угодно было, чтобы ты, еще молодой юноша, стал единственным представителем нашего старинного рода. Выслушай же последнюю волю твоего умирающего отца. Носи с честью наше старое знатное имя, храни его с той же чистотой и безукоризненностью, с какой оно досталось тебе в наследие от твоих славных предков. Будь достойным сыном благороднейших Вардмуров! Еще одно, мой дорогой сын. Ты сделаешься обладателем громадного состояния, накопленного твоими предками в течение многих столетий. Не проматывай его, а употребляй его на благо своим ближним, помогай бедным и неимущим. Не предавайся легкомысленным удовольствиям и наслаждениям, которые расточают жизнь тому, кто обладает несметными богатствами.

Несколько минут спустя я уже закрыл глаза моему несчастному отцу, которого страшное горе внезапно свело в могилу. Я не стану пространно описывать вам свое трагическое положение в этот день. Скажу вам только, что, когда я стоял в нашем фамильном склепе возле трех новых гробов, я не был в силах плакать. Мои слезы иссякли!

Но подняв руку вверх, я торжественно поклялся над гробом своего отца исполнить его желание и хранить его предсмертный завет. И к своей чести я могу сказать, что я свято сдержал свою клятву.

Целых три года я вел жизнь, вполне соответствовавшую предсмертному желанию моего покойного родителя. Я жил в полном уединении, сам управляя делами своих больших владений. Я тратил громадные суммы на благотворительные дела, помогал бедным и неимущим везде, где я встречал их.

Более того, у меня были поверенные во многих городах других стран, которым я посылал большие суммы, в пользу бедного люда.

Но в одно пасмурное утро меня постигло горькое разочарование. Еще раньше мне приходилось встречаться с людьми, смеявшимися надо мной и над моей филантропической деятельностью.

– Поверь, друг. – говорили мне эти знакомые, – Все твои жертвы напрасны и бесполезны. Более того, те, которым ты оказываешь добро, в большинстве случаев, не заслуживают этого. Ты сеешь на неблагодарной почве, ты бросаешь золото обманщикам и негодяям, втихомолку насмехающимся над твоей близорукостью и наивной доверчивостью.

Но я не слушал этих людей, и три года я непреклонно шел по начертанному пути, помня завет покойного отца и свою торжественную клятву. Но вот я дожил до рокового дня, в который я горько разочаровался в своей вере, в своих благородных мечтах.

Я постараюсь быть кратким и скажу вам только, что этим роковым разочарованием я был обязан человеку, которого я облагодетельствовал и одарил полным доверием. Я сделал его посредником между мною и многочисленными несчастными, которым я оказывал помощь. Через руки этого человека проходили громадные суммы, десятки и сотни тысяч, которые он должен был раздавать по моему поручению разным лицам и учреждениям.

И вот этот человек вдруг явился ко мне, правда, кающимся, но несправедливым грешником. Ах, я узнал, что этот человек обманул мое доверие, растратив сотни тысяч вверенных ему денег.

Он сорил деньгами направо и налево, предавшись легкомысленной жизни в ночных оргиях. Вино и женщины поглотили громадные суммы, которые я ему доверял, которые были предназначены для разных благотворительных целей.

И в моей жизни произошел крутой и решительный поворот. Я прогнал с моих глаз этого человека, оттолкнул его навсегда вместе с верой в людей и в пользу благотворительности.

С тех пор я твердо решил прекратить прежнюю деятельность, но для пополнения своей пустой жизни я мало-помалу прибегал к новым занятиям.

У меня вдруг явились знакомые и друзья, для лорда Вардмура были открыты двери всех знатнейших домов Лондона. И для меня началась новая жизнь, которой я до сих пор не знал.

По правде сказать, эта жизнь не удовлетворила меня, она не увлекала меня, как много других богатых молодых людей. В это время я близко сошелся с молодым офицером королевской лейб-гвардии.

Это был лорд Сесиль Денвер, молодой человек прекрасной, привлекательной наружности, известный во всем Лондоне своей легкомысленной жизнью. Я подружился с ним весьма скоро, хотя я расходился с этим жизнерадостным офицером во мнениях и взглядах на жизнь.

Мне нравился в нем его ум, или вернее, его остроумие и живость. Однако я скучал и в этой веселой среде, среди шума и блеска жизни лондонской золотой молодежи. Я часто скучал и чувствовал себя не удовлетворенным.

Когда я однажды сказал об этом своему новому другу, он усмехнулся и, взяв меня за руку, проговорил:

– Слушай, друг мой, для твоей скуки и хандры я посоветовал бы тебе искать спасения у женщины.

– У женщины? – не без изумления воскликнул я. – Неужели я должен жениться?

Сесиль снова усмехнулся, ответив:

– Нет, брат, если ты женишься, ты погубишь всю свою жизнь. При твоем богатстве ты не должен связать себя узами брака. Нет, Ричард, ты должен влюбиться, и ты увидишь какой хороший совет, я дал тебе. Такой богатый молодой человек как ты легко найдет тысячу любовниц.

Однако я и не думал обратить внимания на этот совет моего друга.

Я был в то время слишком чистым и нравственным, чтобы одобрить этот взгляд лорда Сесиля.

Прошло около года.

Однажды я вместе с Сесилем веселился в одном, маленьком артистическом обществе, с которым он же познакомил меня. Там я встретил женщину, при первом взгляде на которую я почему-то вспомнил сказанные мне Сесилем год тому назад слова.

Ослепительная красота этой женщины поразила меня с первого мига.

Ее звали Леди Арабеллой, фамилии я не хочу называть. Она была художница, но она не имела надобности работать кистью, ибо она была богатой вдовой какого-то лондонского купца, с которым она недолго жила.

После смерти своего мужа, громадное состояние которого она унаследовала, она наслаждалась жизнью, окружала себя многочисленным обществом своих прежних коллег.

В артистических кругах ее звали, «рыжей леди», благодаря ее пышным золотистым волосам.

Само собою, разумеется, что у этой богатой красавицы не было недостатка в поклонниках и обожателях, между которыми первое место занимал мой друг Сесиль.

– Не правда ли она восхитительно прекрасна? – шепотом спросил он меня после того, как он познакомил меня с этой молодой вдовой. – Знаешь ли, такая очаровательная женщина слишком хороша для этого кружка. Посмотри только Ричард на эти испитые, почти отупевшие лица окружающих ее артистов. Но с ней нечего не поделаешь, она увлекается искусством и думает, будто она служит ему тем, что она вращается в этом артистическом обществе.

Рыжая леди, действительно воодушевляла своим весельем этот маленький кружок. Она смеялась так мило, что все, должны были вторить ее смеху, глядя на нее. Когда она танцевала, всякий заражался ее живостью, и, казалось, он готов был пуститься вслед за ней в пляс.

О, она знала лучше всякой другой женщины, как вскружить головы мужчинам! Она прибегала к простому, но верному средству, – к равнодушию. Мне казалось, будто она вовсе не обращала на меня внимания, хотя я, уже в первые часы нашего знакомства, жадно искал взора ее смеющихся серых глаз.

Да, Леди Арабелла, так щедро расточавшая милые нежные взгляды была слишком скупа, по отношению ко мне, и я терзался мыслью, что эта красавица вовсе не замечает меня.

Какого-то сидевшего возле нее полупьяного артиста она называла милым Шарлем, моему другу Сесилю эта прекрасная сирена, то и дело, бросала полные любви взгляды.

Поздно, когда общее веселье стало разнузданнее и распущеннее, эта красавица танцевала на столе, выставляя напоказ свои красиво оформленные ножки, но меня она за все это время не удостоила, ни одним взглядом.

Скоро начались общие танцы, и рыжая леди кружилась в бешеном вихре, переходя из объятий одного кавалера к другому. Больше всего она танцевала с моим другом Сесилем.

Я же сидел, забившись в угол, жадно пожирая глазами ее пышные волосы, которые распустились, теперь покрывая ее словно пурпурной мантией, и восхищаясь ее разгоревшимися глазами, в которых ясно отражалась жажда любви и страсть.

Когда я в эту ночь возвращался домой под руку с Сесилем, я походил на пьяного.

Я не слышал слов, с которыми он обращался ко мне, я думал только о той, красота которой вдруг открыла предо мной новый, ненужный мне до сих пор мир любви, страсти и желаний.

Три дня спустя, я опять встретился с этой красавицей в том же ресторане, в котором это маленькое общество артистов два раза в неделю собиралось вечером. Я поздоровался с ней и протянул ей руку, причем мне показалось, что она даже не взглянула на меня. Я даже и обиделся.

О, как завидовал я тогда Сесилю, к которому, очевидно, она благоволила больше всего! И не удивительно, ибо могло ли быть иначе?

Блестящий офицер, сын одного из знатнейших лордов Англии, прекрасный молодой Сесиль легко побеждал сердца женщин, и недаром друзья в шутку назвали его Сесилем – завоевателем. Да, я уже привык к мысли о том, что Сесиль имел надо мною неоспоримое превосходство в глазах женщин, но на этот раз мне это показалось обидным и даже постыдным для себя.

Еще более огорчил меня подслушанный мною разговор рыжей Леди с Сесилем.

– Отчего ты так долго не приходишь ко мне, Сесиль? – спросила она, мило надув губки.

– Прекрасная леди, мне кажется, будто ты интересуешься одним только Шарлем, – шутливо ответил мой друг, и я заметил при этом, что это был сделанный шутливый тон, и я понял, что Сесиль до безумия любил эту рыжую красавицу.

– Помилуй, как можешь ты говорить что-либо подобное! – возразила она. – Правда, он гениальный художник, но не годится в вечные любовники! Приходи же завтра вечером к чаю!

– Твоя воля для меня закон, Арабелла я охотно приду!

Итак, всякая надежда потеряна для меня! Или может быть, Арабелла принадлежала к тем женщинам, которые меняют своих любовников как перчатки.

Во время ужина я сидел напротив Арабеллы, чему я был обязан Сесилю, посадившему меня возле себя. Он же сидел на краю стола по правую руку Арабеллы.

Я проклинал свою судьбу, столкнувшую меня с этой женщиной. Ибо в продолжение всего ужина она болтала с моим другом, который чувствовал себя на седьмом небе от избытка, выпавшего на его долю блаженства. Я был рад, когда ужин, наконец, кончился и музыка заиграла.

Арабелла настолько повеселела, что она вдруг запела какую-то испанскую мелодию, причем я прекрасно видел какие страстные взгляды, она бросала на Сесиля. А затем начались танцы. Я едва не задыхался от зависти, от какой-то жгучей жажды страсти.

Ах, в этот вечер, я не раз спрашивал себя, не было бы, лучше, если бы я совсем порвал с этой жизнью и повернулся спиной к этому обществу.

Таким образом, мои муки разом прекратились бы. Но это были напрасные попытки, какая-то неведомая сила влекла меня к этой красавице, кружившейся в объятиях Сесиля, словно легкая воздушная фея.

Я не сводил глаз с этого ангела красоты. Из своего угла я следил за каждым ее движением, за каждым взглядом ее блестевших и смеявшихся глаз.

Наконец начали расходиться, и я не хотел покинуть залу, не простившись с Арабеллой.

Я подошел к ней и протянул ей руку. Возле нее никого не было теперь, ибо Сесиль ушел в гардеробную за ее шляпой и пальто.

Вдруг я весь задрожал, мне показалось, будто она крепко пожала мою руку, и я ясно слушал ее шепотом произнесенные слова:

– До свидания, милорд!

Но в этих немногих словах мне слышалось что-то странное и таинственное. Мне казалось, будто их смысл был далеко многозначительнее их скромного содержания. Но Сесиль уже вернулся, и я не мог предложить ей какой-нибудь вопрос.

Она уехала, а я с Сесилем отправились домой. По обыкновению, мы еще раньше отпускали своих кучеров и теперь возвращались пешком.

Ночь была туманная, как она часто бывает в Лондоне. В трех шагах почти ничего нельзя было видеть.

Не успели мы отойти от ресторана сто шагов, как вдруг к нам подошел какой-то незнакомец, вежливо сняв свою шляпу. Хотя на нас падал свет уличного фонаря, я не мог видеть лица незнакомца, которое, почти закрывал высокоподнятый воротник плаща.

– Кто из вас господа лорд Ричард Вардмур? – спросил странный незнакомец.

Я ответил.

