Вячеслав Гришанов
Нация. Грехопадение. Том второй

© Гришанов В. И., 2020

Часть первая

Глава I

Заканчивался октябрь 1988 года.

В Красноярске-26 осенние дни становились всё короче и короче, а ночи – длиннее и холоднее. Заморозки давали о себе знать почти каждую ночь, не только насыщая прохладой атмосферный воздух, но и сковывая первый выпавший снег, лежащий повсюду. В этой поздней осенней атмосфере особенно грустным казался лес. Утратив свою звучную нежность цветовых аккордов – багрянец, золото и бронзу, – он тем не менее всё ещё привлекал к себе своей поэтической сущностью, драгоценным чувством целостности жизни, чистотой и естественным движением. Радуя всё вокруг своей обитаемой формой с её симметриями и асимметриями, пропорциями и диспропорциями как непостижимым принципом и основой всей нашей жизни, он словно хотел «насквозь очеловечить» людей, заразить их любовью к красоте мира, приблизить их души к чему-то очень важному, сокровенному, к тому, что несёт в себе природа.

Солнце светило, но уже не по-летнему. От этого чувствовались безудержная грусть и тоска. Обложные серые облака напористо плыли по небу как гигантские парусники, то и дело затеняя пространство между солнцем и землёй. От этой хмурой «затенённости» сразу становилось холодно и зябко. Сопровождаемые холодным ветром, они неслись, спешили куда-то вдаль, в неведомое пространство, словно где-то их ждут. Глядя на них, можно было найти что-то родственное, что-то подлинное с человеком, который, к сожалению, только в трагический момент «уравнивается» с природой, имея порой подлинное сходство.

Таёжные птицы, сбиваясь в небольшие стайки, без всякого пения, с шумом перелетали с дерева на дерево, находя в этом какой-то свой скрытый смысл, возможно, в поисках чего-то нового и необычного, того, что их манило и привлекало. Несмотря на такое разнообразие природы, всё было подвластно красоте, очарованию и неповторимости осенней поры, благодаря которой ощущалось не только желание жить, но и что-то иное, таинственное, что тревожило душу, исполненную заботой о будущем.

Было уже поздно, около полуночи. Егор Сомов сидел молча за кухонным столом в своей городской квартире и увлечённо просматривал журнал «Огонёк», или, как его ещё называли в народе, «глашатай перестроечной свободы». Это был сорок первый номер еженедельного выпуска за октябрь 1988 года. На кухне было тепло и уютно. Нельзя сказать, что это было его любимым местом, но именно за кухонным столом ему было удобно работать и просматривать между делом периодические издания – газеты, журналы и прочую литературу, среди которой, кстати, уже не было «Комсомолки»: в этой газете Егор полностью разочаровался, особенно после того, как она «полно осветила» аварию на ЧАЭС. К тому же из этой газеты полностью исчезли искомые привлекающие своей патриотичностью мысли авторов. Одним словом, что-то было в ней не так, а вникать глубоко в эти размышления и анализировать, что да как, ему не хотелось. Подумал и решил для себя, что эта газета больше не интересна. Тем более что пресса изобиловала: складывалось такое ощущение, что новые газеты и журналы рождались со скоростью света, так было их много. Порой возникала мысль, что издатели хотят наводнить рынок какой-то «сенсационной» литературой, вдруг взявшейся ниоткуда. С книгами, правда, положение было похуже, поскольку хорошую классическую литературу всё чаще стали заменять не только детективами, фантастикой, но и дешёвыми женскими романами. Получилось, к сожалению, так: где делом не руководят, там бумаги верховодят.

Сомову в этом плане было легче: под рукой всегда были художественные книги, в том числе и по философии, которые он перечитывал по нескольку раз, и, конечно же, книга Булгакова «Мастер и Маргарита». Та самая, которую дал ему в своё время почитать Юра Астапенко, погибший во время аварии на станции. И хотя прошло много времени, книга прижилась, став не только дорогой памятью о коллеге, но и новым членом его семьи. И это не просто слова: за прошедшие два года Егор очень часто возвращался к ней, находя для себя каждый раз что-то новое, увлекательное.

В эти ночные часы Наталья и Лиза уже спали. С момента пребывания в Красноярске-26, Лиза чувствовала себя значительно лучше, и это радовало родителей. Но занятия в школе, к сожалению, сказывались на её здоровье: часто уставала, и эта усталость (как говорили врачи) провоцировала разного рода недомогания, выявить которые было слишком сложно. С этим фактом, конечно, мириться совсем не хотелось, поэтому постоянно искали разного рода компромиссы. Какого-то особого графика для её режима не было, а вот спать укладывали пораньше, зная, что сон лечит, причём, как хороший доктор, восстанавливая жизненные и биологические ресурсы. Наталья как педагог прекрасно знала многие тонкости этого непростого дела, как и то, что ребёнок в состоянии бодрости тонко реагирует на все происходящие процессы; особенно в этом плане подвержена нагрузке центральная нервная система, которая постоянно находится в состоянии деятельности. Поэтому, естественно, к вечеру ребёнок не только был возбуждён, но и подвержен отрицательной энергии. Сон в этом случае не только благоприятствовал Лизе, но и помогал восстановлению жизненных ресурсов. Надо сказать, что в этом отношении Егор и Наталья были не только требовательны к дочери, чтобы соблюдать тот или иной режим, но и строги, в первую очередь к себе, чтобы не уходить от намеченных целей, направленных на выздоровление Лизы. И результат их радовал.

Временами, не спеша перелистывая страницы журнала «Огонёк», Егор отвлекался от чтения и о чём-то размышлял. Думал ли он о работе, семье, стране или о чём-то другом – неизвестно. Но в этих думах что-то волновало его, что-то беспокоило. Взгляд то останавливался, то с новой силой устремлялся в текст, находя в строках то, что могло бы его заинтересовать. Подобно разговорному языку, читая, Сомов чувственно проникал в окружающую действительность. Чувствовалось, что иногда его сердце просто выпрыгивало из груди – настолько, видимо, поражали его новые набирающие силу ветры перемен. Это касалось всех сфер общественной жизни: политики, науки, культуры и так далее, где наиболее смелые представители этих направлений начали быстро нащупывать «границы дозволенного». Из всего того, что было прочитано только за последние два-три месяца, он узнал о том, что не могло присниться и во сне, о чём и не подозревал. И всё потому, что с самого детства вбивали в мозги людям уверенность в великом могуществе Советского государства, а оказывается, только сейчас, благодаря перестройке и гласности, он узнал о том, что это пустые и насквозь лживые слова. Сеять мифы, как оказалось, значительно легче и проще, чем что-то делать для народа. И, что самое страшное, со всем этим предстояло жить.

В «Огоньке» его заинтересовало интервью с академиком Татьяной Ивановной Заславской «Народ безмолвствует».

«Какое общество – такая и наука, – читал он. – В 50-60-х годах чиновники установили, какой должна быть та или иная наука. Решение выйти за пределы этого круга решительно пресекалось. Идеологи преследовали “еретиков”, требовали, чтобы те отреклись от своей научной веры. Те, кто не отрекался, погибали».

«Да, как всё же мы мало знаем, – закрывая и откладывая в сторону журнал, подумал он, – а ведь всё могло быть иначе».

Приподнявшись со стула и подойдя к окну, он был вновь увлечён воспоминаниями: точно так же он стоял в своей квартире у окна, но только в Припяти, в ночь с 26 на 27 апреля 1986 года. Глядя вдаль, он вновь вспомнил катастрофу на Чернобыльской АЭС и всё то, что было связано с этим событием.

«Нужно быть большим изобретателем от литературы или фантастом, – подумал он в этот момент, – чтобы придумать такой “сценарий”. Или на худой конец нужно обладать каким-то нечеловеческим прозрением, чтобы набраться смелости высказать эту мысль кому бы то ни было, так как в её очевидность вряд ли кто-то бы поверил, слишком жестокой и бесчеловечной она была. Но это было. И всё благодаря той системе, той закрытости и консерватизму чиновников и учёных, которые не желали, да и не желают по-новому жить и мыслить. А что может быть опаснее этой тенденции? Вот и не прислушайся к словам Горбачёва! Об этом, кстати, Горбачёв говорил и в Красноярске, будучи с визитом 12 сентября. “Перестройка нужна, – вспомнил он слова генсека, – но, к сожалению, начальство плохо перестраивается, и всё остаётся по-прежнему. Куда ни глянь – всюду перекосы”».

Все эти запутанные мысли всё сильнее и сильнее входили в жизнь Сомова, а понять и принять их было для него очень непросто.

Постояв несколько минут у окна, он вновь сел за стол и, закрыв глаза, сосредоточился на каких-то своих, понятных только ему мыслях. Затем протянул руку и взял со стола небольшую папку, где лежали вырезки из газет и журналов (не часто, но иногда Егор вырезал интересные, как ему казалось, газетные и журнальные статьи). Немного полистав это богатство, он непроизвольно, можно сказать случайно кинул беглый взгляд на вырезку из газеты «Советская Россия» от 13 марта 1988 года, где была напечатана статья преподавателя Ленинградского технологического института имени Ленсовета Нины Андреевой. Статья называлась «Не могу поступаться принципами». К этой статье скрепкой была прикреплена вырезка из газеты «Правда» от 5 апреля 1988 года, в которой была напечатана статья главного вдохновителя и идеолога перестройки А. Н. Яковлева «Принципы перестройки: революционность мышления и действий», рождённая автором как ответ Нине Андреевой на её перестроечные взгляды. Егор часто перечитывал, сравнивал эти две статьи, чтобы глубже в них разобраться, анализируя разные точки зрения на происходящие процессы. Проще говоря, они были противоположными полюсами: Андреева (химик по образованию) говорит об осторожности и неспешности этого процесса, о том, чтобы не смешать с грязью наше прошлое и настоящее, а Яковлев настаивает на большей решимости, на большей революционности перестройки, где должно быть больше гласности, больше демократии, больше социализма, где не должно быть запретных тем. «Все издательства, – вспомнил Егор слова Яковлева, – должны сами осознавать ответственность, что публиковать, что обнародовать, а что нет». Все эти расхождения не укладывались в его голове: «Вроде делаем общее дело, – думал он, – а подходим к этому почему-то с разных позиций». Не знаю, что его заинтересовало на этот раз, но он вновь погрузился в эти статьи, пытаясь, видимо, всё глубже и глубже разобраться в этих перестроечных процессах.

Вот уже два года Егор жил со своей семьёй в далёкой Сибири в небольшом режимном городе Красноярске-26, что в сорока километрах от столицы Красноярского края города Красноярска. Решение уехать в этот далёкий край после аварии на Чернобыльской АЭС семья Сомовых приняла не сразу, а после долгих споров и размышлений ввиду того, что после аварии на станции началось сокращение и увольнение сотрудников. Такая необходимость была вызвана тем, что четвёртый блок был разрушен полностью, а третий, где работал Сомов, подлежал длительной реконструкции. Чтобы помочь специалистам с трудоустройством и жильём, руководством станции было предложено Сомову несколько вариантов нового места работы, в том числе и Красноярск-26. Зная хорошие отзывы об этом городе, Егор принял решение ехать в Сибирь, где он должен был продолжить работу инженером турбинного оборудования.

Наташины родители с большим расстройством приняли эту новость, особенно Николай Петрович. «И что вы там забыли, в этой Сибири? – разгорячённо говорил он Егору и Наталье перед их отъездом в Красноярск. – Нашли куда ехать, еловые шишки от корней до вышки».

Этими фразами он никого не хотел обидеть, просто Сибирь представлялась ему, без всякой иронии, тем местом, где нормально, по-человечески жить нельзя. Умудрённый жизненным опытом, он прекрасно понимал, что такое Сибирь, как понимал и то, что значит оказаться в экстремальных условиях (а к Сибири другого слова не подберёшь), да ещё с больным ребёнком. Понять поступок близких людей ему как жителю солнечного Киева было, конечно, сложно, а проще говоря – невозможно. Ведь они жили почти в идеальных условиях, по крайней мере – в лучших, чем все остальные народы «дружного» Союза, у которых было если не всё, то почти всё. Одним словом, затея с переездом родителям очень не нравилась. Все положительные доводы Егора (а их было не так уж и много) воспринимались с осторожностью и недоверием, а порой и с обидой, что, мол, он не понимает всей ответственности, с какой надо бы ему подходить к этому вопросу. Слушая тестя, Егор вовсе не стремился быть тем Архилохом, который использовал бы язвительную «поэзию» и распри со своим родственником, понимая, что всякие споры ни к чему хорошему не приведут, тем более что он очень уважал Николая Петровича, и не просто уважал, а по-настоящему ценил его как отца своей супруги.

Николай Петрович как хороший психолог, зная, что никаких обид со стороны зятя не будет, в свойственной ему манере слов не жалел. Забыть их было нельзя: «Я всё понимаю, – возбуждённо говорил он, сидя на диване, – как говорится в высоком слоге, сибиряки, конечно, на редкость простые, отзывчивые и доброжелательные люди, – это я слышал, но прошли времена крепостного права, когда в Сибирь ехали добровольно. В те края, насколько я знаю, отправляли всё больше по этапу. Может, всё же стоит подумать, поискать какие-то другие варианты? Зачем, как говорят в Одессе, сразу кидаться с головой в навоз? Вам что, тут места мало? В конце концов можно устроиться и ко мне в строительную бригаду, хватит надеяться на этот “мирный атом”», – следуя за ходом своих мыслей, рассудительно заключил он.

Сидя рядом с тестем, Егор старался не возражать и уж тем более не обижаться, зная, что Николай Петрович худшего не пожелает и говорит он это не от какой-то злости, а от обиды, от осознания безвыходности ситуации, в которой оказалась семья его дочери в связи с известными событиями. Поэтому противоречить его словам не было смысла, да Егору и не хотелось. Он принимал его таким, каким он был, и не более. «В принципе, если хорошо поразмыслить, – думал Егор в тот момент, – то Николай Петрович всё говорит правильно, что тут сказать: Сибирь, есть Сибирь».

Но помимо «правильных» слов тестя, были ещё обстоятельства, которые были понятны только Егору, и от них нельзя было отступать: слова словами, а правило правилом. И потом, это была личная жизнь его семьи, которую он всегда любил и которой очень дорожил. И дело было вовсе не в принципе, а в ответственности, и эту ответственность он осознавал.

Поблагодарив Николая Петровича, Егор, конечно, отказался от всяких предложений, сказав: «Спасибо, Николай Петрович. Строителем, конечно, быть почётно, но почему я должен идти дорогой, на которой будут путаться ноги, думая о хлебе насущном? У меня есть прекрасная профессия, которую я люблю, – она и есть мой путь, моя дорога. Да, сейчас не всё так хорошо, но то предложение, которое мне поступило, я должен оправдать. Тем более, я дал слово». – «Хозяин – баран!», – разводя руками, не то в шутку, не то в серьёз ответил Николай Петрович. Антонина Николаевна тут же отреагировала на слова мужа, заставив его извиниться перед Егором. Но он был неумолим, сказав в своё оправдание: «А я ничего такого крамольного и не сказал, это же поговорка такая». – «“Поговорка”, которую ты сам придумал, да?» – «Не я, а народ», – рассудительно ответил Николай Петрович, не совсем понимая весь сыр-бор вокруг его слов. Он начал говорить что-то ещё, но встретившийся взгляд супруги тут же осадил его. Глядя со стороны, можно было подумать, что Антонина Николаевна применила к своему мужу какое-то тайное оружие, которое необходимо было ей для молниеносной победы. «Ладно, – недовольно, словно сдаваясь в плен, проговорил Николай Петрович, – что тут воду в ступе молоть. Коли так, то пусть себе едут. Своя земля повсюду мила, выживут». – «Почему “выживут”?» – глядя на тестя и не скрывая своего интереса, спросил Егор (ему явно не понравился последний глагол). – «Да это я так, к слову. Я же знаю, – совсем не обидчиво, можно сказать, по-доброму проговорил Николай Петрович, глядя на зятя, – у людей и нож не режет, а у тебя и шило бреет. За вас я спокоен. Вот только… – не договорив, он о чём-то задумался. – Ну да ладно, что тут говорить: порядки в Сибири старые, освящённые, население милейшее – может, и получится что, а не получится – вернуться никогда не поздно. Всегда будем рады».

После этих слов Николай Петрович встал с дивана и зашёл в другую комнату, откуда тотчас послышались ворчливые звуки его голоса.

Слушая тестя, Егор не знал, что и думать, а уж говорить – и подавно. Уж больно всё разное было у него на уме. «Во всяком случае, – подумал он, – что бы там кто ни говорил, я должен быть твёрже; во всяком случае моя мужская независимость не должна пострадать. И не потому, что я такой принципиальный, просто не хочу приучать себя к послаблениям».

А вот тёщу ему пришлось всё же успокаивать, сказав то немногое, что он должен был сказать: «Не нужно никаких извинений, – сказал он, обращаясь к Антонине Николаевне. – Николаю Петровичу не за что извиняться. Всё, что он говорит, это от души, от чистого сердца. Возможно, я бы тоже так говорил, если бы моя дочка…» – «Ага, слышишь, что зять говорит? – послышался радостный голос Николая Петровича из другой комнаты, обращённый явно к жене.

Видя мужскую солидарность, Антонина Николаевна ничего на это не сказала, лишь хитро ухмыльнулась, не только показывая таким образом сострадание, но и подумав, видимо, о том, что в этом вопросе мужчины разберутся сами, поскольку принятые ими решения и прочие правила имеют над ними большую власть. И всё же как женщине ей страстно хотелось пестовать и одного, и второго, как детей, объясняя им простые вещи и всё то, что в них заключается, а не поддаваться страстям (как это любят делать мужчины), преувеличивая существующее и прибавляя воображаемое.

Конечно, что бы там ни говорил Николай Петрович, сомнения у Егора были, причём сомнения немалые, но какая-то неудержимая сила всё же манила его в те далёкие края, что-то было такое, от чего он никак не мог отказаться, а вот истинного смысла этого понуждения он понять не мог. Возможно, то, что он сам был из Сибири, а сибирский характер – это не только закалка тела и духа, способность жить в любых погодных условиях, порядочность, честность и работоспособность, но и многое другое. Не случайно ведь существует легенда о Рае на земле – Беловодье, или, как её ещё называли старообрядцы-бегуны, Страна Белых Вод, находившаяся на сибирской земле, жили в которой только справедливые и добродетельные люди, оплот веры православной. Так или иначе всё это побуждало в нём неизгладимую силу и чувство уверенности, что именно там он сможет принести большую пользу не только себе, своей семье, но и обществу. Видимо, все эти размышления и повлияли на его окончательное решение ехать в далёкую Сибирь. Всё остальное отдавалось на откуп времени и человеческому разуму, его разуму. Наталья по этому вопросу своих эмоций не скрывала, говоря, что лучше бы, конечно, остаться на родине, а не ехать в чужие края, где, как ей казалось, всё не так хорошо, как он думает.

По этому поводу Егор спокойно и рассудительно ей говорил: «Наташа, почему ты считаешь, что мы обязаны жить только там, где родились, выросли? Может быть, иногда полезнее пожить в другом месте – за пределами родного края, области, республики. Пойми, родина – это не конкретное место, родина – это мы, наша семья. Если нам будет там хорошо – это и будет нашей родиной. К тому же мы молоды, почему бы не попробовать? Может, тебе понравятся те места, кто знает?»

Что бы там Егор ни говорил, но, судя по её острому взгляду, отказываться от своего мнения Наталье не хотелось. Глядя на мужа, она иронично и коротко отвечала: «Поживём – увидим. Главное, чтобы нам не пришлось ни о чём жалеть».

