Зеркальный детектив
29 рассказов от авторов мастер-курса Антона Чижа

Памяти Елены Ахматовой

Авторы: Ахматова Елена, Яворская Маргарита, Азоркина Надежда, Салтанова Надежда, Закревская Дарья, Декар Анастасия, Троицкая Анkа Б., Авдеева Наталья, Красильникова Ольга, Каракада́ Тиана, Тищенко Анна, Небыков Алексей, Фокс Маша, Резникова Наталья, Епифанцев Андрей, Салми Лена, Чудинова Екатерина, Чиканкова Алина, Тушева Ирина, Букер Некто, Ош Элен, Григ Ирма, Смирнов Максим, Куликова Светлана, Василевская Гульнара, Задорожная Евгения, Орлова Светлана, Передериева Галина, Ерехинский Алексей

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Елена Ахматова, 2023

© Маргарита Яворская, 2023

© Надежда Азоркина, 2023

© Надежда Салтанова, 2023

© Дарья Закревская, 2023

© Анастасия Декар, 2023

© Анkа Б. Троицкая, 2023

© Наталья Авдеева, 2023

© Ольга Красильникова, 2023

© Тиана Каракада́, 2023

© Анна Тищенко, 2023

© Алексей Небыков, 2023

© Маша Фокс, 2023

© Наталья Резникова, 2023

© Андрей Епифанцев, 2023

© Лена Салми, 2023

© Екатерина Чудинова, 2023

© Алина Чиканкова, 2023

© Ирина Тушева, 2023

© Некто Букер, 2023

© Элен Ош, 2023

© Ирма Григ, 2023

© Максим Смирнов, 2023

© Светлана Куликова, 2023

© Гульнара Василевская, 2023

© Евгения Задорожная, 2023

© Светлана Орлова, 2023

© Галина Передериева, 2023

© Алексей Ерехинский, 2023

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-4900-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Елена Ахматова.
Чистая любовь

I
«Черно-белые фотографии,
проявление лиц во сне…»

Звон разбитого стекла, крики попугая и бубнёж призрака – проснуться под такие звуки и врагу не пожелаешь.

Ядвига лежала в постели, пытаясь ухватиться за остатки сна. Бесполезно. Пришлось вынырнуть из-под тёплого одеяла и нестись в гостиную. Там явно что-то разбили!

Попугай сидел в клетке и выглядел паинькой. Но его ласковый вид не обманул Ядвигу.

– Фердинанд?

– Зеркало! Гнусная птица разбила зеркало, – шелестнул над ухом призрак.

Попугай достался Ядвиге от соседки. Та переезжала к дочке, но птицу взять с собой не могла. Одинокий попугай в массивной клетке посредине пустой комнаты – зрелище не для слабонервных. Ядвига заглянула в печальные карие глаза и неожиданно для самой себя выпалила:

– А пойдём-ка, дружок, ко мне жить?

Фердинанд захлопал крыльями и распушил хохол на голове:

– Дай яблочко, красотка!

На том и порешили, попугай переехал в гостиную к Ядвиге. Он наловчился вылезать из клетки и гулять по комнате. Ещё он клянчил сладости и особо уважал мочёные яблоки.

Призрака же Ядвига приобрела вместе с квартирой. Собственно, именно благодаря ему она и решилась на покупку. Жить в центре Санкт-Петербурга, среди зеркал и старинной мебели было давней мечтой Ядвиги Грохольской. А тут ещё такой подарок судьбы – призрак времён декаданса. Но мечтам о тихих вечерах под звуки старого патефона сбыться не удалось. Попугай и поэт постоянно препирались. Ядвига хмурила брови, но больше для вида. В целом, перепалки её веселили, но только не в этот раз.

– Матка Боска, вы разбили зеркало Молиньи!

– Дай яблочко, красотка, – мрачно пробасил Фердинанд и нахохлился.

– Как чучело был бы прелестен, – призрак зудел над ухом, пока Ядвига убирала осколки, – и молчалив, что особенно ценно.

– Жаль, что из тебя чучело сделать не получится. Разве что обряд очистки провести – сжечь табурет и дневник.

Поэт охнул и исчез. Видимо, отправился на чердак, к тому самому колченогому табурету.

Кое-что о молодом поэте

19 ноября 1909 года.

Погиб я бестолково. Нет, есть красивые и героические смерти, моя же была верхом абсурда. День, который должен был стать самым счастливым, просто отсёк от меня моё будущее раз и навсегда. Кто же мог предугадать, что вместо того, чтобы броситься ко мне со слезами радости на глазах, Шурочка грохнется в обморок? Стоя на табурете с верёвкой на шее и произнося трагическим басом: «Без вашей любви мне не жить!», я напрочь забыл о расшатанной табуретной ножке. Последнее, что помню – это мой рывок на помощь опавшей Шурочке, подлом хромой ножки и резкую боль, током пронзившую горло.

Кто-то придумал, что поэзия бессмертна. Не знаю, благодарен ли я ему, но с того злосчастного осеннего вечера мне нет покоя. Небеса меня не приняли. Есть ли на земле ад – я не знаю. Привязан я лишь к этому дневнику и перьевой ручке, которую макаю в чернильные сгустки. Их особенно много в поздних сумерках, нужно только выбрать тень пожирнее.

Дата в моем дневнике не меняется, я просто перестал понимать – день или ночь на дворе, всё проглотили тени. Стихи рождаются легко, словно вызванивают из воздуха рифмами…

(Из дневника, купленного Ядвигой у жильца расселённой коммуналки)

II
«Уют мгновенный вымокших зонтов…»

Тяжёлая дверь парадной медленно закрылась за Ядвигой, что-то проскрипев вслед. Ядвига посмотрела на небо. Погода явно обещала сюрпризы, а зонт она забыла. Издалека раздался мелодичный звон трамвая. Возвращаться к разбитому зеркалу не хотелось, и Ядвига поспешила на остановку.

Её любимое место, у окна в третьем ряду, было свободно. Но насладиться поездкой не получилось. Что-то тревожно стучало в виске и не давало расслабиться. Ядвига встала и прошла к кабине вагоновожатой. Точно, вот оно! Всё дело в зеркале бокового вида.

Ядвига вернулась на своё место, прикрыла глаза и попыталась сконцентрироваться. Горизонт трещины сместил реальность в зеркале. Смутные тени заклубились внутри, среди них особо чётко промелькнул женский силуэт в старинном платье. Ядвига прислонилась лбом к прохладном стеклу, ей были знакомы подобные видения. Теперь, пока она во всём до конца не разберётся, знаки будут преследовать её повсюду. Разбитое зеркало и женский силуэт, совсем не густо.

Трамвай замедлил ход и свернул к Покровскому скверу, деревья величественно проплыли перед Ядвигой. За окном совсем стемнело, тучи нависли тяжёлыми громадами. В небесах громыхнуло, капли дождя зарябили на асфальте. Вначале редкие, они затем набрали силу и косыми линиями заштриховали город.

Скоро её остановка. Ядвига встала и одёрнула безукоризненные складки на юбке. Вздохнув о том, что ущерб одежде будет весомым, она нырнула с подножки трамвая в дождь.

Кое-что о Ядвиге Грохольской

Маленькой Свете её имя не нравилось. Категорически. Все эти Светланки, Светули и Светлячки почему-то наводили на неё уныние. А уж вместе с отчеством – Светлана Геннадиевна – имя вызывало оторопь. Надо заметить, что она и внешне не походила на Светлану. Темноволосая, нескладная, с худенькой длинной шейкой и вдумчивыми, глубоко посаженными карими глазами.

– Ворона! Ворона! – странное дело, но крики и ужимки ребятни её совсем не задевали. Воспитательницы в детском саду переглядывались и молча крутили пальцем у виска. Они не знали, что у маленькой Светы была своя большая тайна – она умела слышать. Предметы, деревья, стены домов нашёптывали ей свои истории, остальное она додумывала сама. Легко и свободно, словно выхватывая из воздуха слова и образы. Кстати, та самая ворона пришла к ней во время тихого часа во сне, долго прохаживалась по спинке кровати и, перед тем как улететь, одарила словом: «Ядвига». Имя пригодилось чуть позднее, когда подросшая Света уже училась в институте. В один из дней она пошла и подала заявление о смене имени, с ходу отмахнувшись и от отчества. Потом, вглядываясь в своё отражение в зеркале и уже начиная любить чёткий контур носа и глубину глаз, произнесла задумчиво, пробуя звуки на вкус:

– Ядвига Генриховна… – послевкусие ей понравилось.

III
«Опять дождит на подступах к Неве…»

Ядвигу раздражало всё: мокрая одежда, прилипшая к телу, отяжелевший пучок волос на голове и ещё этот громкий шёпот. Она резко обернулась. Обычно в подобных случаях одного её взгляда было достаточно, чтобы пресечь нахалов. Но не в этот раз. Молодые люди так увлечены были беседой, что ничего вокруг не замечали.

Ядвига встала и подошла к их столу. Она отбила стаккато кончиками пальцев.

– Позвольте вам заметить, вы в архиве, беседы здесь неуместны.

– Извините, пожалуйста, – девушка подняла на неё глаза и улыбнулась. Дарит же Бог людям такие улыбки! Совершенно обезоруженная Ядвига зачем-то попыталась поправить волосы, и пучок в конец рассыпался. Молодой человек, компаньон девушки, привстал и слегка поклонился:

– Да, сердечно просим извинить. Больше не повторится!

– Я… мне надо отойти, – Ядвига быстро пошла по проходу, с причёской надо было срочно что-то делать.

Позже, в дамской комнате, пытаясь промокнуть тяжёлые волосы бумажными полотенцами, она вдруг вспомнила, кого ей напомнил воспитанный молодой человек.

Ядвига вернулась в архив и сразу двинулась в сторону молодой пары.

– А не родственник ли вы Ивану Коршу? – выпалила она без предисловий. А чего тут рассусоливать?!

– Это мой дед. Позвольте представиться, Михаил… Эээ, Михель Корш, – он опять привстал и даже умудрился прищёлкнуть каблуками. Получилось лихо, по-гусарски. – А это Кира Усольцева, моя хорошая знакомая и архитектор. – Он отодвинул соседний стул и слегка поклонился. Ядвига присела и в этот момент увидела то, что наконец-то связало воедино все разрозненные знаки этого утра.

– Что это у вас?! – перед ней лежал осколок с причудливым вензелем «М». – Зеркало Молиньи?

Кое-что о Кире Усольцевой

Кира шла по подземелью в полной темноте. Дорогу она знала. Лишь иногда, когда надо было свернуть, она притормаживала и слегка касалась кончиками пальцев стены, словно пробуя на вкус шероховатость камня. Запах плесени то усиливался, то совсем пропадал. Вдали послышались голоса, и рельеф стен начал проявляться в отблесках строительных фонарей. Когда она вошла в комнату, то зажмурилась и какое-то время привыкала к свету.

– Кира Андреевна, мы сами не ожидали вот этого… – прораб выглядел растерянным.

– Полицию вызвали?

– Нет, решили вначале вас дождаться.

– И правильно, – Кира подошла поближе, рассматривая находку.

Скелет в старинном платье лежал в необычной позе, свернувшись клубком и поджав колени к подбородку. Вокруг всё усыпано было осколками зеркала. Белел батистовый кружевной платок, и рядом с ним валялась изящная дамская туфелька. Вторая была на ноге у скелета. Кира наклонилась и подняла с пола один из осколков. На тыльной стороне в причудливых завитках был выведен вензель «М».

IV
«Дымились птицы в изразцах,
как сахар таяла дорога…»

– Пирог замечательный! – Михель откусил солидный кусок, – мой любимый яблочный!

– О, из меня ещё тот кулинар, но я знаю волшебные места. Этот шедевр готовят в одной из булочных на Мойке, – Ядвига разлила чай по тонким фарфоровым чашкам и отщипнула от пирога. – Аккуратнее с Фердинандом, он выманит у вас всё.

– Красотка! – Попугай обхаживал Киру и уже что-то жевал.

– А парень не промах, знает к кому пристать, – Михель подмигнул Фердинанду, – а если серьёзно, то мы очень хотим разобраться с этой находкой в усадьбе.

Как-то так само собой получилось, что из архива на Псковской они перебрались в квартиру к Ядвиге. Расположились в уютной гостиной, а потом по квартире поплыл аромат яблочного пирога с корицей. И наступил тот редкий момент, когда монотонный стук дождя вторил беседе и уходить никуда не хотелось.

– Дело в том, что я не просто архитектор, а ещё занимаюсь геомантией. – Кира протянула попугаю кусочек пирога.

– Да, я помогала паре геомантов, как медиум, – Ядвига положила перед Кирой салфетку и погрозила Фердинанду пальцем, – интересно было наблюдать за их работой.

– Есть очень сложные объекты, особенно в старых домах. Некротические поля и изломы иногда настолько мощные, что проще всё снести и отстроить заново. Усадьбу Белозерских выкупил состоятельный заказчик. В подземной части дома мы планировали разместить винные подвалы. И вдруг – такая находка. Чтобы справиться с энергией смерти, я бы хотела узнать, кто именно умер и почему.

– Да, задача не из лёгких. Двести лет прошло. Мы приехали в Питер, потому что выяснили, что Белозерские в своём имении почти и не жили, абсолютно столичные обитатели. – Михель повертел в руках осколок зеркала. – Хотя, вот этот вензель мастера даёт нам зацепку.

– Не только, – Ядвига откинулась в кресле. – По мне, так скорее найденный платок с монограммой.

– Вы находите?

– Да, мало того, я вспомнила, где видела точно такой же.

Кое-что о Михеле Корше

Михаила Ивановича Корша никому бы и в голову не пришло назвать Михелем. Прозвище звучало нежно и никак не вязалось с его высокой, чуть полноватой фигурой и дотошным характером. В далёком детстве Михелем его звала бабушка. Получалось это у неё особенно ласково. Когда её не стало, Корш начал так обращаться к самому себе. Он возвращался с работы домой, облачался в жилет со множеством карманов и садился за стол в кабинете.

– Ну что, дорогой Михель, приступим? – возиться со старыми механизмами он мог часами. Поломанные музыкальные шкатулки, заводные игрушки и патефоны снова оживали в его руках и радовали слух.

Третьим человеком, называвшим Корша Михелем, была Кира.

С Кирой Усольцевой Михель познакомился, когда она пришла в Румянцевскую библиотеку. Встреча началась трагически, Корш отказался выдать Кире брошюру по причине её насморка.

– Испортите мне книгу. Даже если перчатки наденете – не дам. Зачихаете всё!

Вернулась Кира через неделю. Выложила перед ним запрос с перечнем документов, справку от аллерголога, медицинскую одноразовую маску и хлопчатобумажные перчатки. Она прищурила глаза, по-птичьи склонив голову набок, словно любуясь чудесной композицией, потом надела перчатки и протянула Михелю руку:

– Кира!

Осторожно пожав тонкие пальчики, Михель неожиданно для себя выдал:

– Михель!

V
«Обрывки снов над пропастью кулис…»

На следующий день договорились увидеться в театральном музее. Именно там, в экспозиции, Ядвига и видела батистовый платок с монограммой «Е. Б.» Встретила их смотрительница музея и по совместительству старинная подруга Ядвиги Аглая Петровна.

– Елизавета Белозерская? Ну, как же! Экспонатов совсем немного – платок и зонтик. Впрочем, и играла она всего в одном спектакле. Там даже какой-то скандал был с её опекуном, графом Фёдором Матвеевичем Белозерским. Он Лизу в гримёрную не пускал. С большим трудом удалось с ним договориться, и то только после вмешательства директора театра и личного ходатайства Великого Князя. Тот большой поклонник был этого спектакля, а вернее, его примадонны – Любови Тумановой. Вот она и оставила свои воспоминания об этом случае, там и про внешность Белозерской есть. Не без зависти, конечно, к её молодости и красоте. Да, не без этого.

Ядвига рассматривала выставленные в витрине экспонаты: невесомый платок с монограммой «Е. Б.» и фривольный зонтик с кружевной дымкой оторочки. Под таким на берегах Невы не от дождя спасаться, а лицо от лёгкой мороси прикрывать.

– И это всё, больше ничего от воспитанницы графа не осталось?

– А вот и нет! Есть у меня сюрприз для вас. Посмотрите пока наши экспонаты, тут много интересного. А я пока схожу в хранилище.

Минут через двадцать Аглая Петровна вернулась и торжественно положила на витрину листок бумаги.

Кое-что о Лизавете Белозерской

Дорогой мой и незабвенный Митенька!

Обмирала сегодня во время спектакля, потому что чувствовала твой взгляд. И сладко было, и стыдно до дрожи за своё счастье. Надеюсь, поступок дядюшки не испугал тебя, и ты не передумал связать свою судьбу с моей. Потому что знай, мне без тебя не жить! Всё самое важное я уже собрала и сложила в сундук. А дядюшка, он же любит меня и потом обязательно простит. Я это знаю, и ты верь. Обвенчаемся и будем прощены.

Жду от тебя весточки завтра! Навечно твоя Лиза.

VI
«Бесед ночные отголоски…»

Михель позвонил Ядвиге через пару дней. Новостей было много. Изучая архивные бумаги усадьбы Белозерских, Кира нашла чертежи достаточно сложно устроенной оранжереи.

– Понимаете, Ядвига! Там росли экзотические растения. Мало того, были грядки с особым поливом для аптекарского огорода. И внимание! – в этот миг Ядвига ярко представила, как Михель быстро ходит по комнате и взмахивает рукой, подчёркивая каждую фразу. – Я обнаружил письма Белозерского своему старинному приятелю, с масонской печатью вместо подписи. Это о чём говорит?

– О том, что он был масоном?

– И масоном, и членом Географического общества, и генералом в отставке. Крутой человечище был и со связями! Да, забыл сказать о самом главном. При усадьбе был флигель с химической лабораторией. Кира так ею увлеклась, что даже хочет что-то восстанавливать. И заказчик, вроде, не против.

– Скорее, алхимической, – Ядвига внимательно рассматривала осколок зеркала с монограммой, что-то было странным в самой поверхности.

– Да-да, алхимической. Об этих опытах и в письмах есть, но названия элементов зашифрованы. Мне самому интересно, буду разбираться.

Ядвига взяла платок. Прижимая трубку плечом к уху, она протёрла поверхность. Изображение зарябило странными разводами. Трубка стала соскальзывать, голос Михеля зазвучал глухо:

– Да, у нас тут произошёл несчастный случай…

Ядвига намочила уголок платка слюной и ещё раз протёрла зеркало, изображение стало чётче.

– …один из рабочих порезался осколком и попал в больницу…

– …яд под тонким слоем воска на зеркале…

Трубка упала на пол. Ядвигу резко бросило в жар, во рту пересохло. Она подняла телефон и услышала гудки отбоя. Быстро набрала номер знакомого врача.

– Юрий Сергеевич, – спазм сдавил горло, – приезжайте! Думаю, это от-т-травление…

Как она открыла дверь, Ядвига плохо помнила. Кусочки ярких картин собрались в причудливую мозаику: вот небо и ветки деревьев над ней, потом лицо доктора, он что-то спрашивает, но слов Ядвига не слышит. Горячий ком подкатывает к горлу. Ядвигу выворачивает, и мозаика рассыпается. Осколки падают в чернильную пустоту.

Кое-что о графе Фёдоре Матвеевиче Белозерском

Прошение на Высочайшее имя от мичмана Панаева Дмитрия Иванова.

Ваше Императорское Величество,

Я осуждён по доносу графа Фёдора Матвеевича Белозерского Московской судебной палатой на год крепости за произнесение дерзких и неприличных слов о его вине в гибели моей невесты, Елизаветы Белозерской.

То, что донос на меня сделан Фёдором Матвеевичем, показывает то, что граф искал случая погубить меня и нашёл его в сказанных мною в минуту душевного расстройства глупых и дерзких словах.

Я не отрицаю своей вины и от всей души раскаиваюсь не потому, что наказан, а потому, что чувствую теперь всю глупость и безосновательность сказанных слов.

Ваше Величество, пожалейте мою молодость и помилуйте меня.

VII
«Границы между сном и небом
так восхитительно легки…»

Ядвига очнулась от прикосновения.

– Тихо-тихо, я только укольчик сделаю, – медсестра легонько постучала по вене на сгибе руки. – Кулачок сожмите.

– Ой! – неожиданный жар разлился внутри.