– В таком случае будьте любезны возьмите это письмо, адресованное вам милорд. – сказал незнакомец, сунув мне запечатанный конверт.

Я сейчас раскрыл его и вынул из него маленькую записочку следующего:

«Милорд! Не колеблетесь, кто прозевает свое счастье, тот непростительно глуп. Следуйте, за человеком, принесшим вам эту записку».

Подписи не было. Автор или авторша этих странных строк, по-видимому, хотел остаться неизвестным.

– Браво… Великолепное авантюристское приключение! – воскликнул Сесиль, которому я показал эту странную записку. – Спеши же дружище! Вот едет кэб, поезжай с этим незнакомцем. Спокойной ночи! Хватай свое счастье обеими руками, если не хочешь быть дураком… Спокойной ночи!

И, крепко пожав мою руку, Сесиль поспешно удалился.

С минуту я стоял, однако в нерешительности, опасаясь ловушки каких-нибудь злоумышленников, какими, как известно, Лондон изобилует.

Однако, когда незнакомец обратился ко мне с вопросом еду ли с ним, я машинально ответил:

– Да! Едем!

Впрочем, дорога была недолгой. Через полчаса кэб остановился во дворе неизвестного мне дома. Мой спутник повел меня в большое прекрасное здание, и мы поднялись по широкой лестнице наверх, где я скоро очутился в роскошно убранной комнате.

Я был один, в незнакомой обстановке, и я чувствовал себя как-то небывало странно. Однако я не мог не заметить великолепия и роскоши комнаты, в которую меня ввели. Это великолепие изумило даже меня, лорда Вардмура!

Прошло несколько минут пока, наконец, отворилась дверь, и показавшаяся на пороге старуха знаком пригласила меня следовать за ней. При этом она приложила палец к своим губам, как бы желая этим сказать мне, что я должен хранить молчание. Мы поднимались по узкой витой лестнице, и старушка открыла предо мной маленькую дверь.

Я вошел – в ванную комнату. Эта комната напоминала великолепие восточных сказок. Мозаичный пол и мраморные фонтаны и вся эта пышная обстановка была освещена матовым блеском розовой лампы и имела почти фантастический вид.

Очнувшись от своего поражения, я увидел себя и одного. Старушки, к которой я хотел обратиться с вопросом, уже не было около меня. Страшные мысли кружились теперь в моей голове. Я готов был подумать будто я, в самом деле, попал в хитрую ловушку злодеев и убийц.

У меня не было с собою никакого оружия, а моих сил не хватило бы для борьбы с бандитами. Но вдруг мое внимание было привлечено чем-то страшным, в первый момент показавшимся мне фантастичным и сверхъестественным.

Я увидел, как напротив меня вдруг стена загорелась и заблестела. Вслед за тем я заметил, как предо мной открылась небольшое отверстие. Я сунул свое лицо в эго отверстие и…».

Лорд Ричард Вардмур вдруг прервал свой рассказ, и в тот же миг он вместе со своими тремя слушателями вскочили со своих мест.

Из коридора доносились шум шагов и громкий голос Бриссона, говорившего со старшим надзирателем.

– Вот сюда… здесь эти три отъявленных негодяя, – послышались слова надсмотрщика.

– Хорошо посмотрим, как они будут оправдываться, – раздался в ответ голос старшего надзирателя.

Князь Фельс, испуганно схватив руку Елизаветы, шепотом проговорил:

– Спрячься поскорее… Они не должны застать тебя здесь. Скорее спрячься.

Лорд поспешил к своим нарам, на которых лежала целая груда старого платья и лохмотьев.

– Иди сюда, Елизавета, – позвал он молодую девушку, – ложись, а мы прикроем тебя этим платьем.

Едва успел он спрятать Елизавету, как отворилась дверь и в камеру вошли надсмотрщик и старший надзиратель в сопровождении шести солдат.

Глава 66. Исповедь

Старший надзиратель окинул трех каторжников быстрым испытанным взглядом.

– Отчего вы не спите в такой поздний час ночи? – сердито крикнул он. – Да ты седой старик, отчего ты бодрствуешь поздней ночью? Завтра что ли будешь спать на работе?

– Мы чистили свою одежду, – поспешил ответить князь Фельс.

Старший надзиратель сердито проворчал, что-то про себя, и, обратившись к Пухлеру, спросил его:

– Ты ли номер 148?

– Да, ваше благородие, – самым смиренным тоном ответил каторжник.

– Тебе ли надсмотрщик Бриссон приказал сегодня вечером собрать орудия и инструменты? – продолжал допрашивать старший надзиратель.

– Да, я все собрал, как мне было приказано, – раболепно ответил Пухлер.

– А после работы, ты прямо отправился сюда?

– Конечно, ваше благородие, – самым убедительным тоном ответил каторжник.

– Ты лжешь! – заревел Бриссон надеясь напугать Пухлера и заставить его сознаться в своем нападении на него. – Ты следовал за мной и в темном проходе напал на меня, повалив меня на землю.

– Упаси Боже! – воскликнул Пухлер. – Помилуйте, как осмелился бы я, на что-либо подобное! Ты всегда так добр и снисходителен ко мне, и мог ли я дерзнуть поднять на тебя свою руку?

Пухлер искусно играл свою роль, придав своему лицу самое наивное выражение, так, что оба тюремщика были введены в заблуждение.

– Что же скажет теперь Бриссон, – обратился старший надзиратель к своему подчиненному.

– Право, сам не знаю… может быть, это был кто-нибудь другой. Но за этим негодяем я уже буду смотреть в оба!

– Сделай одолжение, но большего я не могу теперь добиться, так как этот человек решительно отрицает свою вину. Пока остается неразрешимой загадкой это страшное нападение, но если этот негодяй будет обнаружен, то ему не поздоровится.

По знаку старшего надзирателя солдаты удалились, и еще раз окинув каторжников испытующим взглядом, он сам также ушел вместе с надсмотрщиком.

Все трое облегченно вздохнули, когда, наконец, замолкли шаги удалившегося начальства.

– Елизавета, – сказал старый князь, – ты можешь выйти из своего убежища, опасность миновала.

Молодая девушка отбросила покрывавшие ее платья и соскочила с нар. Она слышала каждое слово и дрожала за жизнь своего спасителя, предвидя угрожавшую ему опасность. Пухлер же посмеивался.

– Вот, какие дураки. – сказал он старому князю. – Они думали, что я буду настолько глупым, чтобы сознаться в своем поступке. Нет, им долго придется ждать, пока они откроют виновника этого нападения.

Когда маленькое общество успокоилось, лорд Вардмур снова начал свой неожиданно прерванный рассказ:

«Да, я остановился на самом интересном месте. Но я постараюсь быть кратким.

В отверстие я увидел небольшой, но утопавший в сказочной роскоши будуар, посредине которого на мягком диване лежала женщина ослепительной красоты и с пышными золотистыми волосами, прекрасная Арабелла, рыжая Леди. Она глядела на меня, и мне показалось, что в этих больших, серых глазах бушевало море огня и страсти.

Я толкнул маленькую дверь и в следующий миг мои руки уже обнимали нежное тело красавицы. Только тот, кто сам изведал блаженства любви, мог бы понять, какую счастливую ночь я пережил в будуаре рыжей Леди.

С тех пор началась для меня новая жизнь, я стал ежедневным гостем прекрасной Арабеллы.

– О, – сказала она мне однажды, – я полюбила тебя с первого взгляда. В тебе я нашла идеал, которого я давно жаждала, ты чище и выше всех тех пошлых обожателей, которые окружали меня до сих пор.

Мой друг Сесиль вдруг охладел ко мне, и я почувствовал, будто между нами пробежала кошка. Догадывался ли он, от кого я получил в ту ночь странную записку, или может быть, сама Арабелла рассказала ему все. Но я обращал мало внимания на внезапно изменившееся отношение ко мне Сесиля, я весь был опьянен своей любовью, и в это время во всем мире для меня, кроме Арабеллы, ничего не существовало.

Я предпринимал со своей возлюбленной более или менее продолжительные путешествия по Средиземному морю. Мы посетили Ниццу, Монте-Карло, но больше всего мы жили в Париже, в этом всемирном городе шумного веселья и разнообразных развлечений.

Только после целого года скитания по разным, уголкам Европы, мы вернулись, наконец, в Лондон.

Моя любовь к Арабелле за это время даже возросла, и что всего больше радовало меня, она также сильно полюбила меня, по крайней мере, я был вполне, уверен в этом.

По нашему возвращению на родину, Арабелла в одно прекрасное утро, высказала мне, свое желание, чтобы мы сочетались браком. Я был сильно смущен и поражен этим ее желанием.

Мне казалось, будто я слышу предсмертные слова, которому я поклялся с достоинством носить безукоризненное имя лордов Вардмур, этого знатного старинного рода, которого я остался единственным представителем.

Но нет на свете никакой силы, которая могла бы устоять против любви, и неудивительно, если Арабелла добилась, в конце концов, своей цели. Ея ласки и нежности заставили меня уступить ее желанию. День нашей свадьбы был назначен на двадцать шестое декабря, и Арабелла деятельно готовилась к этому торжественному дню.

Наконец, наступил светлый праздник Рождества, который я хотел встретить в этом году с особой торжественностью, не в шумном кругу знакомых и друзей, а вдвоем со своей невестой.

Однако мое желание не сбылось. Уже перед вечером Арабелла вдруг заявила мне, что она чувствует себя дурно, почему она решила уехать к себе и спокойно провести эту ночь. Она надеялась, что отдых и сон успокоят ее расстроенные нервы.

Я весьма сожалел об этом неожиданном препятствии, но волей-неволей пришлось провести эту ночь одиноко. Я остался на своей квартире, но печально глядел я на ярко горевшую елку. Да, меня глубоко печалило это разочарование, это неожиданное одиночество.

Тихо проходили часы, тянувшиеся для меня какой-то вечностью, но было еще далеко до полуночи, когда мной вдруг овладело чувство непонятной тревоги. Сначала робко и едва слышно, но потом все сильнее и сильнее во мне заговорил какой-то голос на страшном языке сомненья и ревности.

Я действовал как бы машинально, автоматически, не отдавая себе никакого отчета. Схватив свое пальто и шляпу, я выбежал на улицу и сел в первый, попавшийся мне навстречу кэб.

Полчаса спустя, я уже позвонил у двери дома Арабеллы. Горничная отворила мне, но с первого взгляда на эту девушку, уже несколько лет служившую у моей невесты, сердце у меня невольно дрогнуло. От моего внимания не ускользнуло сильное смущение горничной, и я понял, что мой приход был некстати.

– Чего ты стоишь истуканом? – почти сердито спросил я Магги. – Помоги мне снять шубу!

– Ожидает ли вас Леди? – спросила она меня, снимая шубу.

– А если я неожиданно явился к своей невесте? – почти злобно воскликнул я.

Вид горничной казался мне все более и более подозрительным, и я вдруг, схватив ее обеими руками, грозно крикнул:

– Говори, Магги, не скрывай правды! Есть ли кто-нибудь у твоей госпожи?

Я слышал трепет этой девушки, которая, стуча зубами, пролепетала:

– Да!

– У нее лорд Сесиль Денвер, не правда ли? – задыхающимся голосом спросил я, глядя в упор слегка побледневшей девушке.

Этот неожиданный вопрос и мой пронизывающий взгляд ошеломили горничную, которая была только в состоянии утвердительно кивнуть головой.

– Хорошо, – сказал я, – успокойся, останься здесь и не говори никому об этой маленькой сцене.

Твердыми шагами подошел я к двери большого салона и тихо постучался. В следующий миг я уже стоял на пороге, но одно мгновение я не в силах был двинуться с места.

Хотя я ожидал этого, я был сильно ошеломлен увидев Арабеллу, сидевшую вместе с Сесилем на мягком диване в этом салоне, точно так же как бывало она сиживала со мной.

Сесиль покраснел, но вслед затем побледнел как мертвец. Как ни в чем не бывало, я подошел к нему и протянул ему руку. Не без мгновенного колебания взял он мою руку, причем я чувствовал холодное прикосновение его оледеневших пальцев.

– Не правда ли, Арабелла, – обратился я к своей невесте, – мне пришла на ум хорошая идея сделать тебе маленький сюрприз в ночь великого праздника… Может быть это невежливо с моей стороны, но хорошо, что вы еще подождали меня с ужином. Я сам распоряжусь о третьем приборе, признаюсь, я страшно проголодался.