Уловив острый взгляд жены, Егор уже не хотел говорить на эту тему и что-то ещё доказывать. Слишком много всего было уже сказано. Тем более он прекрасно знал, что женщины склонны к крайностям, поэтому, как он определил для себя, надо быть снисходительным к маленьким слабостям супруги.

Времени для размышления и принятия решения было у них немного, так что сборы были недолгими.

Уже в середине августа 1986 года вся семья Сомовых приехала в Красноярск-26. Правда, по пути они заехали в Томск к родителям Егора, где пробыли три дня, помня поговорку: «Гость до трёх дней».

Глава II

Встреча с родителями (а не были они у них уже больше года) приободрила Егора. Во всяком случае он избавился от того душевного дискомфорта, что испытывал последнее время.

Мама Егора, Елизавета Петровна, работала учительницей по математике в общеобразовательной школе. Ростом ниже среднего, с длинными каштановыми волосами, она казалась строгой и довольно уверенной женщиной. Но вся эта строгость смягчалась блеском и добротой её глаз. Александр Николаевич, отец Егора, работал в конструкторском бюро одного из закрытых «почтовых» предприятий города Томска. По натуре он был спокойным, рассудительным и скрытным. Говорить старался коротко и без эмоций. К Егору он всегда был строг и требователен, но не в этот раз. У Елизаветы Петровны тоже строгость не получалась: глядя на сына, сноху и внучку, она не могла сдержать слёз, все три дня так и проплакала – где в открытую, а где и тайком, по-бабьи. Особенно она жалела внучку, приговаривая: «Дети, дети-то за что так страдают?»

Александр Николаевич, конечно, на нервы был покрепче, старался всё больше молчать. В этом молчании чувствовалось нечто большее, то, чего сказать он не мог, но не по причине слабого душевного расстройства, а по другой – как он сам выразился: «За державу обидно». Егор это чувствовал и не заводил разговоры, пока не следовали вопросы:

– Как же так получилось, Егор? Как такое вообще могло произойти? – с осторожностью подбирая слова, спрашивал Александр Николаевич. – Это же немыслимо!

Будучи выдержанным человеком, он старался быть предельно собранным в этот момент, но было видно, как его недоумение переходило в растерянность. Нет, она не была крайней степени, но временами казалось, что он выражает недоверие ко всему, что его окружает. Он не был лишён физической силы, ума и самостоятельности, и казалось, что его ум извлекал в этот момент всю положительную субстанцию мира, чтобы только укрепить себя, в первую очередь психологически, и не сорваться, по крайней мере в выражениях.

– Подумать только, – в недоумении продолжал говорить он, – я считал, что здесь всё настолько надёжно…

И после недолгих раздумий добавил:

– А оказалось, что не всё так просто – вот тебе и атом… Конечно, за тридцать пять лет развития атомной энергетики всякое бывало, но чтобы вот так – нет, это не могло произойти случайно, здесь что-то другое… там ведь такая защита…

В своих рассуждениях Александр Николаевич не хотел сдаваться, он не хотел верить тому, что случилось, просто потому, что этого не могло быть…

– Папа, – Наталья обращалась к тестю именно так, – мы тоже все так думали, а оно видишь, как вышло. Все восторги учёных, касающиеся мирного атома, развеяны в один миг.

– Тут мне сказать нечего, – тихо, с какой-то особой осторожностью проговорил Александр Николаевич. – Безопасность АЭС, по правде говоря, мало кого интересовала, особенно последние годы. Из года в год столько аварий – и никаких выводов. – После этих слов он сделал удивлённые глаза, развёл руками и спросил сам себя:

– Но почему?

– А что же тогда всех интересовало? – с некоторым удивлением спросил Егор, бросив острый взгляд на отца, видимо, не ожидая от него такого заключения.

– Хороший вопрос ты задал, сынок. Только ответа на него сразу-то и не найдёшь.

– Почему?

Прошла минута, а может, чуть больше, прежде чем Александр Николаевич продолжил:

– Видишь ли, в чём дело, – тихо и не спеша, словно разговаривая с собой, начал он, – тут двумя словами не ответишь. Политическая ангажированность науки, в том числе и атомной, привела к фальсификации и искусственной подгонке исследований. Одним словом, статистика – вот что их подвело, – и, помолчав несколько секунд, добавил:

– Статистика с использованием ядерного горючего.

– Не понимаю?

– Ну как тебе объяснить… видишь ли, использование ядерного горючего было удобной позицией многих руководителей, в том числе и учёных-атомщиков. Атомной энергетике готовили блестящее будущее: планов было громадьё, а тут такая катастрофа, причём не локального характера, а… да что тут говорить… карьеристы, приспособленцы, конъюнктурщики разных мастей, они ведь были всегда, причём на самых разных уровнях.

– Понятно, – проговорил чуть слышно Егор, размышляя над неожиданными словами отца.

– Ну хорошо, – оживился Александр Николаевич, – и что теперь?

– Идёт расследование, – пожав плечами, спокойно ответил Егор, словно ждал этого вопроса от отца, – строится саркофаг, проводятся различные работы – да ты сам, я уверен, всё знаешь.

– Знаю, да не всё. А может, и хорошо, что не всё знаю: сердчишко, сынок, уже не то, понимаешь, чтобы всё знать.

– Ни твоей, ни моей вины здесь нет, так что расстраиваться не нужно. При таком подходе к отрасли рано или поздно это должно было случиться… Сейчас нужно думать о другом.

– Интересно, о чём же это – о другом? – задумчиво и как-то распевно спросил Александр Николаевич, абсолютно не вкладывая в эту фразу какого-либо значения.

– Я хотел сказать, – проговорил Егор, глядя на отца, – что нужно надеяться на лучшее. После того, что случилось… нужно время, да и выбора у нас нет.

– Что нет выбора, так это точно, – заключил Александр Николаевич, – продолжая размышлять о чём-то своём.

Думал ли он в этот момент о реакторе, о своей работе, семье – трудно сказать, но о чём бы он ни думал, ничто не оставляло его равнодушным к тем событиям, что происходили в стране. Как, впрочем, и та новость, что его сын с семьёй едет в Красноярск-26. Но развивать эту тему он не хотел, зная, что разговор сыну не понравится. Им и без того тяжело.

Для себя он определил, что это, конечно, не лучший вариант, но с решением сына он должен считаться. «Время – самый лучший судья, – подумал он про себя, – пусть поживут, а там видно будет. Специалисты его уровня стране нужны всегда. Главное, чтобы ребёнок был здоров».

На второй день приехала сестра Светлана со своей семьёй. Родители накрыли стол… в общем, посидели, пообщались.

Муж Светланы, Василий, был капитаном КГБ, хотя всем говорил, что работает в научно-исследовательском институте. Егора эта тема мало интересовала, поэтому он никогда не заводил с зятем «лишних» разговоров. Василий был спокойным, жизнерадостным человеком. Во всяком случае, другим его Егор не знал. Этого ему было достаточно, чтобы поддерживать с ним хорошие отношения. Василий был ростом выше среднего, имел хорошую спортивную фигуру. Немного седоватые волосы и карие глаза говорили о нём действительно как об очень интеллигентном, умном человеке, занимавшемся если не наукой, то чем-то в этом роде.

Племянник Егора, Павлик, учился в третьем классе. Похож он был, как казалось Егору, больше на Светлану, чем на Василия. Эта «родовитость» нравилась Егору, но вслух он её не высказывал.

Каких-то долгих разговоров со Светланой при встрече у них не было, больше хотелось молчать, да и о чём было говорить, если её брат со своей семьёй оказался в такой экстремальной ситуации. Горю, как говорится, словами не поможешь. Да и много уже было сказано на эту тему за последнее время.

Задерживаться в Томске долго они не могли. Во-первых, работа, а во-вторых, несмотря на слабое здоровье Лизы, школу всё же решили не откладывать, а для этого нужно было поспешить, чтобы уладить все организационные вопросы: первый класс – дело ответственное! Тем более что к этому важному событию они готовились давно. Да и для Лизы это было своего рода стимулом, чтобы не замыкаться в болезни: природа девочек, говорят психологи, в этом плане очень сильна.

Несмотря на жёсткий график пребывания на родине, в последний день перед отъездом Егор успел позвонить своему другу детства Сергею Куприянову – вернее, его маме, Елизавете Викторовне, и даже немного поговорить с ней. Как узнал Егор, Сергей служил два года в Афганистане. На родину вернулся год назад, а вот дальше говорить она не стала, заплакала. На многие вопросы Егора не ответила, сказав, что это не телефонный разговор. В заключение она попросила телефон родителей Егора – так, на всякий случай. На этом их разговор закончился.

Егор был старше Сергея на год, но эта разница не повлияла на их дружбу в далёком детстве. С возрастом эта дружба укреплялась. Более того, они старались поддерживать дружеские отношения при каждом удобном случае, хотя таких случаев с годами становилось всё меньше и меньше. В своё время их объединила любовь к авиации. Дело в том, что в школе они оба занимались в авиамодельном кружке, где и подружились. После школы их пути разошлись. Егор поступил в Томский политехнический, а Сергей – в Ачинское авиационно-техническое училище, где готовили механиков дальней авиации. Он хорошо знал, что Сергей окончил училище по специальности «авиационное оборудование». А дальше – служба… одним словом, потерялись. Хотя желание увидеться, поговорить возникало всегда.

Поблагодарив за короткую информацию, Егор попрощался с Елизаветой Викторовной, попросив её передать Сергею по его возвращении огромный привет и большое желание увидеться с ним.

По приезде в Красноярск-26 семья Сомовых сразу же получила благоустроенное общежитие. Оно находилось почти в центре города на улице Свердлова. Хорошо было то, что рядом была не только школа, в которой предстояло учиться Лизе, но и городской дворец творчества детей и молодёжи, станция юных техников, детская школа искусств, детская художественная школа. «Какие ни есть, а преимущества», – с радостью для себя отметил Егор. И действительно, эти обстоятельства очень радовали Егора, поскольку на первом этапе для него была важна каждая мелочь. А вот Наталья радовалась в меньшей степени. Не то, чтобы она разочаровалась, нет, но её первые мысли были такими: «Боже, зачем я заехала в эту тайгу?»

К великой радости, в общежитии прожили они недолго: в середине декабря им вручили ключи от двухкомнатной квартиры, что было для них большой неожиданностью, да что там – счастьем! Находилась она на улице Кирова, также недалеко от центра города. Егор прекрасно понимал, что без помощи директора Чернобыльской АЭС Поздышева этот вопрос так быстро бы не решился. В общем, радости не было предела. Квартира была небольшая, но светлая. Зал, кухня, спальная комната – одним словом, всё как положено. До наступления нового года они успели сделать даже небольшой косметический ремонт, так что всё складывалось хорошо.

Город удивил их не только своей гостеприимностью и красотой, но и природной первозданностью. Нельзя сказать, что этого ощущения не хватало им в жизни, нет, конечно, но то, что они увидели, произвело неизгладимое впечатление. Наташа, конечно, не охала и не ахала, но, судя по реакции, город ей понравился. Первые дни она не могла надышаться сосновым воздухом, и это удовольствие, как оказалось, давало ей не только заряд энергии, но и массу приятных ощущений. Глядя на жену, Егор радовался в душе такому положению дел и ждал, что она вот-вот скажет: «Ах, как мне здесь хорошо! Всё же мы сделали правильный выбор, что приехали сюда!» Но этих слов Егор так и не дождался. Вытащить из неё слова, которые бы порадовали его, было невозможно даже клещами. Одним словом, она оставалась настоящей женщиной: ей было и хорошо, и нехорошо. И этого она не скрывала, оставляя Егору на «десерт» разные мысли.

Что касается гамма-излучения в городе, то и оно, как говорили, было в норме. Одним словом, в отличие от Чернобыльской АЭС, здесь всё было более качественно и надёжно. Именно этой точки зрения и придерживался Егор, когда принимал решение ехать в Красноярск-26. Слова Поздышева о городе оказались правдой. Во всяком случае, Егор был ему благодарен, вспоминая добрым словом.

Уже с первых дней пребывания в Красноярске-26 Егор и Наталья старались не только узнать историю города, но и понять людей, приглядеться к их культуре. В своё время Егор немного слышал об этом городе от отца, бывавшем на комбинате по долгу службы. Но это было юношеское восприятие, к тому же он говорил немногое, так как это был сверхрежимный объект, и вся информация была за семью печатями. Конечно, когда Егор уже работал на Чернобыльской АЭС, его знания о Красноярске-26 значительно расширились, но то, что он увидел воочию, превзошло все его ожидания. А история города была такова.

Строительство объекта № 815 началось весной 1950 года по личному распоряжению Сталина. В тот далёкий период началась так называемая «холодная война», и руководству страны необходимо было решить задачу по реализации ядерных оружейных программ, причём в кратчайшие сроки и с учётом максимального удаления от авиабаз возможных противников. Вот и нашли учёные в Красноярском крае на восточном берегу Енисея среди тайги «уютное» местечко – низкогорный отрог Саян под названием Атамановский хребет.

Не успели конструкторы сделать чертежи, как строители (а это были в основном заключённые) принялись сооружать основной транспортный тоннель, ведущий вглубь горы. Причём делалось это всё очень быстро, можно сказать, в спешке. Параллельно развернулись активные работы еще на тринадцати площадках: три штольни были заложены от Енисея, две – с противоположной стороны горы, и сразу восемь стволов проходили сверху. Часть из них в будущем вошла в транспортную систему комплекса, остальные были использованы для прокладки коммуникаций: систем вентиляции, энергоснабжения и подачи речной воды на реактор.

Таким образом, как и планировалось, в кротчайшие сроки в сердце Атамановского хребта были построены подземные помещения для ядерных реакторов, задачей которых было производство плутония (в связи с тем, что этот элемент отсутствует в природе, его необходимо получать с помощью облучения нейтронами урана-238). Помимо реакторов были построены ещё три завода – радиотехнический, химический и металлургический, а также вспомогательные службы: ремонтно-механические цеха, насосная станция, склады, бомбоубежища и прочие службы.

На поверхности земли были построены административный комплекс, лаборатории, депо, гаражи, резервные склады эксплуатационного оборудования и жилой посёлок. Строительство было сложным и беспрецедентным.

С 1956 года сверхсекретный объект № 815 был преобразован из населённого пункта в город Красноярск-26.

Основными проектировщиками постройки города были ленинградские архитекторы. Планировали они его как прекрасный образец правильной с точки зрения этого десятилетия неоклассики. Хорошее финансирование позволило застроить центральную часть Красноярска-26 типичными для эры домами. И как принадлежность к истории среди топонимов можно встретить многочисленные элементы, отсылающие к «северной столице», например проспект Ленинградский и множество магазинов с вывеской «Балтийский».

Горно-химический комбинат, как сказано было выше, впрочем, как и сам город, с самых первых дней строили преимущественно узники ГУЛАГа. Для этого был создан Полянский исправительно-трудовой лагерь, размещавшийся на территории Красноярска-26, причём просуществовал он вплоть до 1964 года. В составе ИТЛ было сформировано десять лагерных отделений по пять тысяч человек в каждом. В зависимости от поставленной высшим руководством ГУЛАГа задачи количество отделений менялось – одни ликвидировались, другие создавались, но состав отделений оставался всегда прежним. Вольнонаёмных было очень мало, в основном они стали появляться только в конце 50-х годов, да и то в малом количестве. Среди заключённых было много так называемых «врагов народа», осуждённых по политической статье того времени (ст. 58 УК). Их, находившихся на «строгаче» (строгом режиме), как правило, использовали при горнопроходческих работах по созданию подземных выработок горно-химического комбината, в которых должны были разместиться производства, связанные с работой реакторов и глубокой переработкой изотопов урана. Объём горнопроходческих работ был настолько огромен, что его можно было сравнить по объёму вынутой породы разве что с объёмом породы, вынутой при строительстве московского метро. Работа была грязная и опасная, так как бурение шпуров проводилось перфораторами с воздушной продувкой: пыль в забоях при бурении стояла неимоверная, попадая в лёгкие, она вызывала заболевание – силикоз, что означало практически смертный приговор. Большинство заключённых содержались на общем режиме, то есть допускалось расконвоирование – это означало, что они могли привлекаться к работам на низовом уровне: в административно-хозяйственной части и даже в аппарате ГУЛАГа. А вот политические заключенные этого были лишены, так как считались особо опасными наравне с преступниками, осуждёнными за убийства и прочие тяжкие преступления. Да и охраняли их строже, чем всех остальных. За отказ работать или другие нарушения лагерного режима для такой категории осуждённых предусматривалась целая система наказаний вплоть до пыток.

Женщинам в ГУЛАГе приходилось не легче, чем мужчинам, а может, даже и тяжелее, поскольку они очень часто подвергались насилию. Многие из них с целью самосохранения вынуждены были выбирать себе «мужей» из числа охранников или заключённых, чтобы те смогли хоть как-то защитить их от нападок во время отбывания наказания. Находясь в лагере, многие женщины старались забеременеть, чтобы хоть как-то облегчить свою жизнь. При рождении ребёнка роженицам предоставлялся небольшой перерыв от принудительного труда. После родов чиновники ГУЛАГа забирали детей от матерей и помещали в специальные детские дома, которых было множество по всему Красноярскому краю. К сожалению, не все матери смогли найти своих детей после выхода из лагеря, но те, что находили, обретали счастье и веру в новую жизнь.

Работа по возведению объекта шла круглосуточно, заключённые работали по четырнадцать часов в сутки. Правда, при выполнении тяжелейших норм выработки, особенно под землёй, осуждённые получали зачёт «один к трём», то есть один год работы считался за три. Но тяжелейший труд, плохое питание, бесчеловечное содержание, произвол и насилие со стороны лагерной охраны делали своё дело – люди умирали, так и не дожив до получения желанной свободы. Последним прибежищем многих заключённых стали безымянные могилы, которые находились в непосредственной близости от лагерных отделений и лагерных пунктов. Работали заключённые на «объекте» вплоть до конца шестидесятых годов.

Егор знал, что последний третий реактор АДЭ-2 (установленный в 1964 году) кроме наработки плутония вырабатывал ещё электрическую и тепловую энергию для города-спутника – вот на этом производстве, как он догадывался, он и должен будет работать. Конечно, он мог представить многое, когда ехал в Красноярск-26, но увидеть такое инженерное чудо он не ожидал, это просто не укладывалось в его голове. Масштабы стройки и техническое совершенство поражали его воображение. Оказалось, что он мало что знал и видел в свои годы, хотя и работал на крупнейшей атомной станции в Европе. Ну как можно было представить атомную электростанцию внутри горы, окружённую двухсотметровым гранитным слоем, способным выдержать любой ядерный удар? К тому же в эту гору была проложена настоящая железная дорога, своеобразный гибрид с метрополитеном. Ежедневно по расписанию внутрь скального массива с вокзала города-спутника отправляются обычные электропоезда ЭР2Т, самые обычные электрички Советского Союза. Четыре состава (по восемь вагонов) на линии длиной тридцать километров делают две остановки; последняя служебная ветка длинной пять километров находится глубоко под горой. Складывается ощущение, что ты в московском метрополитене. И всё это сделали люди за немыслимые сроки, причём голыми руками, без всякой специальной техники. Правда, какой ценой…

К слову сказать, немногие красноярцы знали о таком соседстве, хотя расстояние между этими двумя городами совсем невелико – достаточно проехать около пятидесяти километров от столицы краевого центра на север.