– Ничего, от обезболивающего так бывает, сейчас пройдёт.

И правда, минут через пять полегчало. Ядвига приподнялась на локтях и огляделась. Палата была просторной, с высокими потолками. Её койка стояла напротив входа. У торцевой стены на кровати спала какая-то женщина и легонько похрапывала. У окна располагались ещё две койки, одна пустая, а вот около второй в коляске, низко опустив голову, сидела женщина. Лица её Ядвига не видела. Наверное, та тоже спала. Видимо, Ядвига на какое-то время забылась, потому что из сна её выкинуло криком и резким толчком. Что-то тёмное нависло над ней:

– Дрянь, – ещё один мощный удар по койке.

Показалось или голос был мужским? Ядвига лежала, стараясь не дышать.

Тёмная масса чуть откинулась назад, и свет уличного фонаря выхватил худое измождённое лицо с тёмными провалами глаз. Неожиданно женщина в коляске заголосила, тонко и пронзительно:

– Отпусти, отпусти меня! Сжалься!

Удар снова сотряс койку. После ещё одного толчка коляска откатилась к окну. Ядвига несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь восстановить дыхание. Женщина ещё что-то бормотала, но слов было совсем не разобрать. Потом она пару раз всхлипнула и затихла.

Ядвига села на кровати, пытаясь справиться с тошнотой. Потом она встала и, ступая осторожно, двинулась к двери. Казалось, эти пять шагов длились вечность. Больничный коридор, освещённый приглушенным светом, был пуст. Придерживаясь за стену, она побрела к посту медсестёр. Голова кружилась, и каждый шаг отдавался в ушах звоном. Ядвига представила вдруг, что вокруг звенит пчелиный рой. Почему-то это помогло идти, и до поста она добралась без остановок. Но там никого не было.

Нестрашно, когда-то же они вернутся! Небольшой диванчик выглядел удобным, Ядвига вначале присела, а потом тихонько завалилась набок, поджав ноги и натянув на колени ночную рубашку.

Кое-что о снах Ядвиги

В глубине зеркала проявился бледный овал лица. Огромные глаза смотрели с испугом.

– Дрянь! – Голос определённо был мужским. А вот личико девичьим, тонким и акварельно прозрачным.

– Дрянь!

Эхо от голоса смешалось со звоном разбитого зеркала. Каскад осколков обернулся хлопаньем чёрных крыльев. Птичья стая? Здесь? Тревожный грай волной прокатился по подземелью. Изящная туфелька упала на каменный пол, прощально стукнув каблучком.

– Эй! Вы из какой палаты? – медсестра трясла Ядвигу за плечо, – тут спать нельзя!

– Там тоже нельзя, – Ядвига неопределённо махнула рукой, – у меня соседка умерла.

– Господи, чего только не напридумывают! Откуда знаете? Вы что, врач?

Ядвига прикрыла глаза и улыбнулась:

– Знаю, и всё.

Через два часа соседку накрыли белой простыней и вывезли на каталке. Ядвигу же выписали на следующий день.

Она вернулась домой к притихшим Фердинанду и призраку. Пару часов отмокала в ванной. Потом провела медитацию и сделала расклад на любимой колоде Таро. Восьмёрка пик и Верховная жрица, да ещё и Дьявол.

– Фу-ты ну-ты… – Ядвига задумчиво провела пальцем по контуру карты Дьявола, – а выбора-то совсем не было, да?

Призрак тихонько вздохнул рядом.

Ядвига набрала телефон Михеля и договорилась о встрече в субботу на Новодевичьем кладбище.

VIII
«Чистому – всё чисто»

– Чистому – всё чисто? – Кира подошла поближе к надгробию, – странная эпитафия для памятника.

– Ничего странного, граф часто вспоминал Суворова. Он даже в письмах к своему другу сыплет цитатами, – Михель кивнул в сторону соседней могилы, – ты лучше сюда посмотри.

– Елизавета Фёдоровна Белозерская?!

– Да, мы именно поэтому здесь и встретились. Хочу, чтобы вы сами всё увидели. – Ядвига вошла за ограду и присела на скамейку. – Тут похоронена история любви и убийства. Граф Белозерский настолько любил Лизу, что подтолкнул её к смерти. Прочитал записку и явился вместо мичмана Панаева. Одурманил и отвёз в своё подмосковное имение.

– Но кто же здесь тогда похоронен?

– Я не знаю. Но думаю, кто-то из прислуги. Скорее всего, это случайная смерть. Белозерский не взял бы двойной грех на душу, не тот человек.

– Но зачем же он убил Лизу, раз так любил? – Кира осторожно присела рядом с Ядвигой.

– Тут всё очень тонко. Он не просто любил, а сделал Лизу своей музой. И на фоне всей этой возвышенной чепухи, вдруг такая незадача! Простые, чисто девичьи мечты о театре и любовь к молодому офицеру. Старый граф не смог это принять. С ним случилось временное помутнение, не иначе. А тут ещё смерть кого-то из прислуги и записка о подготовке к побегу. Вот всё и сложилось.

– Но всё же, – Михель нахмурился, – я одно время даже Панаева подозревал. Они могли бежать вместе с Лизой и прятаться в имении Белозерских. Никто бы из прислуги её не выдал, Лизу все любили. Ну а убить мог…

Увидев, что Михель нахмурился, Ядвига подняла руку:

– Ну нет, Михель! Вы же умница, подумайте хорошенько! Панаев, скорее, догадывался о виновности графа, отсюда и преследования, и попытки разобраться. Представляю, как бесился Белозерский, видя своего более счастливого соперника. И неважно, что Лизы уже не было, выбрала-то она другого. Хлопотал, добился ареста, отомстил. И это тот, у кого девизом всей жизни были суворовские слова «Чистому – всё чисто». Он хотел только наказать и зеркало покрыл ядом, чтобы она осталась один на один со своим отравленным изображением. И Лиза не выдержала. Да-да, Кира, вы же видели туфельку, что валялась в осколках. Она сама разбила зеркало и поранилась.

Ядвига кивнула в сторону надгробья:

– Карты чётко указали мне на то, что произошло, а вот видения не были до конца понятны. Зато здесь всё окончательно прояснилось. Посмотрите на дату смерти. Граф умер день в день с Лизой, только через три года. Думаю, они были для него мучительными. А уйти из жизни для алхимика и знатока ядов проблемы не составило.

Ядвига достала из сумочки завёрнутый в платок осколок зеркала и положила его в изножье могилы.

– Фёдор Матвеевич, возвращаю частицу вашей души. И осколок небес, помните, они всегда с нами.

Ядвига ненадолго закрыла глаза, прощаясь. Потом легонько хлопнула ладонью по перилам ограды:

– Дорогие мои, пожалуй, я вернусь домой, что-то после больницы стала быстро уставать. А вы ещё погуляйте. Здесь много интересных могил и так легко дышится, что голова кружится.

– Но, может, мы проводим…

– Нет и нет. Категорически! Зонт мне в помощь.

Через некоторое время с аллеи донеслось затихающее:

Я ехала домой,
я думала о вас…

На следующий день, около десяти часов утра, Ядвига вышла из парадной. Тяжёлая дверь медленно закрылась за ней, что-то проскрипев вслед. Ядвига запрокинула голову и посмотрела на небо. Погода явно обещала сюрпризы, а зонт она опять забыла. Издалека раздался мелодичный звон трамвая, и если поспешить…

Ядвига слегка нахмурилась, повернулась и толкнула сварливую дверь. Пожалуй, за зонтом стоит вернуться.

Кое-что о попугае Фердинанде

Вот вы говорите: «Любовь! Любовь!» А знаете ли вы, что это такое? Чувство совершенно дикое и мало изученное. Жила у моей бывшей хозяйки кошка Пелагея, животное грациозное и очень независимое. Пытаясь с ней поближе сойтись, я даже мявкать начал в её тональности. Ну и что?! Всё попусту! Результатом был удар лапой и потеря трёх перьев в хвостовой части. Любовь?! Нет, увольте! Люблю я с тех пор только мочёные яблоки.

⠀

(Записано со слов попугая Фердинанда призраком поэта в его дневнике)

⠀
⠀
⠀
⠀
Послесловие к рассказу

Это последний рассказ замечательного автора Елены Ахматовой. Её внезапно не стало до того, как вышел этот сборник. Елена была очень талантливым, добрым и светлым человеком. Она писала необычные, запоминающиеся, яркие рассказы. К сожалению, Елена успела очень мало, даже не закончила свой роман. Её памяти, памяти нашего товарища и коллеги, авторы и мы посвящаем этот сборник.

⠀

Писательская академия

Антон Чиж

Маргарита Яворская.
Дым и зеркала

Если бы я знала, как закончится мой сегодняшний вечер, то всё равно не стала бы ничего менять.

Непогода нагнала меня по пути в антикварную лавку. Небо стремительно чернело, и дело было не в ранних сумерках. Гроза приближалась, а ветер подтолкнул в спину, словно поторапливая. Он взметнул волосы и заставил раскаяться, что я не собрала их в хвост или косу. Пришлось перекинуть их через плечо и завязать наскоро сдёрнутым шейным платком. Причёска получилась забавной, но шла мне, открывая правое ухо и линию шеи. Зелёный шёлк удачно сочетался с цветом русых волос и подчёркивал зелень глаз. Решив про себя, что так выгляжу даже лучше, подмигнула своему отражению в витрине обувного магазина и заспешила дальше. Телефон в сумочке завибрировал, заставив сбиться с шага.

– Привет, Алиса, ты где? – раздался в ухе голос Антона.

– Да, в общем-то уже почти на пороге. А ты?

– Минут через десять буду.

Я недовольно нахмурилась, но вздохнула и сказала:

– Ладно, поторопись.

Дверь антикварной лавки резко распахнулась, заставив меня отшатнуться.

– Ох, простите, девушка, – смутился высокий крепкий мужчина, закрывший своей широкой спиной весь дверной проём.

– Ничего страшного, – с улыбкой ответила я, отступив назад, чтобы дать ему возможность выйти, но тот не спешил. Взглянул на небо, обернулся и сказал:

– Мам, там дождь начинается, давай лучше подождём такси внутри, – перевёл взгляд на меня, посторонился и предложил, – и вы входите, а то промокнете!

Я протиснулась мимо него и оказалась в уютном помещении, наполненном теплом, мягким светом многочисленных ламп и запахом старых книг.

– О! Новый покупатель! – обрадовался пожилой продавец, внимательно рассматривая меня поверх круглых очков в роговой оправе.

– Борис Маркович, вы и её собираетесь оставить без штанов? – весело спросил мужчина за моей спиной.

– Ну, что вы такое говорите?! Ваша бесценная мама всего лишь купила новую вазу, и смею заметить, штаны-таки всё ещё при вас! – Борис Маркович произнёс эту фразу с таким искренне озадаченным лицом, что мне не удалось сдержать улыбку.

Спокойно осмотреться в магазине мне не дали: шустрый, несмотря на возраст, продавец решил взять меня в оборот и лично провести экскурсию.

– Такой милой девушке наверняка будет интересно взглянуть на старинные украшения! Или вы выбираете подарок для кого-то? Если подарок, то могу предложить прекрасные каминные часы! Бронзированный шпиа́тр, мрамор, конец девятнадцатого века.

Меня увлекли к витрине, за стеклом которой стояла статуэтка девушки с лютней, изящно опирающаяся на часы.

– К ним в комплекте идут две вазы на подставках! Прекрасный ансамбль!

– Да? – заинтересованно сказала пожилая дама, уже стоящая у дверей.

– Мама!

– Серёжа, я только посмотрю, честное слово!

– Галина Владимировна, всё для вас! – тут же переключился продавец.

Я же с любопытством наклонилась над витриной с кольцами, браслетами и цепочками.

– Эти украшения не такие уж и старинные, – сказал мне Сергей, подойдя ближе и понизив голос до шёпота.

– Правда?

– Да, брат Бориса Марковича ювелир, большую часть из того, что вы видите, сделал именно он. Так что смело просите скидку!

– А вы неплохо его знаете.

– Мама любит антиквариат. Ещё немного, и её квартиру можно будет назвать филиалом этого магазина.

– Значит, там довольно мило.

– Вы тоже очень милая.

– Благодарю, – чуть смущённо улыбнулась и заметалась взглядом по залу, размышляя, чем бы отвлечь нежданного кавалера. Как-то не настроена я сейчас на комплименты и знакомства, – а это что такое? – моё внимание привлёк стол с большим овальным зеркалом в резной раме, выполненной в виде двух геральдических львов. Могучие звери придерживали зеркало справа и слева, а по низу рамы шла полустёртая надпись: Deus conservat omnia.

– Бог сохраняет всё, – перевела я еле слышно.

– Вы знаете латынь? – удивился Сергей и посмотрел на меня с ещё большим интересом.

– Только крылатые выражения, – ответила ему я, взглянув на собеседника через отражение в зеркале. Отвлекла, называется. – Очень красивый стол.

– Да, только вот, боюсь, купить его уже не удастся, – Сергей взглядом указал на небольшую табличку «Продано».

– О, да! – отозвался продавец, появляясь рядом, словно джинн из бутылки. – Зеркальный стол Жемчуговой должны забрать с минуты на минуту!

– Зеркальный стол кого?

– Прасковьи Ивановны Жемчуговой, крепостной актрисы, а потом и жены графа Шереметева! Граф велел изготовить для своей избранницы набор мебели из карельской берёзы, только у неё имеется этот благородный медовый цвет с оттенками янтаря!

– Да, действительно, очень красивый цвет, – я погладила кончиками пальцев покрытую лаком столешницу.

– Потому прошу обратить внимание на ещё не проданную мебель, – Борис Маркович указал рукой на другой стол из тёмного дерева и без зеркала, но я осталась стоять на месте, как приклеенная. В голове сама собой возникла картина, как ослепительная красавица-актриса, сидя за этим столом, прихорашивается перед выступлением.

– Интересно, как она выглядела, – задумчиво сказала я и полезла в сумку за телефоном, чтобы это выяснить.

– Ох уж мне эти ваши интернеты, стойте здесь, сейчас я принесу её настоящий портрет!

– У него в подсобке целый склад действительно ценных вещей, – заметил Сергей.

– И бронированная дверь, попрошу заметить! – сварливо раздалось из недр этой самой подсобки.

Телефон вдруг зазвонил, а стоило мне ответить, как Антон деловито сказал:

– Так, я на месте. Сейчас припаркуюсь и… Ой!

Что именно «Ой!», я поняла почти сразу: дверной колокольчик призывно звякнул, и в магазин ввалились трое мужчин в лыжных масках и с оружием в руках.

– Все на пол, и не дёргайтесь! – рявкнул один из них, наводя ствол пистолета на Сергея.

– Антон, тут грабители, – успела я ляпнуть первое, что пришло в голову, и юркнула под зеркальный стол.

– Мобилы из карманов, живо! – скомандовал второй преступник, по-хозяйски осматривая помещение магазина.

Галина Владимировна, в испуге осевшая на ближайший стул, судорожно закопалась в сумочке, видимо, в поисках телефона. Сергей просто достал трубку из кармана и отбросил в сторону. Положив свой телефон на пол, оттолкнула его от себя, надеясь на то, что Антон позвонит, куда следует. Звон бьющегося стекла заставил меня вздрогнуть и втянуть голову в плечи. Каминные часы, про которые мне только что рассказывал продавец, скрылись в рюкзаке третьего грабителя. Он, не теряя времени даром, бил витрины, вытаскивал из них всё, что подвернётся под руку, и закидывал в свой рюкзак.

– Где хозяин? – хрипло спросил у Сергея первый бандит. Тот кивнул на стеклянную дверь, за которой только что скрылся Борис Маркович.

Мне не было видно всю картину действия, да и не хотелось её рассматривать, честно говоря. Я подняла глаза к потолку и увидела выгравированный на нижней части столешницы большой крест.

– Бог сохраняет всё, – повторила я только что прочитанное и приложила ладонь к кресту. – Может, и меня сохранит?

Первый, тем временем, вальяжно подошёл ко мне, резко наклонился, но, увидев мои испуганные глаза, хмыкнул, разогнулся и ушёл к своим дружкам.

– Дверь ломай, – велел он подельнику. Раздался звук удара, а потом мат.

– Ещё раз, давай. Она же стеклянная!

– И бронированная! – глухо объявил из-за неё перепуганный продавец.

– А ну выходи! – рявкнул грабитель.

– Нет! Катитесь отсюда до Бениной мамы! – загадочно донеслось из-за двери.

– Это он нас так послал? – спросил один у другого.

– Похоже. Бей сильнее!

– Сам бей, умный нашёлся!

– Слабак! – первый поднял пистолет и выстрелил в стекло. Галина Владимировна охнула и сползла со стула на пол, поближе к сыну. Я взвизгнула и подпрыгнула под столом, ударившись головой о столешницу. Доска с крестом тихо треснула и упала на меня, осыпав пылью.

– Что ты тут делаешь? – чуть наклонился второй, заглядывая ко мне под стол.

– Ничего! – я испуганно вжалась в стену, стараясь казаться ещё меньше, чем есть.

– Страшно? Вот и не дёргайся.

Прогремели ещё два выстрела, но дверь не поддавалась.

– А ну, тащи сюда девку, – велел первый, и второй, больно ухватив меня за предплечье, дёрнул на себя. Я упёрлась каблуками в пол, но это лишь позабавило грабителя, он легко преодолел моё сопротивление и толкнул к первому. Тот поймал меня за шею, приставив к голове пистолет.

– Мужики, побесились и хватит, – привлёк к себе его внимание Сергей. – Девчонку не трогайте.

– А ты у нас герой, что ли?

– Нет, но знаю, что сто шестьдесят вторая лучше двести шестой. Свалили бы вы уже!

– Опа, мент! – напрягся второй. – Толя, присмотри за ментом на всякий случай.

– Я не мент, я юрист, – сказал Сергей, но Толя ему, кажется, не поверил.

– И ствол к голове, а то мало ли!

– Ты поучи меня ещё, – зло буркнул тот. – Лучше хозяина достань.

– Сейчас достанем, – ухмыльнулся первый и развернул нас к двери. – Либо ты открываешь, либо я ей мозги вышибу!

– Ну, так и что мне с того? Я её первый раз вижу!

Взглянув в грустные и одновременно безразличные глаза Бориса Марковича, поняла, что дело плохо.

– И если уж таки хотите пострелять, то забирайте девушку с собой, всё равно уже ничего не успеете! – продолжил все тем же тоном продавец. – И так уже мебели сколько покоцали, поцы проклятущие!

– Чё сказал? – от подобной отповеди грабитель даже чуть растерялся, ослабив хватку на моём горле.

– Я говорю – полиция едет! Сирены слышите? Вот! Это полиция, скорая, пожарная и ОМОН! Я вызвал всех!

Бандиты на мгновение замерли, даже третий, который планомерно очищал витрины. Та, в которой хранились не совсем старинные украшения, уже была пуста. И в гнетущей тишине действительно послышались приближающиеся звуки сирены с характерными крякалками.

– А, чёрт! Валим! – рявкнул первый и оттолкнул меня от себя. Я от неожиданности пошатнулась и машинально схватилась за его руку, в которой был пистолет. Бандит злобно выругался, выдернул руку и навёл на меня ствол, решив, видимо, что я собралась его отобрать. Грянул выстрел, но Сергей, пружиной взвившийся с пола, сбил прицел, и пуля угодила в зеркало. В то самое зеркало, которое больше двух веков заботливо сторожили геральдические львы. Второй грабитель тоже выстрелил, но, к счастью, не в Сергея, а куда придётся. Ярко-красный баллон огнетушителя взорвался, и всё исчезло в белом дыму.

Наружу я выбралась самостоятельно, умудрившись ни во что не врезаться по дороге. Галину Владимировну под руку вывел Сергей. Женщине не повезло, она находилась прямо напротив огнетушителя, и ей досталось не только порошком, но и осколком зеркала. На предплечье набухала кровью длинная царапина.

– Звоните в скорую, – крикнул Сергей подбегающим к нам пэпээсникам. Те засуетились, начали вызывать кого-то по рации.

Сдёрнув с волос свой шёлковый платок, я принялась перебинтовывать руку женщины.

– Не волнуйся, детка, со мной всё хорошо, – попыталась подбодрить она меня, но её губы нервно дрожали.

– Вот так, – я затянула узел.