И, подойдя к Арабелле, я поцеловал ее руку, как будто ничего особенного не произошло. Я позвонил и велел Магги принести третий прибор.

Вам, почтенный князь, может показаться несколько странным мое поведение. Но в этот миг Арабелла так низко пала в моих глазах, что я не считал себя оскорбленным изменой моего друга.

Арабелла и молодой офицер, может быть, считали меня лишившимся рассудка, когда я остался вместе с ними далеко за полночь.

Наконец я встал со своего места.

– Пора нам оставить леди Арабеллу. – сказал я своему другу. – Ты проводишь меня немного, Сесиль, не правда ли? Мы давно уже не виделись, и мы оба расскажем друг другу много интересного. Вам же леди Арабелла я хотел сообщить, что завтра отправляюсь в долгое путешествие так что, то, что было назначено на послезавтра, не может состояться. Вы извините меня, не правда ли?

И при этом он поцеловал ее руку, как будто между ними в этот час ничего не произошло.

– Ричард, умоляю вас, останьтесь у меня, – дрожащим голосом произнесла она. – Ричард простите меня.

– Ах, извините Арабелла, – возвысив голос, возразил я, – Мне некогда, ибо лорд Денвер спешит домой, и нам пора отправиться!

Две минуты спустя, я с Сесилем уже очутились на улице. Снег падал крупными хлопьями, устилая землю белым ковром.

– Ричард, – сказал мне мой друг едва мы отошли несколько шагов от дома Арабеллы, – я в долгу у тебя. Ты вел себя до сих пор как благородный кавалер, и я обязан дать тебе удовлетворение.

– С какой стати? – тоном сильного изумления спросил я.

– Признаюсь, что я обманул тебя с Арабеллой… Я должен также сознаться, что между мной и Арабеллой возобновилась прежняя связь… Теперь поступай, как знаешь!

Но я расхохотался ему в лицо.

– Мой дорогой Сесиль. – сказал я, – Право ты добрый товарищ, но подчас говоришь смешные вещи. Я отнял у тебя твою любовницу, с которой я жил больше года, а теперь ты опять заманил ее на свою сторону и вот мы квиты! Дай же руку на прощанье, я спешу домой, мне хочется отдохнуть. И, крепко пожав ему руку, я поспешно ушел, чтобы скрыть навернувшиеся на мои глаза слезы.

Сколько неимоверных усилий стоило мне то, что я только что сделал. Увы, я чувствовал, что я все еще сильно любил Арабеллу. Мой путь лежал мимо берега Темзы, и скоро я невольно остановился на самом берегу, устремив свои глаза на темную мутную поверхность реки.

Мне пришла в голову роковая мысль. Какой-то голос говорил мне, что на дне этой реки я найду душевный покой и забуду свою сильную любовь к Арабелле и ее постыдную измену. Может быть, я сделал бы этот роковой шаг.

Я был уже готов принять это безумное решение, как вдруг я услышал дрожащий детский голос:

– Дайте, барин, милостыню… на хлеб… я голоден…

Обернувшись, я увидел оборванного мальчугана лет семи. Бедняжка был весь в лохмотьях и дырявых башмаках, он весь окоченел от холода.

Вдруг меня осенила светлая мысль. Не послало ли мне Провидение этого мальчугана, как напоминание о моем долге, о моей клятве над гробом отца.

И мне показалось, будто этот мальчик не просил милости, не умолял о хлебе, а напоминал мне слова покойного отца: «Вернись к жизни! Посмотри, сколько есть на земле горя и нищеты. Продолжай свою прежнюю благотворительную деятельность!».

Да, таков был для меня в этот миг смысл этого лепета голодного и продрогшего ребенка. Я сунул руку в свой карман и вынул горсть серебряных монет, отдал их мальчугану. Но сейчас же в моей голове зародилась новая идея.

– Скажи-ка бедный мальчик, разве у тебя нет родных?

– У меня одна только мать, – ответил мальчик, – но она больна, и я оставил ее голодною на чердаке, в котором мы живем.

Мне вдруг захотелось посетить эту несчастную больную, видеть своими глазами нужду и горе бедного люда. Я позвал стоявший невдалеке кэб, в который я сел вместе с мальчиком.

В эту ночь великого праздника я увидел лицом к лицу страшное бедствие и горе, нужду и страдания во всем их ужасном величии. Я очутился в комнате, в которой лежала изнуренная болезнью и горем женщина, потухшие глаза которой ясно говорили, что смерть уже простерла свою костлявую руку над новой жертвой…

О, в этот вечер я вспомнил слова моего умирающего отца, и какой-то голос с укором говорил мне о нарушенной мною клятве. С этого дня, я с удвоенным усердием посвятил себя благотворительной деятельности.

Мало-помалу я начал забывать легкомысленную Арабеллу, которая как я узнал, уехала с лордом Сесилем в далекие края.

Несчастная мать встреченного мною в ночь Рождества мальчика скоро скончалась, и я взял под свое покровительство бедного сироту. Как я узнал от бедной женщины, рассказавшей мне перед смертью, всю печальную повесть своей жизни, она была француженка и прибыла в Лондон вместе с мужем и единственным ребенком. Но ее муж скоро умер, и несчастная около года бедствовала, еле прокармливая себя и мальчугана. Она просила меня отправить ее сынишку в Париж, снабдив меня адресом ее родных, которые, по ее словам, охотно приняли бы бедного сиротку.

После смерти бедной женщины я решил сам отвести мальчика на его родину. Но приехав в Париж, я скоро узнал, что родственники бедного сироты уже покинули Париж, уехав неизвестно куда.

Везти мальчика обратно в Лондон я не хотел, тем более, что он плохо говорил по-английски. Я был того мнения, что на его французской родине легче будет обеспечить его будущее. Я отдал его в один из лучших пансионов, попросив содержателя заботливо смотреть за бедным сиротой. Больше месяца прожил я в Париже, и за это время я имел много случаев ближе приглядеться к свирепствующей в этой мировой столице нужде.

Я забыл вам сказать, г-н князь, что я прибыл в Париж инкогнито, так как я был намерен пожертвовать громадную сумму на оказание помощи сиротам и детям неимущих родителей. Часто посещал я самые бедные кварталы Парижа, чтобы собственными глазами видеть горе и нужду, с которыми я хотел бороться.

Однажды, возвратившись поздним вечером на свою квартиру, я был поражен страшной неожиданностью. Не успел я коснуться звонка наружной двери, как ко мне подошли два полицейских агента, и старший из них сказал мне:

– Идите за мной, вы арестованы именем закона.

Не зная за собой никакой вины, я со спокойной душой последовал за полицейскими. Я не стану описывать вам все мытарства, которые я пережил в французской столице, но скажу вам вкратце, жертвой какого рокового недоумения я стал.

Увы, это была роковая ошибка, которая должна была разъясниться в обыкновенное спокойное время. Но тогда во Франции, а особенно в Париже, царила страшная смута, во время которой республиканцы подвергались страшным гонениям и жестоким преследованиям.

За одно неосторожное слово человек мог бы поплатиться головой. И вот злому року угодно было, чтобы вымышленное имя, под которым я проживал тогда в Париже, было тождественно с именем одного американца, ревностно помогавшего французским республиканцам.

Напрасно я оправдывался и заклинал своих судей, напрасно я называл свое настоящее имя и клялся, что я английский лорд Вардмур. Моим словам не поверили? И я должен был еще благодарить своих палачей за их снисходительность, когда они взамен смертной казни сослали меня в эту каторжную тюрьму».

Лорд закончил свой рассказ, и его слушатели с участием посмотрели на неопасную жертву слепого случая и людской ошибки.

Князь Фельс крепко пожал ему руку. В своем волнении он не был в силах сказать и слово.

Никто не заметил, с каким живым интересом Пухлер слушал рассказ лорда. И все оглянулись на него с изумлением, когда вдруг раздался его голос:

– Господа, и я жертва несправедливости! Я не ехал на эту каторгу по своей вине, жестокость и произвол дурных людей толкнули меня на тот путь, который привел меня в эту обитель людского горя!

Глава 67. Печальная повесть

«Мое имя Николай Пухлер, – начал француз свой рассказ, когда его трое слушателей снова уселись на своих местах, – и я родился в замке одного графа, у которого мой отец служил кучером.

С самого детства я выполнял разную черную работу.

Сначала я исполнял должность поваренка на кухне, помогая всем слугам и служанкам замка. Взрослым мальчиком я служил на конюшне чем-то вроде помощника своего отца. Словом, меня готовили в кучера, и, может быть, я когда-нибудь занял бы место своего отца.

Но судьба решила иначе.

Меня еще в детстве называли буйным мальчиком, и я часто подвергался более или менее строгим наказаниям за ту или другую наглость. Еще мальчиком я обладал необыкновенной силой, я был рослым, широкоплечим, не по летам. Я не давал спуску никому, и старшие слуги часто жаловались на меня отцу, наказания нисколько не страшили меня.

Однажды со мной приключился случай сам по себе незначительный, который, однако, послужил началом этой трагедии, жертвой которой вы видите меня теперь пред собой, мои почтенные слушатели.

Управляющим графского замка был некий Жан Катильон, не молодой уже человек, холостой, но известный во всем замке, как злой и грубый тиран. Кроме того, он пользовался дурней славой гнусного развратника. Указывали на десятки жертв этого скота в образе человека.

У этого управляющего, была огромная собака, которую он берег и хранил, как самое дорогое для него во всем мире. Казалось, этот человек, в котором, по-видимому, не было ни искры человеческого чувства, посвятил всю свою привязанность этому четвероногому другу. И по капризному случаю угодно было, чтобы эта собака управляющего играла такую роковую роль в моей жизни.

У меня была маленькая сестричка Анна. Она была моложе меня шестью годами, но я любил играть с ней как с ровесницей. Она была восхитительно мила, и вся прислуга замка баловала ее и забавлялась с ней.

Однажды пред вечером я вышел из господской кухни на двор, по какому-то делу, и вдруг я услышал отчаянный детский крик.

Я сейчас узнал голос своей сестрички.

С быстротой молнии я бросился к конюшне, откуда донесся этот крик. Моим глазам представилась страшная картина. Анна лежала на земле, крича и мечась, а огромная собака управляющего ухватилась зубами за ее платьице, громко рыча и сверкая глазами.

Мне было тогда двенадцать лет, но в храбрости и энергии я не уступал любому взрослому юноше. Я сейчас же бросился на собаку, которая увидев неожиданного врага, сейчас выпустила свою жертву.

Но в тот же миг, она, словно обезумев, накинулась на меня с широко раскрытой пастью, в которой сверкали страшные зубы. Я ничем не был вооружен, и палки не было под рукой, но, ни мига немедля, подскочил к собаке и обхватил ее шею обеими руками.

Животное готово было вонзить свои острые зубы в мою щеку, но мои пальцы сдавили ей горло, словно железные тиски. Напрасно собака яростно выла и мотала головой, ей не удалось освободиться от моих тисков. Минуту спустя она издала последнее хрипение. Я отскочил от мертвого тела животного.

Вам, мои почтенные слушатели, может показаться невероятным то, что вы скоро услышите, но, к сожалению, это горькая правда. Мой невольный поступок имел для меня роковые последствия. Может быть, именно этот случай послужил началом всех постигших меня впоследствии бедствий.

Узнав о том, что я задушил его собаку, управляющий Катильон, пришел в бешеную ярость.

Я не стану описывать всю страшную сцену, разыгравшуюся тогда в замке. Вкратце скажу вам, что управляющий ворвался в нашу квартиру с тремя слугами и меня подвергли жестокому истязанию. Кровь лилась по моему телу, и я поклялся отомстить негодному управляющему.

Полгода спустя я сдержал свою клятву, и, подстерегши Жана Катильона в лесу, я из своей засады ударил его камнем в голову с такой силой, что он упал, лишившись сознания. Я, конечно, побежал домой, как ни в чем не бывало.

Управляющего же пред вечером принесли два дровосека, случайно нашедшие его в лесу. Против меня не было никаких улик, и никто не мог обвинить меня в этом нападении из-за угла.

Но ясно было, что управляющий в глубине своей души подозревал правду и догадывался, кому он был обязан этим ударом, благодаря которому он прохворал несколько месяцев. С тех пор я почувствовал, что в этом человеке я нашел непримиримого врага и весьма опасного.