Климат в Красноярске-26 резко континентальный. Это объясняется удалённостью от морей и тем, что с запада и юга территория окружена горными массивами, не пропускающими теплый воздух, от этого ночные заморозки длятся дольше (почти до середины июня) и возвращаются раньше (уже в сентябре). Мороз и жара переносятся достаточно неплохо за счёт того, что нет большой влажности.

Лето жаркое и короткое. Самый тёплый месяц – июль. Средняя дневная температура – +20…24 °C. Иногда градусник может показывать более тридцати градусов жары.

Зимы раньше считались суровыми. Мороз в отдельные дни достигал пятидесяти градусов, но после постройки Красноярской ГЭС и появления Красноярского водохранилища такие морозы ушли в прошлое, хотя иногда столбик термометра может опускаться вплотную к сорокаградусной отметке. Казалось бы, живи и радуйся, но события последних месяцев заставили Егора о многом задуматься, и в первую очередь о том, почему люди так быстро меняются в своих убеждениях, причём не в лучшую сторону. Ответа на этот вопрос он не знал, и это незнание сильно его беспокоило и волновало на тот момент. Кроме того, он хотел прояснить для себя (после того, что увидел) сложный, но в то же время нужный для него вопрос, касающийся самого времени: почему оно так безжалостно и жестоко к человеку? Почему оно не всегда с ним в ладу? «Наверняка, – думал Егор, – это происходит от того, что времени тоже свойственно ошибаться, а значит, оно является не таким уж хорошим союзником в жизни человека. Одним словом – вопросы, вопросы, вопросы».

Потянувшись, он нехотя встал из-за стола и внимательно посмотрел на свои ручные часы, что лежали тут же на столе: они показывали уже второй час ночи. Осмотревшись вокруг, словно что-то выискивая в этом ночном покое, он аккуратно сложил в стопку всё содержимое на столе: газеты, журналы, папку с вырезками статей… и, сделав несколько шагов, положил всё это на небольшой журнальный столик, что стоял в зале. Протирая глаза, он вернулся на кухню, выключил свет и тихо, на цыпочках, почти крадучись, прошёл в спальню…

Ворочаясь с боку на бок, он долго не мог заснуть. Его сознание всё ещё находилось в состоянии активности, анализируя прочитанное, но сон брал своё, унося его куда-то далеко-далеко, где он уже не был властителем мыслей и желаний, а был подвластен новому свойству жизневосприятия, которое выходило далеко за границы времени и пространства, которыми он ограничивался в физическом теле.

Глава III

Несмотря на все сложности, происходящие в стране, новые веяния общественно-политической и культурной жизни набирали обороты. Перестройка как образ мысли и действия всё глубже входила в жизнь, прочно овладевая массами и определяя характер общественного сознания. На фоне такого действия всем хотелось чего-то новенького, быстрого и кардинального. Потирая руки, все были одухотворены происходящими переменами, да что там – счастливы. Люди выплёскивали свои эмоции не только друг другу, но и, казалось, всему миру, настолько беспрецедентное это было событие для всех. «Наконец-то, дожили!» – слышалось отовсюду, причём решительно, с открытой душой, без всякой иронии. И это было правдой. Такое не сильно-то заставишь говорить. Конечно, при большом желании чиновники всегда могут найти механизмы, чтобы вывести людей на улицы, на площади и заставить их сказать то, что хочет услышать власть, но невозможно людей сделать другими чисто психологически, заменить их лица, глаза, их душевный настрой. Все были воодушевлены новыми переменами, теми реформами, что происходили в обществе. Ни о каком сдерживающем факторе никто не думал, не говоря уже о какой-то осторожности. Во всяком случае, люди не понимали, что организаторы перестройки предлагают им модернизировать сложнейший механизм, и не просто модернизировать, а сделать это на полном ходу, не теряя, что называется, времени, не останавливаясь ни на секунду, пренебрегая не только здравым смыслом, но и техникой безопасности, не объяснив и не научив всем тонкостям и мелочам этой самой «модернизации» механизма, тому, что она может быть крайне опасна на «поворотах» новых экономических отношений. Это всё равно что предложить токарю выточить сложнейшую деталь на примитивном токарном станке. Впрочем всем было не до этого, да и некому это было делать – слишком узок был круг лиц, хоть сколько-нибудь разбирающихся в подобных задачах. «Главное в этом деле – начать! – умело успокаивал всех Горбачёв. – Мы должны двигаться как можно быстрее, не останавливаясь по всяким там мелочам».

Народ встречал каждое слово, каждую фразу нового лидера нации под бурные аплодисменты, будучи убеждёнными в том, что они на верном пути – пути, который не только их оживит, но и исцелит от всех бед, даст им при жизни то, о чём и не мечтали. Все люди были уверены, что вот-вот, ещё немного, и небо будет в алмазах. И это «веяние весны» ощущалось в сердце каждого человека. Реформы были настолько встряхивающими, что они произвели в сознании людей потрясение, сравнимое разве что с чем-то невероятным, фантастическим, о чём они не могли и думать. Внимание людей одномоментно сместилось с фазы настроя в фазу сопричастности, минуя фазы вникания и понимания того, что происходит. Они не считали нужным это делать, поскольку полностью доверились вождю нации – Горбачёву.

«После длительного застоя наконец-то наступило время для перемен», – хором, не скрывая радости, говорили одни. «Больше демократии, больше гласности!» – вторили им другие. «Политический плюрализм – гарантия от сталинизма», – кричали третьи. Одним словом, кто бы и что бы ни говорил, ни кричал, всем было хорошо. Каждый чувствовал себя участником перестройки.

Новые, никому не ведомые до этого слова подкреплялись многочисленными лозунгами, плакатами и прочей наглядной агитацией: «Гласность – перестройка – ускорение», «Перестройка – это опора на живое творчество масс», «12-я пятилетка – новый шаг к новой жизни», «КПСС – партия революции, партия перестройки», «Смелее, товарищи! Гласность – наша сила», «Компьютеры – в школу, компьютеры – в дом, по-новому скоро мы все заживём!». Люди не понимали, что происходит, но ветер перемен уже витал в воздухе. Все радовались, да что там – радовались: все поверили, что наконец-то будет лучше, и не просто лучше, а так, как надо, как должно быть в цивилизованном обществе, зная, что слово «лучше» за долгие годы уже почернело от всяких надежд на эту самую лучшую жизнь. Но как бы критически люди ни относились к власти и всем вождям, это время наконец-то наступило. Люди видели, что перестройка придала слову «лучше» не только новую жизнь, не только новый блеск, но и новый смысл. И процесс пошёл.

Михаил Горбачёв и его окружение, видя настроение и поддержку народа, всё больше верили в то, что они на правильном пути и что реформы могут не только устранить дисбаланс в советском обществе, но и вывести страну на новый виток социального процветания, решительно избавляясь от искажений и извращений принципов социализма. Для этого (в отличие от прошлых советских руководителей) Горбачёв смело выходит в народ, говорит о текущих проблемах в стране, рассказывает о планах и перспективах, охотно вступает с собеседниками в дискуссии. Он всячески позиционирует себя как руководителя нового типа, который не только всё знает, но и никого и ничего не боится. Народу это нравилось, поскольку такого сближения «партии и народа» ещё в истории не было. Он запросто мог остановить кортеж, открыть дверь машины и выйти на тротуар к людям. Такое поведение генсека вызывало предынфарктное состояние не только у охраны, но и у случайных прохожих… Они не могли поверить своим глазам: перед ними – живой генеральный секретарь! Люди сравнивали его с солнечным светом, который осветил их души. И это были не просто эмоции, люди действительно по-настоящему поверили во что-то важное и грандиозное, они глубоко почувствовали своё кровное родство, свои кровные связи с Отечеством. Это вызывало настоящий фурор, так как все прежние руководители государства себе этого не позволяли. Одним словом, что ни подумай, как ни посмотри – хорошо со всех сторон.

Не меньшее изумление у народа вызывал и тот факт, что рядом с ним постоянно находилась его жена Раиса Максимовна. Появление «первой леди» не только удивляло людей, но и радовало, так как это, как им казалось, приближало страну к цивилизованному сообществу, к тому, чего так не хватало народу великой державы. Одним словом, люди всячески верили в Горбачёва и его реформы.

«Человек слабый духом, – любил повторять Горбачёв, – никогда не решит те задачи, которые мы перед собой выдвинули. Мы должны быть не только сильными и умными, но и терпеливыми. Без этих качеств перестройку не осилить. Мы ведь собственно и начали её с того, что решили разобраться, в каком доме живём, что с ним происходит, как выглядит его фундамент, стены и всё остальное, и что нужно – косметический или капитальный ремонт. Стало ясно: капитальный! Косметическим ремонтом ему уже не помочь. В этой связи должен вам сказать: никогда так не были близки отношения и так глубоко взаимопонимание между руководством страны и нашей интеллигенцией, как теперь. И основано оно не на сладких речах в адрес друг друга, а на доверии и близости, которые возникли из признаний целей и задач, которые все мы перед собой ставим. Это идёт от понимания того, что ни политикам, ни культурным силам страны нельзя в такое время не объединиться во имя интересов нации, народа. Именно через это мы пришли к перестройке. В кратчайшие сроки мы должны добиться существенного ускорения социально-экономического прогресса. Другого пути просто нет».

И хотя процесс перестройки затронул практически все общественные сферы, всесторонне разработанной, научно обоснованной программы преображения общества у команды Горбачёва не было. А если и была, то имела кабинетный характер в виде замыслов и положений, которые никак не увязывались с логикой жизни: почему страна, располагающая огромными природными ресурсами, оказалась в тяжелейшем положении, в предкризисном, можно сказать, состоянии.

Помимо этого, в стране начали расти как грибы проблемы, связанные с национальной политикой. Национальные вопросы стучались не только в дверь, но и в окна, да так, что стёкла трещали. Почувствовав свободу, во всех республиках стали появляться «новоявленные вожди» (появлялись они и в Москве), но в республиках они появлялись быстрее, чем грибы после дождя, формируя не только общественное мнение на независимость и самоопределение, но и националистические идеи. Это был мощный удар под дых Горбачёву и всему руководству страны. О таком положении дел никто не думал, вернее, никто его не предполагал. Стратегически этот «шаг» никто не просчитывал, так как все народы СССР жили одной великой семьёй. На изучение этого «феномена», естественно, времени не было. Чтобы остановить «пробуждение» народа, этот разрушительный процесс, требовалось принятие срочных мер вплоть до политического решения, но ничего этого сделано не было просто потому, что никто не знал, как это грамотно осуществить, не отступая от намеченного пути. К тому же не хотелось выглядеть глупо перед западными странами, коль заявили на весь мир об особой ценности демократии. Одним словом, всё было пущено на самотёк – как уж вывезет.

А тем временем националистическое движение нарастало, с каждым днём вопросов становилось всё больше и больше. Народ выдвигал всё новые и новые требования, поскольку ему страсть как хотелось приблизиться к чему-то новому, желанному, пусть даже непонятному и запретному, настолько манил их дух новых идей перестройки. «Запретный плод сладок», – принято говорить в таких случаях, поскольку он слаще любого из разрешённых. Здесь и искушение, и свобода выбора, и осознание того, что можно стать свободным человеком, и непреодолимое стремление к познанию. Одним словом, свернуть с намеченного пути было уже невозможно, настолько мощно втянулась страна в масштабные процессы, охватывающие миллионы людей, всё народное хозяйство страны. Конечно, думать, что в такой огромной стране с накопившимися проблемами произойдёт всё как по волшебной палочке, никто не собирался. Все понимали, что предстоит большая работа и требуется выдержка.

И тем не менее вся страна с утра до вечера пела песню Виктора Цоя:

Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
 И в пульсации вен
Перемен!
Мы ждём перемен!

Масло в огонь подливала волна газетных и журнальных публикаций. Что говорить: «властители дум» старались проявить себя как никогда. Такое было разве что перед революцией семнадцатого года, когда творили историю «без царя в голове». Интеллигенты, представляя собой элиту общества, помня историю, горели желанием сломать всё старое и построить нечто новое. Таков был заказ, заказ фонда Сороса[1], основной задачей которого была смена «закрытого» общества в СССР на открытое, которое бы могло нормально воздействовать с западным миром. И на это фонд денег не жалел, особенно на «толстые» журналы. Критической разборке подверглось всё что можно. На фоне такой ретроспективы в стране стали печатать многие литературные и философские произведения, не допускавшиеся в печать в период Брежнева: «Дети Арбата» А. Рыбакова, «Белые одежды» В. Дудинцева, «Зубр» Д. Гранина, произведения Н. Гумилёва, А. Платонова, Б. Пастернака, А. Солженицына, В. Войновича и многих других писателей.

В октябре 1988 года отменяется постановление 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград», которое положило начало травле А. Ахматовой, М. Зощенко, П. Нилина. Отменяются постановления об исключении О. Мандельштама, И. Бабеля, Б. Пастернака, А. Галича и других из Союза писателей.

В этот период тиражи самых читаемых литературных журналов, таких как «Новый мир», «Знамя», «Москва», «Октябрь», «Иностранная литература», «Нева» и другие, достигают семизначных цифр. По сути «толстые» журналы становятся трибунами и бесспорными интеллектуальными центрами. Представители культурной интеллигенции с утра до вечера блуждают по их страницам в поисках новых разоблачений и снятых табу. Под общее мнение «судей» ранее запрещённые книги переводятся из спецхрана в общие фонды. Выясняется, что в годы советской власти было запрещено около восьми тысяч наименований книг. В их числе были и литературные произведения, ранее публиковавшиеся в СССР и затем изъятые, и вообще не публиковавшиеся.

Но этого нашей «интеллигенции» было недостаточно: возникает потребность в переоценке самой истории русской литературы, так как всем ясно, что в ней, в её советском варианте, многое фальсифицировано. Этого мнения придерживались и многие критики, утверждавшие, что большая часть советской литературы обслуживала тоталитарную систему, а значит, она закончила свой «поход» по человеческим душам и не имеет больше ничего общего с действительностью, а значит, век её закончился, она должна быть разрушена и уничтожена вместе с коммунистической системой.

И действительно, в эти годы социалистический реализм как литературное направление угасает, хотя отдельные произведения в его традициях ещё выходят. В литературную жизнь всё больше входят другие направления. Это и публицистика, посвящённая актуальным экологическим, историческим, экономическим и нравственно-психологическим проблемам, и критический реализм, в основе которого находится принцип историзма и правдивого изображения действительности, и модернизм, где всякая социальная утопия выглядит как насилие над человеком. Для них данность жизни – это хаос, в котором нужно искать конструктивный диалог обустройства общества и мира. Это и постмодернизм, характерной особенностью которого является признание разнообразия и многообразия общественно-политических, идеологических, духовных, нравственных и эстетических ценностей. Отрицая рационализм реализма с его верой в человека и исторический прогресс, постмодернизм отказывается не только от социально-политической жизни, но и от новых социально-утопических проектов. Одним словом, в новых предлагаемых обстоятельствах, коими явились условия перестройки, пришедшие в литературу писатели не захотели быть реалистами, то есть людьми, всерьёз озабоченными ролью человека в историческом процессе, философами, размышляющими о смысле человеческого бытия и занятыми поисками нравственной опоры, как, впрочем, и «пророками», приняв правила толпы, чтобы раствориться в ней. Им было неважно, куда поведёт дальнейший путь, им важна была прагматическая сторона дела, а проще говоря – заинтересованность. Мир идеала как таковой виделся им уже в другом жанре.

В обстановке такого непонимания и растерянности многие крупные писатели переключились на окололитературную малопродуктивную полемику либо вовсе отошли от художественного творчества, чтобы, как говорится, не вилять, да и на вилы не попасть, выжидая «лучших» дней. Писатели бросили не только писать, но и защищать литературу, лишив её тем самым кассационного суда, а проще говоря – будущего. Этим самым не только была подорвана способность вырабатывать коллективную память (даже самых недавних событий). Это помогало вытеснять, стирать её из памяти. Писатели, в ком ещё сохранилась душа, поняли, что общество в целом и каждый человек в отдельности потеряли всякую возможность анализировать прошлое и использовать его уроки для того, чтобы определять свою позицию в конфликтах настоящего.

Наряду с литературой политика гласности коснулась и других сфер культурной жизни: кинематографии, изобразительного искусства, музыки, театра. Вчерашние деятели культуры и искусства в один миг захотели стать судьями и обличителями коммунистического строя, вынося приговор всем годам жизни. Разбежавшись в разные зарубежные развлекательно-увеселительные учреждения сомнительного толка, они сразу же забыли про страну, про народ; их рвение было так велико, что они готовы были служить не только новому хозяину, но и чёрту, и дьяволу, лишь бы только не своей стране. Методом «нового искусства», методом новой необъявленной войны они включились в общий процесс подавления сознания народа, чтобы не только деморализовать его, но и дезориентировать по всем, что называется направлениям. Не совсем осознавая (а может, и продуманно), что убивают не только тело, но и душу человека.

Мертвечина губительной разобщённости, эгоистичности, позорной жадности привела к тому, что говорить языком настоящего искусства стало некому и не о чем. А ведь пришло то время, когда можно было проявить художественное право, «душе даруя пробужденье», но этого, к сожалению, не случилось. Дружба с Западом и его так называемой культурой стала для них одной из главных стратегических целей, причём любой ценой. Быстрее всего эта работа получалась у работников телевидения, руководителей центральных каналов, которые бросились налаживать «гуманитарные мосты», «послы доброй воли» и другие передачи, призывая не только к обретению свобод, но и к переоценке всей нашей жизни, что было немыслимо в эпоху застоя. С одной стороны, казалось бы, люди хотели немногого: не стоять в очередях, говорить и слушать правду, читать ту литературу, которая нравится, носить красивую, качественную одежду, слушать музыку, которую слушает весь мир, ездить туда, куда захочется. Одним словом, людям захотелось ходить «пружинисто», примеряя на себя социализм, но уже с человеческим лицом. Но с другой стороны, получилось как-то не совсем патриотично: в один миг все мыслящие, пишущие и сочиняющие превратилась в обличителей своей страны – страны, где они родились, выросли, получили образование, известность, учёные степени, где росли их дети, внуки.

Ну как тут не вспомнить слова Джами[2]:
Ветвь, что от корня вскормлена водой,
Решила уничтожить корень свой.
И вырван корень был. И что же стало?
Иссохла ветка и на землю упала.

Вот так, «надрубив» корень государственности, сами того не понимая (а может, и наоборот), люди навлекали на себя осуждение. Восстание против всего «начальства» несло в себе события, понять и принять которые никто не был готов.

Но это было ещё полдела. На помощь пишущим, сочиняющим и издающим пришло «правозащитное» движение.

Целая армия людей, утомлённых социалистическим строем, выступило «вторым фронтом» (локомотивом которого выступили диссиденты всех толков и направлений), чтобы за гранты различных зарубежных фондов активно выступить против коммунистических идей, политического строя и всего, что им не нравилось в той стране, где они жили.

Восстав против окружающей действительности, они вцепились смертельной хваткой, как бульдоги, в подаренные им свободы, изредка разжимая свои мощные челюсти, чтобы глотнуть воздуха, утереть пену у рта и процитировать строки Чаадаева:

Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать её уничтоженья…

В первую очередь правозащитники взялись защищать «право на свободное распространение информации», зная, что от этого зависит дальнейшая судьба демократии. А информация, как мы знаем, быстрее всякой пули и тяжелее любого снаряда. Читателям преподносили «на блюдечке» такое, о чём они даже и не догадывались, живя тихо и мирно все послевоенные годы. От такого «просвещения» русского народа Родина и Отечество ушли даже не на второй, а на последний план. Читатели уже не просто прогуливались с газетой или журналом, они искали выход из этих «дебрей» информационности хотя бы ради того, чтобы не сойти с ума, настолько уничтожающей была о нас правда.