Сергей о чём-то говорил с полицейскими, потом достал из внутреннего кармана тёмно-красное удостоверение и предъявил чуть ли не под нос старшему. Корочка подействовала волшебным образом, уже через пару минут мы услышали сирены скорой, подъехали ещё два экипажа полиции и даже пожарная машина. Действительно ли Борис Маркович вызвал всех или так сложились обстоятельства, было уже не понять. Собственно, пожарные его и выпустили из подсобки. И теперь пожилой продавец яростно ругался с их начальником, утверждая, что те не спасли его из ловушки, а поломали дорогущую дверь, чем нанесли ему непоправимые убытки. Судя по лицу пожарного, он бы с удовольствием запихнул Бориса Марковича обратно в подсобку и припёр дверь чем-нибудь тяжёлым.

Галину Владимировну забрала скорая, так что на растерзание полицейским остались только мы с Сергеем. Впрочем, большую часть произошедшего он им уже рассказал. Я лишь добавила незначительных деталей, а потом дописала в конце: «С моих слов записано верно. Мною прочитано».

– Дата и подпись, – указал на нужные строчки молодой полицейский с тремя полосками на погонах.

– Всё, – я вернула ему планшетку.

– Сержант Ураев, – обратился к полицейскому Сергей, – я поговорю с потерпевшей?

– Так точно, товарищ майор, – приосанился тот. – Мы закончили.

– Как вы? – мягко спросил меня Сергей.

– Перенервничала, устала и безумно хочу смыть с себя эту пыль, – слабо улыбнулась ему я.

– Надо думать… Вас подвезти?

– Я думала, вы на такси.

– Оно давно уехало, меня ребята подвезут, да и вас, если хотите.

Представив себе поездку на патрульной машине, отрицательно мотнула головой:

– Спасибо, но я на своей. Вон она стоит.

– Не стоит садиться за руль после подобного потрясения, – чуть нахмурился он.

– Я справлюсь, честно, – сказала я и пошла вдоль по улице.

– Может, поужинаем как-нибудь? – догнал меня в спину окрик Сергея. Обернувшись, кивнула. – Ваш номер у меня уже есть! Я позвоню!

Моя машина стояла за затором, образованным полицией, скорой и пожарными. Распахнув дверь, села и растеклась по сиденью, блаженно прикрыв глаза. Да уж, насыщенный выдался вечерок. Но голос, раздавшийся с пассажирского сиденья, стегнул как кнут:

– Алиса, что это было?!

– Папа?!

Отец смотрел на меня своими пронзительно-голубыми глазами, грозно сведя седеющие брови.

– Что ты здесь делаешь?

– Сижу, жду, беспокоюсь за свою единственную дочь.

– Со мной всё в порядке, как видишь, – я тоже нахмурилась. – Не нужно меня опекать, я уже вполне самостоятельная.

– Ага, верю, – отец мотнул головой на светопреставление в нескольких десятках метров за нами.

– Ну, и что ты делала в антикварной лавке?

– Искала старинный перстень.

– Для этого обязательно было привлекать столько народа?

Сердито поджав губы, завела машину и плавно тронулась с места. Торчать тут дольше не видела смысла. Некоторое время мы ехали молча, потом отец произнёс:

– То дело, после смерти твоей мамы…

– Вот не надо сейчас о маме, – вспылила я. – У нас есть правила. Половину прибыли мы отправляем на благотворительность, ты сам меня этому учил, а потом просто передумал!

– Я был в ярости, что они её не спасли, несмотря на все пожертвования. Я, – он запнулся. – Я был не прав.

Думала, меня сегодня уже ничего не сможет удивить, но отец, признающий, что был не прав, – это уже перебор.

– Могу пообещать, что подобного больше не повторится, – продолжил он.

– Ладно, – буркнула я, – считай, помирились.

– Так что там у тебя случилось?

– Вот, – стянув с левой руки золотой ободок кольца, которое держала камнем внутрь, сунула отцу.

Снять перстень было легко, он был мне безбожно велик, а вот папа удивлённо посмотрел сперва на него, затем на меня, ожидая пояснений.

– Я нашла старые архивы, в которых говорилось, где лежит алмазный перстень Екатерины II. Она подарила его Прасковье Жемчуговой, а та спрятала его в стол. Вот только никто не мог найти тот самый стол. Нашла, он каким-то чудом уцелел, но не успела его выкупить. Этот чёртов Борис Маркович так быстро нашёл покупателя, что пришлось торопиться и искать чуть ли не у всех на глазах!

– И ты решила провернуть дело с мнимым ограблением?

– Да, через посредника нашла Антона, который должен был войти и помахать муляжом пистолета. Я, как хрупкая испуганная девушка, спряталась бы за таким удобным столиком и, пока продавца отвлекали, нашла всё, что нужно. Под камерами ту часть магазина всё равно плохо видно. Кто же знал, что именно в этот момент магазин будут грабить?! – закончила я. – Вот чего бы этим придуркам ночью туда не вломиться?

– Потому что твой Антон решил подыскать себе напарника. Причём, совершенно по глупому. Разболтал дружку, а тот ещё кому-то, что именно сегодня в магазине будет что-то жутко ценное, а к вечеру уже исчезнет, но никого так и не нашёл. А вот его дружки, толком даже не зная, что именно искать надо, оглушили твоего Антона и вломились в магазин. И я при всём желании уже не успевал тебе как-то помочь! Чем ты думала?

– А как ты вообще узн… Посредник, – дошло до меня, – это он тебя предупредил. Но у меня ведь в итоге получилось! Перстень у нас.

Папа внимательно изучил находку, подсвечивая себе фонариком:

– Хм, неплохо, каратов двадцать примерно, изумруды, – с уважением кивнул отец, – дочь, он прекрасен, но нужно быть умнее! Полиция, скорая, пожарные… Хорошо, что хоть без ОМОНа обошлись!

– Прости, я сглупила, что не сказала тебе.

– Ты сглупила, когда решила поработать с незнакомцем! Этому я тебя учил?

– Нет. Я просто поспешила.

– Дочь, папа тебя любит, а ты его бесишь! – бросил он мне свою коронную фразу, после которой наши ссоры обычно сходили на нет.

– Больше не буду, если и ты пообещаешь не нарушать наших правил.

– Хорошо, обещаю. Но я действительно злюсь на тебя! Ты могла пострадать.

На экране телефона высветилось сообщение с незнакомого номера: «Это Сергей. С мамой всё в порядке. Как насчёт ужина завтра в 7?»

– Это ещё кто? – нахмурился отец.

– Сергей, майор полиции. Он сегодня меня спас, а потом пригласил на свидание.

– Свидание?

– Ну да, – ехидно улыбнулась я.

– Майор полиции?! Ты меня убиваешь!

– Да ладно тебе, подумаешь, это всего лишь ужин. Скажи лучше, покупатель на перстень быстро найдётся?

– Могла бы и не спрашивать, уже нашёлся.

– Уже? Но откуда ты знал, что мы получим перстень?

– Если бы ты почаще отвечала на мои звонки, то знала бы, что этот зеркальный столик у антиквара выкупил я!

Возмущённо взглянула на отца и увидела на его лице ту же самую ехидную улыбку, что и у меня.

– Ты надо мной издеваешься?!

– Ну, не всё же тебе надо мной издеваться? Кстати, у меня есть наводка на сапфировую брошь императрицы Марии Фёдоровны, но без напарника в этом деле не обойтись. Ты со мной?

Сделала вид, что обдумываю это предложение, и папа подсластил пилюлю:

– Соглашайся, больным детям эти деньги нужнее, чем нынешнему владельцу броши.

– Ну, если только ради детей, – не удержалась от шпильки я.

Надежда Азоркина.
Зеркало уникальности

Крутанувшись на кресле, Лена уставилась в потолок. Ну не складывалось у неё с репортажами о либеральных ценностях при всём её желании и старании. Начинала за здравие – приюты для бездомных животных, климатический активизм, а заканчивала – суррогатными кормами и распилом бюджетов на «зелёные» акции. Короче, странно у неё выглядели ценности, и статьи выходили сомнительные.

Конечно, пока она платила, никто бы её с онлайн-курса «Свободная журналистика» не выгнал, но отзывы на статьи и положение в рейтинге… А троим лучшим пообещали гранты на подготовку репортажей про Уникалисту – новую страну на карте мира, где главной ценностью провозгласили уникальность каждого человека. То есть месяц прямо оттуда – с места событий. Вот это тема. И вот поди ж ты, ничего толкового не выходило – не формат.

– Ну? – в комнату заглянул дед Лены Сергей Петрович. – Как там твои статьи? Как рейтинг?

– Ну… так себе, – за двадцать лет врать деду, который вырастил её, Лена так и не научилась.

– Так ты не сиди. Борись!

В ответ Лена кивнула и подняла сжатый кулак – no pasaran, мол. Другие ответы всё равно не принимались.

Лена снова крутанулась на кресле. А что, собственно, мешало ей этим летом самостоятельно поехать в Уникалисту и написать статью про их ценности? Да хоть три! Уж там она точно ни в какие криминальные истории не влезет, и всё будет чинно-благородно, а главное – про ценности. Влетит, конечно, в копеечку. Но родители обещали выделить на лето бюджет. Виза, билеты, самый дешёвый хостел, перекусить, транспорт… Лена вскочила с кресла.

– Дед!..

Самолёт до Кунабулы, столицы Уникалисты, летал раз в две недели, и пассажиров набиралось битком. В основном это были любопытствующие туристы, но попадались и идейные, которые всерьёз решили искать свою уникальность среди подобных. Лена стояла в длинной неспешной очереди к стойке регистрации и вполуха слушала по телефону финальные инструкции спеца, который запилил ей канал с несколькими десятками тысяч фальшивых подписчиков – для правдоподобности легенды, что она крутой блогер.

– Девушка, можно вас? – Тихий низкий голос раздался у самого уха, и кто-то осторожно подёргал её за рукав. Лена едва не выронила телефон.

– Славка, я всё поняла, пока. Меня?

Перед ней мялся патлатый парень в потёртых джинсах и растянутой футболке непонятного цвета.

– Ради бога, извините. У меня перевес. Вы не могли бы сдать в ваш багаж один свёрток? Один.

Лена открыла было рот, чтобы отказаться, но… у человека перед ней были огромные в пол-лица голубые глаза за толстыми линзами очков, неуверенная улыбка и полные руки каких-то холщовых сумок и свёртков, которые он всё время перебирал, ронял, подхватывал… и даже воздух вокруг него вибрировал от смущения и неловкости.

– Что это?

– Детали коляски. Инвалидной. Для друга.

В свёртке прощупывались лёгкие пластины и пара маленьких колёс.

– Ладно. Давайте ваш номер.

– Зачем? – Он так удивился, что Лена даже опешила.

– А вы это обратно забирать не планируете? Я как вас найду-то?

– Оставьте свёрток в Кунабуле на стойке доставки багажа. Тут вот адрес есть.

Действительно, на свёртке была ярко-синяя наклейка с адресом. Очередь пришла в движение, Лена махнула рукой и забрала свёрток. А парень растворился в толпе.

При регистрации оказалось, что отметку о доставке багажа можно было оформить сразу – по прибытии всё будет сделано.

Прилетев в Кунабулу, Лена краем глаза заметила стойку службы доставки, где сортировали гору сумок и чемоданов с разноцветными наклейками. Мелькнули несколько свёртков с ярко-синими. «Вот и слава богу!» – подумала Лена, обрадованная, что так легко отделалась от неожиданного поручения.

Первое, что удивило Лену в Кунабуле, – это обилие зеркал и экранов. Они были везде: на стенах домов, в витринах, на билбордах, на подвесах над перекрёстками, на спинках сидений в транспорте. Куда ни глянь – везде можно было увидеть своё отражение. И люди вокруг активно этим пользовались: подправляли макияж, причёски, одежду или вдруг просто замирали и смотрели, смотрели…

Хостел, куда Лена заселилась, был совсем маленьким – две комнаты, общая кухня, туалетно-душевые удобства. Все свободные поверхности были увешаны зеркалами. Из правил общежития, похоже, действовало только одно – «запросто и без церемоний». Когда Лена вернулась из душа, соседка по комнате с любопытством рассматривала её паспорт.

– Тебя зовут Елена-Испания? Необычное имя для русской.

Лена натянуто улыбнулась, стараясь сохранять спокойствие, и мысленно вознесла привычные забористые благодарности родителям, которым на девятом месяце беременности не сиделось на месте, и рожать маме пришлось в небе над Пиренейским полуостровом. Лена не раз выговаривала родителям за имя, а отец в ответ ворчал: все вопросы к маме, лично он хотел, чтобы вторым именем было Аэрофлот. Но не станешь же каждому встречному-поперечному рассказывать семейные предания, потому вслух она ограничилась коротким «Да уж!», забрала документ и вернула его в карман рюкзака.

– Ты надолго сюда? – как ни в чем не бывало продолжила соседка.

– На пару недель.

– На курс медитаций? Или так, поглазеть?

– Я блогер. Мне всё интересно. А что за медитации?

Соседка глянула на часы и активировала звуковую колонку.

– Сейчас начнётся.

Дважды в день в Уникалисте проводились получасовые трансляции «медитаций уникальности». В это время надлежало встать перед зеркалом или экраном и всматриваться в себя – глубоко-глубоко, в самую свою суть, неистово и неотрывно, чтобы найти то, что отличает каждого от всех и делает его неповторимым и уникальным. Найти свою уникальность было священным долгом каждого гражданина. А долгом государства было обеспечивать условия, чтобы каждая уникальность расцвела. Соответственно, самым ужасным кошмаром в Уникалисте было вдруг обнаружить, что уникальность одного гражданина чем-то, хотя бы отдалённо, напоминает зарегистрированную уникальность другого. Общественный статус неуникального гражданина падал, и ему надлежало вновь начать поиски и восхождение.

– Ты всё делаешь неправильно, – сказала соседка после медитации. – Так ты не найдёшь свою уникальность.

Возразить было нечего – перед зеркалом Лена не встала, слушала вполуха, одновременно листала брошюру «Основы уникальности».

– Ну не всё сразу. Мне нужно привыкнуть, настроиться. А вообще, я уникально туповата и медлительна. Это считается?

Соседка открыла было рот, но потом закрыла и пожала плечами.

– Будем разбираться, – вздохнула Лена и пошла гулять по Кунабуле.

Вечером, присев отдохнуть в кафе, она разговорилась с компанией молодых людей. Обсуждали последние новости, и разговор как-то сам собой вырулил на вопрос о семьях и детях в Уникалисте. Из общих сведений Лена знала, что традиционный брак и семья в Уникалисте отменены. Однако допускались союзы между «подобно-уникальными». Понятное дело, самостоятельное рождение детей в такой конструкции было не предусмотрено. При этом дети считались в Уникалисте высшей ценностью – чистым потенциалом уникальности. Это казалось странным, противоречивым и вообще не понятным. Она спросила напрямую – дети-то в итоге есть или нет? Новые знакомые пояснили, что социально целесообразное количество детей «синтезируют» из биоматериала граждан и выращивают в инкубаториях. То есть дети в стране все-таки есть? Конечно, ответили ей! Каждый ребёнок конструируется под пристальным контролем учёных и медиков и становится носителем заведомо уникального и абсолютно неповторимого набора свойств. Это звучало туманно, и Лена попробовала уточнить.

– Они суперздоровые? Суперсильные? Видят в темноте? Или, может, предметы двигают силой мысли?

– Да какая разница-то? Всё это не важно. Главное – они у-ни-каль-ны-е! Для этого и установлен контроль за воспроизводством и рождаемостью.

Разговор пошёл по кругу, но понятнее не становилось. «Воспроизводство» – слово-то какое, – Лена поморщилась, но тут же одёрнула себя – взялась быть «блогером», побеспристрастнее надо к фактам и пообъективнее к мнениям. Или наоборот?.. Оценив её желание вникнуть в принципы деторождения, один из собеседников, допивая коктейль, попросил у Лены номер телефона для контакта и пообещал устроить интервью с куратором местного инкубатория, который был его соседом по улице.

– Соседом? По улице? – Лена засмеялась, приняв это за полупьяный бред. Задетый её сомнениями, парень показал своё свидетельство о высоком «статусе уникальности» и уверял, что Крон будет счастлив помочь. Чтобы снизить накал, Лена дала номер администратора хостела.

На следующее утро в 7:30 сонный администратор передал ей, что звонили из инкубатория и согласны на интервью.

Сотрудник вёл Лену, облачённую в медицинскую форму и маску, по ветвящимся коридорам, похожим на зеркальный лабиринт, к кабинету куратора. Крон Страус, куратор инкубатория Кунабулы и почётный участник государственного проекта по уникализации, оказался невысоким, плотным, лысеющим человечком. Его белоснежный халат был идеально выглажен и похрустывал от безупречной чистоты. Он то и дело потирал руки, и Лене показалось, что он старается лишний раз не прикасаться ни к каким поверхностям, что, в общем-то, было понятно – инкубаторий был серьёзным медицинским и научным учреждением.

– Прошу вас, – Крон сел за стол и указал на кресло напротив. – Никаких записывающих устройств. – Под его взглядом Лене пришлось вернуть телефон в рюкзак, который охрана милостиво разрешила ей взять с собой, тщательно проверив и продезинфицировав. – Итак, вы Елена-Испания?

– Да.

– Необычное имя для русской.

– Да. – В надежде, что тему не придётся продолжать, Лена сделала вид, что внимательно рассматривает кабинет. – Здесь уютно.

– Бросьте, – Крон махнул пухлой рукой. – У нас всё по-простому. Главное – чисто.

– Конечно. Чистота – залог здоровья.

– Как это верно. – Крон с видимым удовольствием оглядел её. – Наша форма идеальна на вашей уникальности. Видно, что уважение к чистоте у вас в крови. Вы – журналистка?

– Блогер. Вот мой канал. – Лена протянула визитку. – Я пишу про традиции и ценности.

– Похвально. Тогда перейдём к вопросам.

– Конечно. Насколько я успела понять, в Уникалисте дети появляются на свет в результате синтезирования из биоматериала граждан. Это правда? Их выращивают в пробирках?

– Вы хорошо осведомлены. – Крон потёр руки плавным омывающим движением.

– У вас общительный сосед.

– Да-да. Воображаю, что он там наговорил. – Крон едва заметно поморщился. – Давайте по порядку. Нам скрывать нечего. Деторождение проводится по тщательно спланированной государственной программе. Все характеристики детей точно спроектированы через подбор биоматериала.

– А биоматериал?

– Сдаётся каждым гражданином во время государственной стери… хотя это неважно. Мы отклонились от темы. Давайте дальше.

– Хорошо. То есть вы точно знаете, кто родится, сколько будет инженеров, музыкантов, солдат?

– Мы точно знаем, сколько граждан будут иметь высокую генетическую склонность стать изобретателями, музыкантами, солдатами. И далее поместим их в условия для реализации их склонностей.

– А где тут уникальность? Они же будут запрограммированы…

– Демагогия! Уникальность есть всегда. Это уже будет их задача отыскать её в себе. Для этого в Уникалисте есть все возможности.

– Примерно понятно. Получается, рождение близнецов у вас исключено?

– Можно и так сказать. Близнецы у нас…

В эту секунду из динамика над креслом Крона Страуса раздался пронзительный вой сирены. В коридоре захлопали двери, послышались испуганные голоса. Лена вскочила.

– Пожар?!

Белый, как его халат, куратор инкубатория не успел ответить.

В кабинет ввалились перепуганные сотрудники в медицинских униформах.

– Маски! – Рявкнул Крон, и все засуетились, водворяя маски на лица – у кого-то она висела на одном ухе, у кого-то была сдёрнута на подбородок.

– Господин Страус, у нас ЧП. На утреннем пересчёте не хватило одного ребёнка, – проблеял кто-то из обезличенной толпы.

Крон побагровел, потом снова побелел и пошёл пятнами.

– Кто?

– Би-У-23а, господин Страус. Близнец.

– Я знаю, кто такие Би! – Завопил Крон и грохнул кулаком по столу. – Где руководитель айти-поддержки? Что с программой учёта?

Толпа колыхнулась, вытолкнув вперёд парня в гавайской рубашке и шортах, обрезанных из джинсов.

– У нас сбоев не было. Надо перепроверять логи и код.

– Логи-бандерлоги. Через два часа объяснительную мне на стол! – Айтишника сдуло. – Режим «Карантин». Дневную смену не впускать. Ночную не выпускать. Пересчитать всех вручную. Два раза.