Прошло много лет. Я стал уже юношей, а моя сестра Анна в шестнадцать лет сделалась прекрасной миловидной девушкой, прославившейся своей красотой во всей окрестности.

Мой отец занимал тогда должность помощника лесничего, так как после его болезни продолжавшейся около года ему трудно было исполнять прежнюю службу кучера.

Я жил при отце и помогал ему в лесу. Кроме того, нам отвели небольшой участок земли, который я обрабатывал.

Был прекрасный летний вечер, когда я возвращался с поля в наш маленький лесной домик. Я шел медленно, низко спустив голову и погруженный в какие-то думы. Но еще на расстоянии в несколько сотен шагов от нашего домика я был несколько изумлен и устремил глаза вперед. У забора пред нашим домиком стояла привязанная лошадь, которую я сейчас узнал. Я сам не мог отдать себе отчета в своем чувстве, но смутился. Тревога вдруг сдавила мне сердце, и я невольно прибавил шаг.

Несколько минут спустя, я уже очутился у двери нашего дома, но прежде чем войти, я прильнул глазами к небольшой щели. Я увидел Анну и стоявшего возле нее Жана Катильона. Я сейчас узнал ненавистного управляющего, хотя он стоял ко мне спиной.

В правой руке он держал кружку, из которой он пил, но я, почему-то был уверен, что жажда послужила ему только предлогом, чтобы проникнуть в наш дом.

– Ваша ключевая вода свежа и холодна, прекрасная Анна, – услышал я льстивый голос ненавистного негодяя, – после долгой и утомительной верховой езды весьма приятно освежить себя холодной водой из таких прекрасных рук.

Моя сестра не удостоила его и взглядом, повернув к нему спиной, она продолжала свою работу, что конечно привело негодяя в сильную ярость.

– Ты сестра Николая, самого буйного парня во всем околотке, – продолжал негодяй с трудом подавляя свою злобу, – Кто вообразил бы, что с этим диким растением могла бы вырасти такая прекрасная роза.

Но сестра продолжала молчать, не взглянув на него.

– Как зовут тебя, милое дитя?

– Анна!

– Ах, прекрасная Анна, если бы ты пришла ко мне в замок! У меня там много прекрасных вещиц, которые я подарил бы тебе. Твою белоснежную шею я украсил бы жемчугом, твою милую головку…

Но он не закончил своей фразы, ибо при последних словах он протянул руку к талии моей сестры. Этого было уже слишком много. В сильном возмущении Анна изо всех сил оттолкнула его.

Я уже был готов ворваться в дом, но я остановился, увидев, что моя сестрица сама сумела постоять за себя.

Катильон зашатался и сильно ударился о край плиты. Тяжело вздыхая, он держался за ушибленный бок, метая яростные взгляды на прекрасную девушку, которая так сурово ответила на его соблазнительные слова.

– Как вижу, в твоих жилах течет кровь твоего брата, – прошипел негодяй, – но постой-ка, я усмирю твою прыть! Мы еще увидимся.

И нахлобучив на голову свою шапку, он повернул к двери, но на пороге он столкнулся со мной.

Он хотел проскользнуть мимо меня, но я остановил его.

– На пару слов, мсье! – воскликнул я.

– Оставь меня в покое, – возразил он, боязливо взглянув на меня.

Катильон побаивался меня. Был ли он ясновидцем? Или он видел во сне лицо того, по милости которого…

Впрочем, я не хочу забегать вперед в своем рассказе.

– Мсье… я хотел сказать вам пару слов, – сказал я. – Не являйтесь впредь под тем или другим предлогом в дом бедных людей, чтобы соблазнять недостойными словами честных и невинных девушек.

– Дурак! – произнес он сквозь стиснутые зубы, выскочив в дверь. Ты слишком глуп, если не понимаешь, что я пошутил… Впрочем, я не стану оправдываться пред таким мальчишкой.

При последних словах, негодяй вскочил на свою лошадь и ускакал с быстротой ветра. Я заметил, что моя сестра с облегчением вздохнула.

– Дорогой брат. – сказала она, нежно обняв меня обеими руками, – Я сильно тревожусь… Тебе не следовало оскорблять управляющего… Я боюсь его мести.

Я всячески утешал свою сестру и старался успокоить ее.

Когда мы рассказали об этом случае своим родителям, они также встревожились, предсказывая, что управляющий найдет предлог, чтобы жестоко отомстить мне.

Однако, их опасения, казалось, были не основательны. Можно было подумать, что негодный управляющий не только забыл мою обиду, но стал даже снисходительнее и ласковее к моим родителям.

Время проходило, а мой отец начал даже подумывать, будто я несправедливо оскорбил тогда управляющего, что он вовсе не имел серьезного намерения обижать нашу Анну. Но я не разделял оптимизма моего отца.

Мне казалось, что все это спокойствие было только наружное, что под этой холодной корой таился вулканический огонь, который в одно пасмурное утро обрушится на нашу голову уничтожающей все лавой.

Я замечал, что управляющий часто бродил в окрестностях нашего домика, очевидно ища случая встретить мою сестру и поговорить с ней. Но мы с тех пор тщательно берегли Анну, и без особой нужды она не отлучалась из дому.

Прошло еще несколько времени.

Между тем наступил день, в который я должен был отправиться в ближайший город, чтобы отбывать воинскую повинность.

Я был, конечно, принят на службу, и несколько дней спустя, я должен был расстаться с родителями и Анной, ибо полк, в который я был назначен, находился далеко от моего родного дома».

* * *

Пухлер замолк, как бы желая немного отдохнуть и собраться с мыслями.

Его лицо приняло теперь еще более мрачное и суровое выражение.

Старый князь и лорд Вардмур с живым интересом глядели на этого гиганта, на мужественном лице которого ясно отражались роковые следы долгой мучительной, душевной скорби.

Елизавета устремила полный участия взор на этого простодушного человека, который в этот вечер спас ее от великой беды.

Но вот Пухлер откинул назад голову и, проведя рукой по лбу, взглянул на своих слушателей, прежде чем продолжить свой рассказ.

Глава 68–70. Месть

Могильная тишина царила в камере трех каторжников. Только тихий и равномерный голос Пухлера печально звучал среди этой тишины:

«И для меня наступила новая жизнь, о которой я раньше не имел понятия. Однако я скоро привык к военной службе и примирился со своей судьбой.

Странное дело, я, столь сильно привязанный к родному дому, столь беспредельно любивший своих родителей и сестру, так скоро позабыл их в той новой сфере, в которую злая судьба забросила меня. Однако, я слишком несправедлив к себе, ибо в глубине своей души я ни на миг не забыл единственных дорогих для меня во всем мире существ.

В первое время своей службы я почти еженедельно писал домой самые горячие послания и умолял отца известить меня, как они поживают без меня. Может быть, меня тревожило тайное предчувствие, и меня беспокоила мысль о том, что негодяй Жан Катильон воспользуется моим отсутствием для достижения своих гнусных целей и намерений на счет моей бедной сестры.

Но я не получал из дому никакой весточки, ни одного ответа на все мои письма, и неудивительно, если я после нескольких месяцев упорного молчания со стороны моего отца прекратил свои послания.

Напрасно ломал я себе голову над причиной изумительного молчания моих родных, я ничем не мог объяснить загадку. Тяжелая солдатская жизнь, также способствовала притуплению моих горячих чувств, к родным мне людям. Мало-помалу я примирился с горем и тоской по родителям и сестре, о судьбе которых я ничего не знал.

На службе я быстро шел в гору. Моя аккуратность и усердие обратили на себя внимания начальства, и я скоро был произведен в унтер-офицеры.

В начале второго года моей службы наш полк был отправлен в Алжир, где в то время несколько туземных племен восстали против французов. Постоянная Алжирская армия не была в состоянии покорить мятежные племена, и французское правительство должно было отправить туда значительные подкрепления. Меня не страшила война, я презирал опасность, и товарищи удивлялись моей храбрости и неустрашимости.

Я был всегда в первых рядах дерущихся, пули летели над моей головой, а я смело рвался вперед. Разумеется, что моя храбрость была замечена начальством, а офицера полюбили меня. Кроме того, всем нравилась моя необыкновенная сила и почти гигантская фигура, так что товарищи сильно завидовали мне.

Около двух лет наш полк пробыл в Алжире, а когда мы вернулись на родину, у меня был почетный крест за храбрость и чин капрала. Меня с неопределимой силой начала терзать неизвестность участи своих родных, и я стал проситься в отпуск на родину.

Но прошло несколько недель, а желанного отпуска я не получил. Письмо же, которое я отправил домой по прибытию нашего полка во Францию, осталось без ответа.

Во мне проснулся прирожденный буйный характер, и я решил дезертировать. Дезертирство было в то время далеко не редким явлением в нашей армии, да и эта задача была для меня не трудная, ибо я пользовался полной свободой, как храбрый солдат и капрал.

Два дня после того, как я покинул свою казарму, я уже шагал по большой дороге, которая вела в маленький лесной домик моего отца. Я уже начал спускаться в долину, простиравшуюся пред нашим большим лесом, на меня повеяло дорогими воспоминаниями о золотом детстве, когда я бродил по черному лесу и бегал по этой широкой долине. Низко опустив голову, я все более и более погрузился в эти сладкие воспоминания прошлого, да в печальные думы о настоящем, о суровой действительности…

Что ждало меня на родине? Найду ли я в живых родителей и сестру? Как поживают они?

Вдруг я был пробужден от своих мыслей ржанием лошадей и стуком копыт. Невольно я скрылся в ближайшие кусты, из-за которых я мог видеть всю дорогу, как на ладони. И вот из-за поворота дороги показалась нагруженная товаром повозка, которую везла пара худых кляч.

На большой кипе товаров восседал, словно на троне седой старик. Когда повозка подъехала к моей засаде, я узнал старого Вендрона, которого я знал с детства, с которым я всегда дружил. Вендрон уже много лет разъезжал со своим товаром по деревням и замкам, и почти каждый месяц он приезжал в наш замок и расположенные за долиной деревни. Эта неожиданная встреча сильно обрадовала меня, ибо от этого старика я надеялся узнать про своих родных.

Я выскочил из своей засады прямо на дорогу. Мое неожиданное появление испугало сонных кляч, и они зафыркали и заржали, вдруг остановились. Но и сидевший на повозке старик, должно быть, также сладко дремал, ибо он теперь только поднял голову и стал озираться кругом, как бы желая знать причину испуга своих кляч.

Увидев высокого незнакомца, в солдатской шинели, он с явной досадой заворчал:

– Черт побери, сколько их шляются по дорогам после войны, этих дезертиров!

Я подошел ближе к старику и пристально посмотрел на него, но старый Вендрон не узнал меня.

– Старый Вендрон, – с громким смехом воскликнул я, – вы забыли своих старых знакомых?

Торговец привскочил на своем месте и с ловкостью юноши спрыгнул на землю.

– Во имя всех святых! – воскликнул он, схватив меня за обе руки. – Какими судьбами… ты… Пухлер!

– Да, старый друг, это я! А вы так и не узнали меня?

– Что за диво! – быстро заговорил старик. – Я и теперь не верю своим старым глазам, на тебя глядя. Как ты вырос и окреп, чуть ли не великаном стал. – и сильно потрепав меня по плечу, он прибавил, – Давай-ка отметим нашу встречу, старый Вендрон всегда везет с собой бутылку хорошего вина.

Мы расположились на траве, а после первого стакана старый торговец спросил меня:

– Куда же ты направляешься, мой молодой друг?

Я изумленно посмотрел на старика.

– Что за вопрос? – воскликнул я. – Конечно домой.

Лицо торговца вдруг омрачилось.

– Домой? – переспросил он меня каким-то протяжным голосом, низко опустив глаза.

У меня сердце невольно сжалось, но я боялся расспрашивать его. Вдруг он положил свою руку на мое плечо и каким-то странным глухим голосом спросил меня:

– Да разве ты ничего не знаешь, мой бедный друг?

Ледяная дрожь пробежала по моему телу, и я вскочил со своего места.

– Вендрон… старый друг! – задыхающимся голосом заревел я. – Ради Бога… говори же… мой отец… мать…

– Умерли… оба умерли! – убитым голосом проговорил старик. – Ах, мой бедный Пухлер, ты и не подозревал, какое горе тебя ждет на родине!

И посадив меня рядом с собой, старик продолжал:

– Это было недели три после того, как ты ушел на военную службу. Негодяй Катильон пришел однажды к твоему отцу и просил его отдать твою сестру Анну ему в экономки.