Но «светлым умам» этого было мало, следующей очередью ставилась задача большего значения: завести народ в информационную чащу, в тьму тараканью, чтобы, блуждая в этих потёмках, человек не только испытывал страх, но и ослабевал физически и психологически, не имея способности на дальнейшее сопротивление, а значит, на участие в жизни страны. Идеологам перестройки нужна была одна простая вещь: выжженное информацией, как напалмом, поле.

Важным поворотным моментом становится и тот факт, что в стране наметились новые отношения между церковью и государством, в первую очередь в вопросе её имущества и финансово-хозяйственной деятельности. По этому вопросу ещё весной 1985 года М. С. Горбачёв встретился в Кремле с иерархами Русской Православной Церкви, где дал «добро» не только на подготовку к юбилейной дате, связанной с 1000-летием Крещения Руси, но и на проведение Поместного Собора (Горбачёв всячески пытался внушить всему миру, что беспрепятственность исповедания веры в Советском Союзе является основной идеей перестройки). Встреча с иерархами предопределила дальнейший путь оживления духовной жизни общества.

29 апреля 1988 года М. С. Горбачёв принял в Кремле в Екатерининском зале Патриарха Московского и всея Руси Пимена и членов Священного Синода Русской Православной Церкви: митрополитов Киевского и Галицкого Филарета, Ленинградского и Новгородского Алексия, Крутицкого и Коломенского Ювеналия, Ростовского и Новочеркасского Владимира, Минского и Белорусского Филарета. Как следствие, после этой встречи наступил новый этап церковно-государственных отношений, церкви стали повсеместно возвращать отнятые у неё храмы и монастыри.

С 6 по 9 июня 1988 года в Троице-Сергиевой Лавре, в Трапезном храме Поместный собор Русской Православной церкви спустя семнадцать лет отменяет своё же решение, представленное Священным Синодом от 18 июля 1961 года, об отстранении священнослужителей от финансово-хозяйственной деятельности в приходе, мотивируя это решение необходимостью сосредоточить свои заботы на духовном руководстве. Таким образом, с июня 1988 года церковь получает возможность расширения своей деятельности в различных сферах: просветительской, издательской, миссионерской, благотворительной и т. д.

Видя и слыша всё это, люди всё ещё спокойно относились к происходящим событиям в стране, зная, что на страже государства стоят опытные руководители и политики, пусть и «застойного» периода. И какие бы реформы их ни касались, государственность как основа будет незыблемой всегда. СССР – это мировая держава! И этим всё сказано. «Пусть потусит народ», – говорили некоторые ответственные руководители страны. «Пускай народ высказывается, от этого ни от кого не убудет, на то она и перестройка, чтобы люди говорили. Пришло время, чтобы рассеять искры удушливого пустословия прошлых лет, услышать голоса тех, кто активно призывает к лучшей жизни», – говорили дружно другие. Но информации было настолько много, что людям трудно было во всём разобраться. Неразбериха подталкивала их к некой убеждённости, что они делают святое, важное дело. Люди были просто одержимы новыми перестроечными проектами, то и дело повторяя слова известной песни: «Нет-нет-нет-нет, мы хотим сегодня, нет-нет-нет-нет, мы хотим сейчас».

Но, как говорится, были и другие точки зрения. Не только люди старшего поколения, но и молодые были крайне недовольны существующим порядком дел, зная, что такие проекты не делаются быстро, не принимаются впопыхах, без должных знаний и продумывания последствий, что скороспелость мыслей и идей Горбачёва к хорошему не приведёт. Они говорили даже о том, что советские люди – это особый многонациональный мир со своей собственной логикой развития, культурой, системой морально-нравственных ценностей, и что нельзя вот так в один «присест» всё ломать и крушить, более того – внедрять в жизнь новые, никому не понятные «хозяйственные» механизмы. Не лучше ли было сначала провести перестройку в самом ЦК, где разложение верхов привело к тому, что крупные партийные руководители погрязли в коррупции, взятках, приписках, потеряли всякую порядочность и нравственную чистоту? Затем накормить людей, одеть их, обуть, а уж затем браться за преобразование страны. В это время появилась даже такая песня:

Перестройка – важный фактор.
Вначале – грохнулся реактор.
Утопили пароход[3],
Пропустили самолёт[4],
Наркоманов развели,
СПИД в Россию завезли.

Песня, как говорится, песней, но из неё слов не выкинешь. К сожалению, власть слышала в это время только себя.

На фоне начатых Горбачёвым реформ многих начал волновать тот факт, что страну, как и предыдущие два года, продолжали по-прежнему лихорадить множественные митинги, аварии и катастрофы, не только нарушая стабильность, но и разрушая экономическую и демографическую целостность государства.

Каждый день в разных концах страны погибали сотни людей, но это мало кого волновало. Страна продолжала гудеть как улей, и конца этому было не видно. Все сосредоточились на общественно-политическом процессе, обозначенном Горбачёвым ещё в марте 1986 года на XXVII съезде КПСС, где был выбран курс на «совершенствование социализма», на его словах, сказанных в мае этого же года во время встречи с партактивом Ленинградского горкома КПСС: «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться, всем!» С того самого момента эти его слова стали для всех советских людей своеобразным лозунгом новой эпохи, хотя мало кто понимал, что же было заложено в этих «таинственных» словах, да и не хотел народ этого понимать, поскольку все устали за многие десятилетия от прежнего полуголодного существования, всем хотелось нормальной человеческой жизни: трудиться, радоваться жизни, растить детей – одним словом, горячо любить свою родину, и ради этого они готовы были слушать хоть чёрта, хоть дьявола. Более того, они готовы были идти маршем в любую неизвестность, лишь бы избавиться от «тяжёлого груза», что калечил и убивал народ на протяжении многих десятилетий. На большее никто не рассчитывал. К тому же, как считали люди, избавиться от предрассудков не так-то и сложно. Достаточно только захотеть – и всего можно добиться. Главное в этом деле – отсечь всё лишнее и ненужное, оставив лишь то, что могло бы удовлетворять и давать наслаждение. В словах Горбачёва народ не только услышал роскошь разномыслия, но и почувствовал некое просветление, то, о чём он даже и не мечтал. Модные слова «ускорение», «перестройка» всем пришлись по душе. Не обладая действительными знаниями и способностью к анализу экономической и политической ситуации в стране, отказываясь понять, во что всё это может вылиться, народ смело подхватил новую идею. И не просто подхватил: чувствуя свободу, всем захотелось вдруг парить и летать, как Икару на крыльях, сделанных из перьев и скреплённых воском строителем и художником Дедалом. Он надеялся решить свою жизненную проблему попыткой вырваться на свободу, улететь от трудностей, но Солнце растопило воск на крыльях у слишком высоко поднявшегося в небо юноши, и он упал, разбившись о землю.

Михаил Горбачёв, видя настроение людей, ликовал, всячески подыгрывая народу. Причём настолько ликовал, насколько позволяла ему его харизма, заводя людей, на примере интеллигенции, «под волшебную флейту перестройки» всё глубже и глубже в болото реформ. Люди и духом не ведали, что декларированные реформы генсека – это придуманные «на ходу» декларации, а проще говоря, мины замедленного действия.

Ключевым моментом для этого явления послужило не только падение цен на нефть, но и общее положение дел в стране: ликвидация последствий чернобыльской аварии, землетрясения в Армении, увеличение капиталовложений в машиностроение, потери бюджета из-за снижения торговли алкоголем, падение производства в ряде отраслей народного хозяйства, вывод войск из Афганистана и т. д. Всё это так или иначе привело к резкому и значительному падению производства, а нехватка валюты привела к сокращению закупок товаров народного потребления за рубежом.

Таким образом, возникла угроза срыва курса на ускорение. Руководством страны было принято решение перейти к частичным принципам экономической реформы 1965 г., где особая роль отводилась прибыли в условиях планового хозяйства как главному средству достижения ускорения. Горбачёв был уверен: единственным путём исправления ситуации в экономике является не плановый путь, а путь рыночных отношений.

На фоне полной неразберихи и метания руководства из стороны в сторону государственный аппарат без должных знаний и продуманных действий принимает совершенно непродуманные законы, в том числе: закон о государственном предприятии, дающий возможность трудовым коллективам работать в условиях, в каких они никогда не работали (полного хозрасчёта, самофинансирования и самоуправления); закон о кооперации, который способствовал развитию не только спекуляции, но и продаже товаров по коммерческим ценам и рэкету; закон о банкротстве убыточных предприятий (тридцать процентов предприятий в один миг становятся убыточными); инвестиции в основные фонды направляются в накопительные, что создаёт прецедент для личного обогащения и обвал потребительского рынка; приватизация банков; создание из министерств концернов со статусом акционерных обществ, и т. д и т. п. Одним словом, с чьей-то подачи страна начала погружаться с космической скоростью в хаос, рождая преступление за преступлением.

Горбачёв, играя роль неутомимого борца за «справедливость, свободу, независимость и мир во всём мире», видел, что желание у народа к реформам не ослабевает, а напротив, они ждут перемен. А если так, то он был уверен, что рабочий класс, крестьянство и интеллигенция проявят присущие им высокие нравственные качества: патриотизм, выдержку, трудолюбие и веру в будущее, чтобы сделать новый шаг по пути преобразования общества. Казалось, дорогу осилит идущий… но, как это ни странно, люди оказались не готовы к таким переменам, к такому «хозяйствованию», к таким законам, указам и прочим распоряжениям. И это внесло полный диссонанс в реализацию намеченных планов. А всё потому, что эта мера была половинчатой: предоставление предприятиям финансовых ресурсов не было дополнено многими составляющими, что могло бы обеспечить их трудовую деятельность в полной мере. В первую очередь это касалось отсутствия знаний принципов хозрасчёта в масштабах предприятия, цеха, участка, бригады, рабочего места, одним словом – правовых норм. Из чего складывается прибыль, что такое противозатратный механизм, как достигается экономия материальных и трудовых ресурсов и т. д. – всего не перечесть. К этому следует добавить ещё один важнейший фактор, который говорил о половинчатых мерах: все материально-технические ресурсы по-прежнему распределялись отраслевыми министерствами, которые не спешили жить по-новому. Именно их централизованное распределение было источником власти среднего слоя управления – министерств и ведомств, и они не желали с этим расставаться, диктуя свои правила «игры». В результате единственным направлением использования предприятиями финансовых средств стало стимулирование работников. Хотя, конечно, большая часть средств стала оседать в карманах руководителей. Почувствовав запах денег, в этой «экономической» неразберихе к руководству предприятиями стали стремиться всё больше малоопытные руководители, а то и вовсе случайные люди, так называемые «правильные» пацаны, а проще говоря – преступники разных мастей. Подкуп, захват, запугивание, похищения и другие противоправные формы сделали своё дело: с руководящих должностей уходили грамотные руководители, десятилетиями нарабатывавшие свой опыт, прошедшие путь от рядовых инженеров до директоров крупных предприятий союзного значения. Конечно, были и такие специалисты, кто получил, так сказать, вотум доверия в своих коллективах как хорошие, добросовестные люди, но они не имели, к сожалению, навыков руководящей работы. И хотя мотивация Горбачёва была им понятна, не понятна была всё же суть самой перестройки. Как итог, руководители, а значит, и трудовые коллективы, начали сталкиваться с проблемами, которых стало возникать всё больше и больше с каждым днём. А мерилом всех дел, конечно, была зарплата: конец месяца ещё никто не отменял. Получилось следующее: до перестройки люди получали зарплату стабильно и значительно больше, а в перестройку – почему-то меньше и не стабильно. Этот факт заставлял людей задумываться о том, что что-то тут не так. К тому же люди были не удовлетворены тем, как работают партийные, советские и хозяйственные органы, для которых, можно подумать, действует на местах какая-то своя «конституция», своя «перестройка», свои «основные законы» и которые ничего не хотят менять, находясь у реальных рычагов власти на местах. Одним словом, «период жизни» советских людей начало вытеснять время выживания, сомнений и размышлений. Что-то в этой «системе» работало не так, а главное, кому-то это было выгодно. Но кому, если государственный человек в их понимании должен более других сограждан быть воодушевлён, движим и руководствован любовью к Отечеству?

Прошедшая 28 июня 1988 года в Москве XIX конференция КПСС, на которой был поставлен вопрос о необходимости реформы политической системы, провозгласила «гласность» как основной лейтмотив духовной и политической жизни страны. Хотя первоначальное звучание политика гласности приобрела ещё после январского (1987) Пленума ЦК КПСС.

Помимо модернизации политической системы, изменения коснулись также хозяйственных и социальных механизмов в новой стратегии Горбачёва. Особое значение уделялось кадровой политике, суть которой выражалась не только в борьбе с негативными явлениями в партийно-государственном аппарате (коррупцией, взяточничеством и другими негативными явлениями), но и в устранении политических противников. Одним словом, советская империя всё ещё была сильна и «дружна», а значит, не вызывала, как казалось всем, особой обеспокоенности в государстве.

Глава IV

Первые дни ноября в Красноярске-26 выдались достаточно прохладными. Выпавший снег запорошил всё вокруг. Он лежал повсюду белыми хлопьями, накрыв, как пуховым одеялом, разноцветную палитру осенней листвы, утомлённую холодными ветрами и осенней слякотью. К полудню сквозь серые, мчащиеся в неизвестность облака показывалось солнце, оживляя всё вокруг. Воробьи-задиры, как хозяева, встречали прохладные дни неугомонным чириканьем и дружной потасовкой, находя для себя в этом занятии что-то особенное и полезное – не то развлечение, не то особый способ доказать своё превосходство. Иногда были заметны в перелётах и таёжные птицы – клёсты и снегири (их можно было узнать по щебетанию и яркой окраске), но их не интересовал ни город, ни люди, а только те места, где можно поживиться.

Колючий ветерок, налетевший с северо-запада, словно чему-то радуясь, игриво наполнял всё вокруг не только фитонцидами от хвойных деревьев – сосен, елей, пихты, кедра, лиственницы, что росли в городе повсюду, – но и спокойствием, и умиротворением, уносящим сознание любого человека в мир душевного покоя, гармонии и благодати.

Садясь на утреннюю электричку, что отправлялась на горно-химический комбинат, Егор испытывал невероятный подъём сил, словно он находился под воздействием какого-то невидимого гипноза, благодаря которому, как ему казалось, он уносился в мир изменённого сознания, где ничто не могло его беспокоить и волновать. В какой-то момент, возможно, именно от этого чувства у него даже закружилась голова. Но не так, чтобы очень сильно, вызывая, например, дезориентацию или ложное ощущение подвижности предметов относительно него самого, как это бывает в таком случае или при ряде самых разнообразных заболеваний, нет. Просто, сидя в электричке, ему не хотелось оказывать никакого действия, никакого сопротивления, даже думать, словно он был наполнен каким-то особым умиротворением, уносящим его в мир душевного покоя, гармонии и благодати. Правда, в какие-то минуты, он всё же возвращался к реальной жизни и думал о времени, о том, что оно не просто шло, а летело как птица, принося с собой не только радости, но и огорчения.

Принять факт того, что он со своей семьёй вот уже два года и четыре месяца как жил не в украинском городе Припяти, где они были счастливы по-своему, а в Красноярском крае, в таёжном сибирском городе, обнесённом по всему периметру в несколько рядов стальной колючей проволокой, он никак не мог. Если бы ему раньше кто-то сказал про такое увещевание, то он принял бы это за шутку, а человека – за сумасшедшего, не иначе, стараясь в дальнейшем держаться от него как можно подальше. Но, видимо, жизнь такова, что нельзя избежать неизбежного, если, конечно согласиться с этой философской истиной, а не согласиться с ней, получается, нельзя. «Как бы там ни было, – рассуждал Егор, думая об этом случае, – а от судьбы, видимо, не убежишь. Приходится считаться со всем, что она преподносит. Как бы там ни было, жизнь продолжается, а это значит, что она даёт не просто надежду, а нечто большее. В конце концов жизнь ведь – не цель, а дорога… и у каждого человека она своя, вот и нужно принимать это как должное».

Сидя в электричке, которая находилась за тысячи километров от Чернобыльской АЭС, Егор вспоминал о коллективе, о людях, с которыми проработал много лет. Эти воспоминания вызывали у него неимоверную боль и тоску. По-другому он не мыслил: слишком многое было связано со станцией, городом, где они не только жили и работали, но и дружили, любили, растили детей, прикасаясь к высшим ценностям человеческого бытия. Несмотря на прошедшее время, которое, казалось бы, способно излечить и расставить всё по местам, его всё ещё преследовало какое-то чувство вины за то, что случилось в те ночные часы 26 апреля 1986 года. Хотя, конечно, он прекрасно понимал, что его вины нет. Как понимал и то, что это не трагическая случайность и не стечение ошибок персонала, а нечто другое. И вот это «нечто другое» он связывал с той самой неотвратимостью, с которой атомная энергетика шла к одной из крупнейших катастроф в своей истории. И хотя это было его предположением, внутренняя душевная боль не могла смириться с такой установкой. Периодически эта боль выносила ему свой вердикт, который был основан на общей ответственности. Ибо он прекрасно понимал, что само слово «ответственность» есть отношение зависимости человека от чего-то, воспринимаемого им в качестве определяющего основания для принятия решений и совершения действий, прямо или косвенно направленных на сохранение иного или содействуя ему. Одним словом, его мучила некая мысль, что он всё же был той «маленькой пружинкой» большого механизма, который не сработал в нужный момент, причинив неисчислимые беды и горе тысячам людей. И вот эта мысль его очень сильно мучила, причём так, что он ничего не мог с собой поделать, уж слишком навязчивой она была. Он понимал, что с этим «грузом» ему нужно будет продолжать жить, как бы тяжело ему ни было, но жизнь есть жизнь, от нее не спрячешься ни за каким забором, каким бы высоким он ни казался. «Человек, к великому сожалению, – размышлял он, думая об этом случае, – да что там человек – человечество, о многом не задумывается, когда многое делает “добровольно”. Оно думает, что живёт вечность, а оно живёт всего лишь мгновение, если сравнивать, конечно, с космическим измерением. Прозревать и оценивать происходящее оно начинает только тогда, когда наступает час “х”, но бывает уже поздно разбираться приходиться на “развалинах” жизненных явлений».

Работая ведущим инженером на ГХК по управлению турбиной ядерного реактора, Егор по-новому оценивал происходящее, сравнивая специалистов Чернобыльской АЭС со специалистами ГХК – этого, по сути, уникального военного объекта, равных которому не было, как ему казалось, на всей Земле. Он никак не мог понять, как можно в гранитной горе построить такой огромный сверхсекретный атомный «центр». Такое он не мог себе представить даже мысленно. «Ну как можно взять три атомных реактора, вес которых достигал десятки тысяч тонн, – рассуждал он, – и непонятно каким образом переместить внутрь горы, окружив их при этом двухсотметровым гранитным слоем, способным выдержать любой ядерный удар? Нет, конечно, с одной стороны, я всё понимаю: монтаж отдельными блоками, частями, механизмами, а с другой стороны, не понимаю, ведь есть вещи сверхсложные, не зависящие от силы и воли человека. Про такое можно подумать, сочинить, как некую фантастическую “историю”, но осуществить в реальности – нет, этого я представить не могу».