– Но господин Страус…

– Молчать! Три раза! – Заорал Крон и снова грохнул по столу. Тяжело дыша, обвёл взглядом кабинет. Наткнулся на Лену и переменился в лице. – Вы ещё здесь?

Онемевшая от происходящего Лена прижимала к груди рюкзак. Крон жестом велел сотрудникам покинуть кабинет.

– Госпожа Никитина, я отзываю согласие на интервью. Вы сейчас подпишете обязательство о неразглашении и забудете всё, что здесь услышали.

Возражать Лена сочла бессмысленным и подчинилась.

Сотрудник в медицинской форме и маске вёл её по коридорам, похожим на зеркальный лабиринт, когда раздался гонг, призывающий всех на медитацию уникальности. Медбрат тут же остановился, развернулся к зеркальной стене и вперился в неё стеклянными глазами. Лена попыталась уточнить, куда ей идти, но ответа не добилась и отправилась искать выход сама.

А дальше всё пошло наперекосяк.

После медитации инкубаторий снова закипел и забурлил, предаваясь панике. Лену в форме и маске приняли за свою и в общем потоке понесли по коридорам и шлюзам. Рюкзак с телефоном и документами пришлось оставить в комнате персонала. В надежде быстро вернуться, Лена припрятала его в углу между шкафчиками.

Примерно через полчаса со всей ночной сменой, без малого в сорок человек, она оказалась в огромном зале, который именовали «послеродовым». Две с половиной тысячи люлек, подключённых гибкими трубками к системе жизнеобеспечения, стояли и висели в три яруса. Две тысячи сто сорок восемь из них должны были быть заполнены детьми. Не спавшая ночь смена приступила к пересчёту. Автоматический учёт заключался в сканировании чипов люлек, которые активировались под весом ребёнка. А при ручном пересчёте нужно было заглянуть внутрь и убедиться, что ребёнок на месте. При таком расположении люлек и количестве соединительных трубок процедура походила на распутывание комка ниток. Снова и снова сбиваясь со счёта, сотрудники плакали от бессилия.

Первый пересчёт сразу забраковали – торопились закончить до вечерней медитации, насчитали на одного младенца больше. Бред? Бред. На втором – получили две тысячи сто сорок семь – так же утром насчитала программа учёта. На третий раз, ко всеобщему ликованию, вышли на нужные две тысячи сто сорок восемь. Повалились тут же без сил – подремать перед утренней медитацией. Сев на пол в дальнем конце зала, Лена мгновенно уснула и спала так крепко, что пропустила уход ночной смены.

– Вы с ума сошли! – возопил Крон Страус, застав в послеродовом зале повальную спячку. – А ну вон все отсюда! Вон!

Полусонные сотрудники бросились к выходу, роняя на бегу шапочки и маски.

А Лена проснулась от тишины – никто не плакал, не кричал, не скрипели подвесы и трубки люлек. Но какой-то звук в зале всё-таки был. Она осторожно выглянула поверх нижнего яруса люлек. По залу ходил кастелян¹ с бельевой тележкой и собирал разбросанные маски и шапочки. У одной из люлек он замешкался, что-то глухо пробормотал и покатил тележку дальше. Прячась между рядами, Лена подкралась ближе и посмотрела номера: Би-У-23а, соседняя – Би-У-23б. Дождавшись, чтобы кастелян отошёл на безопасное расстояние, Лена по очереди открыла люльки. В Би-У-23а спал младенец, Би-У-23б была пустой. То есть первый нашёлся, но теперь нет второго? Но количество детей сошлось… Что вообще тут творилось? Знали ли в инкубатории истинное число детей? Что за путаница с близнецами? Ответов не было, и ноги сами понесли Лену по следам кастеляна.

Первой странностью было то, что медитация была в самом разгаре, а кастелян не встал перед зеркалом. Он продолжал двигаться, выбирая самые дальние и пустые коридоры, избегая лифтов и камер. Он отлично ориентировался в зеркальном лабиринте и уверенно вывел Лену к санитарному выходу в цокольном этаже здания. Дальше была парковка медицинского транспорта. Пожалуй, отсюда можно было выбраться наружу. Лена замерла у стены, наблюдая, как кастелян паковал использованное белье в большие мешки, сделала ещё шаг… и тут кастелян резко обернулся. Перепуганная насмерть, она отпрянула и бросилась бежать обратно в недра инкубатория. Когда ужас схлынул, Лена решила, что приключений уже более чем достаточно, нужно было отыскать рюкзак и уходить отсюда.

Напустив деловой вид, она уже шагала по зеркальному коридору, и комната персонала была уже вот-вот за поворотом, когда навстречу ей выскочил человек со значком старшего смены.

– Вы ещё здесь? Быстро на дезинфекцию послеродового зала!

– А что случилось?

– В смысле? Прошлая смена там выспалась, а нам чистить. Крона чуть не разорвало, когда он их там увидел.

…«Лучше убейте меня!» – подумала Лена, когда старший смены призвал всех на вечернюю медитацию в конференц-холле – после шести часов обеззараживания зала в костюмах химзащиты с тяжеленными баллонами на спинах.

Но смерть, видимо, была слишком лёгким избавлением, так что Лене пришлось тащиться в общий зал и отстоять ещё полчаса перед зеркалом. Искать свою уникальность она даже не пыталась. Вместо этого украдкой рассматривала окружавших её людей. За масками, конечно, было ничего не разобрать, но, перебегая взглядом от одного сосредоточенного лица к другому, она вдруг увидела, что одна пара глаз вовсе не стеклянная, а очень даже живая. И эти глаза смотрели на неё очень внимательно. Не на себя, а на неё. Лена почувствовала, как ослабели колени, а сердце подскочило и забилось в горле. Это конец. Вычислили, что она не ушла. Что теперь? Арест и тюрьма? Стирание памяти?

Её паническую атаку прервал истерический сигнал из динамика, ещё секунду назад изливавшего мягкое сопровождение медитации. Вырванные из бездн своей уникальности люди слепо заметались по залу, натыкаясь друг на друга. И Лена поняла, что больше медлить нельзя. Она вылетела из зала и понеслась в комнату персонала – рюкзак всё же надо было забрать. Навстречу ей попался разъярённый Крон Страус, который тащил за шкирку айтишника в гавайской рубашке.

– Господин Страус, мы всё отладили. Две тысячи сто сорок восемь – значит, две тысячи сто сорок восемь. Кто же против? Я не понимаю, почему их опять две тысячи сто сорок семь. Давайте заказывать наладчиков из Центра.

– Из Центра?!

Дальше слушать Лена не стала, забрала рюкзак и дальними коридорами побежала на цокольный этаж.

У санитарного выхода она застала кастеляна. Но пугаться сил уже не было.

– Что. Вы. Тут. Делаете. – Лена привалилась к стене, еле переводя дыхание. Кастелян мог задать ей тот же вопрос, но не задал. Вместо этого он одной рукой разблокировал дверь и быстро зашагал между рядами машин, толкая вперёд тележку с двумя яйцевидными капсулами. Лена едва поспевала за ним.

– Стойте! Я буду кричать.

Кастелян молчал. У одного из фургонов он ловко трансформировал тележку в большую люльку и, довольно бесцеремонно затолкав Лену в кабину, сунул люльку ей на колени и прыгнул за руль.

– Не будете, – он активировал зажигание и стянул с лица маску.

– Вы кто?

– Егор Степанов. Частный детектив.

– Постойте, я вас узнала. Это же ваши железяки я сдавала в багаж. Господи, что происходит… Это вы следили за мной на медитации?

Детектив кивнул.

– Ну слава богу, – Лена тоже сдёрнула маску, минуту сидела молча. И вдруг сама себе ужаснулась – почему слава богу-то? События последних дней, одно за другим, начали сцепляться, как части пазла.

– Боже мой, куда я опять влипла… Если нас поймают, то посадят пожизненно.

– Пусть сначала поймают.

– Крон наверняка уже всех на уши поставил.

– Вы переоцениваете его решительность, Елена. Он до утра ещё три раза заставит пересчитывать всех детей. А смена страшно устала после дезинфекции. Опять будут получаться разные результаты. И только часам к десяти завтрашнего утра, окончательно обессилев, он заявит об инциденте и начнёт официальное расследование.

– Всё под контролем, да?

По лицу детектива скользнула тень улыбки.

– Это пропавшие дети? Зачем они вам? – Лена прижалась ухом к крышке люльки. – Они живы?

– Конечно, живы. Там тепло и хорошая вентиляция, они сыты и крепко спят. Пока.

– Их всё-таки двое. – Лена вдруг замерла, глядя прямо перед собой. – Вы… получается, вы первого украли, чтобы сбить программу? Пакеты, мешки, белье… Спрятать малыша не проблема. Все так замучились считать, что рады были нужному количеству, даже если ошиблись. Айтишники поправили учёт. И теперь все снова ищут одного ребёнка… а их двое… боже мой…

Лена была так ошарашена своими догадками, что замерла на полуслове.

– А вы молодец, – одобрительно кивнул детектив, – быстро соображаете.

Автомобиль петлял по узким слабо освещённым улицам, постепенно выбираясь на окраину города, и наконец выехал к полю, заставленному по периметру разнокалиберными ангарами.

Выезжать на поле Егор не стал, оставил фургон в кустах.

– Лена, у вас сейчас два варианта. Можете полететь со мной в Швейцарию и оттуда в Россию, чтобы спасти детей. Можете вернуться в Кунабулу и заявить в полицию – станете героиней новостей, дадите интервью, напишете ваши статьи.

– Я в этой авантюре уже по самые уши, – проворчала Лена. – В аэропорту помогла вам провезти эту люльку-коляску. Теперь стала соучастницей подлога и похищения.

Егор обошёл фургон, чтобы забрать у неё люльку.

– Можете смело всё валить на меня. Хотите, для достоверности поставлю вам синяк?

– Вы с ума сошли. – Лена выпрыгнула из кабины. – Не буду я ничего никуда валить. И вообще, отдайте люльку, вы криво её держите.

– Понял. Буду держать прямо. Нам туда.

Из обшарпанного ангара на другом конце поля вышел заспанный диспетчер.

– Господин Майер, – обратился он к Егору, – а вы романтик. Мадам, моё почтение. Ночной перелёт, завтрак на траве у подножия Альп. Это прекрасно.

– Гаспар, старый пройдоха, ты портишь мой сюрприз.

– Миль пардон, господин Майер! Миль пардон! Ваша птичка готова, бак под завязку. Счастливого пути.

Маленький самолёт летел в ночном небе.

– Я понимаю, что там дичь творится – пробирки, запрограммированные свойства… но зачем ты их украл? И куда везёшь?

– Эти близнецы – внуки человека, который нанял меня. Его единственная дочь уехала в Уникалисту и погибла. Случайная нелепая смерть – разбилась на электросамокате.

– О, господи…

– А из её материала уже выращивали детей. Оказалось, что будут близнецы. Это в Уникалисте считается аномалией. Учитывая, как там обходятся с близнецами, дед нанял меня их похитить. Теперь у них будет семья.

– Подожди. А что они делают с близнецами?

– Одного оставляют как есть, а другого уникализируют. Это ещё в стадии эксперимента, но пытаются править генетику, меняют пол, делают пластические операции.

– Но это же… бесчеловечно.

– Увы. Всё на алтарь уникальности.

Лена замолчала, отвернулась к окну, переваривая услышанное. Внизу обманчиво безмятежно сияли огни Уникалисты. Опять не получится написать прекрасную статью о ценностях…

Надежда Салтанова. Спасительное отражение

Ясное зеркало

с ясной луною схоже.

Вот и навечно

оно уложено в ящик.

Так ли уж нужно,

Чтоб в нём виски отражались,

Если покрыты

они осенней травою.

⠀

Юй Синь, VI век²

Знай Мардж, чем всё закончится, она своими руками закопала бы этот «ящик Пандоры» обратно в гробницу.

Она любила археологию за патину тайны, которую приходилось методично снимать слой за слоем. Мардж по крупицам собирала картину целого, иногда казалось, что перед ней оживают давно ушедшие люди. Хотелось через этот бронзовый ларец из гробницы китайского вельможи прикоснуться к прошлому. Хотелось понять, почему он оказался в могиле одной из жён этого бо³. Но времени было мало, скоро пойдут посетители к профессору, начнётся обычная дневная суета.

Профессор археологии Джеймс Уайт внёс себя в приёмную, на ходу снимая шляпу и стягивая плащ.

– Как дела? Что-нибудь выяснила? – навис он над столом Мардж и задержался взглядом на её седых прядях, выбившихся из небрежного пучка на затылке. Профессор вздохнул. Мардж отличалась от прочих секретарш университета своим небрежным видом и резкой манерой общения. Но она так же отличалась и умением анализировать и собирать материал для его статей, поэтому он терпел её вечно растрёпанные волосы, просторные брюки и мужские рубашки. Кроме того, она была его кузиной и работала на него уже более двадцати лет.

– Нет. Ты так и не объяснил, что я должна найти, – Мардж откинулась в кресле, стряхнула пепел с сигареты в пепельницу. Крепкий дым, причудливо изгибаясь в утренних лучах солнца, плыл по приёмной.

– Сначала хочу убедиться, что я правильно перевёл текст. Сегодня зайдёт Ник, я с ним хочу посоветоваться, – Джеймс поспешил к своему кабинету, гремя ключами.

Мардж затушила окурок и достала из ящика стола лупу. Открыв ларец, выложила на кусок сукна несколько золотых шпилек, костяной гребешок и круглое бронзовое зеркальце с ручкой. На обратной стороне зеркала в толстом слое бронзы застыл дракон. Шёлковый свиток с письменами, изначально найденный в этом же ларце, Джеймс пытается перевести уже неделю. Придвинув блокнот, Мардж принялась описывать каждый предмет.

Когда из администрации принесли почту, Мардж глянула на часы. Дел на сегодня запланировано слишком много. Она раздражённо сунула лупу в стол, сложила артефакты в ларец и переставила его на подоконник, накрыв сукном. Приоткрыла окно, впустив в пыльный кабинет поток свежего осеннего воздуха.

– Мардж, я и так ничего не успеваю! Почему на меня перекинули лекции? – влетел в приёмную Эдвард, ассистент Джеймса.

Он работал на кафедре уже больше восьми лет. Джеймс считал его слабым учёным, но старательным ассистентом, а потому использовал везде, где только можно. Доверял ему почти так же, как своей Мардж.

Она плюхнулась на стул, качнула головой в сторону кабинета Джеймса.

Эдвард вскоре вышел от профессора, откинул со лба длинную чёлку, устало подсел к столу Мардж:

– Ты мою статью ещё не вычитывала? – он вынул из кармана пачку сигарет, протянул ей.

Мардж взяла одну, прикурила от своей зажигалки.

– Нет.

– Мардж, я знаю, ты очень занята. Давай я тебе помогу с чем-нибудь, а ты мне статью вычитаешь всё-таки. Мне надо её отправить на этой неделе, – Эдвард виновато улыбнулся. Потом кинул взгляд на дверь кабинета, понизил голос: – Без твоей помощи он опять её зарубит. Он же мне диссертацию столько лет не давал защитить. Мардж, пожалуйста.

Мардж выдохнула крепкий дым, кивнула:

– Сделаю. Завтра утром отдам.

Эдвард шутовски галантно поблагодарил её и выскочил из приёмной. Мардж вернулась к отчётам и расписанию занятий.

Вскоре после обеда пришёл Ник Кирби, профессор кафедры истории Китая и давний приятель Джеймса. Как всегда элегантный, с идеальной стрижкой на седых волосах. Занятно было видеть их рядом: подтянутый, скромно, но аккуратно одетый Ник рядом с грузным Джеймсом, чьи дорогие костюмы сидели на нём как картофельные мешки.

– Мардж, рад тебя видеть! – Ник сдвинул повыше на переносицу очки в тонкой оправе. – Прекрасно выглядишь.

Мардж фыркнула. Ник уселся в кресло возле её стола.

– Я смотрю, Джеймс опять завалил тебя работой? И по-прежнему не признает твой вклад в науку. Моя дорогая Мардж, он тебя не ценит, я ему сто раз уже говорил. Если надумаешь от него уходить, знай, что в моём отделе тебя примут с распростёртыми объятиями!

– Особенно Лора будет мне рада, – хмыкнула Мардж. Стервозный характер Лоры, секретарши профессора Кирби, был известен всему университету.

Ник рассмеялся, поправил перекинутый через руку плащ. Мардж, затянувшись, спросила:

– Как твоя экспедиция? Одобрили? Что со спонсорством?

– Нет! Снова отказали. Просто удивительно, как Джеймсу удаётся получать деньги на свои бесчисленные экспедиции, – он расстроенно покачал головой.

– Связи всё решают. Ты же знаешь Джеймса.

Ник Кирби кивнул, взгляд его задержался на окне.

– Это что-то новенькое? Из последней поездки?

Мардж глянула на подоконник и чертыхнулась. Обнажённый ларец стоял на самом солнцепёке, видимо сукно от сквозняка сползло. Сколько времени его жарило солнце сквозь окно – неизвестно. Нацепив очки, Мардж с тревогой осмотрела крышку – вроде лак не растрескался. Ругаясь на себя, она бережно переставила его на стол, накрыла тканью. Ник улыбался, наблюдая за ней.

– Не волнуйся, Мардж. Солнце вряд ли сможет повредить бронзу, – он приподнял край плотного сукна, разглядывая ларец.

Мардж лишь расстроено отмахнулась:

– Сейчас скажу Джеймсу, что ты пришёл, – Мардж заглянула в кабинет, вскоре вышла оттуда с пепельницей, полной окурков, и пустой кофейной кружкой.

Качнула Нику головой в сторону кабинета. Ник поблагодарил её и направился к приятелю. Беседовали они долго, Мардж дважды приносила им кофе. Едва она успела разобраться с наиболее важными делами, приближаясь, наконец, к статье Эдварда, как от двери раздался звонкий голос:

– Мардж, привет. Дедушка здесь? – внучка профессора Уайта, Джуди, стояла в дверях, сердито сложив на груди руки. Её изящная фигура и чёрные густые волосы придавали ей сходство с красавицами со старинных китайских гравюр.

– Здесь, но занят. Заходи, Джуди, может хочешь кофе? Подождёшь у меня, пока он освободится? – Мардж вышла из-за стола, приглашая свою внучатую племянницу.

– Вечно он занят, когда мне надо с ним поговорить. Ты слышала, что он отказался включать меня в статью?! Я торчала в этом чёртовом хранилище, пока каталогизировала всё с этой экспедиции. А в статье меня не будет!

Мардж заглянула в кофейник – пустой. Пробормотав, что сейчас вернётся, она вышла, чтобы набрать воды. Это вовсе не новость, имени Мардж тоже не было ни в одной статье. Но Джуди со своим упрямым характером всегда добивалась своего. Может и сейчас получится.

Когда Мардж вернулась, голосок Джуди раздавался из кабинета профессора. Видимо, Ник уже ушёл. Пожалуй, первый раз Мардж слышала, как в этом кабинете кричит кто-то кроме Джеймса. Мардж прислушалась, усмехнулась. Получи, Джеймс. Говорят же, что характер передаётся через поколение.

Вскоре Джуди выскочила из кабинета со слезами на глазах и бросилась прочь из приёмной. Мардж проводила её долгим взглядом. Джеймс осторожно выглянул из кабинета, увидел Мардж, растерянно стоявшую с кофейником в руках, вытер вспотевшую лысину.

– Да, кофе с глотком виски мне сейчас не помешает.

Мардж отнесла ему кофе и вернулась за рабочий стол, взявшись за статью. Вскоре Джеймс вышел, сообщив, что отправляется на ужин с Ником.

За окном сгустился осенний бостонский вечер.

Уже перед уходом Мардж поставила под настольную лампу ларец, пытаясь понять, что за муаровый узор застыл в лаке на крышке. Но усталость уже не давала сосредоточиться. Мардж перекинула через плечо свою холщовую сумку с незаконченной статьёй Эдварда и блокнотом. Поставила ларец в коробку, чтобы отнести в хранилище, пообещав себе поработать с ним завтра. Держа коробку в руках, она локтем выключила свет у двери, едва не уронив свою ношу. От встряски сукно сползло, и Мардж застыла в удивлении. На крышке ларца светилось изображение. Тускло, но отчётливо было видно древнюю карту. Мардж, задержав дыхание, опустилась прямо на пол и, достав из сумки блокнот и карандаш, наскоро зарисовала увиденное. Джеймс будет чертовски доволен.