Твой отец, догадываясь об искусных намерениях негодного управляющего, наотрез отказал ему.

На следующий день Жан Катильон позвал твоего отца к себе в замок. Ничего не подозревая, старик отправился в замок, но лишь только он вошел в кабинет управляющего, на него накинулись двое слуг, и, повалив его на пол, связали ему руки и ноги.

По знаку Катильона, один из слуг взял кожаную плеть, которой он стал безжалостно стегать по спине твоего отца. Несчастного привезли домой в бесчувственном состоянии, из которого он уже не очнулся. Он скончался через несколько часов после этой бесчеловечной экзекуции.

Твоя мать не пережила этого горя, и три дня спустя ее похоронили возле могилы твоего отца. Я закрыл глаза и тихо заплакал.

Но вдруг я вскочил на ноги, и, устремив испуганный взгляд на старого торговца, дрожащим от страха голосом спросил его:

– А сестра?

Старый Вендрон не сразу ответил. Очевидно, добрый старик щадил меня, он медлил еще самой страшной вестью.

Я схватил Вендрона за руку, и не своим голосом заревел:

– Ради Бога, Вендрон, скажите мне, что стало с Анной… или она также умерла…

– Крепись, молодой друг, – тихо ответил, наконец, старый торговец, – она жива… но, может быть, ты был бы более рад, если бы и она последовала за родителями в гроб… Да, друг мой, твоя Анна живет у Жана Катильона, убийцы ее отца и матери… Она управляет его домашним хозяйством, но она также… его любовница!

Глухой крик вырвался из моей груди, и я опустился на траву. Старый торговец предоставил меня моему горю, и молча, глядел на мое безмолвное горе, хорошо понимая, что происходило в моей истерзанной душе.

– Ах, зачем не погиб я на войне от вражеской пули? – воскликнул я, наконец, вдруг вскочив на ноги. – Зачем я дожил до этого позора своей сестры! Боже мой… моя Анна…

Но старый Вендрон положил мне на плечо свою руку и нежным, отеческим тоном заговорил:

– Послушай, мой добрый друг, ты уже не мальчик и я думаю, что ты знаешь, чего требует от тебя долг сына и брата…

Эти слова разом стряхнули с меня тяжелый кошмар, давивший мою душу. Старик сказал мне то, что уже кружилось в моих мыслях, но в первый миг отчаяния я весь находился под влиянием ужаса и оцепенения.

– Да, вы правы, старый друг! – воскликнул я. – У меня есть священная обязанность, на мне лежит долг мести… Я должен отомстить за кровь моих родителей и позор Анны. Я знаю, что мне нужно делать, и я не отступлю от своего долга, если бы даже это стоило мне жизни.

– Теперь я узнаю тебя, моего прежнего Пухлера. – сказал старик, крепко пожав мне руку. – Да поможет тебе Бог в этом добром деле! Уже три года невинно пролитая кровь твоего отца тщетно вопиет о мщении, а с неба на тебя с укором глядит твоя мать… Но громче сего кричит и зовет к мести, позор твоей сестры, которая, поныне еще влачит жалкую жизнь любовницы этого негодяя.

– Благодарю тебя, старый друг. – сказал я, протянув торговцу руку, – Мы может быть больше не увидимся, но ты услышишь обо мне… Если я погибну, ты прольешь дружескую слезу и вспомнишь добром своего рано погибшего друга.

Старик крепко пожал мою руку, и я отправился, но дороге к деревне.

Когда я, немного спустя, обернулся, я видел, как старый Вендрон уже погонял своих лошадей, но он сидел на повозке лицом к деревне, глядя мне вслед. Он еще раз кивнул мне головой, и мне показалось, что на его лице сияла добрая радостная улыбка.

Я приближался уже к деревне, и мне попадались навстречу знакомые лица. Но ясно, было, что никто из них не узнавал в высоком широкоплечем солдате выросшего среди них юношу, которого три года тому назад забрали на военную службу. Это обстоятельство радовало меня, ибо я уже успел составить план мести, и мне не хотелось, чтобы в замке стало известно о моем возвращении.

Скоро я вошел в деревенский трактир, где за тем же прилавком, как три года тому назад, сидел тот же старый трактирщик. Хотя я был редким посетителем трактира, но старик хорошо знал меня с самого моего детства. Не без удовольствия заметил я, что и он не узнал меня.

Я сел у маленького столика и заказал бутылку вика. Около часу я просидел в трактире, обдумывая все подробности плана мести, который я хотел выполнить еще в этот вечер.

Солнце уже склонялось к закату, когда я подходил к старому замку, который как мне казалось, глядел теперь мрачнее и суровее обыкновенного. Когда я вошел во двор замка, я увидел сильно суетившихся людей, нагружавших несколько возов хлебом.

Никто не обратил внимания на незнакомого солдата, и мне удалось никем незамеченным пробраться в длинный темный коридор. Дорога была слишком хорошо известна мне, и я скоро попал в левый флигель замка, где находилась квартира управляющего. С сильно бьющимся сердцем я подошел к большой двери и постучался. Минуту спустя я услышал шаги, а вслед затем открылась дверь.

Предо мной стояла Анна… Но как изменилась она! Правда, она и теперь была еще довольно красива, но она казалась постаревшей не на три года, а на целых десять лет.

Вместо прежней живой и миловидной девушки с кротким невинным лицом и улыбающимися глазами, вместо всегда веселой и детски беззаботной Аннушки, я увидел пред собой вполне созревшую женщину, сильно пополневшую, красота которой уже выцветала.

На ее лбу уже виднелись глубокие морщинки, ее лицо имело усталое выражение с грустным оттенком – верная печать горя и заботы. А ее глаза, глубокие, прекрасные, потеряли свою прежнюю живость и прелесть, они отражали сильную душевную скорбь.

– Чего вам нужно? – спросила она меня, и я сейчас заметил, что она не узнала своего брата.

– Где г-н Жан Катильон? – ответил я вопросом.

– Он еще не вернулся с поля, – ответила она.

Мне показалось теперь, будто мой голос напомнил ей что-то знакомое, ибо она пристальнее поглядывала на меня, как бы припоминая черты лица дорогого ей человека.

– Не Пухлер ли вы? – вдруг спросил я ее.

– Разве вы знаете меня? – с удивлением воскликнула она, еще пристальнее устремив глаза на меня.

– У меня поклон к вам, если вы Анна Пухлер – ответил я, с трудом подавляя свое волнение, чтобы не выдать себя, – Ваш брат, Николай Пухлер, был моим товарищем, мы дрались, плечом к плечу на поле битвы. Ах, Николай умер на моих руках сраженный пулей. Он успел только сказать мне несколько слов, прежде чем уста его смолкли навеки. «Когда ты вернешься на родину, извести мою сестру о моей смерти!». Это были его последние слова.

Но Аннушка уже не слушала меня, закрыв лицо руками, она горько разрыдалась.

– Боже мой! – сквозь слезы воскликнула она. – Теперь у меня никого нет на белом свете.

Радостное чувство овладело мной. О, я видел, что на дне ее души таилась еще искренняя любовь ко мне, что моя мнимая смерть больно терзала ее сердце. Я не мог продолжать, ее пытку, и бросившись к ней на грудь, я дрожащим от слез голосом воскликнул:

– Аннушка… сестра! Это я… твой брат!

Словно обезумевшая, она обнимала меня, осыпая нежными и горячими поцелуями. Однако скоро я заметил, как ее лицо омрачилось черной тоской.

Я понял, что после первого порыва радости она вспомнила роковую действительность. Мне, стало, сильно жаль бедную сестрицу, я видел, что горе и позор не заглушили еще в ее душе чувства стыда.

– Я все знаю, сестрица, – быстро сказал я, чтобы прекратить тяжелое и мучительное молчание. – Старый Вендрон рассказал мне все! И я пришел, чтобы отомстить убийце моих родителей и обольстителю моей сестры.

Я видел, как глаза Анны вдруг заблестели, я узнал прежний живой огонь ее прекрасных глаз!

– Ах, Николай, – сквозь слезы произнесла она, – сколько мук и горя пережила я за эти три года! Я осталась одна, беззащитная, беспомощная девушка, почти ребенок. И могла ли я устоять против этого жестокого человека? Я терзалась все это время, а теперь, негодяй хочет прогнать меня, я надоела уже ему, и он уже выбрал новую жертву…

– Слушай Анна. – сказал я, причем мой голос дрожал от необыкновенного волнения, – Я дезертир, я бежал со службы, пожираемый тоской по тебе, по нашим родителям. Мне ничего неизвестно было о страшной беде, разразившейся над головой единственных для меня во всем мире существ. Я не знал, что этот негодяй убил моего отца и опозорил мою сестру. Но теперь мне осталось на свете только одно – отомстить этому негодяю! Сегодня еще я отомщу Жану Катильону!

В это время послышались шаги, и Анна поспешно спрятала меня в большой шкаф. Сквозь маленькую щель я скоро увидел лицо человека, к которому я горел беспредельной ненавистью.

Жан Катильон нисколько не изменился за эти три года. Может быть, его волосы сильнее побелели, но его жестокое зверское лицо имело прежнее дьявольское выражение, и его вид внушал мне теперь еще больше отвращения и ненависти.

Я видел, как Анна подала на стол, и они сели вместе ужинать. Да, несчастная жертва всегда была удостоена чести обедать вместе с палачом ее родителей.

Я заметил, как Анна с трудом скрывала свое волнение, как она почти не дотронулась до пищи. Но негодяй, по-видимому, не обращал на нее ни малейшего внимания и ел с большим аппетитом.

– Послушай Аннушка, – заговорил он, утолив свой голод, – тебе пора образумиться… Пойми же, что есть и другие девушки, которым хочется жить немного в удовольствие и сидеть, сложа руки… Берта, дочка дровосека, займет с завтрашнего дня твое место. Она молода и свежа… Твоя же песенка уже спета, и тебе пора на скотный двор…

Я весь побагровел от ярости. Я не вытерпел и в следующий миг я выскочил из своей засады. Испуганный шумом, Жан Катильон обернулся и побледнел, как мертвец.

Странное дело, меня не узнали ни знакомые, ни старый друг Вендрон, моя родная сестра не узнала меня… Но негодяй, мигом узнал своего смертельного врага.

Да, с такой бешеной яростью и страшной ненавистью на него мог глядеть только один человек в мире, тот, чью сестру он опозорил, чьих родителей он свел в могилу…

И негодяй понял это. Он кинулся к двери, предчувствуя грозившую ему беду, но я предупредил его. Я схватил его обеими руками, и между нами завязалась ужасная борьба.

Однако этот неравный бой не мог продолжаться долго… Гигантского роста закаленный в бою солдат скоро победил старого негодяя и подлого труса!

Через несколько минут Жан Катильон уже лежал на полу, связанный по рукам и ногам, я позаботился также заткнуть ему рот платком, чтобы он не мог звать на помощь.

– Я мог бы пронзить кинжалом твое черствое сердце, негодяй. – сказал я, – Но я не хочу убить тебя, а выполнить над тобой приговор, который был бы тобой вполне заслужен. Ты совершил в своей преступной жизни столько зла, что смерть была бы для тебя более чем снисходительным наказанием. Слушай же, негодяй, ты стоишь перед грозным судьей, который спрашивает тебя. Что заслуживает изверг, забивший плетью до смерти несчастного, ни в чем неповинного старика, свел в могилу и его старуху, а в довершении своих преступлений обесчестил их единственную дочь? Ты молчишь, чудовище? Ах, у тебя заткнутый рот! Но ты все разно ничего не мог бы сказать в свое оправдание, а поэтому я сейчас же приступлю к выполнению приговора, справедливость которого ты сам не стал бы отрицать.

Я заметил, как лицо негодного управляющего исказилось смертельным страхом, и ужасом, когда он заметил мои приготовления. Я снял со стены толстую кожаную плеть, может быть, то самое страшное орудие, которым этот изверг избил моего отца.

Анна отвернула голову к окну, ее страшил вид ужасного истязания.

Я не медлил. Глухие удары посыпались на спину связанного негодяя, который выражал свою страшную боль отвратительнейшими звуками, так как платок во рту не позволял ему кричать. Я спустил уже десятый удар, когда его отчаянным усилиям удалось вырвать затычку изо рта. Ужасный вопль огласил комнату. Если бы я поспешил снова заткнуть ему рот, то мне, может быть, удалось бы избежать наказания за свою расправу и спастись бегством.