Видя своими глазами это инженерное чудо, в какой-то момент Сомов подумал вот о чём: «Как же нужно было бояться потенциального противника, чтобы вот так глубоко спрятать под землю атомное производство? Неужели в этом была такая необходимость? Ведь на это ушли немыслимые средства, не говоря уже об использовании невероятного количества рабочих, пусть даже и заключённых?! Это же бесчеловечно. В то время как на всех действующих АЭС нет элементарных приборов, чтобы измерить радиацию, нет робототехники, чтобы хоть как-то обеспечить безопасность людей при сложных технологических авариях (а они бывают очень часто), а тут такое, что не поддаётся здравому смыслу. Конечно, хорошо, когда такое есть, но всё должно быть в меру, в гармонии с окружающим миром. Тем более что опыт строительства наземных ядерных центров в СССР давно уже имелся, и это не было ни для кого секретом. (Было уже построено и введено в действие одиннадцать промышленных реакторов: шесть – на территории ПО “Маяк” в Челябинской области и пять – в Томске-7.) Почему же мы всех так боимся, возводя такие неоправданные ничем объекты? Кого мы обманываем? Кому мы всё время лжём и лжём, причём без всякого просвета? А ведь себе и лжём, себя и обманываем», – мысленно отвечал он себе на все поставленные собою же вопросы.

На фоне такого эмоционального рассуждения ему даже захотелось мысленно унестись в далёкие пятидесятые годы, чтобы не только увидеть этих людей, принимавших такие решения, но и понять их мировоззрение, понять метафизику их морали, докопаться, что называется, до истины и узнать, кем на самом деле были все эти люди. Не осуждать их, не порицать, а просто посмотреть на них в том «реальном» времени и спросить, почему они были единодушны, принимая настойчиво, убеждённо и безоговорочно – без всяких сомнений – судьбоносные решения, граничащие с беспощадностью. Ведь даже религия ищет опору в сомнениях, владеющих человеком. Но ничего подобного он сделать, конечно, не мог, поскольку его разум был слишком слаб, чтобы не только всё это понять, но и ощутить дух того времени. Однако он всё равно продолжал анализировать эту тему, поскольку она никак не выходила из его головы. В какой-то момент он услышал свой внутренний голос, который говорил ему о том, что иногда мужчины делают совершенно непредсказуемые вещи, в которых нет никакой логики, и что со временем они жалеют о принятых решениях, но бывает уже поздно что-либо изменить. Многие их дела – это сплошная драма.

Уже с первых дней пребывания на ГХК Егор начал познавать новые истины, о которых даже не подозревал, настолько разнилась атомная отрасль гражданская и военная. Конечно, комбинат не был в прямом смысле военным объектом, но дисциплина была строгая, под стать военной, а значит, и требования к технике безопасности были значительно выше, чем на Чернобыльской АЭС. По этому поводу он часто задавал себе вопрос: «Почему люди так безответственны, будучи свободными от всяких понуждений? Почему их надо обязательно заставлять, направлять, ограничивать, ведь мы же называем себя разумными людьми, нацией, а получается всё наоборот. Хотя прекрасно знаем, что безответственное отношение обязательно породит трагедию – это как дважды два четыре, аксиома, поскольку “ошибка” всегда идёт следом за нерадивостью и невнимательностью. Она высматривает слабое звено и тут же вступает в свои “права” – это ли не знать. Причём об этом знает не только квалифицированный инженер, но и каждый вышестоящий руководитель, а уж в атомной промышленности и подавно. Какие-то силы всё же заставляют людей относиться к делу спустя рукава, слагая с себя все полномочия за судьбы сограждан, страны и даже мира. Хотя, по определению, они должны заниматься тем, что им вменили на уровне должностных инструкций», – рассуждал он. И это «сравнение» не давало ему покоя, так как он всегда думал, что работает на лучшей станции (им это внушали каждый день), а оказалось, что всё это не так, оказалось, что за «словами и рекордами» вышестоящего руководства таилась полная безответственность, приведшая к катастрофическим последствиям. «Видимо, сколько существует человечество, – с сожалением подумал он, – столько будут говорить и о человеческой безответственности, которая, к сожалению, не исчезнет никогда. Во всяком случае этот факт остаётся неизменным, а это значит, что человечество решительно занимается самоуничтожением, словно оно устало от этой жизни, отнимая будущее у всех поколений, не имея на то никакого права – ни морального, ни юридического. Будто эта земля, со всеми её недрами и богатствами досталась только одному нынешнему поколению».

Из тридцати километров пути, что приходилось проезжать, пять километров проходили под землей. Въезжая с открытого пространства прямо в гору, электричка ехала то медленно, то вновь набирала скорость – и так до конечного пункта назначения. Первые месяцы Егор никак не мог привыкнуть к этому виду транспорта, хотя казалось, что это обычное дело. Суть такого не «привыкания» заключалась в том, что при подъезде к комбинату он ощущал какое-то непонятное беспокойство. Это не было страхом или какой-то боязнью, а было именно беспокойством, причём на уровне подсознания, или, как его ещё назвал Юнг[5], «этого скопища пороков», куда отправляются до лучших времён все, с точки зрения человеческого сознания, не прошедшие идентификацию мысли.

Суть в том, что со временем всё, что попало в подсознательную область, постоянно стремится вырваться наружу, реализоваться тем или иным способом, вызывая у человека различные состояния. Человеческий ум в той или иной степени всячески сдерживает проявления подсознания, но иногда оно бывает сильнее, доводя человека до некой крайности, а проще говоря – до болезни. Такой «крайности», конечно, не было, но Егор реально ощущал какое-то внешнее воздействие, присутствие чего-то или кого-то, сам того не понимая. Причём это воздействие было достаточно «частым гостем» в его сознании, а не так чтобы эпизодически. Вначале он не придавал этому «факту» особого значения, считая, что это банальная усталость, когда нет сил на какие-то дела и прочее, а они (впрочем, как и всё остальное) требуют внимания и выполнения. От этого никуда не деться. Но в определённый момент он понял, что это смахивает уже на какой-то психологический «синдром», которому он никак не мог найти объяснение. Причём в этом «деле», как оказалось, он был не единственной «жертвой». Многие работники комбината постоянно испытывали что-то подобное. Пытаясь найти этому «явлению» хоть какое-то объяснение, он долго размышлял на эту тему, даже обращался к научным источникам, но к какому-то определённому выводу так и не пришёл, остановившись всё же на природных явлениях, граничащих с физиологией человека, и решив, что со временем, по мере привыкания, всё это пройдёт. Но однажды на работе в разговоре (не помня уже при каких обстоятельствах) Егор поделился этой проблемой со своим коллегой Александром Коноваленко. И тот рассказал ему престранные вещи, связанные с психофизическими, а проще говоря, с аномальными явлениями. Егор хоть и слушал Александра, но верить в эту бездоказательную «базу» ему не хотелось, при всём уважении к нему. Хотя, что говорить, он был не только грамотным инженером, но и хорошим, порядочным человеком, пользующимся большим уважением в коллективе. Егор даже многому у него учился, но это касалось, правда, только работы. Каких-то подробностей о нём Егор не знал, да и не пытался этого делать, поскольку всякая информация о сотрудниках была засекречена. А выуживать, что да как, было неловко. Мало ли что могли при этом подумать. А интересоваться, что называется, из первых уст Егору было не совсем удобно, поскольку тёплых дружеских отношений у них не было.

Единственное, что он знал, так это то, что Александр был старше него на семь лет; помнил ещё кое-что, по мелочам… Этот их разговор Егор почему-то часто вспоминал. Хотя прошло уже достаточно много времени. Вот и на этот раз, сидя в электричке, он вновь прокручивал в голове то, о чём они говорили:

– Не бери в голову, – по-дружески, рассудительно говорил Александр, – в этом вопросе, знаешь, не ты первый, не ты последний. Тут у многих такое бывает – физика, знаешь ли, аномальные участки. Короче, если наблюдается высокий уровень естественного электромагнитного излучения, то возникают всякие отклонения.

Рассуждая, Александр то и дело жестикулировал руками. Ростом выше среднего, с чёрными как смола волосами, он не прятал при этом свои глаза и не уводил их в сторону, этим он словно «прожигал» собеседника, заставляя если не воспринимать его слова, то хотя бы внимательно слушать, что, в общем-то, было делом приятным, тем более что правильные черты лица придавали ему вид чрезвычайно интересного и добродушного человека. От такого человека не хотелось уходить, его хотелось слушать.

Егор внимательно слушал своего собеседника, но не всё принимал за истину, так как все его слова были лишь предположением. И тем не менее, не навязывая своих взглядов, он постарался взглянуть на проблему его глазами.

– Неужели здесь могут быть магнитные и гравитационные аномалии?

– А почему нет, – ответил Александр, – Сибирь – это центр мира! Можно сказать, «Ноев ковчег», который не только хранит цивилизацию, но и спасает её в трудные времена. Здесь под землёй может находиться всё что угодно, то, о чём люди даже не подозревают. Так что золотой век начнёт отсчёт именно отсюда.

– Очень трудно во всё это поверить.

– Согласен. В этот мир нужно окунуться с головой… Дело в том, что человечество ещё слишком далеко от того, чтобы всё это понимать, но это полбеды. Настоящая беда заключается в другом.

– В чём же?

– В том, что мы, люди, многое не хотим понять и принять.

– В смысле?

– Ты знаешь, кто всё это строил? – спросил Александр, кинув взгляд в сторону ГХК.

– Знаю, конечно, это ведь не секрет.

– Конечно, не секрет. «Секрет» в другом, и заключается он в том, что при строительстве этого объекта погибло и умерло от болезней довольно много заключённых, поэтому, в какую сторону ни пойди – везде кладбища.

– И что?

– А то, что людей предавали земле без всяких правил.

– В смысле?

– Бросили в яму, поставили табличку с номером – вот и все «похороны».

Услышав такое, Егор хорошо помнил, что ему стало как-то не по себе, поскольку он услышал то, на что у него не было ответа. Конечно, поверить в это было сложно, но и не верить человеку, которого он близко знал, было нельзя. Раскидываться такими словами Александр не стал бы, это точно. В этот момент ему почему-то захотелось свернуться клубочком и укрыться в своём обывательском благополучии, если можно так сказать, настолько было ему неловко, некомфортно в эти минуты за себя, за людей, за общество, в котором он жил. «Если такое происходит в обществе, – подумал он в тот момент, то это значит, что мы превратились в глину, которая высохла и затвердела».

– Они не похоронены, а «захоронены», – услышал он слова Александра словно из какого-то другого, потустороннего мира, – а это, как ты знаешь, два разных случая.

– Ты знаешь, я никогда не задумывался над тем, что сейчас услышал от тебя, мне даже как-то не по себе…

– А я скажу, почему у тебя такие ощущения.

– Почему?

– Потому что ты никогда не задумывался над этим – ведь так?

– Ну да.

– И многие не задумываются.

– А может, и не надо думать и говорить о таких вещах?

– Правильно, зачем думать живым о мёртвых, а ведь похороны обладают глубоким мистическим смыслом. И это не просто слова. Не зря ведь все народы мира придерживаются этих ритуалов. По христианскому обычаю, когда человека хоронят, то его тело предают земле, а проще говоря – «запечатывают», по всем обычаям предков, и всё ради того, чтобы его душа обрела спокойствие. А захоронение – это погребение без всяких правил. Душа этих людей остаётся в физическом теле, а это уже аномалия…

– Подожди, ты хочешь сказать, что вокруг нас – духи…

– Не просто духи, а отрицательная энергия. Так вот, духи умерших, но не погребённых по всем правилам людей, «свободны» в полном смысле этого слова, – он развёл руками. – Обладая отрицательной энергией, они «гуляют» сами по себе, мечутся, ищут себе место, куда бы прибиться, вот люди и ощущают это «присутствие».

– Да, но почему именно мы?

– Не знаю. Возможно, идёт какое-то взаимодействие, когда мысли или импульсы захороненного человека настроены на тот же волновой диапазон, что и у нас, а может, и наоборот.

– Что именно?

– Родственные связи. «Настройка», как я уже сказал, на один и тот же волновой диапазон. Ты можешь чувствовать близкого тебе по крови человека, пусть даже и умершего.

– Ну это не секрет.

– Вот я и говорю про это. Одним словом, здесь может быть очень много всяких факторов. Опасность заключается в том, – продолжал Александр, – что чужеродная энергия, то есть энергия чужой индивидуальности, может внедриться в сферу сознания любого человека, причём вопреки нашей собственной энергии.

– И что будет?

– Не знаю. Возможно, что мы уже не сможем себя контролировать, стать хозяевами своей судьбы, или ещё что-то в этом роде. Могу сказать только одно: хорошего тут мало.

Помимо того, что Александр говорил интересные вещи, Егор прекрасно знал, что любое физическое тело находится в окружении физического мира, который населяют не только живые существа, но и умершие. И что они действительно могут взаимодействовать в мире лучевой материи – это всё уже давно описано в книгах, но он никогда не думал, что в далёкой Сибири столкнётся с такой «правдой» жизни. Подумал он и о словах Александра, сказавшего: «Ты можешь чувствовать близкого тебе по крови человека». От этих слов как будто что-то резануло внутри. Но кого? И тут он почему-то сразу вспомнил про своего деда, арестованного, кажется, в 1949 году, как рассказывал отец, когда он был уже взрослым. А вот за что и почему – не говорил. Всякий разговор на эту тему тут же пресекался. Как ему казалось, отец и сам не знал ничего толком, хотя ему было на тот момент уже четырнадцать лет. Единственное, что он узнал от отца, так это то, что его дед, Сомов Николай Егорович, прошёл всю войну, имел награды, был дважды ранен. А вот после ареста деда уж никто не видел. Во всяком случае это всё, что он знал о нём.

– Короче, я тебе ничего не говорил, понял? – проговорил чуть слышно Александр, толкнув его в плечо. – А то могут быть проблемы и у тебя, и у меня. Дело нешуточное. Понял, Егор?

– Конечно, понял. Как не понять, – ответил он, с трудом возвращаясь от воспоминаний…

Егор хорошо помнил, как после этих слов Коноваленко спросил:

– С тобой всё нормально?

– Всё нормально, просто задумался, извини. Про первый «фактор» мне всё понятно, а второй?

– Второй, второй… ах да!

Тут Александр замешкался, словно что-то вспоминая…

– А – второй! Так это самовнушение.

– Самовнушение?

– Странного здесь ничего нет: новая обстановка, новые люди – всё происходит на уровне подсознания. Ты можешь и не заметить, как собственные мысли повлияют на твоё поведение и настроение. Мало того, будут управлять твоими эмоциями, ощущениями и даже реакцией, – проговорил быстро Коноваленко.

– Ну ты даёшь! Рассуждаешь как настоящий психолог…

– Да какой там психолог, не смеши. В каждом учебнике написано. А что, разве с вами не вели беседу психологи на АЭС?

– Да вроде нет.

– Понятно. Совет тут один.

– Какой?

– Когда тебе что-то мешает, меньше всего употребляй слово «нет». Этим словом ты провоцируешь энергетические колебания. К примеру, если ты голоден и тебе предлагают поесть, а ты говоришь «нет», находя при этом уважительную причину (допустим, плохо себя чувствуешь), то у тебя, как минимум, закружится голова. А ты должен всего лишь поблагодарить, сказав, что ты не голоден, вот и всё. Ты как чувствовал себя хорошо, так и будешь чувствовать. И второе: не ставь перед собой цели, думая в этот момент о своих ощущениях, в противном случае ты себя запрограммируешь. Отсюда, возможно, и все твои внешние явления. Одним словом, все наши проблемы – от нашего же невежества. Человек – это такая натура, которая вбирает в себя, как лакмусовая бумажка, все «грани» земной жизни, причём не самые лучшие. А если сказать честно, то «впитывает» больше плохого, чем хорошего. Потому что мозг человека недостаточно вырабатывает собственной живой энергии, чтобы не только защититься, но и отсеять всё ненужное, что к нам липнет, а «липнет» к нам ой как много. Такие вот дела.

– Ну ты даёшь! Целая лекция…

– Да какая лекция – это простые азы нашего сознания. Просто мы не хотим этого понять и принять по той простой причине, что, касаясь их, мы, тем самым, должны становиться лучше, воспитывая в себе всепрощение, умение изгонять из себя гнев, раздражение, желание клеветать, злословить, а человеку делать этого не хочется. Напротив, он избегает всего, что заставляет его задуматься, чтобы остаться тем земным существом, каким он является на самом деле.

– Зверем?

– Запомни, Егор: это сказал ты, а не я.

После этих слов Александр заулыбался и, немного помолчав, произнёс:

– Приспосабливаясь к этому миру, человеку так легче жить – вернее, выжить. Понятно?

– Понятно.

– Ладно, давай лучше о тебе, что касается твоей темы. Есть, конечно, ещё легенда…

– Легенда? Что за легенда?

– Да всё из той же «оперы».

– А всё же?

– Будто в Атамановском хребте, – начал свой рассказ Коноваленко, – при проведении взрывных работ нашли какие-то уникальные артефакты, побеспокоив тем самым души древних цивилизаций, вот они и не могут успокоиться, наводя на людей страх и прочее.

– Что за артефакты?

– Да кто их знает. Я слышал, что руководство решило всё уничтожить, а всех, кто «это» видел, предупредили о неразглашении, взяв подписку.

– Интересно!

– Вот и я говорю. – И, помолчав, Александр тут же добавил: – А что ты думаешь по этому поводу?

– Даже не знаю, что и сказать. Если это легенда, то она вполне могла быть, ведь все легенды, как правило, основаны на реальных событиях.

– Вот и я про то же, – согласился Александр.

– Да, но полностью достоверными историческими свидетельствами они не являются. А что, здесь существовали древние цивилизации?

– Они не просто существовали, они здесь ещё и жили. Это были могущественные цивилизации, сюда прилетали пришельцы из космоса, здесь строились невероятные по масштабам сооружения. Легенды рассказывают о множестве подземных городов, причём гигантских масштабов, что стоят по всему периметру Северного Ледовитого океана начиная от Енисея и кончая Чукоткой. В горах найдены тысячи пещер, тысячи гигантских стволов, сделанных искусственно, они обложены камнем и уходят в неописуемые глубины.

– А зачем нужны были такие подземные города?

– Не знаю, возможно, для использования их в качестве убежища на случай глобального природного катаклизма или мировой войны с применением разрушительного оружия массового уничтожения людей. У нас же вот тоже построили…

Посмотрев друг на друга, они рассмеялись.

– А что, – с некоторой иронией проговорил Александр, – через тысячу лет ГХК примут за какой-нибудь доисторический город и будут говорить о нас как о высшей цивилизации.

– Да, это точно: что-что, а копать мы умеем, этому нас учить не нужно.

– Многие учёные утверждают, – продолжал Александр, – что если растопить льды Севера, то неминуемо откроются остатки городов предыдущей арктической цивилизации, сохранившиеся подо льдом во всей своей первозданности.

– Их, города, наверное, тоже заключённые строили?

– Кто их знает. Во всяком случае сегодня мы можем говорить о тайнах древней истории Сибири, которые, кстати, могут в корне изменить наши представления о развитии земной цивилизации, вот только этого мы не хотим.

– Почему ты так думаешь?

– Да это не я так думаю, а наши власти, – как бы, уточняя, проговорил Александр, – они хотят, чтобы вся наша история начиналась с семнадцатого года…

– Ну не скажи.