Наутро Мардж опоздала – в статью пришлось вносить столько правок, что она засиделась за полночь.

Старое здание встретило её тревожным шумом и полицейским оцеплением. Из дверей полицейские вывели Джеймса. Лицо его было растерянным. Он обвёл глазами толпу и заметил Мардж. Она, пытаясь пробраться сквозь оцепление, крикнула:

– Что тут происходит?!

– Мардж, разберись с этим! – громогласно приказал он. Дверь машины захлопнулась.

Один из полицейских проводил Мардж к её рабочему месту. Там шёл обыск в кабинете Джеймса. Сновали люди с рулетками и чемоданчиками, бледный Эдвард сидел в приёмной, объясняя что-то лысеющему пожилому мужчине в мятом пиджаке. Увидев всклокоченную и растерянную Мардж, он вскочил.

– Ну, наконец-то! Это Маргарет Миллер, секретарь профессора Уайта, – обратился он к собеседнику.

– Что за… – Мардж уставилась на свой стол с вытащенными и перерытыми ящиками.

В верхнем ящике полуприкрытое бумагами лежало бронзовое зеркальце, которое она, видимо перепутав с лупой, сунула вчера в стол. Ни она, ни охранник не проверили содержимое ларца вчера. Как она могла так опростоволоситься?!

– Мардж, они обвиняют профессора в убийстве, – Эдвард повернулся к ней, потёр шею. – Это ужасно!

Мужчина поднялся и представился:

– Детектив Райли. Мы расследуем убийство Дэвида Келли – сторожа вашего археологического хранилища. Он был найден убитым внутри хранилища. Пропал бронзовый ларец, который вы, судя по записи в журнале, вчера ему сдали. Мне придётся вас опросить.

В ходе разговора Мардж поняла, что ларец, который ей поручил изучить Джеймс, пропал. Охранника при этом убили, проломив ему височную кость. Орудие убийства не найдено. Сторож, охраняющий въезд на территорию, видел Джеймса выходящим из ворот после трёх часов ночи.

– Мисс Миллер, вам знакома эта ручка? – детектив развернул бумажный конверт и показал ей именную ручку Джеймса с гравировкой.

– Да, это ручка профессора Уайта. А что с ней не так?

– Она была найдена рядом с убитым охранником.

– Профессор не виноват! Кто-то сделал так, чтобы улики указывали на него. Он никогда не носил с собой ручки, после того как одна протекла у него в кармане. Всегда стрелял их у меня или Эдварда. И эта была всегда у него на столе.

Детектив Райли кивнул, убрал ручку обратно, поблагодарив Мардж за помощь.

Примчался адвокат семьи Уайт, шёпотом рассказал ей о своём разговоре с Джеймсом. Никто не мог подтвердить его алиби, жена уехала в гости к дочери в Коннектикут. Джеймс сказал, что немного перебрал за ужином. Потом оказалось, что забыл ключи от дома в кабинете. Он вернулся на работу, нашёл ключи, присел и случайно уснул в кресле. Проснувшись среди ночи, отправился домой. Голова была тяжёлая, он плохо помнит, как добрался до дома. А утром его арестовали.

Действительно всё указывало на Джеймса.

Уже выходя, адвокат произнёс:

– Мардж, мне кажется, он помешался. Он почему-то хочет, чтобы ты нашла ларец и не отдавала никому свиток. Почему ты должна искать вора? И что за свиток?

Мардж кинулась в кабинет Джеймса. Полиция как раз пыталась разобраться с замком на несгораемом шкафу Джеймса. Выйдя в приёмную, Мардж достала из тайника ключ и отперла сейф. В нём обнаружились несколько артефактов, бутылка отличного виски, немного денег. Там же лежал шёлковый свиток. Мардж повернулась к полицейским:

– Эти артефакты нельзя уносить из университета. Они принадлежат музею.

– Мадам, полиция разберётся. Благодарим вас за помощь.

Детектив Райли вошёл в кабинет и обратился к Мардж:

– Если вдруг вы обнаружите что-то необычное, вот номер департамента, спросите детектива Райли, – он протянул ей клочок бумаги и повернулся к группе полицейских. – Если мы, ребята, основные дела закончили, я пойду.

Ребята вразнобой покивали. Вскоре и они ушли, опечатав кабинет Джеймса.

Оставшись одна в приёмной, Мардж закурила и, чертыхаясь, начала прибирать. Разложив книги и бумаги по местам и поставив коробки с документами в шкафы, она добралась до стола. Ящики ей полицейские поставили обратно, видимо из уважения к возрасту и полу. Она открыла ящик и достала оставленное там зеркальце. Надо отнести его в хранилище. Положив его под настольной лампой, Мардж откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок, следя за струйками синеватого дыма от сигареты. На белом потолке появилось размытое изображение. Мардж торопливо опустила тяжёлые плотные шторы на окнах.

На потолке стала чётче видна размытая сетка, извилистая линия реки, с левой стороны простой иероглиф, означающий день или солнце. Вырвав лист из блокнота, Мардж зарисовала увиденное. Рука её дрожала от усталости и неожиданного открытия. Это невероятно!

Вбежавшая Джуди заставила её вздрогнуть.

– Мардж! – губы девушки дрожали. – Дедушка арестован? Говорят, он убил охранника? Что происходит?!

Мардж принялась успокаивать её, уверяя, что всё разрешится. Полиция найдёт настоящего преступника. Но Джуди не унималась:

– Ты же знаешь, что он помешан на этих всех находках. Наверняка он и правда решил забрать ларец, а охранник пытался ему помешать. Ты же знаешь, какой дедушка становится, когда злится, – девушка вытирала слезы ладошкой. – Да и ключ от хранилища есть только у него. Говорят, у охранника ключ так и остался на поясе.

– Может у него украли ключ, – Мардж понимала, что аргумент слабый.

– Тогда будут подозревать всех. И тебя в первую очередь!

С трудом успокоив Джуди, Мардж отправила её домой. Та предложила вместе пообедать, но Мардж пришла одна мысль в голову, которую надо было покрутить в одиночестве.

Достав пачку этикеток, используемых для маркировки археологических находок, Мардж написала на них имена всех, кто заходил вчера к ней в кабинет. Разложила их на листе бумаги и погрузилась в раздумья. Она двигала их, распределяла по шкале времени, оглядывалась на окно. Наконец она их сложила, упаковала в чистый конверт и убрала в сумку, туда же отправился блокнот. На сердце было тяжело. Но идти с этим в полицию рановато – доказательств нет. Надев свою старую кожаную куртку, Мардж завернула зеркальце в кусок ткани и убрала во внутренний карман. Подхватила сумку, заперла дверь и вышла.

Через час, возвращаясь, она наткнулась на Лору:

– Маргарет, администрация собирает срочное совещание по поводу преступления твоего босса. Профессор Кирби считает, что тебе там стоит присутствовать, – Лора, до невозможности перетянутая в талии секретарша Ника, брезгливо оглядела Мардж. Та, игнорируя взгляд, спросила:

– Где назначено совещание и во сколько?

– Через пятнадцать минут в зале Робинсон. Я бы на твоём месте хотя бы привела себя в порядок, – она поджала губы.

Мардж молча посмотрела на неё. Лора осуждающе встряхнула тщательно уложенными локонами и удалилась.

Вернувшись в приёмную, Мардж обнаружила, что дверь распахнута, а полицейские ленты на двери кабинета Джеймса сорваны. Дверь была приоткрыта. Мардж бросилась в кабинет. От увиденного заколотилось сердце, по спине сползла холодная капля. В раззявленном несгораемом шкафу не было свитка.

Подумав, Мардж заперла приёмную и поспешила в зал Робинсона. По пути она остановилась у телефонного аппарата и сделала пару звонков, всё-таки опоздав из-за этого на совещание.

К тому времени, как Мардж проскользнула в зал, все уже обсуждали следующую экспедицию, предложив профессору Кирби её возглавить. Хотя Ник практически и не ездил в экспедиции, он всё же имеет отличную репутацию и связи в правительстве и институтах Китая.

Ник произнёс речь, где заверил всех, что эти пустые обвинения очень скоро разрешатся и Джеймс сам возглавит экспедицию. Он даже обратился к Мардж за поддержкой:

– Мардж, нет ли каких-либо новостей от полиции или адвокатов? Что университет может сделать, чтобы всё это разрешилось как можно скорее?

Она, не привыкшая к публичным выступлениям, покраснела:

– Новостей от полиции нет. Зато у меня есть новости для полиции, о чём я им сообщу завтра же утром. Дело в том, что у этого ларца есть определённый секрет. Это карта. Не могу сказать, карта очередной гробницы или клада. Карты у нас больше нет – преступник выкрал ларец. Но к карте нужен ключ. И этот ключ я спрятала.

Все зашумели. Кто-то требовал отдать ключ руководству университета, кто-то предлагал немедленно ехать в полицию.

Мардж встала, сунула руки в карманы брюк и повысила голос:

– Не забывайте, что убийца и вор совершенно точно знал, что крадёт. В хранилище полно золотых украшений и монет. Однако пропала только одна вещь, о которой совсем недавно профессор Уайт докладывал на закрытом совещании. Если мы все уверены, что преступник не Джеймс, то вероятно вор – один из здесь присутствующих.

В зале наступила неловкая липкая тишина. Мардж продолжила:

– Так что ключ к карте останется в надёжном месте. А завтра утром я приду сюда, заберу ключ и отправлюсь в полицию.

Она вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Зал загудел на разные голоса.

Мардж спустилась по широкой лестнице и шагнула в прохладный осенний вечер, помахав на прощание охраннику. Выйдя за ворота института, она обошла забор и пробралась обратно в здание через чёрный выход, который использовался для вывоза мусора. Поднявшись по лестнице, бесшумно пробралась по коридорам и отперла свою приёмную.

Не зажигая света, она зашла в кабинет Джеймса и аккуратно прикрыла дверь за собой. Ждать пришлось недолго.

В тишине погружённого в темноту помещения послышался звук открываемой двери. Выждав некоторое время, Мардж включила свет в кабинете Джеймса и распахнула дверь. Эдвард резко обернулся, из его рук посыпались бумаги, которые он достал из её стола. Фонарик с громким стуком упал на деревянный пол.

– Как ты мог? – произнесла Мардж с горечью. – Позор. Ассистент профессора Уайта! И ради чего?!

Эдвард нервно усмехнулся.

– Мардж, я просто ищу свою статью. Прости, что без спроса – не хотел тебя беспокоить.

– Хватит врать, Эд! Ты вор и убийца. Это ведь Кирби тебя подговорил? Он рассказал тебе про светящуюся крышку ларца? А ты украл сегодня свиток, надеясь, что он объяснит карту. Что он тебе посулил?

Лицо Эдварда изменилось. Искусственно-добродушная улыбка сползала, превращаясь в брезгливый оскал.

– Кто ты такая, чтобы стыдить меня? Твой чёртов Джеймс не давал мне никакой самостоятельности. Сначала затягивал мою защиту, потом заставлял работать за троих, грозя плохой рекомендацией. Я – учёный, а не какая-то там секретарша.

– Он не давал одобрения на твою защиту, потому что работа была откровенно слабая. Ты никудышный учёный, Эдвард.

– Не тебе об этом судить! – рявкнул Эдвард. Лицо его побагровело. – Кирби берет меня в свой отдел! И отправит в экспедицию, если я сумею разгадать тайну ларца. Мы с ним вернёмся миллионерами. Мне нужен только этот проклятый ключ. Лучше отдай его мне сама.

– Ты убил охранника! Остановись, Эд. Что ты творишь?

– Это вышло случайно. Если бы он спал в своей каморке, ничего бы не произошло. Но он попытался меня остановить. Тебе тоже лучше не мешать мне. Отдавай ключ.

Он двинулся в её сторону. Плечи его приподнялись, он выдвинул голову вперёд, как змея перед атакой.

– Чёрта с два ты его получишь! – Мардж шагнула назад. – Предупреждаю, я уже вызвала полицию.

– Врёшь, я бы услышал твой разговор из кабинета. Ты опять решила распутать всё сама. Старая Мардж слишком поверила в свою исключительность. Или ты отдашь мне ключ, или я придушу тебя.

В коридоре послышались шаги, Эдвард замер, метнулся к двери. В полутёмный кабинет вошла Джуди.

– Эдвард? Мардж? Как хорошо, что вы тут. Я…

– Джуди, иди-ка сюда, – Эдвард втянул её в комнату.

– Беги, Джуди! – предупреждение Мардж запоздало. Он схватил девушку за горло. В его руке блеснул небольшой пистолет.

– Мардж, отдавай ключ, – прошипел Эдвард.

Бледная Джуди, хрипя, вцепилась ногтями ему в руку. Он чуть ослабил захват и навёл пистолет на Мардж, послышался мягкий щелчок предохранителя.

– Давай ключ.

Она подняла руки и шагнула вперёд:

– Конечно, Эд, только отпусти её. Ключ у меня, возьми…

У двери послышался шум, в приёмную ввалились два полицейских. От неожиданности Эдвард вздрогнул, раздался оглушающий выстрел. Мардж упала, не успев даже вскрикнуть.

Первым, кого она увидела, придя в себя уже в больнице, был детектив Райли.

– Повреждения несерьёзные, спешу вас поздравить, – смущённо сообщил он. – Эта вещица спасла вам жизнь.

Поверх одеяла легло покорёженное бронзовое зеркальце. Мардж уставилась на него, машинально подняв руку к груди. Болела вся левая сторона торса. Точно, зеркальце было в кармане куртки. А детектив продолжил:

– Простите, что мы так опоздали. Я сперва не воспринял серьёзно ваш звонок. Но, поговорив с мистером Уайтом, понял, что вы и правда могли вычислить настоящего преступника.

– Что с Джуди? – встревоженно спросила Мардж.

– Она цела, хотя испугалась девочка изрядно. А сейчас сидит в коридоре, ждёт, пока мы разрешим ей к вам зайти. Кирби и его подельник в камерах. Наперебой сдают друг друга.

Он покачал головой:

– Хитроумные эти китайцы, да? – хмыкнул он. – Кто бы мог подумать, что в древности уже были известны кристаллы, поглощающие свет и испускающие его в темноте. Одного я не могу понять – что за ключ у этой карты? Мы ничего не нашли.

Мардж вздохнула:

– Это зеркальце и есть ключ. Китайские мастера умели наносить рисунок на зеркало так, чтобы изображение было видно только в отражении. Я увидела картинку на потолке, когда положила зеркало под лампу. Но теперь, когда оно повреждено, ключ утерян навсегда. Тайна ларца останется нераскрытой.

– Может оно и к лучшему. Тайны мёртвых лучше не тревожить. Я позову вашу племянницу.

Позже, когда ушла наконец и Джуди, Мардж осторожно поднялась, взяла со стула свою сумку и достала оттуда помятый лист с рисунком. Сложив его несколько раз, она убрала бумажный прямоугольник в карман своей простреленной куртки. Детектив прав – некоторые тайны должны оставаться тайнами.

Дарья Закревская. Зеркальный жрец

Не обращая внимания на боль, я судорожно искала зеркало.

Со стороны дороги доносился шум: останавливались машины, выбегали люди, кричали про вызов скорой. Кажется, кто-то заметил меня, и воодушевлённые спасители начали осторожный спуск.

Только бы успеть! Нащупав косметичку, я торопливо её открыла. Из отражения на меня глянуло лицо в кровоподтёках и красные заплаканные глаза.

– Зеркальный Жрец, помоги!

Настала оглушающая, такая желанная тишина. Лишённый времени и движения мир напоминал плоскую картинку. И лишь высокая фигура Жреца в чёрном костюме и белой маске, представшая передо мной, возвращала в реальность.

– Зачем ты меня вызвала? – зазвенел механический голос древнего божества.

– Спаси их! – Я вытянула дрожащую руку в сторону искорёженной машины. Папа, мама, маленький Эйрик – все трое были мертвы. А я, я – выжила, отделавшись несколькими ударами и вывихнутой ногой. Слёзы вновь хлынули из глаз.

Жрец впился в меня взглядом и замер.

«Пожалуйста, не откажи, – молилась я про себя. – Помоги моей семье!»

– Силы позволяют мне это, – наконец заговорил он. – Но в обмен потребую немало.

Со Жрецом расплачивались не деньгами – способностями. Чувствами. Временем.

– День твоей жизни.

– Согласна, – без раздумий ответила я. Один день моей бессмысленной жизни за спасение любимых? Мне не жалко отдать годы. Выдохнув, я слегка улыбнулась. Облегчение тёплой волной разливалось по напряжённому телу.

А затем всё пошло под откос.

Мир вокруг треснул и распался на разноцветные зеркальные стёклышки. Как в калейдоскопе, они вращались и образовывали новые узоры, ускоряясь с каждым поворотом. Я закрыла глаза – но продолжала видеть непрекращающуюся игру отражений. Бесконечное мельтешение сделалось невыносимым, вынудило опуститься на колени. Прижавшись лбом к шершавой прохладной земле, я замерла.

* * *

Когда кружение остановилось, подступила рвота. Взбунтовавшийся организм не выдержал пляски и теперь мстительно выворачивал наружу содержимое желудка. Меня рвало прямо на белый пол; кусочки непереваренной пищи некрасиво растекались по поверхности. Успокоившись, я посмотрела на Жреца, который молчаливо стоял напротив. Его чёрное одеяние в абсолютно белой комнате, в которой мы находились, казалось неестественным, карикатурным, вызывая внутри непонятную тревогу. Стряхнув с рукава лишь ему видимые пылинки, Жрец подошёл ко мне и протянул платок.

– Где мы? – вытерев лицо и поморщившись от отвратительного привкуса во рту, спросила я.

– В моём мире.

– Что произошло? Там, на дороге?

– Твоя просьба выполнена, твоей семье больше ничего не угрожает.

– А йй-я? Почему йй-я здесь? – При любом волнении буква «я» у меня всегда превращалась во что-то нелепое.

– Потому что ты отдала мне свой день.

– То есть, йй-я здесь только на сегодня? – Что-то было не так, но я не могла понять что.

– Нет, – Жрец помолчал. – Ты отдала мне один любой день.

– Какой день ты забрал?

– День, когда ты была зачата.

Меня затошнило снова. Я сделала глубокий вдох и выдох, подавив рвотный позыв.

– То есть меня теперь не существует?

Жрец не ответил. Взяв меня за локоть – сил вырываться не было, я лишь слегка вздрогнула – он вывел меня в длинный коридор и провёл в другую комнату.

Стены, потолок, кровать, даже картина на стене, включая раму – всё было белым. Напротив кровати стоял стол – разумеется, тоже белый; на столе аккуратной стопкой лежали блокноты, возле них – идеально заточенные карандаши.

– За дверью слева – ванная; помойся и спи. Завтра договорим. – Жрец без промедления вышел, оставив меня одну.

Я долго стояла под контрастным душем, приходя в себя. Отчаяние, гнев, горечь – чувства бродили внутри, множились; но ответа не давали. Присев на скользкий кафель, я зарыдала. Вода легко и безропотно смывала слёзы, пока я корчилась от жалости к себе.

Когда плач перешёл в нервный истерический смех, я решила, что хватит ныть. Жрец не сможет удержать меня в своём мире! Сбегу, сбегу сегодня же. Сейчас!

Белоснежная, идеально заправленная кровать с мягкими подушками пахла свежестью и манила в свои объятья. Я устало вздохнула и, брезгливо морщась, натянула обратно грязные шорты с рубашкой.

В тёмном коридоре царила тишина. Двери в другие комнаты были закрыты и выглядели одинаково. Что за ними прячется? Такие же, как и я, жертвы Зеркального Жреца? Существа из его мира? Чудовища?

Отогнав жуткие мысли, я сосредоточилась на поиске выхода. Попытавшись вспомнить, из какой комнаты Жрец меня увёл, я открыла наиболее подходящую дверь и зашла внутрь.