Но странное дело, вопли и ужасные крики истязаемого негодяя ласкали мой слух и восхищали меня, словно райская музыка.

Может быть, в этих отчаянных криках мне слышались отзвуки тех мучительных воплей, которыми эта же комната огласилась три года тому назад… Да, я увлекался своей жаждой мести, я с наслаждением слышал эти мучительные вопли и продолжал опускать удар за ударом.

Разумеется, на шум сбежались со всех сторон замка. Но дверь была тщательно заперта, и слугам пришлось выломать ее топорами. Все это требовало времени, которого для меня было достаточно, чтобы окончить свою экзекуцию. Когда люди ворвались в комнату, я уже опустил тридцатый удар, а Жан Катильон уже молчал.

Да, негодяй замолк на веки!».

Каторжник печально опустил голову, слезы душили его, и он должен был прервать свой рассказ, приближавшийся уже к концу. Старый князь, и лорд Вардмур глядели на Пухлера с глубоким участием, у Елизаветы Бах даже слезы навернулись на глаза.

– Что было дальше, можно рассказать в двух словах, – прибавил Пухлер, после долгой паузы. – Я даже не пытался бежать, а мой процесс кончился весьма скоро. Меня приговорили к смертной казни, но в виду моих заслуг на войне, я был помилован, и смерть заменили мне пожизненным заключением в этой крепости. Какая злая ирония! Хорошее помилование! Вместо мгновенной смерти и избавления от всех физических и нравственных мук, меня обрекли на жизнь полную человеческих страданий на этой каторге. Но судьба послала мне одно маленькое утешение прежде, чем меня отправили сюда. Я узнал, что моя бедная сестра не пережила своего позора, что она предпочла смерть той жизни, которая ждала ее после ее падения. Она нашла вечный мир и покой, бросившись в маленькую речку, протекавшую за замком. Теперь вам известна печальная повесть моей короткой, но полной страданий жизни.

Пухлер кончил свой рассказ и в изнеможении опустился на свои норы.

Ясно было, что эти тяжелые вспоминания теперь еще давили несчастного страшным кошмаром.

Князь Фельс и лорд Вардмур, некоторое время были погружены в глубокие размышления, но старик первый прервал молчание.

– Уже весьма поздно, – сказал он, – Нам пора отдохнуть, ибо завтра нас ждет тяжелая работа, но каждый из нас должен хорошенько помышлять о способе и плане бегства из этого проклятого места. Нас всех связывает общее горе и общая участь невинно пострадавших людей.

При последних словах князя Пухлер соскочил со своих нар и крепко пожал руку старого князя. Он не был в силах вымолвить ни слова, но его взгляд говорил весьма красноречиво. Он был от всей души благодарен старику, своими словами доказавшему, что он верил рассказу несчастного страдальца, и вполне понял его душевное состояние, толкнувшее его на этот страшный акт мести.

Елизавета Бах распростилась со своими друзьями и крепко пожала руку Пухлера, устремив на него полный участия и благодарности взгляд.

Старый князь и Пухлер, проводили девушку до конца коридора, а десять минут спустя трое каторжников крепко спали на своих жестких нарах.

Глава 71. Бегство

На следующее утро трое каторжников, по обыкновению, уже работали вместе с остальными несчастными.

День был прекрасный, но солнце с самого утра палило над головами тружеников, с которых пот лил градом. А надсмотрщики безжалостно торопили их, наказывая кнутом отсталых и лениво исполняющих свою работу.

Наши трое друзей еле держались на ногах после проведенной без сна ночи. Хотя они легли спать поздно, но уже проснулись до рассвета, да и их короткий сон был тревожен и беспокоен. Каждого, из этих случаем заброшенных вместе людей преследовали прошлые образы и вспоминания. Но больше всего в их голове кружились и теснились мысли о плане бегства. Свое решение бежать они хотели, во что бы то ни стало, привести в исполнение, и чем раньше, тем лучше.

Бриссон в особенности злился сегодня на Пухлера. Хотя никаких улик у надсмотрщика не было, но инстинктивно он чувствовал, что напавший на него в темном проходе человек был ни кто иной, как Пухлер. Между всеми каторжниками не было другого, который обладал бы, подобно Пухлеру, гигантской силой и железными руками.

Старый князь и лорд Вардмур, работавшие вместе, время от времени обменивались некоторыми замечаниями, но лишь только кто-нибудь из надсмотрщиков приближался к ним, они снова усердно принимались за молот, которыми они дробили огромные камни.

Пухлер находился почти возле них, и если он молчал, то он чутко прислушивался к тихому разговору своих друзей и сообщников.

– Придумали вы уже кое-что? – спросил князь Фельс лорда. – Я напрасно ломал себе голову, но ничего путного не вышло.

– А мне пришел на ум неплохой план. – шепотом возразил знатный англичанин.

– Должно быть, вы не спали весь остаток ночи, милорд. – сказал князь.

– Нет, дорогой князь, – гласил ответ, – уже проснувшись на рассвете, я вспомнил, что я был несколько дней тому назад во дворе большого здания, в котором живет главный надзиратель. Меня послали туда с каким-то поручением, и мне пришлось ждать на дворе с полчаса. Из любопытства, а, может быть, инстинктивно я оглядел весь двор, и насколько мне помнится, мы могли бы проникнуть в этот двор, ибо он обнесен невысокой оградой. А там возможно было бы выбраться через конюшню в поле.

– А дальше? – спросил князь. – Куда же мы могли бы направиться оттуда, не рискуя быть настигнутыми погоней?

– Все это покажет будущее, – возразил лорд Вардмур, – Мы должны вручить свою судьбу воле Всевышнего. Но нам нужно быть готовыми к всякой неожиданной встрече, а если мы будем вынуждены к этому обстоятельствами, мы не остановимся ни перед чем. Может быть, нам придется обагрить свои руки кровью, если мы встретим какую-нибудь помеху на своем пути.

– Но вы упустили из виду одно важное обстоятельство, – печально проговорил князь. – Наши ноги в кандалах, а у нас нет пилы, чтобы распилить их.

– Я подумал также и об этом, – ответил Лорд. – Мы тайком заберем с собой в свою камеру несколько огромных молотов, с помощью которых мы разобьем связывающие наши ноги кольца.

– Но Елизавета? – спросил вдруг князь. – Я не могу оставить эту несчастную здесь, я обещал ей взять ее с собой, если мы выполним наш план бегства.

– Ничто не мешает нам выполнить ваше обещание, – возразил лорд Вардмур. – В условленную ночь она придет в нашу камеру, и мы все отправимся вместе.

В это время к разговаривавшим каторжникам подскочил Бриссон.

– Эй, лентяи! – свирепо заревел он, высоко помахивая своим кнутом. – Ты, старик, болтлив, как баба!

Надсмотрщик уже замахнулся кнутом, но удара не последовало, ибо его внимание было вдруг привлечено Пухлером. Работавший возле обоих друзей гигант, обернулся к надсмотрщику и устремил на него страшный огненный взгляд.

Глаза обоих врагов встретились, и молчаливый взор каторжника сказал Бриссону то, в чем тот вчера ночью не хотел сознаться.

– Чего ты выпучил глаза на меня, собака? – заревел надсмотрщик, бросившись к Пухлеру, и в следующий миг кнут опустился на спину гиганта.

Надсмотрщик снова поднял свое оружие, но грозный взгляд каторжника невольно остановил Бриссона.

Может быть, в этот миг, он вспомнил вчерашнюю сцену, когда железные пальцы напавшего на него в темном проходе едва не сдавили ему горла.

Когда надсмотрщик удалился, Пухлер шепнул стоявшему за ним князю:

– Я слышал ваш разговор с лордом, его план не дурен, и мы после работы подробнее обсудим его…

Прошло три дня.

Была темная ночь, почти весь день было покрыто тучами, за которыми скрывалась теперь луна. Был уже поздний час вечера, но трое каторжников и не думали о сне.

Внимательный наблюдатель легко заметил бы, что лица этих несчастных были сильно взволнованы, что в их глазах светился лихорадочный огонек. Ясно было, что они готовились к чему-то необыкновенному, от чего зависела вся их судьба, а может быть и жизнь.

Пухлер нагнулся к замочной скважине и стал чутко прислушиваться.

В длинном коридоре царила могильная тишина.

Давно уже прошел час, в который по вечерам надсмотрщики осматривали камеры арестантов, чтобы убедиться, все ли там в порядке. Но в этот вечер они, должно быть, забыли эту свою обязанность.

– Я думаю, что сегодня ревизии не будет. – сказал Пухлер, отойдя от двери. – Старший надзиратель празднует свои именины, и все тюремное начальство, вероятно, пьянствует на его квартире.

– Тем лучше для нас, – заметил лорд. – Это обстоятельство весьма благоприятно для нашего побега, и мы можем скоро приступить к делу.

– Подождем еще с час, – предложил старый князь. – Наше предприятие слишком отважно и опасно, почему нам нужно действовать по возможности осторожнее. Малейшая опрометчивость может погубить все дело.

Лорд и Пухлер согласились с мнением своего старшего товарища, хотя их нетерпение возрастало с каждым мигом.

– К тому же нам все равно нужно ждать прихода Елизаветы, – прибавил князь Фельс, – а она не придет раньше полуночи.

Прошел еще час, показавшийся вечностью для лорда Вардмура, нетерпение которого достигло высшего предела.

– Пора приступить к работе. – сказал он наконец, взглянув на князя и Пухлера.

С этими словами он подошел к своим нарам, где под старым платьем была спрятана пара огромных молотов.

– Князь, – сказал лорд Вардмур, подойдя к старику со своими страшными орудиями. – Вы старше нас, а потому вам принадлежит первенство. Поставьте вашу ногу на нары, и я раздроблю железное кольцо.

Два раза опустил лорд страшный молот со всего размаху, но железо не подавалось.

Пухлер слегка усмехнулся и, подойдя к лорду Вардмуру, сказал:

– Дайте мне молот, милорд, я думаю, что эта тяжелая работа не по вашим силам.

В самом деле, когда гигант опустил страшный молот на железо, кольцо лопнуло, а после второго удара оно раздвоилось. Старый князь, с каким-то радостным ощущением пошевелил теперь своими ногами, которые так долго давили цепи. За князем наступила очередь лорда, себя же освободил последним.

Разбитые кандалы каторжники спрятали под нары, но молоты они решили забрать с собой.

– Кто знает. – сказал лорд, – Может быть, они пригодятся нам на полном опасности пути, который мы предпринимаем. У нас другого оружия нет, и эти молоты окажут еще нам большую услугу, если нам придется защищать свою жизнь.

– Что же Елизаветы не видать? – тревожно спросил старый князь. – Не задержало ли что-нибудь неожиданное?

– Во всяком случае, мы не можем ждать дальше условленного часа, – заметил лорд. – Полночь уже миновала, а нам нельзя медлить, иначе мы испортим все дело.

– Подождем еще полчаса, – просил князь Фельс. – Сердце мое сжимается болью при мысли о том, что эта несчастная девушка погибнет навеки в этом земном аду.

– А если она не придет? – спросил лорд, – Не погибнем же мы из-за нее! Ведь у нас уже нет пути к отступлению. Если нас застанут без кандалов, нас строго накажут и всякая надежда на побег будет навсегда потеряна для нас.

Князь поневоле должен был согласиться с этими словами, логичность которых нельзя было оспаривать. И Пухлер нашел, что иначе они не могут поступить, хотя и ему жаль было бедную девушку, приобретшую его симпатию.

Но прошло и последние полчаса, а Елизавета Бах, не пришла. Лицо князя Фельса было мрачно и озабоченно, но он должен был покориться неизбежности. Спрятав под своим платьем огромные молоты, они стали готовиться в путь.

Несколько минут Пухлер прислушивался у двери, но в коридоре ни что не нарушало мертвой тишины. Тихо и осторожно двигаясь словно тени проскользнули трое беглецов в полутемный коридор. Путь был свободен, и они благополучно вышли на двор.

Остановившись на миг, каторжники окинули взором, погруженный в полумрак большой двор и направились к каменной стене, за которой находилось большое здание, служившее квартирой старшему надзирателю.

Хотя кругом ничего не видно было, каторжники соблюдали крайнюю осторожность и медленно двигались вперед.