– Да что «не скажи». Всё переврали, всё переписали, не знаешь, чему и верить. Причём продолжают в том же духе. Ты посмотри, что пишут сегодня в «толстых» журналах, – жить не хочется. Сплошная «дрессированная литература», а проще говоря, западный диктат. Эти «деятели» выльют сейчас на нас ведро грязи, а потом спрячутся где-нибудь, сказав: «А вы знаете, мы ничего не писали, это всё они, капиталисты проклятые…» – вот ведь как получится, а нам ведь жить в этой стране, растить детей. Кстати это один из видов отрицательных энергий, причём наиболее сильный, который является открывающим ключиком к двери нашего сверхсознания, чтобы впустить туда излучение, которое разрушает нас, делая человека растением. А ведь всё должно быть, наверное, по-другому.

– Как?

– Я не знаю, как, но я точно знаю, что я не должен проводить свою жизнь на глубине двести метров в этой «пещере», как крот. Скажи, Егор, зачем было всё это делать, если вокруг нищета, причём такая, что сердце кровью обливается. Ты посмотри, что получается: мы тут с «мирным атомом» играемся, а вокруг в близлежащих к городу деревнях нет ни света, ни воды. Про газ я уже молчу. Люди до сих пор, как сто лет назад, воду на коромыслах носят. Ни дорог тебе, ни жилья, ни продуктов – всё как в прорву. Зачем нам такой «мирный атом»?

– Ну ты даёшь! Спросил бы что попроще.

После этих слов, Егор хорошо помнил, что окунулся опять в воспоминания, но тут же «вернулся» к разговору, подумав: «Видимо, у человека накипело, если он так говорит».

– Пойми, тут действует простая логика, – продолжал Александр, но уже не так эмоционально, а более сдержанно. – Нам нужно не разрушать, не загонять людей на двести метров под землю, а создавать, свидетельствовать о культурной полноценности нации. У нас что – земли мало? Одним словом, то, что сейчас делается, – ужас. Тем более что…

На этих словах Коноваленко замялся, размахивая руками, видимо, подбирая слова.

– Что тем более?

– Я хотел сказать, что любой «толстый» журнал – это своего рода экспертная инстанция, законодатель мод, если хочешь. А тут, читая, не поймёшь, что дурно, а что великолепно. Какой-то литературный компот.

После этих слов, как он помнил, он посмотрел на Коноваленко, но ничего не сказал – видимо, не нашёл нужных слов, а может, и не хотел ничего говорить, ведь он говорил всё правильно.

– И вот ещё что, – тихо, как бы по секрету, проговорил Александр. – Ты в Бога веруешь?

– Нет, я атеист, но…

– Вот именно – «но».

– А почему ты про это спросил?

– Купи икону Архангела Михаила и попроси, чтобы он избавил тебя от духов и призраков. Попроси его, чтобы рядом с тобой были только выходцы из страны любви и чтобы он никогда не пропускал к тебе непрошенных гостей.

Егор хорошо помнил, с каким недоверием он смотрел на Коноваленко, не желая понимать всерьёз то, что он сказал.

– Егор, я не шучу, – напористо сказал Коноваленко, видя недоверчивый взгляд Сомова. – Пора учит, нужда гонит…

– Нет места шуткам – ты это, наверное, хотел сказать?

– Вот-вот.

– А почему именно икону Архангела Михаила?

– Точно не знаю. Но так делают многие из тех, кого я знаю. – И, помолчав немного, тут же добавил: – Может, потому что он самый важный помощник Божий – вот все и просят его о покровительстве и защите.

– Интересно. Даже не знаю, что сказать.

– А ты и не говори. Главное, помни: для архангела не существует временных и пространственных ограничений, придёт на помощь в любой момент.

Егор хорошо помнил, что, расставшись после долгого разговора с Александром, он никак не мог прийти в себя. «На протяжении веков, – подумал он в этот момент, – люди постоянно, придумывают себе проблемы. Странно всё же получается: почему люди не придумывают себе счастье?»

«Начали вроде одним, – подумал он в какой-то момент, а закончили совершенно другим».

Увлёкшись воспоминанием, он старался вспомнить весь их разговор, услышать то, что больше всего его интересовало, то, во что ему хотелось поверить, причём поверить не как в сказку, а как в быль. Ведь что ни говори, а устные сказания передаются из уст в уста из поколения в поколение хранителями этих преданий. Конечно, они дополнялись и дополняются на каждом отрезке времени, искажаясь от своей первоначальной сущности (в отличие от манускриптов), но тут уж ничего не поделаешь, такова природа человека. Возможно, что именно эти обстоятельства, а может, что-то другое (он сам понять не мог), сдерживали его от восприятия тех слов и историй, что он услышал. Хотя в целом разговором он остался доволен. И это удовлетворение вызывало у него определённые эмоции. Возможно, поэтому, не игнорируя услышанное, он всё же решил учесть все советы коллеги и даже кое-что почитать на эту тему, самостоятельно избавляясь от всяких иллюзий. Во всяком случае он дал себе установку мысленно расклассифицировать то, что услышал, разложить, что называется, всё «по полочкам», чтобы всем этим воспользоваться в нужный момент.

Сидя в электричке, которая тихо, почти крадучись, скользила по рельсам к конечной станции ГХК, Сомов, как правило, не только размышлял, но и часто вглядывался в лица людей, наблюдая за их эмоциями, поведением и обликом. Он всегда считал, что о людях нужно знать как можно больше, так как эти знания подобно открывателю новых земель расширяют пространство нашей жизни, более того, служат некой питательной средой интеллекта. Любуясь по очереди чертами каждого, он находил в них что-то особое, восхитительное, как художник, ибо прекрасно понимал, что для ума великое удовольствие – понимать и разбираться в анналах человеческого сознания. И этот интерес захватывал его, так как другого пути в рамках очевидного факта не существует. Глядя на лица людей, он присматривался к характеру, его эмоциональности и драматичности, оценивал не только вкус человека, но и душевную составляющую. Впрочем все люди были как люди: кто-то весёлый, кто-то грустный, а кто-то и задумчивый; в этом опыте наблюдений все они были разные. Каждый жил своей жизнью, каждый думал о своём – наверное, этим они и притягивали, в этом и была их прелесть.

Несмотря на утро, за окнами мелькала темнота, но от этого ему не было скучно или ещё как-то, что тяготило бы и мешало восприятию. Он знал, что уже через пару минут электричка «нырнёт» глубоко под землю, где при свете фонарей он будет снова рассматривать «метро», его подземные залы, высота которых превышала пятьдесят метров, и «широкие улицы», разъехаться по которым легко могли два автомобиля, а то и больше. И он снова подумает об одном и том же, сказав себе в сотый раз: «Видеть такое, конечно, удаётся не всем». Всё другое было для него истиной, в которой нужно было не только существовать, но и работать, работать, чтобы жить.

Глава V

Очередной рабочий день пролетел незаметно. Возвращаясь домой с комбината, Сомов привычно сидел в электричке у окна и размышлял над теми новостями, что услышал в этот день на работе от своих коллег. Были эти разговоры слухами или чем-то другим, он не знал. А услышал он то, что было, как ему показалось, страшнее всяких сомнительных историй, что рассказывал ему недавно Коноваленко. «Конечно, доверять всяким там слухам – последнее дело, – думал он в этот момент, – но дыма, как говорится, без огня не бывает».

А суть этих «слухов» заключалась в том, что комбинат якобы собираются закрывать, поскольку он выполнил свою миссию по созданию в стране ядерного щита. На основании этого «решения» уже в ближайшее время все промышленные реакторы – наработчики оружейного плутония будут остановлены, а инженерно-технические работники – уволены по причине их ненужности. Взамен разоружения американцы готовы помочь профинансировать строительство уже строящейся в городе экологически чистой ТЭЦ (первое решение о строительстве было принято Минатомом СССР в 1984 году). Для консультации и более детального изучения этого вопроса уже в ближайшее время на ГХК должна приехать делегация министерства энергетики США во главе с известным профессором, – вот такие были новости. Непонятно было только одно: хорошие они или плохие?

«Конечно, – рассуждал Егор, анализируя такое положение дел, – одни работники восприняли это как шутку, а другие – всерьёз, вспомнив русскую пословицу: “Журавль летит с моря – убавит нам горя”. Может, оно и так, ведь каждый вправе думать то, что он хочет. Хотя, как известно, и шуткой можно достичь любой цели. Однако, если подходить к этому делу серьёзно и ответственно, что бы там ни говорили, такого произойти не может: комбинат был, есть и будет сверхсекретным объектом. О том, что его закрывают, подумать даже страшно, не говоря уже о чём-то другом. Пустить в закрытый город какого-то иностранца-профессора – нет, этого просто не может быть. И потом, с чего бы это им тратить на нас огромные деньги? Тем более что они являются нашими потенциальными противниками уже много десятилетий. Откуда, спрашивается, такая милость? На каком фундаменте всё это зиждется? Ведь природа американцев не проста. Тут нашему руководству нужно понять одно: если этот фундамент прочный – это одно, а если он выстроен из “каменной соли” – это другое. В нужное время они подведут ручеёк под этот “фундамент”, и все эти “дружба и сотрудничество” рухнут, похоронив под собой всё наше общество. Конечно, мы не против всякой там дружбы, телемостов, сокращений вооружения, но чтобы ликвидировать уникальное производство, инженерно-технический и научный состав, который обеспечивает обороноспособность государства, которому нет равных в мире, – нет, этого просто не может быть. Все эти разговоры – не что иное как обычные слухи. Во всяком случае в Кремле сидят не дураки, они прекрасно понимают, что к чему», – заключил он.

Как бы там ни было, верить во все эти «байки» Сомову не хотелось, поскольку он считал их несостоятельными, но и не принимать их было нельзя, поскольку об этом говорили все, причём достаточно открыто. И вот это волновало его больше всего. Он понимал, что мир – это обитель коварства и подлости. Да, на дворе гласность, перестройка, демократия, но вопрос касался обороны страны, её живучести, целостности. «Значит, – подумал он в какой-то момент, – кто-то всё же серьёзно заинтересован в том, чтобы эти разговоры были, готовя, так сказать, почву для чего-то уже оговорённого, а может быть, и принятого, свершившегося в “закрытых” кабинетах власти. Поскольку не может такой важный вопрос обсуждаться в обществе без согласия руководителей страны. Но зачем? для чего?»

Так, в размышлениях и сомнениях, Сомов и не заметил, как приехал в город – на станцию, а затем, вскоре, и домой.

Лиза, привычно встречала отца у порога:

– Папа, папочка приехал! – радостно проговорила она, подбегая и обнимая отца.

– Подожди, доченька, подожди, дай мне снять хотя бы куртку и помыть руки…

В это время в его голосе прозвучали нотки какого-то раздражения, как если бы он не справлялся с чем-то, что было для него важным и особенным. Раздевшись и выйдя из ванной комнаты, он нежно поцеловал Лизу в пышные волосы и, глядя в её небесной чистоты глазки, ласково спросил:

– Ну что, принцесса, как дела?

– Хорошо, папа.

– Это замечательно. Чем сегодня занималась?

– Мы с мамой в бассейн ходили плавать, – сверкая большими голубыми глазами, словно сапфирами, проговорила Лиза.

– Какие вы молодцы, я бы тоже не отказался.

– Значит, возьмём абонемент и на тебя, ободряюще проговорила Наталья, выходя из кухни, откуда доносился приятный запах жареной картошки.

– Я не против такого решения, – спокойно, без блеска в глазах, проговорил Егор, обняв и поцеловав жену.

– У тебя всё нормально?

– Да, всё нормально. Просто немного устал. – После этих слов он продолжил: – Значит, новый сезон начнём ходить в бассейн все вместе.

– Ура! Хлопая в ладоши и подпрыгивая от радости, выпалила Лиза.

– Через пять минут – за стол, – кинув задумчивый взгляд на мужа, проговорила Наталья, вновь удаляясь на кухню.

Помыв руки, Егор прошёл в комнату и, обращаясь к дочери, спросил:

– Как дела в школе?

– Хорошо, папа.

– Чем занимались на уроках?

– Писали прописи, рисовали.

– Как интересно.

– Мне поставили за рисунок пятёрку.

– Ого! А что рисовали?

– Осень. Я сейчас покажу.

С этими словами Лиза взяла свой портфель, что стоял возле её столика, открыла его и достала альбом по рисованию.

– Вот смотри.

– Очень даже неплохо! И листья очень красивые, молодец! А что ещё делали?

– Ещё у нас был классный час.

– Классный час! – удивлённо спросил Егор.

– Да, папа! – восторженно проговорила Лиза.

– И что же вы на нём делали?

– Мы говорили о профессиях. Кем кто хочет быть, вот!

– Как интересно.

Сказав эти два слова, он почему-то сразу задумался. А почему – он сам понять не мог. Возможно, оттого, что слово «профессия» чётко запечатлелось в его сознании и вызвало ряд ассоциаций…

– Папа, ты меня слушаешь?

– Слушаю, слушаю, солнышко… и что же ты сказала?

– Я сказала, что хочу быть парикмахером и фотографом.

Такого ответа от дочки Егор не ожидал, так как разговора на подобную тему у них никогда не было.

– Ну, – подбирая нужные слова, замялся Егор, – желание работать фотографом, допустим, мне понятно, а почему тебе нравиться работа парикмахера?

– Папа, да потому что я уже умею заплетать французскую косичку. Ты что, забыл?

– Ну что ты, солнышко, как я могу забыть, – сдерживая эмоции, проговорил Егор. – Это серьёзный аргумент.

В эти секунды он попытался вспомнить технику плетения «французской» косички, которую он так и не освоил (волосы рассыпались через короткое время).

– Ужин готов, – донеслись слова.

– Идём, идём, – в один голос проговорили Егор и Лиза.

После ужина Лиза вышла в комнату и начала заниматься уроками, а Егор и Наталья продолжали сидеть за столом, разговаривая то на одну, то на другую тему. Как не хотелось говорить ему жене о тех «слухах» об остановке реакторов, что быстрее ветра распространяются на комбинате, он всё же превзошёл себя и поделился ими, понимая, что всё равно она узнает. Наталья словно ждала этих новостей, чтобы поговорить лишний раз. Недолго думая, она тут же бросила на него вопросительный взгляд и спросила:

– Интересно, а с чем это связано?

– «С чем, с чем»: говорят, что, по причине их ненужности. Мол, они давно выполнили свою миссию по созданию в стране ядерного щита, а если так, то они больше не нужны…

– Не поняла: что значит, не нужны?

– Вот так: не нужны, и всё. Они ведь не советуются с нами по этому вопросу.

После этих слов он задумался, но не прошло и минуты, как он сказал:

– Лично я расцениваю это как шутку. Кому-то хочется поболтать лишний раз языком.

– Ничего себе шутка!

– Ну а что: сейчас можно говорить и делать всё что угодно. Правда, эта «шутка» обрастает всё новыми и новыми домыслами.

– Какими ещё «домыслами»?

– Об этом говорят ведь не рядовые инженеры и не научные сотрудники, а руководители комбината, – спокойно, как-то даже размеренно проговорил Егор, – причём достаточно открыто, а это значит, что они знают больше, чем кто-либо, понимаешь. Просто так они говорить не будут – это же такое дело…

– Я сразу поняла, что что-то не так, как только ты вошёл, – сказала Наталья после недолгого молчания.

– Думал: говорить – не говорить…

– Шило в мешке не утаишь. Через день-другой весь город будет знать о твоей «тайне».

– Да так-то оно так.

– И что теперь будет?

– А что будет? Ничего не будет! Будем ждать, чем всё это закончится. Слухами ещё никому не удавалось остановить жизнь.

– Конечно, не остановят, – иронично проговорила Наталья. – Мне кажется, что наша нация и без головы будет двигаться.

– Очень смешно. Сама придумала?

– Сама.

– Если сама, то не говори об этом больше никому.

Возникшая пауза длилась не долго, хотя ни Егору, ни Наталье продолжать этот разговор не хотелось, так как он мог привести к раздору. Да и слов подходящих не было, чтобы его продолжать, а молоть воду в ступе не хотелось.

– И потом, один реактор не остановят, это точно, – размышляя, проговорил Егор, – АДЭ-2 должен работать.

– Почему?

– У местных властей нет твёрдой уверенности, что к началу нового отопительного сезона в город придут тепло и горячая вода с новой ТЭЦ. На это строительство уйдёт немало времени. А вот два других реактора, наверное, всё же остановят или, по крайней мере, оставят в режиме «резервного ожидания», ну мало ли что.

– А может, это и к лучшему. Чему быть – того не миновать, – так, кажется, говорят в народе, – глядя на Егора, проговорила Наталья.

– Да нет, ну что ты такое говоришь. Я, конечно, не знаю, но думаю, что хорошего здесь мало, это ведь такое «производство».

– А что, вернёмся на Украину, – спокойно, без тени сомнения проговорила Наталья.

– Ну ты даёшь, мать! – кинув неожиданный взгляд на жену, съязвил Егор, – и кому мы там нужны, на Украине?

– Егор, ну что ты такое говоришь! Не забывай, пожалуйста: мы прожили там много лет; и потом, я там родилась, там мои родители…

– Не знаю, не знаю. Думаю, что пока наше место здесь.

– Я не говорю сейчас о том, чтобы сиюминутно всё бросить и уехать, – блеснув глазами, рассудительно проговорила Наталья, торопя одно слово за другим. – Просто, пойми, я не хочу состариться здесь, в этой тайге… среди этих сосен и елей, пусть даже очень красивых. Хочется почувствовать себя человеком, а не заключённым…

Она говорила так эмоционально, как будто только сейчас ей представилась возможность высказаться за все последние годы, что она прожила в Красноярске-26. Егор смотрел на жену, на то, как она говорила, и лицо его было то спокойным, то волнительным, то задумчивым, словно он пытался не только что-то понять, но и увидеть другими глазами. При этом никакой иронии и презрения к её словесным выражениям не было, а напротив, стремление понять её не ослабевало, а усиливалось с каждым произнесённым словом. «Может, она и права, – подумал он, в какой-то момент, – кто знает. Во всяком случае это честное высказывание, и оно имеет право быть. К великому сожалению, мы, мужчины, так устроены, что мало задумываемся о далёких трудностях, а они, как правило, рождают близкие неприятности. И вообще, чёрт меня дёрнул за язык говорить ей про то, о чём я сам ещё толком ничего не знаю, лучше бы я промолчал. Теперь мне нужно будет набраться терпения, чтобы не только слушать, но и многообещающе что-то говорить, успокаивать её в надежде, что мои слова будут услышаны», – заключил он.

На эту тему они говорили ещё долго и даже спорили… Дело в том, что Наталье уже давно не нравился город, и выражалось это не только словами и умением аргументированно отстаивать свою точку зрения, в этом присутствовал ещё некий общий протест. Так «протестует» обычно тот, кто чувствует близость чего-то ненадёжного и опасного, что может причинить вред не только здоровью того, кто протестует, но и всем тем, кто близок и дорог этому человеку. Одним словом, инстинкт самосохранения в таком человеке выше привычных правил жизни. Обычный человек это не всегда понимает, а если и понимает, то старается не обращать на это внимание, думая, что все его «иллюзии» вызваны некими эмоциями. Мол, все эти «суеверия» пройдут. Понимал ли это Егор? Сказать было сложно. Во всяком случае говорить на эту тему ему не хотелось. В этом вопросе он руководствовался тем, что положительных моментов было значительно больше, чем отрицательных, и этот факт нельзя было сбрасывать со счетов. В первую очередь это касалось здоровья Лизы. И в этом был определённый успех. Хотя, конечно, минусы были, и с ними приходилось считаться. Причём рождались они внезапно: от слухов, разговоров, разных пересудов, одним словом – от человеческого фактора. Поэтому, о каких бы молочных реках и кисельных берегах ни шла речь, всё было пустое. Такое недовольство тяготило и раздражало его, но он старался понять жену, причём с самых первых дней пребывания в городе, ведь она выросла в совершенно других климатических условиях и ей действительно тяжело было привыкнуть к обстоятельствам сибирской жизни. Преодолевать себя, к сожалению, она не хотела, да и не умела.