Я мгновенно поняла, что ошиблась. Свет вспыхнул, отреагировав на движение, и меня окружили зеркала. Они были на полу, потолке, стенах – огромные, в несколько этажей, и маленькие, с ладонь; в каждом отражалось, двигалось что-то своё, неповторимое. Я жадно разглядывала живые изображения, пока не начало двоиться, троиться в глазах. Скорость сменяющихся картинок возрастала, но я не обращала внимания. В окружении невероятной красоты хотелось раствориться, отдать себя каждому из этих зеркал…

* * *

Меня больно хлестали по щекам. Открыв глаза и увидев перед собой Зеркального Жреца, я неосознанно вцепилась ногтями в белую маску на его лице. Маска оказалась тёплой и шершавой на ощупь, и проминалась под пальцами, как кожа. Жрец взвыл и дёрнулся назад, вырываясь из захвата. Лицо его покрылось бледно-розовыми пятнами, и я поняла, что маска – это не отдельный предмет одежды, а часть его тела.

– Зачем ты полезла в зеркальную комнату? – зло спросил Жрец.

– Убежать хотела, ясно? Не собираюсь остаток жизни провести взаперти, с тобой! – не менее зло ответила я.

– Впервые сталкиваюсь с такой ошеломительной неблагодарностью. Ты сама позвала меня, сама согласилась на озвученную цену. Твои родные спасены, они счастливо живут в своей реальности. Ты тоже жива, правда, в другом мире. Могла бы вообще исчезнуть – думаешь, так было бы лучше?

– Ты меня обманул! Речь в договоре шла об одном дне, а ты забрал у меня прошлое и будущее. Это несправедливо!

Со стороны Жреца донёсся звук механического клокотания. Жрец… смеялся?!

– Жизнь вообще несправедлива, Мелисса. Но в моём мире она у тебя хотя бы есть. Только в комнату с зеркалами без меня не заходи больше – иначе тебя затянет и разметает по вероятностным действительностям, как почти случилось сегодня. Их призыв силён.

Я вспомнила невыносимое желание отдаться на растерзание зеркалам и внутренне содрогнулась.

– А теперь всё же рекомендую поспать. – Жрец поднялся. – И послушай, Мелисса. Не пробуй сбегать, не получится. Это единственный мир, где ты можешь существовать. А здесь есть вещи пострашнее зеркальной комнаты.

* * *

Со следующего дня началось моё обучение. Я позволяла пичкать себя ненужными знаниями и беспрекословно подчинялась приказам. Мне было всё равно.

В моём мире о Зеркальном Жреце знали немного. Знали, что он жил в другом измерении и приходил на помощь зовущим. Достаточно было взглянуть в зеркало и позвать его. Он мог спасти от смерти, вылечить болезнь, подарить желаемое. Мог убить или навредить. Жрец обозначал стоимость и давал выбор: принять условия или отказаться. Отказавшиеся навсегда лишались возможности звать Жреца. Так он карал за «ложный вызов».

На деле всё оказалось сложнее.

– Начинается, – сказал Жрец, прервав свой рассказ про вероятности и реальности и схватив меня за руку. – Сейчас сама поймёшь.

Мы оказались в больничной палате. На койке лежала заплаканная женщина; витавший вокруг запах лекарств навевал тревогу. Я поёжилась.

– Спаси моего ребёнка! – крикнула женщина Жрецу, вцепившись в полу его чёрного пиджака. – Он не должен был умереть!

– Выкидыш, – пояснил для меня Жрец. – А теперь смотри…

Он сделал пасс рукой, и перед моими глазами замелькали картинки.

– Это всё возможные реальности при изменённых обстоятельствах. Оперировать можно внутренними способностями человека и происходящими событиями. Перебирая все варианты, мы найдём тот, при котором её ребёнок останется жив. Убираем талант рисовать – смотрим. Ничего не изменилось. Лишаем способности сопереживать. Добавляем опасную болезнь… – Жрец молниеносно маневрировал условиями.

Наконец, на картинке отразилась счастливая мать, держащая на руках младенца. На её ушах висели слуховые аппараты.

– Глухота. Если забрать у неё слух, это слегка изменит реальность, и ребёнок родится.

– Мои силы позволяют тебе помочь, – сообщил женщине Жрец. – В обмен на твой слух.

– Забирай, – твёрдо ответила та.

И мир рванул зеркальной мозаикой – так же, как в прошлый раз. Оказавшись в белой комнате, я в изнеможении упала на пол, пытаясь справиться с тошнотой.

– Почему так происходит? – немного отдышавшись, спросила я. – Эти цвета, эта карусель, зеркальное сумасшествие?

– Мир раскалывается, чтобы принять новые правила игры. Ничего, с каждым разом тебе будет легче с этим справляться. Только цвета будут так же колоть.

– Поэтому у тебя всё белое или чёрное? – Я махнула рукой вокруг.

– Да. От пестроты устаёшь.

Я прижалась спиной к стене, слегка откинув голову назад. Жрец уставился на дверь, однако не делал попыток уйти.

– А если бы она попросила не спасти, а убить ребёнка, ты бы убил?

– Убил. Если бы нашлась такая реальность, – равнодушно пожал плечами Жрец.

– Но зачем? Бог-убийца – это неправильно.

– Если реальность существует, выбора убивать или не убивать – нет.

– Что будет, если ты откажешься?

– Умру. – Жрец поднялся и вышел.

* * *

Уроки продолжались. Я училась работать с зеркалами, и даже могла выжить в зеркальной комнате – правда, в присутствии Жреца. Практиковалась находить то единственное изменение, которое давало требуемое, исполняя желание просящего. Поняла, как я ошибалась, обвиняя Жреца. Он не ставил целью уничтожить меня, унизить, лишить всего; но для спасения моих родных меня не должно было существовать. Так просто и так тяжело.

Я тосковала по своему миру, по родителям и брату. Скорбела по будущему, которого у меня не будет. В момент особого отчаяния задумалась, есть ли у Жреца пол, чувствует ли он человеческие эмоции, может ли любить?

Поддавшись инстинкту, пробралась ночью в его комнату, осторожно провела тыльной стороной ладони по лицу-маске спящего Жреца. В следующий миг руку вывернуло, и я заскулила от боли. Возвышаясь надо мной, Жрец злобно прошипел:

– Никогда так не делай, поняла?

Я торопливо закивала, коря себя в безрассудстве.

Вскоре после неприятного эпизода, порядком охладившего наши отношения, Жрец подарил мне небольшое зеркальце. Зеркало отражало всего одну реальность, зато какую! Теперь я могла наблюдать за семьёй, следить за их жизнями, и как бы плохо я себя ни чувствовала, меня грело, что у них всё хорошо.

А затем я нашла сбой в зеркале, который позволял отматывать реальность назад и видеть прошлое. Смотреть на то, как я когда-то была счастлива, стало моей единственной радостью. Ощущая какое-то извращённое удовольствие от возможности ещё раз прожить моменты с родными, я вновь и вновь возвращалась к последним минутам до аварии.

Эти мгновения я выучила наизусть.

Вот мама, повернувшись ко мне и брату, отдаёт персики – ароматные, мягкие! Вот мы проезжаем деревню Хвастуны и хихикаем и придумываем собственные забавные названия. Папа молчит, но корчит смешные рожи, ловя наши взгляды в зеркале заднего вида. Я липкими, сладкими от персикового сока руками щекочу Эйрика – тот смеётся, отбрыкивается, пытается щекотать в ответ.

На этих секундах я закрывала зеркало. Дальше происходило то страшное, что я никогда не решалась воспроизводить заново.

Но сегодня я не успела остановить изображение. И бессильно смотрела, как машина несётся, приближаясь к мосту, возле которого всё случилось.

Внезапно на трассе появилась чёрно-белая высокая фигура. Машина затормозила, безуспешно пытаясь свернуть в сторону, объехать препятствие. Задев Жреца, который так и остался стоять, автомобиль перевернулся и полетел в пропасть.

Я начала задыхаться. Всё было ложью! Горе, гнев, ненависть – чувства мешались внутри, кипели. Вбежав в кабинет Жреца, я заорала:

– Убийца!

– Посмотрела, значит, старую реальность? – безразлично ответил тот, не отрываясь от чтения записей.

– Ты подстроил аварию! Для чего?

Жрец поднял голову. Лениво потянулся, аккуратно поправил криво лежащий нож, выровняв его по краю стола.

– Так было необходимо. Смерть твоей семьи – досадное, но неминуемое завершение будущей цепочки событий.

Я дёрнулась вперёд с единственным желанием – вцепиться в лживого божка, заставить страдать.

– Хватит молоть чушь! Какая, к черту, «будущая цепочка событий»? – Кровь бешено стучала в висках.

Схватив нож, я, не раздумывая, всадила острое лезвие в ненавистную грудь Жреца. Всхлипнула, прижала дрожащую руку ко рту. Жрец ядовито улыбнулся, с пугающим спокойствием взялся за рукоятку и произнёс:

– Не испугайся принять правильное решение, не допусти бесконечно повторяющейся ошибки.

Он медленно вытащил нож, отбросил на пол.

И рассыпался мириадами зеркальных брызг.

Меня затрясло. Но времени на переживания и моральные терзания не было – позволив себе один всхлип, я резко выдохнула и направилась в зеркальную комнату.

Отражения наваливались, из каждого зеркала на меня неслись люди и события, свершённое и исправленное, реальное и ушедшее в небытие. Сосредоточившись, я мысленно потянулась к единственной нужной мне ниточке, к украденному Жрецом дню моего зачатия.

Оглядела узор текущей реальности и аккуратно вернула день на место. Я вспоминала все уроки Зеркального Жреца, чтобы не ошибиться в дальнейших действиях и вернуть в реальность саму себя.

Жрец умер, а значит, катастрофы не случится; но попасть в будущее, которого ещё нет – невозможно. Поэтому мне нужен был момент до аварии, хотя бы за несколько секунд.

Определившись с точкой, я прыгнула в свою реальность. Скоро весь кошмар будет позади!

* * *

На меня летела машина. Я чётко видела страх и растерянность на лице папы. Расширившиеся от удивления и шока глаза.

Машина взвизгнула тормозами, вильнула вбок в попытке меня обогнуть. Металлический корпус ударил в плечо – я ожидала боли, падения, смерти. Но я осталась на месте. А вот машина со смятым бампером подпрыгнула и, неловко кувыркаясь, полетела в глубокую канаву перед мостом.

В голове стучало от непонимания, ужаса, неверия.

– Что происходит? – жалобно воскликнула я и вздрогнула, услышав свой голос.

Это был холодный механический голос Зеркального Жреца.

Нервно прижав руку к горлу, я нащупала маску – та покрывала лицо и шею, врастала в кожу, становилась её частью.

И я поняла, что будет дальше.

Меня призовёт Мелисса – девочка из прошлой жизни, которая была мной. И я приду. Приду как Жрец, чтобы спасти её семью – МОЮ семью. И найду лишь один вариант, единственную возможность выполнить это. Извлеку Мелиссу из реальности, забрав в зеркальный мир. В мой мир.

Я научу её всему, что знаю о Зеркальном Жреце, обучу всему тому, что умел он. Управлять зеркальными реальностями, временем, приходить на зов. Играть судьбой, как стёклышками в калейдоскопе.

Я подарю ей зеркало, и однажды, в порыве ностальгии, Мелисса увидит чуть дальше, чем обычно. Увидит, как жуткий и отвратительный Зеркальный Монстр подстраивает аварию. И убьёт его. Убьёт меня.

Чтобы совершить ту же самую ошибку. Возвратившись к семье, она вновь станет причиной их гибели.

Сколько циклов мы уже крутимся в этом бесконечном кольце смертей?

Мои невесёлые раздумья прервало странное ощущение в теле.

– Зеркальный Жрец, помоги! – пронеслось в голове.

Не в силах сопротивляться, я отправилась на зов.

Она сидела на земле, грязными пальцами вцепившись в маленькое дамское зеркальце. Нижняя губа была разбита, по лицу текла кровь; зашипев от боли, девушка поправила положение вывихнутой ноги.

При виде меня Мелисса испуганно вздрогнула, но в её глазах появился лихорадочный отблеск крохотной, такой желанной надежды, что всё будет хорошо.

– Зачем ты вызвала меня?

– Спаси их!

Я листала реальности в поисках выхода. В мозгу за доли секунды проносились миллионы возможных изменений – но ни одного, которое позволяло спасти родителей и брата, оставив Мелиссу в этом мире.

Но в чём смысл повторения, если оно не приводит к цели? Если то, что спасает семью, оказывается тем же, что их и убивает?

«Не испугайся принять правильное решение», – пронеслись в голове последние слова Жреца перед смертью.

Значит, выбор всё-таки есть. Перебирая все правила и законы жизни Жреца, я почувствовала слабость от внезапного озарения.

– Силы не позволяют мне это, – холодно ответила я. Внутри всё разрывалось – от боли за Мелиссу, которая от горя беззвучно хватала ртом воздух. От страха за себя – что я почувствую, когда меня не станет?

Мир, который на момент зова становился плоским, «зеркальным», вернулся. Я успела ухватить простые, но такие приятные ощущения: чириканье птичек, шум ветра в ушах, нежный, сладкий аромат цветов.

А потом меня не стало.

* * *

Эйрик хихикал, поглощая медовый персик. Сок тёк по рукам, и брат радостно облизывал пальцы, отмахиваясь от салфетки. Родители, сидевшие спереди, тихонько переговаривались о своём; их голоса заглушала то песня, звучавшая по радио, то фальшиво, но с чувством подпевающий Эйрик.

Я довольно щурилась, наблюдая за проносившимися в окнах пейзажами. Через секунду меня скрутил приступ острого животного страха. В груди разлилась сжигающая боль. Схватив брата в охапку, я крикнула:

– Пап, сбавь скорость!

Папа осторожно притормозил, на секунду оглянувшись на меня.

– Что случилось, Мелисса? – озабоченно спросила мама.

Эйрик недовольно высвободился из объятий.

Паника схлынула так же быстро, как началась. Вскользь отметив мост, мимо которого мы проезжали, я удивлённо пожала плечами.

– Показалось.

В голове упорно крутилась детская считалочка:

Раз-два-три-четыре-пять,
Зеркальный Жрец придёт спасать.

Анастасия Декар.
Мамочка

День 1

Пятнадцать лет назад моя жизнь поделилась на до и после, и уже ничто не может изменить случившегося, как ничто не может вернуть умерших. Пятнадцать лет назад из-за «банального ДТП», как говорит Григорий – брат отца, не стало родителей. Если бы не дядя, то коротать бы мне эти годы пришлось отнюдь не в комфортных условиях.

Родители ушли из жизни, когда мне было три. Я не помню их: ни ярких картинок, ни нежных прикосновений, ни-че-го. Отсутствие воспоминаний давит, как и то, что они сделали мне отличный «подарок на день рождения» – умерли. Я понимаю всю нелепость моего недовольства, но не могу от неё избавиться, отчего ощущаю себя плохой дочерью. Григорию не нравится, когда я расспрашиваю его о родителях. «Живи дальше, – говорит он устало и отводит глаза. – Прошлого не изменить».

Несколько семейных фотографий бережно хранятся в потайной коробочке. Папочка протягивает мне игрушку, деревянного котёнка. Широкая улыбка морщит его большой нос, а глаза, даже через фотографию, кажутся сияющими. Мамочка стоит рядом. Григорий говорит, я похожа на неё, только на ту, какой она была до болезни. Рак вытянул из мамочки последние соки, исковеркал тело, поэтому она грустит на фотографии.

До болезни она притягивала взгляды хрупким телосложением, мягкими формами и плавными движениями. Копна длинных русых волос переливалась на свету холодным пеплом, подчёркивая глубину серых глаз. Я лишь немногим похожа на мамочку. Большие глаза и фарфоровый цвет кожи от неё. Но остальное… Мышиного цвета волосы, обрезанные под каре, свисают паклей. И никаких тебе форм – настоящий скелет. Вдобавок заикаюсь. От всей этой пестрящей недоделанности сутулюсь и стесняюсь себя. Психолог же называет меня красивой. Конечно, за три тысячи в час. Она считает, у меня дисморфофобия, боязнь зеркала: чем старше я становлюсь, тем сильнее напоминаю себе мамочку. Отражение вызывает отторжение.

Сегодня мне исполняется восемнадцать. Каждый год в день рождения я чувствую, как ещё больше отдаляюсь от родителей, и от этого сильнее корю себя.

– Подарок, – понизив голос, говорит Григорий и протягивает большой конверт. – Таким было желание Кристины: сказать тебе о наследстве на совершеннолетие. Немалых хлопот обходится содержание дома… У меня в августе отпуск. Съездим, посмотрим.

Я не скрываю восторга и с благодарностью обнимаю Григория. Затем мы завтракаем, а после того, как он уходит на работу, я бегу к компьютеру. У меня есть достаточный запас карманных денег, хватит и на билет, и на неделю скромной жизни.

Из Питера вылетаю в обед. Григория предупреждаю уже из самолёта. Я не могу ждать, мамочка позаботилась обо мне. Дом – целый дом, наполненный нашими вещами и воспоминаниями. Наконец-то я смогу приблизиться к ним! Григорий недоволен. Он кричит в трубку, просит немедленно выйти из самолёта, ругает себя, что не может вылететь вслед. Обещаю быть всегда на связи. На этом и сходимся.

По прилёту сразу звоню Григорию. Он просит дождаться его в Новосибирске, даже номер мне в гостинице забронировал.

– Билет взял на послезавтра, прилечу к вечеру.

Я знаю этот тон, поэтому соглашаюсь.

Багажа нет, только ручная кладь. Ночной город встречает духотой, небо заволокло – будет дождь. Заказываю такси на два адреса – гостиница и родительский дом. Администратор на ресепшн заселяет в номер, после я возвращаюсь в машину, предвкушая несколько часов тряски.

Стараюсь отвлечься, но рассмотреть пейзаж под сплошными потоками воды в почти неосвещённой местности не выходит. Телефон лежит в кармане – десять процентов заряда, надо сохранить остатки, пока не доберусь.

Тереблю воротник водолазки, он давит. Шея и руки чешутся. Я хочу открыть боковое окошко, но кнопка в машине не работает.

– Нет, – резко отвечает водитель на мою просьбу.

– П-п-почему?

– Салон зальёт.

Примерно через четверть часа водитель останавливается, указывая на дом:

– Тебе тот нужен. Ближе подъехать не могу, огорожено.

Единственный источник света – фары, пропадают через несколько секунд. А нет, ещё есть молния. Подпрыгиваю от раската грома.

Родительский дом обшарпан. Соседские, кроме ухоженности, ничем от него не отличаются. Двухэтажная постройка, похоже, из камня, несколько окон.

Забегаю под козырёк. Григорий выдал мне свидетельство о собственности на дом вместе с ключом, который я спрятала во внутреннем кармане рюкзака, чтобы точно не потерять.

Четыре поворота. Я открываю дверь и шагаю через порог. Тишину нарушают капли, стекающие с одежды. Молния освещает убранство дома. Раскат грома. Мебель накрыта серыми простынями. Как же сыро! Я так торопилась, а теперь… теперь не знаю, что делать.

Фонарик телефона ведёт вперёд: из коридора в маленькую гостиную, по скрипучей лестнице в детскую. Деревянный котёнок лежит на кроватке. Я утираю слезы рукой, оставляя грязный след на щеке. Пространство плывёт… Передо мной предстаёт другая комната, или это та же?

Стены окрашены в нежный салатовый цвет. На ворсяном коврике оставлены тапочки, а на стульчике висит домашнее платьице. Яркое солнце слепит глаза. Я шлёпаю босыми ногами. Дверь спальни открыта – родители мирно спят в кровати.

– Мамочка, папочка! – трелью разливается детский голосок.

Я забираюсь под одеяло, прижимаюсь к ним. Холодно.

Удар грома возвращает к реальности. Ночь. Я стою напротив большого зеркала в резной раме, позади кровать. Что это только что было?

Молния – ну и вид у меня! Подхожу к зеркалу ближе. Кажется, я успела поседеть… Раскат грома. Ещё у меня появились морщинки в уголках глаз. Не понимаю… Волосы! Как же я сразу не заметила! Они свисают почти до поясницы. Стоп, но как? Шарахаюсь назад, заваливаясь.

– Апчхи! – Взвивается столб пыли.

Я вновь смотрю в зеркало и вижу привычную себя, только мокрую и грязную. Что это только что было? Я видела родителей, здесь, на этой кровати, и мне удалось увидеть мамочку через своё отражение. Не старые фотографии, а настоящие воспоминания! Замираю, не веря случившемуся. Улыбаясь, я опускаюсь на мягкую перину и вытягиваю ноги. Отражение скользит за мной, замирая на мгновение.