Достигнув стены, они прижались к ней, опасаясь, чтобы их не заметил кто-нибудь.

– Ждите меня здесь несколько минут. – сказал лорд Вардмур своим товарищам, – Я пойду на разведку, взберусь на стену, с которой спущусь на двор, чтобы убедиться не грозит ли опасность. Если я встречу на пути часового, мне придется устранить его.

С этими словами лорд скоро исчез. Он быстро взобрался на стену, и высунув голову вперед он стал осматривать дверь старшего надзирателя.

В окнах большого здания еще виден был огонь, они были даже ярко освещены, но за дальностью расстояния лорд ничего не мог разглядеть, да кроме того ему мешали занавески.

Устремив свои глаза в ту сторону, где находились ворота, каторжник с радостью заметил, что они не были заперты, однако, он увидел часового медленно шагавшего взад и вперед с ружьем на плече.

– Это маленькое препятствие, – пробормотал лорд про себя, – которое нужно устранить. Мне, не хотелось бы, проливать человеческую кровь, но нужно покориться неизбежному.

Тихо и неслышно, словно тень, двигался лорд по стене, пока он достиг ее края, граничившего с воротами. С ловкостью и проворностью кошки он соскочил на землю, но, несмотря на всю его осторожность, внимание часового было привлечено тихим неожиданным шумом.

В следующий миг каторжник увидел себя лицом к лицу с солдатом.

Глава 72. Именины

Куда же делась Елизавета Бах? Отчего она не пришла в условленный час в камеру своих трех друзей и сообщников? Какое неожиданное обстоятельство задержало несчастную девушку?

Елизавета Бах в сильном волнении сидела в своей камере, вместе со своими обеими соседками. Старая Жульета уже дремала на своих нарах, но ее прекрасная дочь еще не думала о сне. Эта падшая девушка знала, что ее любовник старший надзиратель справлял свои именины. И сидя в мрачной камере своей тюрьмы, она мысленно переносилась в ярко освещенную залу, где ее любовник веселился и пировал со своими друзьями.

Время от времени она бросала злобные взгляды на сидевшую в углу Елизавету, погруженную в тяжелые думы. Негодная девушка с ненавистью и завистью относилась к гордой Елизавете, которая энергично защищала свою невинность и с презрением отвергала соблазнительные предложения Бриссона.

Но мысли Елизаветы Бах были теперь далеки от сидевшей возле нее легкомысленной девушки, от надсмотрщика Бриссона и от всей этой адской каторги, где она так долго томилась. Ея мысли уносили ее далеко отсюда, в родной край, где она некогда мечтала о счастье и блаженстве, о мирной и спокойной жизни вместе с горячо любимым человеком.

С лихорадочным нетерпением несчастная девушка ждала наступления полуночи. Она хорошо знала, что в эту ночь ее ждали старый князь и оба его товарища, что в эту ночь, может быть, она очутится на свободе вместе с ее тремя сообщниками. Сердце Елизаветы стучало и прыгало в радостном волнении при одной только мысли о свободе.

Она не обманывала себя слишком розовыми и льстивыми надеждами, она хорошо сознавала, сколько страшных опасностей грозила ей на пути к свободе, но цель была слишком заманчива, что стоило рисковать и жизнью.

Да разве остаться на этой каторге не значило обречь себя на верную, хотя медленную гибель? Разве эта нежная молодая девушка могла бы переносить муки тяжелой непосильной работы и адские душевные терзания?

Наконец пробило полночь, и Елизавета уже начала собираться в путь. Она не опасалась своих соседок, ибо последние знали, что Елизавета часто посещала старого князя, которого она любила и уважала, как родного отца.

Вдруг послышались шаги, а минуту спустя отворилась дверь, и в комнату вошел тюремный служитель. Елизавета слегка побледнела, словно предчувствуя грозившую ей беду. Но во взгляде, который ее молодая соседка бросила на вошедшего можно было прочесть любопытство и живой интерес. Казалось, в душе негодной девушки вдруг пробудилась надежда и непристойные желания…

– Старший надзиратель послал меня за вами, – грубо проговорил тюремный служитель. – Идемте же поскорее, вас ждут.

Глаза негодной девушки радостно заблестели, и она поспешно накинула платье, которое старший надзиратель недавно подарил ей. Она бросила на Елизавету вызывающе торжествующий взгляд.

– А ты чего стоишь? – грубо крикнул служитель Елизавете. – Приказано и тебя привести.

Елизавета встрепенулась и посмотрела на говорившего с испугом и страхом. Ее соседка также широко раскрыла глаза от изумления.

– Не мешкай же, – торопил служитель, остолбеневшую от ужаса Елизавету.

– Нет, я не пойду! – воскликнула она, наконец, полным отчаяния голосом. – Мне не за чем идти, я хочу отдохнуть, чтобы завтра идти на работу.

– Что-о? – прогремел голос служителя. – Ты смеешь упрямствовать! Или ты хочешь, чтобы тебя силой потащили, негодная собака?

Бедная девушка задрожала всем телом, она чувствовала на себе злорадный взгляд своей соседки, которая с ядовитой усмешкой на лице схватила ее за руку и сказала:

– Идем, моя милая, нечего церемониться! Мы с тобой одного поля ягоды…

На квартире старшего надзирателя в этот вечер шел пир горой. Хозяин дома с особенным шиком справлял свои именины. Здесь было на лицо все «начальство» каторжной тюрьмы, не исключая, конечно, и надсмотрщиков.

Старший надзиратель любил повеселиться, а после женщин его первой страстью было вино. Впрочем, и вся веселая компания, собравшаяся на именины старшего надзирателя, любила хорошенько выпить. Но больше всех отличался тюремный доктор Тизо, который напился в этот вечер до положения риз.

Когда все уже были навеселе, начались бесконечные тосты. Первый тост был провозглашен в честь виновника торжества, который к этому времени уже сильно охмелел. Затем следовали и другие тосты, и к чести пировавших нужно сказать, что они усердно осушали свои бокалы.

Но вот старший надзиратель ударил по столу и пьяным голосом заревел:

– Эй, господа, я предлагаю еще один тост.

Гости устремили свои глаза на хозяина дома, а пьяный доктор даже хлопнул его по плечу и хрипливым голосом проговорил:

– Ну-ка, дружище, послушаем, за кого прикажешь опять выпить?

– Выпьем за прекраснейшую девушку на нашей каторге! – с трудом произнося слова, проревел старший надзиратель.

– Кто же она, твоя красавица то? – спросил доктор Тизо.

– Роза… дочь Жульетты, – пролепетал старший надзиратель, еле двигая языком.

Надсмотрщик Бриссон лукаво усмехнулся. В его голове вдруг созрел дьявольский план мести Елизаветы.

– Вы ошибаетесь, г-н надзиратель. – сказал он, вызывающе глядя на полупьяного хозяина дома. – У нас в каторге есть девушка куда красивее этой Розы.

– Что? – прохрипел надзиратель, весь побагровев от гнева. – Что вы сказали, Бриссон? Кто красивее Розы?

– Ее соседка Елизавета, – ответил надсмотрщик.

– Ха-ха… ты врешь, Бриссон! – заревел пьяный надзиратель, окончательно вышедший из себя, но вдруг доктор вмешался в спор начальника с подчиненным:

– Господа! – воскликнул пьяный доктор. – Я разрешу вам спор. Прикажите, г-н надзиратель, привести сюда обеих девушек, и все присутствующие выскажут свое мнение о них, тогда выяснится, кто из вас прав милые спорщики.

Предложение пьяного доктора было охотно принято не только обеими сторонами, но и всеми уже хорошенько выпившими гостями. По знаку старшего надзирателя один из тюремных служителей отправился в здание тюрьмы, чтобы привести обеих каторжниц.

Четверть часа спустя посланный вернулся, ведя за собою весело смеявшуюся Розу и мрачно глядевшую Елизавету.

– Вот они! – воскликнул один из старших надсмотрщиков. – Право, они обе хороши.

Елизавета Бах остановилась на пороге, низко опустив глаза, на которых сверкали слезы. Доктор Тизо, сидевший на мягком диване, уже склонял голову на сторону, его глаза слегка заблестели при появлении обеих девушек.

– Роза, моя милая Роза, – пьяным голосом заговорил старший надзиратель, увидев свою любовницу. – Иди сюда, тебя ждут мои объятия!

Надсмотрщик Бриссон устремил свои глаза на несчастную Елизавету, которая в своем горестном и отчаянном виде показалась ему еще более соблазнительной. Взяв со стола стакан с вином, он подошел к молодой девушке и схватил ее за руку.

– Пей, моя милая. – сказал он, поднеся стакан к ее рту, – Вино развеселит тебя! Черт побери, как ты хороша!

С ужасом и отвращением Елизавета оттолкнула от себя негодяя. Раздался громкий хохот старшего надзирателя, что еще более усилило ярость Бриссона, сильно побагровевшего от злости на свою неудачу.

– Посмотрите господа на обеих девушек, – с трудом проговорил старший надзиратель, – и судите, какая из них лучше.

Елизавета Бах густо покраснела, почувствовав устремленные на нее со всех сторон взоры. Она хотела отвернуться, но было уже поздно. Со всех сторон послышались восторженные возгласы в похвалу красоты.

Старший надзиратель, все более и более пьянея, не выпускал из своих рук Розы, осыпая ее нежными ласками.

– Эй, Бриссон, – продолжал доктор, обратившись к надсмотрщику, – ты, брат, оробел! Твоя красавица, того и гляди, вцепится в тебя своими когтями.

– Эта, вообще, недоступная! – проговорил надзиратель. – Пусть только Бриссон попытается поцеловать ее! Помнишь ли, какое поражение ты потерпел недавно?

Бриссон побагровел от ярости, услышав этот намек на злополучное приключение в темном проходе, где на него напал Пухлер. Негодяем овладело какое-то бешенное чувство, и в следующий миг он уже подскочил к Елизавете Бах.

Она хотела уклониться в сторону, но он уже схватил ее, и при общем хохоте и одобрении поцеловал ее в губы. Девушка задрожала от отвращения, и в страшном отчаянии она оттолкнула от себя негодяя.

Однако, Бриссон не хотел выпустить своей жертвы, и ему удалось снова схватить девушку. Несчастная, совершенно обезумев от отчаяния, ударила его из всех сил, так, что полупьяный негодяй потерял равновесие и упал при общем хохоте пьяной толпы.

– Как тебе не стыдно, Бриссон! – подразнил его старший надзиратель. – Ты не можешь побороть этой девушки?

– Стыд и позор для тебя! – послышались голоса со всех сторон.

– Ты проучил бы ее нагайкой, – издевался кто-то из гостей.

Последние слова как бы вдохновили негодяя. Он походил теперь на дьявола, его лицо выражало ужас и ярость.

Отодвинув в сторону стулья, Бриссон очистил большой стол, готовясь наказать непослушную девушку В следующий миг он уже сорвал с несчастной, жертвы грубую блузку и повалил ее на стол. В его глазах сверкал адский огонь, а ее руки дрожали и тряслись, как в лихорадке.

– Нагайки сюда, принесите нагайку! – приказал старший надзиратель.

В следующий миг Бриссон уже вооружился грозным кнутом, которым он замахнулся над своей жертвой.

– Не жалей ее! – задорно кричал старший надзиратель, – Не щади ее, дай ей по заслугам!

Но в тот самый момент, когда, надсмотрщик готовился уже опустить кнут на тело несчастной, вдруг открылась дверь, и на пороге раздался чей-то дрожащий голос:

– Остановитесь… я приказываю!

Глава 73. Беглецы

Лорд Вардмур был одарен необыкновенной физической силой, но кроме того, эта сила была в нем тщательно развита с самого детства, и он славился среди своих товарищей, как один из лучших борцов.

К тому же Лорд был известен, как человек с железным самообладанием. Он не терялся ни при каких неожиданных обстоятельствах и всегда смело смотрел в лицо самой страшной опасности.

Этим своим качествам он был обязан теперь своим спасением. Он первый очнулся от неожиданного поражения, и прежде, чем часовой успел крикнуть, он поднял свое первобытное оружие. Если бы удар попал в цель, часовой был бы убит наповал, но в темноте он промахнулся и страшный молот ударился в землю.

В следующий миг часовой уже схватил лорда, и между ними завязалась отчаянная борьба. Опасаясь, чтобы на крики часового не сбежались солдаты, лорд зажал ему рот левой рукой. Но это обстоятельство представило часовому преимущество над его противником, да кроме того и солдат был не из слабого десятка.