Первой и основной причиной, которой она была «недовольна», были сибирские морозы. Все эти годы, конечно, она старалась приспосабливаться, но ничего хорошего из этого не вышло – с природой не поспоришь. Были и другие обстоятельства, о которых Егор никогда бы не подумал: Наталью тяготило ограждение города колючей проволокой. Это было для неё какой-то фобией, которая засела в её голове, причём достаточно прочно. Неприязнь к реальным обстоятельствам не просто тяготила её, а мучила, мучила своей безысходностью и неразрешимостью.

Кроме того, она переживала за Лизу и оторванность от родных мест. Несмотря на то что дочке действительно становилось лучше, Наталья всё чаше узнавала от знакомых, да и от врачей детской поликлиники, что детская онкология в городе прогрессирует и что для этого имеется достаточно много факторов, о которых, кстати, руководство ГХК умалчивает. И эта мысль доводила её иногда до психологического стресса, поскольку она понимала, что эта «ситуация» похожа на лотерею. Егора этот вопрос волновал не меньше, но он старался всё же сдерживать свои эмоции, чтобы не доводить разговоры на эту тему до конфликта, однако это получалось не всегда. Конечно, он много говорил о преимуществах жизни в Красноярске-26, но Наталье этого было недостаточно. Прекрасное (по советским меркам) снабжение города, отсутствие дефицита и очередей. Хорошие школы, разнообразие детских спортивных и культурных учреждений, прекрасный больничный городок (при проектировании города для лучшей пользы работников ГХК архитекторы объединили основные медицинские здания в единый комплекс – больничный городок), великолепная природа… но всё это мало производило на неё впечатление, так как на родине она видела большее, то, что и не снилось жителям Красноярска-26. Помимо всего прочего, ей нужна была свобода, и чтобы она была не мнимой, не «зарешё-ченной», а такой, чтобы ощущать себя вольным человеком, а здесь, в Красноярске-26, её жизнь, будто замерла, поскольку была окружена колючей проволокой. А специальный КПП (контрольно-пропускной пункт) при въезде в город её просто раздражал. (Без специального пропуска в Красноярск-26 попасть было невозможно.) Не понравился ей и город Красноярск, «покрытый вечным дымом и копотью», как она говорила.

Конечно, после Киева воспринимать Красноярск было действительно сложно, а правильнее сказать – невозможно. С какой бы стороны этот вопрос ни рассматривался, всё было удручающе плохо. В этом она была полностью права, поскольку этот город представлял огромный промышленный «цех», где всё дымилось, плавилось и взрывалось (взрывы были вызваны технологической необходимостью на химическом комбинате «Енисей»). Всё это происходило потому, что все предприятия находились практически в центре города. Как они узнали позже, во время Великой Отечественной войны большинство предприятий были эвакуированы из центральной части страны. Времени для выбора площадок под строительство заводов не было. Их находили на окраине города и тут же ставили оборудование, чтобы с ходу выпускать военную продукцию: пушки, миномёты, снаряды разных калибров и т. д. Только затем строились корпуса цехов и вся инфраструктура. Со временем город расширялся, промышленные предприятия оставались на месте, продолжая работать на оборонную промышленность, «приближаясь» всё ближе и ближе к центру города. А поскольку технологическое оборудование не обновлялось годами (коммунисты уверяли народ, что на это у государства нет денег), то вот так и жили в дыму и копоти, обгоняя все страны и города мира по загазованности. А в 1964 году и вовсе построили на окраине города Красноярска Алюминиевый завод – второй крупнейший завод в мире по производству алюминия. Строительство этого завода в черте города было чистой воды авантюрой как местных властей, так и правительства страны, утвердившего этот «проект». Мало того, что в Красноярске стало невозможно жить, так вдобавок ещё появилась огромная нагрузка на природную среду. Одним словом, коммунисты действовали как колонизаторы. После ввода завода на полную мощность выбросы увеличились в тысячи раз, досталось и Красноярску-26. Дело в том, что роза ветров несла в направлении города значительную часть промышленных выбросов из этого промышленного гиганта, представляя большую опасность для его жителей. Спасала жителей тайга, с её бескрайними просторами, в окружении которой находился город: она поглощала все вредные вещества из воздуха. Люди, конечно, возмущались, звонили в партийные комитеты города и края по этому поводу, но у чиновников хватало сил и умения только на то, чтобы успокоить народ. Когда дышать уже было нечем, они прибегали к проверенной установке и говорили: «Товарищи, не беспокойтесь, ситуация под личным контролем первого секретаря т. N. Всем руководителям промышленных предприятий рекомендовано перейти с третьего режима на второй, менее загазованный и т. д., вплоть до первого режима». И это была не шутка, а ловко придуманная чиновниками психологическая мера успокоения людей, которая чётко работала, люди верили этой мнимой сентенции. Поэтому зачем было что-то менять на предприятиях и срывать планы, если достаточно было сказанных партийными чиновниками слов. Одним словом, разобравшись, в чём дело, в Красноярск Сомовы старались выезжать как можно реже, так как это всегда вызывало у Лизы, да и у Натальи, аллергические реакции. И эта осторожность оправдывала себя полностью, так как в результате они меньше обращались к врачам. Но тем не менее все эти экологические неудобства имели место, раздражительность как была, так и оставалась, накапливаясь и выливаясь в определённый момент в длинный разговор между супругами.

– Пойми, Егор, я женщина, – говорила с каким-то отчаянием Наталья, – а не какая ни будь чайка залётная, которой достаточно долететь до воды ради пищи, а потом снова вернуться в «клетку», обнесённую колючей проволокой в пять рядов. Я не хочу жить на пределе своих возможностей, чтобы только следовать незыблемости обыденной жизни. Сидеть за колючей проволокой – это не моя стихия. Да и о дочери надо подумать. Да, сегодня ей стало значительно лучше, но завтра, при такой экологии, мы не знаем, как будут разворачиваться события. Пойми, я не стремлюсь к чему-то невозможному, но жить здесь я не хочу.

И такие речи – откровения между супругами были не впервой.

Егор терпеливо выслушивал жену, во многом её понимая.

– Ну хорошо, хорошо, что ты предлагаешь?

– Я не знаю, но Сибирь – это не моё, понимаешь…

– Понимаю, но у нас здесь работа, квартира; неужели ты думаешь, что мы способны ещё раз всё бросить и уехать непонятно куда?

– Я ничего не думаю, просто я устала от всего этого.

– От чего – «от всего этого?». У нас, слава богу, всё есть! Ты посмотри, что делается в Красноярске: шаром покати, я не знаю – как они вообще там выживают? Мало того, что дышать нечем, так ещё магазины пустые – кроме хлеба, ничего нет, да и тот есть нельзя.

– Вот только не говори мне ничего про Красноярск. Если они так живут, значит, им нравится так жить в этой грязи, в этой копоти.

– Я сказал это для сравнения, не более.

– Ладно, давай оставим этот бессмысленный разговор. Я устала. И вообще я хочу спать. Спокойной ночи.

Наталья встала из-за стола и вышла с кухни.

– Спокойной ночи, – проговорил Егор, задумчиво посмотрев ей вслед.

Когда Егор остался один, ему не хотелось ни о чём думать, тем более о разговоре, что закончился как-то странно. Но с другой стороны, ему хотелось расставить все точки над «и», чтобы причины непонимания не терялись где-то в тумане семейных пересудов: сегодня одно, завтра другое, а потом так рванёт, что мало не покажется. Он мысленно возвращался к их разговору, что состоялся минуту назад, анализируя, не допустил ли он какой-нибудь ошибки в их общении. «Спонтанные разговоры, – подумал он, – всегда опасны, так как вносят сумятицу и портят отношения. Начиная их, мы думаем, что найдём отдушину, а получается всё наоборот: “ныряя” всё глубже и глубже в разговорах, мы думаем, что найдём драгоценный камень, а в итоге, кроме ила и мутной воды, ничего не имеем. Иногда всё же полезно придерживаться безмолвия, во всяком случае оно исключает следы противостояний – как первая любовь. К тому же от него не услышишь эгоистических помыслов, ибо оно возвышенно и многозначительно. Ладно, что говорить – время покажет, что и как».

Вспомнил Егор и разговор с Коноваленко. Правда, он не знал, как отнестись ко всему тому, о чём они говорили. Слишком уж всё было сложно и непонятно. «А с другой стороны, – подумал он, – всё, о чём говорил Александр, имело место в нашей повседневной жизни, он ведь не открывал никакой Америки, люди веками хоронили людей. И не просто хоронили, погребение человека – это всегда обряд, который обладает очень глубоким смыслом, основанным как на велениях веры, так и на опыте человеческом. Пренебрегать этим, наверное, всё же нельзя, поскольку искажение всякого “опыта” (в широком смысле этого слова) приводит к печальным последствиям, ведь даже в Писании демонстрируется погребение Божьего Сына. Почему же мы, люди, называющие себя великой нацией, так поступаем? Почему люди на протяжении своего развития никак не хотят сбрасывать “шкуру” первобытного человека, оставаясь жестокими и непоследовательными? Мало того, что они пренебрегают человеческим опытом, выработанным тысячелетиями, так они ещё и отказываются и от новой нравственности, нового для себя решения? Вопросы, вопросы, вопросы… Видимо, действительно, что-то в людях не так. Тогда напрашивается законный вопрос: кто же мы есть на самом деле?»

Окинув беглым взглядом кухню, он о чём-то задумался. Но это продолжалось не долго. В какой-то момент он встал из-за стола и тихо прошёл в зал… Вернувшись, он вновь сел за стол и, положив перед собой книгу Булгакова, начал тихо перелистывать страницы романа «Мастер и Маргарита», бегло прочитывая строки, словно что-то выискивая…

Надо сказать, что Сомов не так часто перечитывал книги, поскольку придерживался одного правила: старался читать не глазами, а всем своим существом. Возвращался только к тем книгам, которые не мог до конца оценить, понять с первого раза, – такие книги его «цепляли». «Крепкие орешки», как известно, всегда интригуют. Ему хотелось не только многое понять, но и постараться извлечь для себя что-то полезное, отчего бы родилась новая духовная жизнь, о которой он думал два последних года, но никак не мог найти в себе смелость к этому приблизиться. Ему мало было симпатий и антипатий, касающихся этого вопроса, ему нужны были какие-то убедительные доказательства, чтобы не ум, а сердце заговорило и повело в этот нужный, как ему казалось, мир. Он прекрасно помнил, что в нашей жизни всё работает на уровне подсознания: читая, многие думают, что ничего не происходит, а на самом деле подсознание ведёт свою таинственную работу, и в один прекрасный момент появляется хорошая мысль, а то и идея, способная привнести в жизнь человека что-то важное. Главное, читая «сложные» книги, не нужно сковывать себя разными препонами и условностями, помня, что писатель всегда стоит не в той жизни, которую он создаёт, и всё, что он сочиняет, имеет условную направленность. Это просто его мир. Кто-то строит дома, делает машины, а писатель, в духовном одиночестве, пишет книги. Парадокс, конечно, но для того, чтобы разглядеть предмет, писатель иногда накрывает его тёмным покрывалом. А вот для чего – это его тайна. Такой тайной, как считал Егор, и была книга «Мастер и Маргарита».

Листая страницы, Сомов обратил внимание на третью главу «Седьмое доказательство». Эту главу, впрочем, как и всю книгу, он давно уже прочёл, но что-то остановило его на этой части, что-то задело, возможно, изобретательность автора, а может, и путь к смыслу, в котором он, кстати, всё ещё сомневался, поскольку всё было сложно и завуалировано. Нет, это не были прямые наставления автора, во что верить и как поступать в тех или иных ситуациях. Там было что-то другое, тайное, похожее на призыв: в пути не останавливаться, а продолжать движение мысли до последнего слова, чтобы понять автора, заглянуть, если можно так выразиться, в «отсутствующие» глаза того, «чьи мысли так далеко». Читая, из побуждения, ему хотелось, что бы на этот раз мысль автора измерялась не далями, а теми измерениями, которые бы приблизили его к пониманию души автора, к его «выводам». Он с упоением читал:

«– Да, было около десяти часов утра, досточтимый Иван Николаевич, – сказал профессор.

Поэт провёл рукою по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что на Патриарших вечер. Вода в пруде почернела, и легкая лодочка уже скользила по ней, и слышался плеск весла и смешки какой-то гражданки в лодочке. В аллеях на скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата, кроме той, где были наши собеседники. Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчётливо была видна в высоте полная луна, но ещё не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче, и голоса под липами звучали мягче, по-вечернему.

“Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. – подумал Бездомный в изумлении, – ведь вот уже и вечер! А может, это и не он рассказывал, а просто я заснул и всё это мне приснилось?”

– Ваш рассказ чрезвычайно интересен, профессор, хотя он и совершенно не совпадает с евангельскими рассказами.

– Помилуйте, – снисходительно усмехнувшись, отозвался профессор, – уж кто-кто, а вы-то должны знать, что ровно ничего из того, что написано в евангелиях, не происходило на самом деле никогда, и если мы начнём ссылаться на евангелия как на исторический источник…

– Это так, – заметил Берлиоз, – но боюсь, что никто не может подтвердить, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле.

– О нет! Это может кто подтвердить! – начиная говорить ломаным языком, чрезвычайно уверенно ответил профессор и неожиданно таинственно поманил обоих приятелей к себе поближе.

Те наклонились к нему с обеих сторон, и он сказал, но уже без всякого акцента, который у него, чёрт знает почему, то пропадал, то появлялся:

– Дело в том… – тут профессор пугливо оглянулся и заговорил шёпотом, – что я лично присутствовал при всём этом. И на балконе был у Понтия Пилата, и в саду, когда он с Каифой разговаривал, и на помосте, но только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас – никому ни слова и полный секрет!.. Тсс!

Наступило молчание, и Берлиоз побледнел.

– Вы… вы сколько времени в Москве? – дрогнувшим голосом спросил он.

– А я только что сию минуту приехал в Москву, – растерянно ответил профессор…

“Вот тебе всё и объяснилось! – подумал Берлиоз в смятении, – приехал сумасшедший немец или только что спятил на Патриарших. Вот так история!”».

Увлечённый чтением, Егор перелистывал страницу за страницей, вникая в каждую букву, каждое слово, словно подымаясь по лестнице, но в какой-то момент вновь возвращался к прочитанному, закрывал глаза и о чём-то долго размышляя. Думал ли он о профессоре-иностранце, утверждавшем, что лично присутствовал у Понтия Пилата, или о чём-то другом – трудно сказать, но он однозначно чувствовал автора, чувствовал что-то бунтарское, искреннее и непримиримое. От этого Егору становилось даже весело – ну не то, чтобы радоваться и смеяться, а было другое: пробуждался небывалый интерес к событиям, которые, кстати, не были уж такими вычурными. И вообще, надо сказать, Егору нравился стиль автора, который носил не только отпечаток мужественной искренности, но и способность возбуждать утончённые эмоции. Потирая глаза, он читал дальше:

«Берлиоз тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку скамьи, он за спиною профессора замигал Бездомному, – не противоречь, мол, ему, – но растерявшийся поэт этих сигналов не понял.

– Да, да, да, – возбуждённо говорил Берлиоз, – впрочем, всё это возможно! Даже очень возможно, и Понтий Пилат, и балкон, и тому подобное…

– А вы одни приехали или с супругой?

– Один, один, я всегда один, – горько ответил профессор.

– А где же ваши вещи, профессор? – вкрадчиво спрашивал Берлиоз. – В “Метрополе”? Вы где остановились?

– Я? Нигде, – ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая зелёным глазом по Патриаршим прудам.

– Как? А… где же вы будете жить?

– В вашей квартире…

– Я… я очень рад, – забормотал Берлиоз, – но, право, у меня вам будет неудобно. Ав “Метрополе” чудесные номера, это первоклассная гостиница…

– А дьявола тоже нет? – вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича.

– И дьявола…

– Не противоречь! – одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая.

– Нету никакого дьявола! – растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно, – вот наказание! Перестаньте вы психовать.

– Ну, уж это положительно интересно, – трясясь от хохота, проговорил профессор, – что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!

– Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, – бормотал Берлиоз, опасаясь волновать больного, – вы посидите минуточку здесь с товарищем Бездомным, а я только сбегаю на угол, звякну по телефону, а потом мы вас проводим, куда вы хотите. Ведь вы не знаете города».

Читая, Егор словно черпал жизненную силу. Временами ему казалось, что он, выражаясь высокопарно, прикасается к душе автора, настолько сильно он чувствовал это состояние, хотя оно и было неуловимым. Но невидимые колебания всё же доставляли разуму маленькие частицы памяти автора, которые помогали Егору, пусть и в воображении, выстраивать собственное видение всего того, что происходило в романе.

«План Берлиоза следует признать правильным: нужно было добежать до ближайшего телефона-автомата и сообщить в бюро иностранцев о том, что вот, мол, приезжий из-за границы консультант сидит на Патриарших прудах в состоянии явно ненормальном. Так вот, необходимо принять меры, а то получается какая-то неприятная чепуха.

– Позвонить? Ну что же, позвоните, – печально согласился больной и вдруг страстно попросил: – Но умоляю вас на прощанье, поверьте хоть в то, что дьявол существует! О большем я уж вас и не прошу. Имейте в виду, что на это существует седьмое доказательство, и уж самое надёжное! И вам оно сейчас будет предъявлено.

– Хорошо, хорошо, – фальшиво-ласково говорил Берлиоз и, подмигнув расстроенному поэту, которому вовсе не улыбалась мысль караулить сумасшедшего немца, устремился к тому выходу с Патриарших, что находится на углу Бронной и Ермолаевского переулка.

А профессор тотчас же как будто выздоровел и посветлел.

– Михаил Александрович! – крикнул он вдогонку Берлиозу.

Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и отчество известны профессору также из каких-нибудь газет. А профессор прокричал, сложив руки рупором:

– Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев?

И опять передёрнуло Берлиоза. Откуда же сумасшедший знает о существовании Киевского дяди? Ведь об этом ни в каких газетах, уж наверно, ничего не сказано. Эге-ге, уж не прав ли Бездомный? А ну как документы эти липовые? Ах, до чего странный субъект. Звонить, звонить! Сейчас же звонить!

Его быстро разъяснят!

И, ничего не слушая более, Берлиоз побежал дальше.

Тут у самого выхода на Бронную со скамейки навстречу редактору поднялся в точности тот самый гражданин, что тогда при свете солнца вылепился из жирного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновенный, плотский, и в начинающихся сумерках Берлиоз отчётливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки.

Михаил Александрович так и попятился, но утешил себя тем соображением, что это глупое совпадение и что вообще сейчас об этом некогда размышлять.

– Турникет ищете, гражданин? – треснувшим тенором осведомился клетчатый тип, – сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете куда надо. С вас бы за указание на четверть литра… поправиться… бывшему регенту! – кривляясь, субъект наотмашь снял жокейский свой картузик.

Берлиоз не стал слушать попрошайку и ломаку регента, подбежал к турникету и взялся за него рукой. Повернув его, он уже собирался шагнуть на рельсы, как в лицо ему брызнул красный и белый свет: загорелась в стеклянном ящике надпись: “Берегись трамвая!”.

Тотчас и подлетел этот трамвай, поворачивающий по новопроложенной линии с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую, он внезапно осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал.