День 2

Подскакиваю, оглушённая колокольным звоном, и суматошно оглядываюсь по сторонам:

– В-в-вот гадость.

В отражение глядит бесформенное безобразие, зато сухое. И как я вчера умудрилась уснуть? Хватаю телефон – разряжен. Если Григорий позвонит в гостиницу…

В дневном свете дом выглядит удручающе. В гостиной нахожу рубильник, поворачиваю.

– Д-давай, д-д-давай, – тороплю заряд.

Телефон включается. Без семи минут девять, три пропущенных от Григория. Набираю ему и притворяюсь сонной – он, кажется, верит.

Так, надо успокоиться! Григорию звонить теперь только вечером, а сейчас надо привести себя в порядок… Захожу в ванную, останавливаясь. В начале предстоит прибраться здесь и в спальне, раз в ней я уже спала. С облегчением обнаруживаю исправность вентилей и труб – вода имеется. Кажется, не так всё и плохо, как переживал Григорий.

Прибравшись и помывшись, выхожу на улицу, обдумывая дальнейшие планы на день: найти магазин или столовую, должна же такая быть!

– Вот те на, жильцы приехали, – слышится со стороны.

Я оборачиваюсь на голос. Пожилой мужчина щелкает семечки, сидя на скамье. Часть очисток застряла в густой бороде.

– Точно квас забродил, – трёт глаза. – Кристина вылитая.

– В-вы знали моих родителей?

– От оно как! – хлопает по лбу. – Знамо, соседями были, – плевок в сторону. – Дочь, значит. То-то смотрю, похожа. Я-то за домом следил, как велено, всё ждал, когда же вернётесь или продадите.

Благодарю его. В самом деле проблем с водой и отоплением не было – грязно только.

– Мне бы с-столовую найти.

– Вон туда иди, – тычет рукой в направлении церкви. – Трапезную по дороге найдёшь, а родителей на местном кладбище. Тама же.

Слова соседа как удар под дых. Наверное, он спутал. Я с трудом говорю:

– Их же с-с-сожгли и р-развеяли.

– Страсти какие. – Мужик встаёт со скамьи и дотрагивается до моего плеча, слегка сжимая его. – По-старому схоронили их, уж не знаю, кто тебе такие сказки наплёл. Хоть и не дружно жили, а жаль, так помереть-то.

– Не д-друж-жно? – веду плечом, скидывая руку.

– Да ругались постоянно, разве же это дружно? Ор стоял знатный. Бабка меня тоже поколачивает, но тихо, – то ли смеётся, то ли кашляет мужик. – Болела мать твоя сильно. Как тобою понесла, так и захворала. Каждый раз как с города возвращалась, так вся округа в курсе была – опять лечение не помогло.

Меня обвиняют в смерти мамочки? Плотно сжимаю зубы и свирепо смотрю на соседа – надо прекратить этот нелепый разговор.

– Вот и бабка говорит, болтливый я. Ты не серчай. Рак он такой, незнамо кого и когда захватит. Раньше-то лес, воздух, а сейчас и дышать нечем… Убийцу не поймали. Противно, свои ж здесь все. Благо, дитя не тронули.

– Уб-б-бийцу? – произношу, ещё не осознавая смысла.

– Так отца твоёва зарезали. Мать и не выдержала.

Меня начинает знобить. Это он подкрадывается – холод родительских тел из ночного воспоминания. Я открываю рот и закрываю, не в силах произнести и слова. Почему тела родителей показались мне холодными?

– Чаво как рыбка немая: глаза пучишь и ртом хлопаешь? Не помнишь? – хмыкает мужик. – Я бы тоже забыл.

Вдруг распахивается окно. На нас глядит лохматый мальчишка:

– Дед, баба зовёт!

Мужик отмахивается и обращается ко мне:

– Так чаво с домом делать будете-то?

Из дома доносится ругань. Мальчик, пискнув, закрывает раму.

– Ладно, иди ты, свидимся ещё, – прихрамывая, сосед спешит домой.

Сжимаю виски, стараясь унять нахлынувшую боль. Новое воспоминание: кто-то оттаскивает меня от родителей, когда я пытаюсь разбудить их. Убийца? Но они же погибли в автокатастрофе. Одно никак не вяжется с другим. Я задыхаюсь, не в силах сделать желанный глоток воздуха.

Звон колоколов. Вздох. Я дышу.

Как много вопросов, на которые не хватает ответов. Смотрю на телефон, не решаясь написать Григорию – позже, сначала надо успокоиться и всё обдумать. Так, я хотела найти столовую… Аппетит отшибло, но в этой дыре лучше не рисковать, иначе и вовсе могу остаться без еды.

В церковной трапезной запихиваю в себя пышную булку, запивая горячим чаем, в надежде прогнать липкий холод – не выходит. Навынос беру обед и ужин.

Могилы нахожу быстро. Спасибо расторопному работнику или тому, что о смерти родителей здесь известно всем. Оказывается, Григорий приплачивал не только за дом… Может быть их кремировали, а прах захоронили, а не развеяли? Всё равно не понимаю, почему причина смерти родителей утаивалась от меня, как и их могилы.

Небо затягивают тучи. Мамочка и папочка улыбаются с надгробных плит. На фотографиях они такие молодые и счастливые, а там, внизу… Лучше и вправду быть сожжённым и развеянным по ветру, чем гнить в сырой земле. Я поднимаюсь с бревна, удачно положенного рядом. Хорошо бы свечи за упокой успеть поставить – не хочется мокнуть.

Внутри церкви подхожу к служительнице в чёрном одеянии.

– Д-две свечи за п-пятьдесят, – протягиваю купюру.

– Возьми, милочка. – Свечи падают, а женщина меняется в лице. – Изыди. – Крестится она.

– П-п-простите…

Женщина опускается на колени:

– Господи, спаси и сохрани от злого духа Кристины, что явился по мою душу грешную. Избави меня, Господи…

– Я не-не…

– Ибо грешила я. Каюсь и молю о всемилости господней…

Приседаю, дотрагиваясь до плеча женщины:

– Я Алена, д-д-дочь К-к-кристины. Х-х-хотела з-з-за упо-к-к-ой… – буксую на месте.

– Прокажённая, что ли? – резко замолкает она. – Дочь, говоришь?

Киваю.

– За грехи матери расплачиваешься! Ступай отсюда. И из дому уезжай, прокляла Кристина его. Притащила зеркало нечистое, страшный грех на душу взяла. Как появилось оно, так и нашли их окоченевших.

– П-п-прокляла?

– Дружили мы до поры до времени. Мать твоя на путь греховный меня поволокла, до конца дней не отмолиться. Помешалась она на красе быстротечной, погрязла в чревоугодье, поэтому тело её заживо гнить стало. Знал Господь, кого прибирать, да стало быть надеялся на её раскаяние. Отец твой жертвой в ритуале пал. Чёрном. Сам дьявол в обличье старухи ей шептал.

– К-к-какая с-ста-та…

– В город она ездила, лечение искала, да не было его. От того и повелась на обещания старухи, знахарки иль колдуньи. Мужа убила, да и сама издохла. – Кривая улыбка исказила лицо говорящей.

– Не уб-б-б-бивала она! – кричу изо всех сил.

Я выскакиваю наружу и бегу без оглядки, пока грудину не начинает жечь. Тошнота подступает к горлу. Останавливаюсь, оглядываясь по сторонам – не хватает ещё потеряться. Нет, всё в порядке, ноги привели куда надо.

Захожу в дом, громко хлопнув дверью, и обессиленная бреду в спальню.

– К-к-кто уб-б-бийца? – спрашиваю зеркало.

Оно молчит, чего и следовало ожидать. Понуро опустив плечи, хочу отойти, как вдруг замечаю изменения: волосы седеют, удлиняются, истончаются… Неужели воспоминания вновь приходят ко мне? Это мамочка. Она улыбается. Прижимаю руки к лицу, не веря увиденному. Глаза застилает пелена, через которую сменяются краски, возвращая меня в прошлое.

Детский голосок, зовущий мамочку и папочку. Подушка папочки и одеяло испачканы. Безрезультатно тормошу родителей. Тёплые и сильные руки оттаскивают меня. Неужели это убийца? Резко поворачиваю голову…

Картинка исчезает, как и мамочка из моего отражения. Неспроста это воспоминание пришло первым. Осталось немного, только повернуть голову, и тогда я смогу найти виновного. Приближаюсь к зеркалу, заглядывая в глаза – психолог права, осознание пришло ко мне на кладбище. На надгробной плите мамочки её фотография, но кажется, что это я, а не она.

Приступаю к обыску дома, прихватив ведро с водой и тряпку. Семейные фотографии пылятся в шкафу на первом этаже. Почему Григорий их не забрал? Беру новый альбом, который оказывается шкатулкой. Лёгкий щелчок – даже замка нет! Письма. Много писем. Почерк кажется знакомым… углубляюсь в чтение.

Голову нещадно сдавливает, перед глазами всё плывёт. Разжимаю пальцы, выпуская листок. В тот же момент воспоминания оживают, а я ощущаю тёплые, сильные руки, удерживающие меня.

– Отпусти! – кричу, выворачиваясь.

– Тише, милая. Я позабочусь о тебе, – говорит владелец рук.

Я оборачиваюсь, зная, кого увижу. Григорий.

Открываю глаза, прекращая нахлынувший поток картинок. Всё складывается. Дядя любит мамочку, поэтому ему так не хочется говорить о ней, поэтому столько лжи по поводу их смерти. Эти письма – признания в любви и мольбы оставить отца. Я уверена, это Григорий убил папочку. А мамочка… мамочка была больна. Сердце не выдержало такого предательства. Убийство не сойдёт ему с рук!

Вечерний разговор выходит скомканным, прикрываюсь усталостью. Григорий прилетит уже завтра – как вовремя, ведь с утра я планирую сходить в полицию.

День 3

Я потратила полдня, а по итогу так ничего и не добилась. Окоченение наступает через три часа после смерти, то есть родители скончались в начале ночи. Григорий действительно нашёл меня утром, но в момент убийства ехал на автобусе. Кроме чеков есть запись с камер наружного наблюдения. Над письмами и вовсе посмеялись: «Их развлечения нас не касаются».

– Дело закрыто по истечении срока давности преступления! – сказали мне полицейские и выпроводили за дверь.

Замечательно, убийца не найден, о родителях почти ничего, кроме дня смерти, я так и не помню, зато Григорий не виновен. Приходится поспешить, ведь ещё предстоит вернуться в Новосибирск.

Пакую вещи в дорогу, мне не хочется расставаться ни на день с домом, вряд ли Григорий захочет ехать в ночь. В рюкзак кладу фотоальбом и беру с прикроватной тумбы деревянного котёнка. Раздаются удары во входную дверь. Я никого не жду… Игрушку ставлю обратно и спускаюсь.

Через глазок вижу, что по ту сторону стоит служительница из церкви.

– Ч-что вам н-надо?

– Господи прости, мать юродивая была и дочка туда же. Велено было – уезжай и молись о прощении.

Дверь не открываю.

– Ух-х-х-хо-ди…

– Все хорохорилась: «Скоро смогу выздороветь», а в итоге издохла, – громко смеётся служительница и пинает дверь. – «Для полного исцеления придётся подождать пятнадцать лет», – удары прекращаются. – Ты чего не открываешь?

– Ух-х-х-хо…

– Подобру-поздорову тебя просила, Господи прости.

Она отходит от дома, крестит его, себя и скрывается из вида.

Прижимаюсь спиной к стене и скользя по ней, опускаюсь на пол. Внутри распространяется пустота. Трясущимися руками достаю телефон и печатаю сообщение Григорию. Появляются две синие галочки, а в верхней части экрана высвечивается: «Дядя печатает…». Ждём.

Входящий вызов. Григорий в аэропорту на посадке. Скопившиеся переживания накатывают волной. Мне необходимо выговориться, я умалчиваю только о своих подозрениях и походе в полицию. Или просто вою в трубку.

Григорий с трудом сдерживается, чтобы не перейти на крик. Он обижен враньём, но здесь я нахожу, чем ему ответить. Коромысло огромных вёдер виснет на плечах – отца убили, мать не выдержала. Он не хотел, чтобы я переживала из-за убийства: «Авария как-то привычно». Полная чушь! Родители действительно ругались. Кристина винила отца и меня в болезни – рак выявили во время беременности. Она хотела сделать аборт, но срок поздний. Что же касается писем – тут Григорий так сказал:

– Я с ней первым познакомился. Письма писал по дурости, и не замужем она тогда была. Как говорится, что ни делается, то… Извини.

– Т-ты не д-должен т-так г-г-говорить! Р-р-родители л-любили д-друг друга. М-мамочка не м-могла винить нас в б-б-болез…

– Алена, – перебивает Григорий, – просят отключить телефоны. Я скоро буду!

Отключаюсь и ставлю беззвучный режим.

Все эти дикие рассказы о мамочке раздражают. Да как они вообще могли подумать такое! Мне надо сказать ей – я не верю им. Ноги несут меня в спальню. Здесь нашли отца с перерезанным горлом и мёртвое тело мамочки. Здесь я вижу её в зеркале.

– М-мама, м-мамочка, ты здесь? – Понимаю абсурдность своих действий, но не могу остановиться. – М-мамочка! Я так люблю тебя. Ты с-слышишь?

Долгие минуты ожидания, и моя внешность начинает меняться: появляются морщинки, тело становится тучным, волосы истончаются. Мамочка пришла. От волнения я перестаю дышать.

– Эта ж-ж-женщина, к-которая смеет н-называться твоей п-п-подругой, сказала – это ты уб-б-била п-папочку. Ж-ж-жертва для ч-чёрного рит-т-туала, – с трудом выговариваю слова. – Она ещё с-с-смеялась и юродивыми н-нас наз-зывала!

Мамочка молчит, нахмурившись.

– И с-сосед туда ж-же! Он с-сказал – т-ты с отцом п-постоянно р-р-ругалась. Какая же г-г-гнусная л-ложь!

Мамочка улыбается. Её губы бледны.

– Ещё и Г-г-г-ригорий. Он п-постоянно отмалчивался, а т-теперь з-з-заявил, что об-берегал меня: «Я не х-хотел, чтобы т-ты плохо д-думала о м-м-матери». Он с-сказал, что т-ты в-в-винила отца и м-меня в своей б-б-болезни. В-в-вздыхал, радуясь, что н-не ушла ты от п-п-папочки. Пред-д-дставляешь?

Мамочка протягивает ко мне ладони. Они чем-то измазаны.

– Эта л-л-жеподруга завидует т-тебе и после смерти. Она х-хочет, чтобы я убралась отсюд-д-д-да, – размахиваю руками. – Я уеду, но м-мы с Г-григорием в-вернёмся. Ох, и не н-нравится она м-мне!

Мамочка хотела, чтобы я узнала о доме на совершеннолетие. Пятнадцать лет назад я была здесь, в этой комнате – мне было три, когда родителей не стало.

– «…П-придётся п-подождать п-пятнадцать лет», – вспоминаю брошенные слова служительницы. – Не п-п-понимаю… Я м-м-могу п-помочь тебе? – Сердце стучит как ненормальное, голова идёт кругом. – Ч-что? Что н-н-надо сделать? П-п-подскажи! – Голос дрожит, запинаясь о согласные.

Ладони мамочки передо мной. Она смотрит на них, на меня, на них…

– Т-ты хочешь, ч-ч-чтобы я д-дотронулась до т-тебя?

Мамочка кивает.

Я соединяю наши руки. Холодное полотно зеркальной глади идёт рябью. Чувствую лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Мы с мамочкой смотрим друг другу в глаза. Одинокая слезинка сползает по её щеке, падая на пол.

Что? Разве это возможно? Это же только отражение.

День 4

Утром я просыпаюсь невероятно отдохнувшей. Какое же это блаженство, иметь тело. Нет, не просто тело, а здоровое тело! Придётся заняться собой, негоже запустить такой потенциал. Как же хорошо, что я не сделала аборт.

Отражение в зеркале не мигает. Глаза опухшие, а губы искусаны в кровь. Оно тянет ко мне руки. Гулкий стук извне нарастает. Громкий удар. Кажется, это выбили дверь.

– Алена? – слышится голос Григория и торопливые шаги по лестнице.

Жаль, но иного выхода нет. Я поднимаю с прикроватной тумбы игрушку, которую она хотела забрать с собой.

– Спасибо, доченька, – шепчу, запуская деревянного котёнка в зеркало. – Мамочка любит тебя.

Анkа Б. Троицкая.
Угол падения

…закон гласит: угол падения равен углу отражения. Это подсказывает и интуиция.

Луч, падающий почти параллельно поверхности, лишь слегка коснётся её и, отразившись под тупым углом, продолжит свой путь по низкой траектории…

⠀

Из учебника физики

1

Голова Врага на железном копье

Найдена в винных подвалах во время ремонта.

Вероятно, череп римского солдата времён галльской войны.

Как попал в дом, неизвестно.

Парень в бейсболке поднял глаза от бронзовой таблички и заржал так, что прочие посетители музея оглянулись и один за другим подошли ближе. Шум и смех привлекли внимание охранницы под аркой. Она с трудом протолкнулась к стенду с обломком ржавого копья. Так и не решив, что лучше, закричать или упасть в обморок, она осталась стоять как вкопанная.

Вместо черепа на копье сидел потрёпанный детский футбольный мячик, а вместо пустых глазниц на неё смотрели такие же бессмысленные чёрные пятиугольники.

2

Ронни Лиам Янг, ночной сторож частного музея Карвей Хаус, отсыпался после смены, когда его разбудил звонок дневной коллеги, пожилой мисс Джой.

– Рон, ой будет тебе от босса! Где «Голова Врага»? А? Ну, где? Ты зачем череп подменил? Придумал шуточку на мои седины, хитрый альбинос! Ты не представляешь, какое у меня было утро! Пэйн уже в полицию звонила и велела тебя позвать… – трещала Джой, а Рон молча глядел близорукими глазами в потолок.

Сначала он ничего не понял, потом удивился, задумался и, наконец, решил, что делать. Если не перебивать, то Джой сама расскажет всё, что нужно.

Наконец, она выдохлась:

– Ты там?

– Я здесь. Сейчас приду, только к маме загляну.

– Как она?

– Как обычно.

– Не бойся, я ей не скажу.

Из дома Рон вышел в унаследованных от отчима пиджаке и кепке из твида. Людмила Янг ворчала, что приехав к ней, сын стал опять одеваться не по возрасту. Сутулый, с белыми бровями и светлыми глазами за толстыми линзами очков, он выглядел старше её.

– Что цепи поснимал, это хорошо, но зачем другие крайности, Мироша?

– Мама, будешь давление мерить – записывай. От врача мне попадёт, а не тебе.

– Ладно, запишу, – ответила миссис Янг, надув губы.

Рон не стал тревожить её новостью, что в старинном особняке, где он работал каждую вторую ночь, украден экспонат. Все уверены, что произошло это именно во время его дежурства. Что вряд ли. Сигнализация на дверях и окнах молчала, на мониторы он поглядывал, вечерний и утренний обход делал…

На дорогу из маленького городка до Карвей Хаус ушло в этот раз чуть меньше обычных сорока двух минут. Уже подходя к особняку, Рон почувствовал, что подгоняло его не беспокойство и не осенний холодок, а совсем другое, подзабытое чувство.

3

Музей занимал северное крыло особняка и фойе у парадного входа. А в южном жила сама хозяйка – леди Вивиен Пэйн.

Когда Рон вошёл, плотный солидный офицер по фамилии Шекли заботливо подставил ему стул.

– Садитесь, мистер Янг. Я уже познакомился с вашими коллегами, а моя напарница берёт у них показания. Леди Пэйн не хочет пока никаких арестов и желает убедиться, что вы все вне подозрений. Расскажите, как прошло дежурство ночью.

Рон опустился на стул в модной гостиной и покосился на хозяйку, которая сидела на диванчике, закинув ногу на ногу, и внимательно разглядывала полицейского. На ней было узкое персиковое платье и фамильные жемчуга.

– Люди важнее гнилой черепушки, не так ли, констебль? Когда у вас появятся улики, тогда и арестовывайте, и допрашивайте в полиции, – раздался её бархатный голос, сильно посаженный сигаретами и почти шестью десятками лет. После него голос Янга звучал глухо и вяло:

– Мне нечего рассказать. Если бы было, я написал бы соответствующий отчёт.