Лорд Вардмур должен был призвать на помощь всю свою энергию и силы. Он схватил горло своего противника своими железными пальцами и с такой силой сдавил его, что лицо несчастного позеленело. Убедившись, что солдат уже не в силах кричать, лорд отнял свою руку от его рта и в следующий миг окончательно задушил свою жертву.

Все это произошло с неимоверной быстротой, и лорд самодовольно озирался кругом, к счастью, на дворе не видно было ни живой души. Мигом оттащил он труп часового к самой стене и бросил его в неглубокий ров.

Теперь дорога была свободна, и беглецы могли проникнуть на двор, не подвергаясь ни малейшей опасности. Ни минуты немедля, лорд Вардмур вернулся к своим обоим товарищам, которых он оставил за стеной. Те ждали его возвращения с крайним нетерпением. Его отсутствие уже начало беспокоить их, и они опасались, не случилось ли с ним какого-нибудь несчастья.

Тем радостнее они встретили своего товарища, когда они увидели его слезающим со стены.

– Что слышно? – спросил старый князь.

– Наш путь свободен от всякого препятствия, гласил ответ лорда.

– А часовой?

– Один из нас должен был погибнуть, – мрачно возразил лорд, – и к счастью для нас всех, я вышел победителем из этой борьбы.

Князь искренно пожал руку своего товарища. Благородный старик понял, какие горькие чувства волновали лорда, первый раз в своей жизни обагрившего свои руки кровью ближнего.

Будет ли это кровопролитие и последним на роковом и полном опасности пути, который предстоял им?

– Не будем же медлить, каждый миг дорог, – торопил лорд своих друзей.

Пухлер помог старому князю подняться на верх стены, после чего он и сам перескочил через невысокую ограду на двор. Лорд служил им проводником.

Судьба благоприятствовала беглецам, они никого не встретили на дворе. К тому же кругом царила глубокая тьма, а фонарей не было в этой задней части двора. Словно тени двигались они через огромный двор и скоро они благополучно достигли большой конюшни. Но им нужно было преодолеть еще одно препятствие. С этой стороны тянулась глухая стена конюшни, двери которой выходили, должно быть, на противоположную сторону.

Несколько минут трое беглецов стояли в нерешительности, но вот из-за облака показалась луна, озарившая на миг весь двор. Беглецы плотно прижались к стене, опасаясь, чтобы их не увидели при ярком свете луны.

Лорд Вардмур воспользовался, однако, этой опасной минутой и, подняв глаза, вверх окинул внимательным взором всю громадную стену. Он едва не вскрикнул от радости, увидев над своей головой маленькое решетчатое окно в стене конюшни. Он указал своим товарищам на это окно, и те сейчас поняли, что это был единственный путь, которым они могли проникнуть в конюшню.

Луна скрылась, и двор снова погрузился в густой мрак. Но у них не было лестницы, по которой можно было бы подняться к этому маленькому окну. Однако, Пухлер вывел своих товарищей из этого затруднения.

– Станьте на мои плечи, Милорд. – сказал он англичанину, – Я думаю, что вы сумеете ухватиться за решетку.

Высокая, полная фигура лорда оказалась не особенно чувствительной для широких плеч гиганта, и минуту спустя лорд Вардмур уже держался обеими руками за железную решетку.

Старое железо было уже проедено ржавчиной и представляло незначительное препятствие для сильных рук лорда. Через несколько минут решетка уже была разбита, и лорд просунул голову в оконное отверстие.

В конюшне царил глубокий мрак, и англичанин напрасно напрягал свое зрение. Но если он ничего не видел, то до его слуха ясно доносился тяжелый, гулкий храп лошадей.

Спали ли там также и солдаты или конюхи? На этот вопрос лорд не мог даже найти себе ответа, но в своем настоящем критическом положении он должен был рискнуть.

Просунувшись в небольшое отверстие, он осторожно спустился в конюшню, хотя он не знал, что ждало его там. Падение не причинило ему, однако никакого вреда, но он почувствовал под своей головой мягкое, теплое тело. В самом деле, почти возле стены храпела лошадь, растянувшаяся во всю свою длину, и лорд упал головой на ее шею.

Животное было пробуждено и сейчас же вскочило на ноги. Лорд не потерялся, и ласково погладив лошадь по гриве, он стал на ее спину. Высунув голову в окно, он шепотом сказал стоявшим внизу товарищам, что в конюшне, по-видимому, никого нет кроме лошадей.

Медлить нельзя было, и Пухлер поднял старого князя своими могучими руками почти до самого отверстия. С помощью лорда старик также пролез в отверстие, и в следующий миг он уже также стоял на спине лошади, с которой он спрыгнул на землю.

Несмотря на свои старые годы, князь Фельс обнаруживал теперь ловкость и энергию юноши, так сильно воодушевила его надежда на свободу.

Пухлеру не трудно было с помощью лорда, просунувшего ему навстречу обе руки подняться вверх, упершись ногами в гладкую стену, и таким образом трое беглецов скоро очутились в темной конюшне.

Хотя в конюшне царила темнота, беглецы скоро, открыли место, где, по их предложению должны были находиться большие двери. Ощупью двигаясь вдоль стены, они скоро заметили узкую щель, через которую в конюшню проникал свежий воздух.

Но ворота оказались запертыми снаружи, и это обстоятельство привело в тупик даже и лорда.

– Как солдат, я хорошо знаю расположение наших военных конюшен. – сказал Пухлер к своим друзьям. – Идемте дальше, авось откроем, ибо, кроме больших ворот, конюшни снабжены и маленькой дверью.

Предложение Пухлера скоро оказалось верным, и лорд Вардмур скоро наткнулся на маленькую железную ручку. Здесь, действительно, была незапертая дверь, ибо она открылась, лишь только лорд толкнул ее. Однако, эта дверь не вела на двор, и беглецы очутились в небольшом помещении, освещенном небольшой лампой. К радости беглецов оказалось, что это была кладовая, в которой хранились оружие и мундиры.

– Счастье улыбается нам. – сказал лорд Вардмур, – Теперь мы можем сбросить с себя арестантское платье и переодеться в солдатские мундиры. Это облегчит нам бегство, ибо наше платье выдало бы нас первому встречному да поперечному. Кроме того, мы вооружимся револьверами и кинжалами, которые пригодятся нам, если нам придется защищать свою жизнь в случае преследования.

Запасы солдатской одежды были здесь достаточные, так что каждый из беглецов мог выбрать соответствовавшее его фигуре платье.

Четверть часа спустя беглые каторжники превратились в кавалерийских солдат, причем старый князь нарядился гренадерским унтер офицером. Покончив со своим туалетом, беглецы снова принялись искать выхода и скоро они нашли наружную дверь, которая была заперта изнутри. Отодвинув засов и тихо толкнув дверь, лорд скоро почувствовал, что на него повеяло ночной прохладой. В следующий миг беглецы увидели себя под навесом, откуда ничто не мешало им проникнуть на задний двор. Затаив дыхание, они некоторое время внимательно прислушивались, но кругом не слышно было ни живой души. Это ободрило беглецов, и они скоро вышли из-под навеса, направляясь к большим воротам, которые были настежь раскрыты.

Часовых не видно было у ворот; к тому же переодетым гренадерам нечего было опасаться встречи с часовыми. И они смело шли вперед, жадно поглядывая в темную даль, которая сулила им золотую свободу. Они достигли уже ворот без особых приключений.

Теперь они могли бы беспрепятственно покинуть двор, но им нужно было еще запастись лошадьми, и они остановились на миг, чтобы посоветоваться о дальнейшем образе действия.

Вдруг они услышали шаги, и слегка вздрогнув, они обернулись. Бежать или скрыться нельзя было, и все трое поняли, что на этот раз их может вывести из беды одна только хитрость.

– Ты ли это, Готен? – раздался голос подошедшего к мнимым гренадерам офицера, который оказался начальником тюремного гарнизона.

– Никак нет, г-н лейтенант, – ответил старый князь, поняв, что офицер принял его в темноте за какого-то унтер-офицера своего гарнизона.

– Кто же вы? – спросил лейтенант. – Откуда вы прибыли?

– Из крепости, г-н лейтенант, – снова ответил князь Фельс. – Его превосходительство послал нас в погоню за бежавшим из крепости арестантом, но очевидно, беглец направился в другую сторону. Теперь же нам нужно вернуться к г-ну коменданту.

– Где же ваши лошади? – спросил начальник гарнизона.

– Мы оставили их на заднем дворе, – ответил князь, смутившийся на миг при неожиданном вопросе офицера. – Они сильно утомлены и нуждаются в отдыхе.

– В таком случае переночуйте здесь, и утром отправитесь обратно в крепость. – сказал начальник. – Я думаю, что вы устали с дороги.

– Нам то ничего, мы не пожалели бы себя, лишь бы скорее явиться к г-ну коменданту с донесением. Но наши лошади слишком истощены быстрой ездой.

– Послушайте, ребята. – сказал вдруг начальник гарнизона, – Оставьте ваших лошадей здесь, а я дам свежих из нашей конюшни. Кстати, возьмите и четвертую лошадь, ибо я отправлю с вами арестантку, которую вы предадите г-ну коменданту, вместе с письмом. Идите за мной, я скажу дежурному, чтобы вам дал лошадей.

Десять минут спустя переодетые гренадеры уже держали под узды лошадей, к седлам которых были привязаны ранцы с съестными припасами.

– Идемте наверх, – сказал им офицер. – Я передам вам письмо и арестантку, которую вы должны отвезти в крепость. Смотрите, не обижайте ее в дороге, ибо вы будете отвечать за малейший противозаконный поступок.

– Упаси Боже, г-н лейтенант, – ответил старый князь. – Мы аккуратно и добросовестно выполним ваше поручение.

Начальник повел мнимых гренадеров на свою квартиру. Оставив беглецов в передней, он скрылся в смежную комнату.

С сильно бьющимся сердцем трое друзей прислушивались к тому, что творилось за этой дверью, молча поглядывая друг на друга.

Вдруг князь вздрогнул. Из смежной комнаты доносился нежный молодой голос, который показался ему знакомым.

Возможно ли это?

Не во сне ли слышит он эти звуки?

Но в следующий миг дверь уже открылась, и трое беглецов были сильно поражены, увидев перед собою… Елизавету Бах!

Глава 74. Добрый человек

Счастье в эту ночь особенно улыбалось как беглецам, так и несчастной Елизавете Бах.

Таким образом, лейтенант, начальник маленького гарнизона этой каторжной тюрьмы неожиданным образом спас бедную девушку от рук пьяной компаний, пировавшей на квартире старшего надзирателя.

Надсмотрщик Бриссон, пытавший злобу против честной Елизаветы, подстрекаемый пьяными товарищами, готов был уже подвергнуть несчастную жестокому истязанию.

Читатель помнит, что в самый крайний момент на пороге явился какой-то человек, который дрожащим, но повелительным голосом приказал экзекутору остановиться. Чтобы объяснить это неожиданное вмешательство, мы должны рассказать некоторые подробности, предшествовавшие встрече начальника гарнизона с беглецами, переодетыми гренадерами.

Начальник гарнизона Пойл Лоренс, еще молодой офицер, всего только месяца два тому назад прибыл в Тулон.

Так как комендант крепости был старым другом отца молодого офицера, он был назначен на ответственный пост начальника гарнизона новых укреплений, в которых работала большая партия каторжников.

Молодой офицер был обязан своими быстрыми повышениями по службе своему солидному характеру, аккуратности и скромному образу жизни. Он был редким исключением среди своих товарищей, он не любил шумной, легкомысленной жизни, и его не страшили скука и тихое однообразие жизни в этом заброшенном уголке.

Этим его особенностям много содействовала его искренняя любовь к той, которую он считал своей будущей женой, к прекрасной милой девушке, которую он боготворил. Эта любовь служила источником всех его благородных побуждений. Прелестная, кроткая Мария была его идеалом и путеводной звездой на жизненном пути. Было восемь часов вечера, когда лейтенант Лоренс, кончив свои служебные дела, сидел в своей небольшой, но уютной квартире за скромным ужином. Пред ним на столе лежала газета, которую он любил почитать в досужий вечерний час. Но в этот вечер газета лежала нетронутой, мысли молодого офицера были всецело поглощены чем-то другим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.