Полицейский оглянулся на леди, и она мило улыбнулась ему:

– Мистер Янг с нами всего полгода, но он успел наладить технику, установить камеры и всегда был безупречным в работе.

– Значит, он оператор? И сам решил, где камеры поставить?

– Ах, вы бы видели, какая халтура тут была до него! – кокетливо махнула перламутровым маникюром леди Пэйн, – его предшественник пользовался тем, что я женщина и ничего не понимаю.

– А можно мне взглянуть на место преступления, – спросил Рон, – пока я не под арестом? Или вы ждёте криминалистов?

Шекли вздохнул.

– Нет смысла. Там десятки посетителей потоптались, пока кражу заметили. Мяч тоже залапали так, что отпечатков на футбольную команду хватит. Поэтому, если леди Пэйн не возражает… Она здесь хозяйка.

Пэйн кивнула, встала и пошла вперёд, чтобы мужчины оценили её походку.

* * *

В музее был полумрак, несмотря на высокие окна. Между ними располагались полки с книгами, к которым давно не прикасалось ничего, кроме метёлки из перьев. Мебели здесь было мало, а экспонатов много. Обломок копья был на месте, а рядом, на квадратном ореховом столике, лежал спущенный мяч.

Янг взял мяч, как Гамлет череп Йорика.

– Не удивительно, что я не заметил его… и почему его не заметил никто, кроме одного внимательного парня.

– Поделитесь с нами, Ронни, – сказала Пэйн.

– Утром я засыпал на ходу, а моё зрение так себе. Виноват.

– Преступник мог рассчитывать на это, – заметил Шекли.

– И не вы один не заметили, – добавила Пэйн.

– Так точно, но посмотрите, – Рон, оживляясь с каждым словом, нахлобучил мяч на ржавый наконечник, – мяч здесь практически растворяется в экстероцептивных ощущениях. Восприятие процесс психический: сумма ощущений, процесс и результат их обработки. Внимание он не привлекает, а мозг человека не способен регистрировать одновременно такую массу визуальной информации. Особенно в данном пространстве.

– Ясно, – сказал Шекли, хотя ничего не понял. Он не любил таких умников.

Рон объяснил хозяйке:

– Большинство посетителей солидные дамы, которые такой невзрачный предмет при таком свете только краем глаза заденут, – он обвёл рукой зал, – в этой комнате много ярких вещей: китайские вазы, рамы, вечерние платья вашей молодости… Кхем! – запнулся Рон, – платья… вашей бабушки?

Облитый холодной лавиной синих глаз сторож замолчал, а Шекли торопливо спросил:

– Но во время вечернего обхода череп был на месте?

– Так точно. Джой говорила, что днём здесь была группа школьников, и нашему уборщику пришлось у него из зубов окурок вытаскивать.

– Кроме вас в музее больше никого не было.

– Не должно было быть. Вы уже просматривали видеозапись?

– Мы ждали вас, – сказала леди Пэйн, – я же не знаю, на какие кнопки нажимать.

Мониторы находились за стойкой в фойе, где днём продавались билеты и всякий мерч: магнитики, открытки с изображением особняка, парка и жемчужин коллекции.

– В какие часы работает камера? – спросил Шекли, взяв в руки открытку с тем самым черепом.

– С восьми до семи. А я сменяю вечерних работниц и ухожу, когда появляются дневные.

– Кто уходит последним?

– Уборщик Билли, – ответил Рон и развернул экран компьютера так, чтобы его всем было видно.

На экране замерло шесть трансляций из камер, развешанных по музею. Рон увеличил одно изображение и запустил. На экране поползла комната, заснятая с потолка.

– Как видите, камера возвращается ко всем участкам. Здесь череп на месте. А если я прокручу запись к концу… Вот!

У леди Пэйн, наконец, появился повод драматически ахнуть, качнуться и уцепиться за Шекли.

– Ненавижу пранкеров! – воскликнула она со слезами в голосе, – этот музей всё-таки был гордостью моего мужа! Мистер Янг! Признавайся, это твоих рук дело?

– Никак нет, – ответил Рон.

– Леди Пэйн, это могли быть ночные проказы тех же школьников, – Шекли попытался успокоить хозяйку, – а все ваши работники в солидном возрасте, ну зачем им шутить? Череп не продашь, если только…

– В солидном? Офицер Шекли, этот сторож моложе вас.

Только теперь Шекли разглядел, что перед ним не седовласый пенсионер в твиде, а белобрысый парень с подгоревшим на солнце лицом и в ужасных очках. Это что? Очередной психологический трюк? Похоже, что Янг в тени гламурной леди растворил и экстероцептивные ощущения полицейского. «Да ты ещё тот фрукт… Такой мог провернуть фокус с мячом… Я тебя, шутника, на завтрак сожру за то, что дураком меня выставил!» – подумал Шекли, а вслух сказал:

– Простите, но других подозреваемых нет, – он повернулся к хозяйке, – всё указывает на глупую игру, которая не освобождает от ответственности.

Доброжелательность хозяйки тоже испарилась.

– Пусть череп вернёт!

– Постойте. Я действительно не знаю, что произошло. Дайте мне время изучить запись. Я возьму копию…

– Ещё чего! Я и так медлил по просьбе леди Пэйн. Вы арестованы, мистер Янг. Вы не обязаны отвечать, но это может…

– Констебль Шекли!

Офицера перебил не столько вдруг затвердевший голос сторожа, сколько его взгляд и осознание, что ошибся Шекли не только в возрасте.

– Если вы меня арестуете, то вам придётся объяснить адвокату, почему сделали вы это не на основании официального свидетельства, а потому, что никого другого под рукой не оказалось.

Брови леди Пэйн взлетели от удивления, а Шекли решил повременить и повёл всех обратно в гостиную.

– Испортить запись я вам не дам. Леди Пэйн, присмотрите за ним, пока я с начальством свяжусь.

Он вышел, что-то бурча в свою рацию, а сторож и хозяйка остались одни.

4

Закурив, леди Пэйн принялась ходить по комнате и тереть висок. Рон сел на диван и достал телефон. Он позвонил матери, а потом, дав отбой, чётко, но негромко сказал по-русски:

– Ну-с, начнём, пожалуй… Сири?

– Приветствую тебя, Мирон, – ответил женский голос.

– Сири, открой приложение си-си-ти экс-два.

– С удовольствием.

Леди Пэйн остановилась и озадаченно оглянулась. Янг не обращал на неё внимания:

– Давай попробуем разобраться.

– Я не совсем поняла вопрос.

– Ничего. Сири, покажи список записей с экс-два на шестнадцатое сентября.

В телефоне что-то пикнуло, а с сигареты леди Пэйн на ковёр посыпался пепел.

– Покажи видеозапись камеры номер четыре. Начни с… Во сколько я завершил первый обход?

– Я не совсем поняла вопрос.

– С десяти тридцати. Увеличь скорость вдвое… ещё. Так. Стоп. Вернись назад на шесть минут… Вперёд на первой скорости… Стоп. Сделай скриншоты кадров два-пятнадцать и два-семнадцать. Сохрани в файле с датой, отправь на Канон TS и распечатай.

– С удовольствием.

– Ты с кем там разговариваешь?

Рон поднял глаза на Пэйн, которая стояла теперь перед ним.

– Приветствую тебя, землянин! – ответил голос по-английски.

– Что? Кто это? Подруга твоя? Пусть не грубит.

– Это Сири, миссис Пэйн. Компьютерная программа, которая выполняет голосовые команды. Сири, какая сегодня погода? – вернулся к обычной речи Рон.

– Сегодня плюс шестнадцать и солнечно. Ветер умеренный.

– Ах, это игрушка такая? – леди Пэйн расслабилась.

– Так точно, миссис Пэйн.

– Ах, Ронни, зови меня Вивиен, – и леди Пэйн села рядом со сторожем на диван, – моя очень женская интуиция говорит мне, ты сделал нечто связанное с кражей. Что-то про си-си и про ти-ти я слышала от тебя раньше.

– Так точно. Офицер не разрешил мне смотреть записи наших си-си-ти-ви на мониторе, но он ничего не сказал про телефон. А у меня установлено приложение, которое даёт доступ к мониторам во время обхода и даже за пределами дома.

– И что же ты нашёл?

– Точное время, когда был похищен череп.

– Не знала, что ты такой умница. Если тебя сегодня не арестуют, я должна буду повысить твою зарплату.

– Спасибо, миссис Пэйн.

– Сказала же, зови меня по имени, как других. Мы здесь все в одной лодке: я, ты, Джой, Билл, Уэйн…

В комнату вошёл полицейский.

– Мистер Янг, вы готовы доказать свою непричастность? Предупреждаю, что вводить полицию в заблуждение наказуемо.

Рон был рад встать с дивана, который был явно маловат для двоих.

– Я осведомлён. Вы передумали?

– Я говорил с главным следователем. Он в принципе был со мной согласен, переспросил ваше имя, и сказал, что все заслуживают шанс, даже если он хрупкий как фарфор. Вы знакомы с МакГи?

– Никак нет. Давайте пройдём в офис. Я там распечатал для вас кое-что.

5

В бывшей дворецкой стояли стол и железные шкафы для бумажных папок. Тут же был новенький принтер, на чёрном языке которого лежали два листа бумаги. Янг взял их в руки и показал хозяйке с полицейским.

– Смотрите, здесь виден череп, потом камера отворачивается. На втором снимке мы видим мяч. Эти цифры – время. Между кадрами прошло две минуты.

Шекли пожевал губу, разглядывая снимки, и спросил:

– А мог вор всё время передвигаться «за спиной» камеры?

– Я бы не рискнул – слишком легко случайно попасть в кадр.

– Он мог спрятаться за шторами?

– Никак нет. Окна – часть анфилады и попадают в поле зрения другой камеры.

– Стол без скатерти, а другой мебели нет. Леди Пэйн, есть там в стенах коридоры для слуг?

– Нет, они только в столовой. А в этом зале давала балы ещё моя… ещё мать моей свекрови, – ответила Пэйн.

– Пожалуй, пора как следует оглядеться в вашем бальном зале, – сказал Шекли, и все трое вернулись в музей.

Шекли принялся приподнимать углы старого ковра, а Рон подошёл к столу.

Леди Пэйн, видимо, потеряла интерес к Шекли.

– Что не так? – спросила она не без иронии.

– Я уверен, что вор прятался под этим столом.

Шекли подошёл ближе.

– Вор невидимка? На снимках видно, что под столом пусто.

– Посмотрите внимательно на оба и найдите разницу. Для вора было бы лучше, если бы стол стоял дальше от стены.

Шекли долго хмурился на снимки и, наконец, воскликнул:

– Чёрт возьми!

– Что? Что там? – протянула руку к листкам Пэйн.

Рон ткнул пальцем в резной дубовый плинтус на снимке и добавил:

– Профессиональное внимание не подвело офицера Шекли.

Разница была почти незаметна. На первом снимке плинтус был прямым, а на втором он слегка поменял направление под столом, сразу за тонкой ножкой.

– Что это значит? – воскликнула леди Пэйн.

– Ночью между ножками стола стояли зеркала. Я сам не сразу заметил, но обратил внимание, что здесь у него, – Рон положил руку на полированный орех, – ножки почти вдвое толще и видны отверстия от шурупов. Вор вылез, подменил череп и не плотно затворил за собой зеркальную дверцу.

– Иллюзия! – Возбуждённо заходил по комнате Шекли, – я знаю этот трюк! В цирк летом сына водил. «Говорящая голова» называется. Клоун в дырку высовывается, а самого под столом не видно. Зеркала отражают пол… Но позвольте. Где же они?

Шекли оттащил стол от стены и заглянул под столешницу. Рон пожал плечами.

– Уверен, они в музее. Вор снял зеркала, когда выключились камеры. Сам ушёл и череп унёс… скорее всего, в том самом ведре с тряпкой… мимо моего носа.

– Билл? Но как? – растерялась леди Пэйн.

– Угол падения света равен углу отражения. Если бы зеркало снова встало перпендикулярно стене, мы бы ничего не заметили, – ответил Рон.

6

Шекли взял из рук Пэйн папки с личными делами работников.

– Так вы уверены, что это был уборщик? Получается, что вор провёл под столом всю ночь. Вашу Джой и прочих бабушек я сразу исключил. У них тут и артриты, и гастриты… им было бы затруднительно.

– И Уэйна исключайте. Он за две минуты не успел бы – слишком крупный и неуклюжий. А Биллу Кеннету сорок два, он маленький и ловкий. Он приходит дважды: после закрытия и рано утром.

– Почему?

– Вечером он моет пол, а утром пыль вытирает, – объяснила леди Пэйн усталым голосом, – она быстро скапливается на полировке.

Шекли кивнул, открыл папку и через пару минут схватился за рацию.

– Николь, ты все ещё в Лавендоне? Какая ещё смазливая журналистка? А где Кеннет? В пабе? Сейчас приеду.

Шекли выбежал, и в комнате стало тихо. Леди Пэйн с глубоким вздохом отошла к окну и принялась смотреть на красно-жёлтые клёны в своём парке. Рон молча наблюдал за ней. Наконец, она заговорила:

– Молодец, ничего не скажешь. Всю работу за полицию сделал.

– Зачем вы это устроили, миссис Пэйн.

– Я? – женщина оглянулась с негодованием.

Рон не ответил. Если немного подождать, то иногда люди сами всё рассказывают. Атмосфера в комнате быстро менялась, но молчание длилось недолго. Леди Пэйн опустила брови и усмехнулась:

– Хотя чему я удивляюсь? После того, что ты тут провернул с восприятием и законами физики, я ожидаю психоанализа или экстрасенсорных трюков.

– Миссис Пэйн, вам не кажется, что трюков нам уже хватает? Тут не надо быть психологом, чтобы видеть, как ваше беспокойство росло одновременно с изображением наивности и шока.

– Я шок не изображала, – вздохнула леди Пэйн. – Я действительно не ожидала, что ты тут придёшь и всё перевернёшь с ног на голову.

– Вы поэтому не пригласили следователя, а оставили рядового полицейского? Шекли не глуп. Просто он вас не знает. Вы умная и хваткая женщина, хоть и не разбираетесь в новых технологиях. Зачем вам понадобилась эта авантюра?

Леди Пэйн подошла к Янгу так близко, что он отступил.

– Скучно мне стало, Ронни. Ты же в свои тридцать играешь в видеоигры? Я дитя своего времени, а чем старше дети, тем дороже их игрушки.

– Не верю, что вам этот день доставил удовольствие. Я не врач, но у моей мамы те же проблемы, что и у вас. И те же симптомы. Я подозреваю, что у вас сильно скакало давление и разыгралась аритмия. Вы дважды выходили, чтобы выпить… что? Валидол? Корвалол?

– Бурбон.

– Я подозревал. В личном деле Кеннета было указано, где он раньше работал? Почему он согласился вам помочь?

– Да, Билл Кеннет – бывший циркач и алкоголик, которому деньги нужны.

– Но его прямо сейчас арестовывают.

– На это и был расчёт, который он сам и предложил. А тебе я заплачу втрое больше, чем уборщику. Он за молчание получит вторую половину… когда дело закроют. Он же не дурак, чтобы потерять такие деньги.

– Его срок могут сократить за помощь следствию. Кеннет в суде под присягой расскажет правду о вашей роли, если прокурор задаст ему такой вопрос. Миссис Пэйн, вам лучше самой признаться.

Леди Пэйн подумала и улыбнулась. Она опять подошла к Янгу и положила обе руки ему на грудь.

– Ты будешь звать меня Вивиен, пока мне это не надоест. Потому что я так хочу. И делать будешь то, что я тебе скажу. Пока не уволю. Ты даже не представляешь, как приятно тебе будет у меня работать с сегодняшнего дня.

Рон осторожно снял с себя тонкие руки хозяйки, но не отпустил.

– Миссис Пэйн, я увольняюсь сам.

И правильно сделал, что не отпустил. Иначе весь этот перламутровый маникюр впился бы ему в лицо.

– Наглый мальчишка! Альбинос чёртов!

Вивиен Пэйн вырвалась и отскочила назад.

– Успокойтесь, прошу вас, вы только усугубите своё положение, – Рон на всякий случай обошёл стол и добавил, – я всего лишь хочу добиться справедливости.

– Глупец, да её не существует в природе. Я богатая женщина. Я выберусь из любой ситуации. Я никому не навредила. Наоборот! Ну, сам посуди… Голова Врага вернётся на место, мои доходы и ваши зарплаты возрастут, потому что теперь увеличится количество посетителей. Джой будет соловьём заливаться, рассказывая им историю об ограблении, ведь столик с зеркалами куда интереснее подлинности китайских ваз. Смазливая журналистка напишет статью. Такая реклама! Шекли все будут хвалить за раскрытое преступление, а Кеннет расплатится с долгами и выкупит свой драндулет.

– Он же теперь сядет, – Ронни делал шаг за шагом влево, пока Вивиен медленно обходила стол по часовой стрелке.

– Всего на несколько месяцев. Да он только рад будет отдохнуть и полечиться бесплатно. Ронни, чудак! Все остаются довольными, кроме тебя. Ну что тебе, больше всех надо? От денег отказываешься и от выгодной позиции… А ты о матери подумал?

– Конечно. Я заберу её с собой. Полученные таким путём деньги ей тоже не нужны. Кто, по-вашему, меня воспитал?

– Моралист проклятый! Что ты собираешься делать?

– Писать заявление в полицию, – в голосе молодого человека не было ни тени злорадства, – у меня и свидетель есть. Введение в заблуждение и игры с полицией офицер Шекли не оценит.

Вивиен поникла, а когда она снова подняла голову, её красота словно стёрлась сумерками. Перед Янгом стояла, уперев обе руки в стол, сухая стареющая женщина с полоской седины в проборе и тяжёлыми веками.

– Я тебя уничтожу, – сказала она низким голосом, – я разнесу твои белые космы по всему Бедфордширу.

– Угрозы такого рода тоже наказуемы. Лучше потратьте ваши деньги на хорошего адвоката, – Янг взял со стола нетронутую папку со своим резюме, – скажите честно, вы даже не читали его. А вы помните, как я оказался вашим сторожем? Когда вы уволили моего предшественника за сон на посту, вы решили обновить камеры. Вам Джой порекомендовала сына своей русской знакомой. Я установил вам аппаратуру, и вы предложили мне работу, даже не заглянув в личное дело. А зря. Не желаете сейчас? Нет? Ну я сам… Здесь чётко указано, что до конца года я нахожусь во временном увольнении по семейным обстоятельствам. С января я снова заступаю на должность полевого судебно-медицинского эксперта в полицейском штабе Хартфордшира и…

– Убирайся с глаз моих! И чтоб я больше тебя не видела! – заорала леди Пэйн.

Янг собрал свои бумаги и направился к выходу.

Вивиен уже снова спокойно смотрела в окно.

– Постой. Джой говорила, что ты родом из Сибири, как тот белый тигр в Колчестерском зоопарке. У вас там все такие… правильные?

Ответив на этот вопрос одним словом вместо обычных двух, Рон Лиам Янг закрыл за собой дверь.

Наталья Авдеева.
Медальон

«Нет здесь покойника. Если что и осталось, так только кости», – успокаивал себя Серёга, шаря в воде в поисках опоры. Могила оказалась глубокой, почва со временем просела. Его рука наткнулась на что-то твёрдое, металлическое. Пальцы нащупали небольшой округлый предмет. Сергей подтянулся, сверху посыпалась земля. Выбравшись из ямы, он проверил руки и ноги – вроде целы. А вот одежда после барахтанья в грязной жиже пребывала в плачевном состоянии. Отчасти это искупал трофей, зажатый в руке.

Серёга Птицын жил на Васильевском острове и любил бродить по старому кладбищу. Это придавало его мыслям философское направление и вносило в измученную прелестями офисной жизни душу некоторое умиротворение. Был погожий денёк, стояла ранняя, ещё тёплая осень. Ветер весело теребил яркую листву. Природа постаралась на славу и задействовала всю палитру – от зелёного, золотого и красного до бежево-розового. На этом кладбище, называвшимся Лютеранским⁴

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кастелян, кастелянша – работники, ведающие хранением и выдачей белья.

Вернуться

2

Перевод Ильи Смирнова.

Вернуться

3

Бо (кит. 伯) – наследственный титул знати в древнем Китае.

Вернуться

4

Смоленское Лютеранское кладбище в г. Санкт-Петербург, на правом берегу р. Смоленки, основано в 1747 г.

Вернуться