Осторожный Берлиоз, хоть и стоял безопасно, решил вернуться за рогатку, переложил руку на вертушке, сделал шаг назад. И тотчас рука его скользнула и сорвалась, нога неудержимо, как по льду, поехала по булыжнику, откосом сходящему к рельсам, другую ногу подбросило, и Берлиоза выбросило на рельсы.

Стараясь за что-нибудь ухватиться, Берлиоз упал навзничь, несильно ударившись затылком о булыжник, и успел увидеть в высоте, но справа или слева – он уже не сообразил, – позлащённую луну. Он успел повернуться на бок, бешеным движением в тот же миг подтянув ноги к животу, и, повернувшись, разглядел несущееся на него с неудержимой силой совершенно белое от ужаса лицо женщины-вагоновожатой и ее алую повязку. Берлиоз не вскрикнул, но вокруг него отчаянными женскими голосами завизжала вся улица. Вожатая рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стёкла. Тут в мозгу Берлиоза кто-то отчаянно крикнул – “Неужели?..” Ещё раз, и в последний раз, мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно.

Трамвай накрыл Берлиоза, и под решётку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый тёмный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной.

Это была отрезанная голова Берлиоза».

Сомкнув глаза и о чём-то глубоко задумавшись, Сомов закрыл книгу. Посидев в таком неподвижном состоянии несколько секунд, а может, и целую минуту, он встал, неторопливо подошёл к окну и, глядя куда-то в ночную даль, словно что-то высматривая, подумал: «Чтобы написать эту сцену, как мне кажется, мысли автора должны быть слишком возбуждены. Ведь, подвластный воображению, он жертвует одним из своих героев ради развития повествования. Не знаю, хорошо это или плохо, но слишком театрализовано, хотя создавать образы людей во времени – это право автора. Без них он бы не смог приблизиться к чувствам людей – понять, объяснить и подчинить очень важные для читателя вещи, которые скрыты системами и формулами самой жизни. Единственное, что меня заставляет сомневаться во всём этом, так это отсутствие подлинной правды, но это уже моё ощущение, возможно, я что-то упускаю или не так понимаю в этой громадной совокупности написанного и напечатанного, неизмеримую глубину этого произведения. Такое ведь может быть. Возможно, оттого, что в силу своей человеческой лени мы всегда хотим, чтобы автор говорил, думал за нас, открывая высший из миров, магию и глубину вселенной, даже с учётом того, что мы, читатели, более свободны, чем он – автор, который вечно бежит навстречу своим героям, где его ждут не только радости, но и невзгоды. Но такова, видно, судьба писателя».

В какой-то момент он развернулся, и беглый взгляд его снова остановился на книге: «Возможно и такое, что автор вовсе и не преследовал цели писать правду, зная, что она давно уже изгнана из нашей жизни. Зато произведение насыщено трагикомичностью, её-то он и описывает. Среди этой “правды”, – размышлял Сомов, – которую мы иногда называем “земное царство”, приходится жить, приспосабливаться, падать и умирать. Но ведь действительно так оно и есть. Выбор небольшой, конечно, но это ведь не наш выбор, а может, всё и не так, может, я слишком рано претендую на свои собственные суждения, ведь нет такой доктрины, чтобы одни мысли могли претендовать на большее право. К тому же я далеко не судья… Ладно, на сегодня хватит, надо ложиться, а то что-то я зачитался на ночь глядя».

Закрыв книгу и потянувшись, он тихо поднялся со стула, выключил свет на кухне и на цыпочках, словно крадучись, прошёл в спальню. Ворочаясь с боку на бок, он долго не мог заснуть, подвергшись силе воздействия того, что прочитал. Но чудотворная рука даровала ему и сон, медленно погружая в особый мир образов и сюжетов.

Глава VI

Не успел наступить ноябрь, как уже заканчивался декабрь 1988 года. В Красноярске-26 стояли по-настоящему сибирские морозы. Впрочем, как и во всей Восточной Сибири. Но люди привычно переносили не только холод, но и ту тяжёлую жизнь, что их «нагнала», со всеми реформами и перестройками. Так уж устроено природой: ничто не усиливает любовь к чему-то, как страх его лишиться. Все советские люди жили не только скорыми надеждами на лучшие перемены, что сулила перестройка, ожидая чего-то лучшего и радикального, одним словом – чуда, спасения, но и предпраздничной суетой. Незавершённые дела и прочие хлопоты к встрече Нового 1989 года не могли заглушить «надежды», которые, как было видно, все ожидали с нетерпением. И это было понятно: перестройка в буквальном смысле встряхнула народ, обнадёживая новым зерном жизни. Словно это «новшество» давало им не только крылья, целомудрие, но и какую-то новую, необыкновенную любовь, опьяняя множеством тончайших запахов, от которых не только кружилась голова, но и пела душа. Одним словом, большинству людей перестройка казалась почти вожделением. Все чувствовали её необходимость и своевременность. Чувствовал это и наш герой – Егор Сомов, погрузившись во внутреннюю жизнь, как в некую субстанцию, как в кровь, как в магму, лишённую всяких контуров. И если удавалось ему в ней двигаться, дышать, думать, то только потому, что он не был лишён активной жизненной позиции, но не для мира, а в первую очередь для самого себя. Видимо, от этого у него возникали постоянно всякие вопросы, к примеру: «Почему партийные органы на местах слабо проводят линию партии? Почему нет дальновидной кадровой политики в отношении перестройки? И наконец, если о перестройке говорят так много, то почему она постоянно пробуксовывает на каждом шагу, как старая колымага?»

Эти и другие вопросы волновали Сомова каждый день всё больше и больше, впрочем, не только его одного, но и многих работников комбината, во всяком случае, всех тех, кто был неравнодушен к судьбе своего предприятия. Некоторые сотрудники на это реагировали проще, соглашаясь с тем, что происходит: «А что вы хотели, – убедительно говорили они, – это ведь серьёзный вопрос. Чтобы дать реальные возможности для включения человека во все процессы перестройки, требуется время».

«Может, оно и так, – размышлял Сомов, – только сколько же времени надо, чтобы все те слова, что говорит Горбачёв, не расходились с делом? Время ведь не стоит на месте, в отличие от начатого дела. Столько времени прошло, а в партийных комитетах, в отраслевых отделах сидят всё те же бюрократы, не только сдерживая развитие страны, но и создавая миф о высокой ответственности там, где ею и не пахнет. Более того, в среде чиновников всё заметнее формируется, можно сказать, выкристаллизовывается какая-то особая “перестроечная мораль”, основанная на люмпенско-бюрократической антиэтике, в которой самым главным принципом становится непорядочность, неприятие чести, достоинства, правды, совести, одним словом – всего того, что делает человека человеком. “Я отрёкся от этой «этики», – заявляет один, – отрекись и ты, если хочешь нормально жить”. “А будешь упорствовать, – заявляет другой, – унизим и сотрём в порошок”. Такие вот нынче вырисовываются подходы и принципы к новой жизни на всех уровнях, хотя по статусу этим людям надо включаться в ритм преобразования страны и решать важнейшие жизненные вопросы. От этих людей сегодня ждут системности, результата, а получается, что ни того, ни другого нет и не будет. Во всяком случае, этого не чувствуется. Поезд “Перестройка” пробуксовывает на всех перегонах, и конца этому не видно. Дожили до того, что важнейшие продукты – мясо, колбасы, масло, сахар – продаются в стране по карточкам. Талоны (видимо, из солидарности) введены даже в Москве и Ленинграде, которые всегда были на особом обеспечении. С введением “сухого закона” к талонам на продукты добавились и карточки на спиртное, одним словом, куда ни посмотри – всюду тотальный дефицит, который, в свою очередь, порождает “базарную” экономику. И это в стране, которую считают великой державой, стране, которая одержала победу в Великой Отечественной войне. Глядя на всё это, становится страшно, страшно от того, что ощущаешь каждый день многочисленные потери. Разве на это надеялись люди, разве такое время они ждали?»

Не знаю, почему, но в эти самые минуты Сомов вспомнил сцену из шестой главы романа «Мастер и Маргарита», которую он очень хорошо знал, почти назубок, где речь шла о том, как в одной знаменитой психиатрической клинике оказался поэт Иван Николаевич Бездомный…

За два каких-то года, подумал Сомов, всё это действительно становится похожим на какой-то сумасшедший дом, как в этом романе… Вроде и времени прошло немного, а столько событий…

И действительно, в предчувствии чего-то неизвестного время вносило в нашу жизнь свои коррективы. Оно не просто шло – оно летело, унося за собой всё, что попадало на его пути, привнося взамен, что-то новое, порой неожиданное, а то и малоприятное, а и иногда и вовсе непонятное человеческому разуму. Во всяком случае, доказывать времени что-либо, в этих ожиданиях, было бесполезно, а порой невозможно. Но, с другой стороны, расширяя свои пределы, убыстряя свой ход, время увлекало за собой в неизвестность миллионы людей. И хотя жизнь становилась всё тяжелее, в святость перестройки всё еще верили на каждом шагу, громко крича на всю планету Земля: «СССР – это такая страна, которая никому и ни в чём не может служить примером, а это значит, что так жить, как жили мы, нельзя!» Поддерживая Горбачёва, население было уверено, что вот-вот – и они окажутся частью европейской цивилизации, с её культурой и всем тем, что давно стало для них привычной нормой бытия, начиная с хорошей качественной одежды, разнообразия продуктов питания, заканчивая доступом к информационной и культурной жизни. О другом уже никто не хотел думать: налоги, платная медицина, платное образование, кредиты, короткий отпуск и другие «ценности» западной жизни русским людям были куда приятнее, чем что-либо. Решённые вопросы социальной справедливости в СССР их уже мало интересовали. Отвращение людей к советскому образу жизни, а вернее, к коммунистической идеологии, при отсутствии внятных альтернатив всё больше и больше приводило не только к росту бездуховности, но и к тому, что постепенно утрачивался самобытный духовный лик русского человека, его стремление к борьбе за своё существование.

На фоне такой истерии советских людей можно было понять, поскольку за семьдесят лет партийные чиновники так и не смогли решить главные вопросы: накормить людей вволю; дать им возможность одеться так, как они хотят; обеспечить сферу услуг; решить многие другие социальные проблемы, которые бы делали человеческую жизнь более комфортной. Пусть эта жизнь не была бы сказкой, пускай бы она была присказкой, но хот что-то бы было. И это не просто эмоции, а слова. На XIX конференции КПСС Горбачёв открыто сказал: «Мы не смогли реализовать возможности социализма в улучшении жилищных условий, продовольственного снабжения, организации транспорта, медицинского обслуживания, образования, а также в решении других насущных проблем».

После таких слов, конечно, люди теряли всякие ориентиры. Казалось бы, впереди светил маяк, светлое будущее, которое люди строили с напряжением сил столько лет, надеясь, что вот-вот получится чего-то добиться, чтобы жить по-людски. И вдруг оказывается, что всё, что нас окружает, это и есть социализм, правда, построенный лишь в основном.

К великому сожалению, цепь исторических явлений и образов (не только за последние семьдесят лет, но и на протяжении столетий) в России была катастрофичной. Сознание людей не просто уничтожалось – оно вытравлялась, причём всеми доступными и недоступными средствами, превращая их в рабов. Достаточно вспомнить Россию Киевскую, Россию времён татарского ига, Россию Московскую, Россию Петровскую и Россию Советскую.

В какую бы эпоху русские ни жили, их постоянно преследовали голод, холод, гражданские, мировые войны, коллективизация, индустриализация, репрессии… всего не перечислишь.

К тому же на всём протяжении этих исторических периодов, помимо угнетения, русский народ был подавлен ещё и огромной тратой сил, которой требовали размеры Российского государства. Как говорил историк В. О. Ключевский: «Государство крепло, народ хирел».

Буржуазным идеологам, которые знали и видели всё это, не потребовалось больших усилий, чтобы «навязать» Горбачёву и его команде свои «правила» игры, свою культуру, осуждаемые советскими людьми ранее, которые были не то что не понятны, а просто неприемлемы, в первую очередь для русского человека, в силу того, что для «успешного» функционирования этой «культуры», да и всей экономической системы капитализма, требовался отказ от многих ценностей, без которых русский человек не смог бы быть собой. В первую очередь это касалось предмета нравственности, то есть отношения силы разума к силе чувства, когда мы разумеем не только внешние приличия, но и всю внутреннюю основу побуждения, а также души, что постоянно стремится ввысь к идеалам. Но, как оказалось, это было для русского человека ошибочной теорией. Свет нравственности, который должен был нас освещать по природе своей, оказался не таким уж сильным и ярким, а проще говоря, никаким. Душа русского человека, так стремящаяся к «идеалам», воспитанная, казалось бы, на лучших принципах русской классической литературы, при виде «Сникерса», «Кока-колы», «Макдональдса» тут же отказалась от постулатов, назвав это случайным явлением. От западного «многообразия» замолчал и разум сердца, боясь противопоставить что-либо надвигающимся «доброжелательным» намерениям, а проще говоря – «лучшему будущему». Видимо, от этого «культура» Запада показалась русским людям куда светлее и ценнее, нежели своя, приобретённая нашими предками за несколько столетий. Мысль «Мы хотим жить как на Западе» всё больше и больше входила в сознание людей, вытесняя не только состояние духовности, но и устоявшиеся нравы и приличия, всё, что казалось ещё вчера незыблемым. Осмысливать, кто мы и для чего мы в этой стране, уже никто не хотел. Мана искушения и соблазн поймать журавля в небе оказались для русского человека настолько сильными, что сердце страны, её государственность, её история уже никого не волновали. Все сделали вывод: Россия может быть пышной и богатой не тут, где избы кособокие, корыто разбитое да Мать-Сыра Земля, а на стороне, где не только сухо, тепло, светло и где супермаркеты ломятся от изобилия продуктов питания, а где можно позволить себе всё или почти всё. А самое главное, до этого рая рукой подать. Сказка о чужих краях так очаровала население страны, что оно готово было на всё, лишь бы отправиться быстрее в путь-дорогу.

Как сказал один известный советский режиссёр, «долгое время нам казалось, что только мы одни на всём земном шаре знаем, как организовать правовое и экономическое счастье. В соответствии с этим убеждением мы даже включили земной шар в наш Государственный герб. Увы, развитие мировой экономики и наши собственные командно-административные сооружения выявили в ряде случаев, мягко говоря, нашу опрометчивость. Оказывается, на одной планете с нами живут люди, которые если и не умнее, то, во всяком случае, не глупее нас».

Вместо того, чтобы обратить внимание на правовую основу, регулирующую взаимоотношения между государством и обществом, народу захотелось раскрепощения, свободы, воли и ширпотреба из-за границы, который всё больше и больше наводнял страну, принимая легализованный характер. Ну что тут скажешь: красиво жить не запретишь. Помнить слова из Корана «Пусть наслаждаются, потом они узнают!» мало уже кто хотел.

Впрочем, такой идеологии нельзя было противостоять, поскольку внутри партийно-государственной власти страны находились люди, выступавшие в союзе с «друзьями» СССР, получив от них не только carte blanche[6], но и большие финансовые, интеллектуальные, культурные и технологические ресурсы. Предотвратить этот вселенский заговор было некому. Отсутствие гражданского общества и соответствующих демократических институтов позволяло власти без всякого сопротивления овладеть сознанием людей. Участниками процесса разрушения страны становились всё больше и больше людей. Армия «несогласных» росла с каждым днём, принимая в свои ряды элитные подразделения населения страны: учёных, политиков, творческие союзы и т. д. Дело дошло до того, что система противовесов уже не могла работать в той мере, в какой она должна была действовать, утрачивая своё значение с каждым днём. А это говорило о том, что власть вела страну к новым, неведомым нам общественно-политическим и экономическим отношениям, придерживаясь либеральных ценностей Запада. (Откуда было знать народу, что в отношении величайшей державы мира уже разыгрывается полуколониальная схема и что Горбачёв вместе с США очень тонко и выверенно ведёт нашу страну к геополитической катастрофе?)

Можно задаться вопросом: «Почему же так произошло?»

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо говорить не о советском народе, населяющем СССР и представленном разными национальностями союзных республик, а о русском этносе, поскольку русские являются не только многочисленным, но и де-факто государствообразующим народом.

«Русский народ, – писал в своё время Николай Бердяев, – никогда не был народом культуры по преимуществу, как народы Западной Европы, он был более народом откровений и вдохновений, он не знал меры и легко впадал в крайности; не зная аристократической жизни, русский народ не мог рассчитывать и на жизнь буржуазную, со всей её псевдо-культурой, поскольку никогда Россия не была государством буржуазным. К тому же, в определении характера, русский народ сочетает в себе слишком много как отрицательных, так и положительных начал: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость и склонность к насилию; доброта и человечность, индивидуализм, коллективизм, национализм, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обострённое сознание личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность; эсхатологически-мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт»[7].

Вот и получилось: поманили пальчиком – все и побежали, радуясь, ещё не зная важной истины: чтобы по-другому действовать, по-другому жить и работать, люди должны сначала научиться думать по-другому, они должны изменить кардинально своё мышление, по сути – стать другими. Такова природа человеческого сознания. Но кто бы, как говорится, «подстелил соломки».

Фантастическая активность Горбачёва, его излишняя торопливость в делах порой удивляли. Можно было подумать, что его поддерживала какая-то неведомая сила, идеальная утопическая фантазия, схожая разве что со сказочным героем. Складывалось такое ощущение, что он давно уже не жил своим умом, закрепив тем самым за собой право на некое превосходство, буквально «заражая» всех своими мыслями, своими идеями. Глядя на него, можно было с уверенностью сказать, что он находится под какой-то неведомой нам защитой, настолько уверен он был в своих действиях. Причём речь шла не о реформах, а о новых революционных преобразованиях во всех сферах страны. Такая ответственность вряд ли бы была по плечу одному человеку, тем более что Горбачёв никогда не обладал ни мудростью руководителя, ни вдохновенным созерцанием. Слабый духом, он был обычным посредственным чиновником, чья интеллектуальная серость делала его зависимым от аппаратных заготовок.

Его потребность идеализировать то, что он делал, закрывать глаза на несовершенные, слабые стороны своих поступков уводили его не только от собственной совести, но и духовного достоинства. Признаваться в своих ошибках и своих заблуждениях, выделять главное из второстепенного, именно то, что непосредственно осуществимо, он был не способен. Так он жил не только тогда, когда стал Генеральным секретарём, но и всю свою жизнь, ибо так жить ему было легче, ценя вместо духовной самооценки личное самолюбие и тщеславие. И вот этот человек взял на себя невиданную ответственность по реформированию страны, не обосновав и не выявив её основное звено, цели, задачи перемен, последовательность их решений и, главное, пути их поэтапной реализации. Так мог поступить только тот человек, который чувствует свою защиту извне, зная наперёд, что если что не так, то ему за это ничего не будет. Нетрудно догадаться, под какой защитой он находился.

Понимая настроение людей, Горбачёв призывает к радикальным мерам, к тому, от чего просто невозможно отказаться, – перестройке. И не просто к «перестройке», а к смене общественно-экономического строя страны. О таком резком повороте в жизни миллионов советских людей, не знающих, что такое рынок, что такое капитализм и с чем его едят, страшно было подумать, не говоря о чём-то другом.

«Перестройка, – преувеличивая свою значимость, говорил Горбачёв, – многозначное, чрезвычайно ёмкое слово. Но если из многих его возможных синонимов выбрать ключевой, ближе всего выражающий саму его суть, то можно сказать так: перестройка – это революция…»

Говоря эти слова, Горбачёв прекрасно понимал, что в ораторском искусстве «первое дело, и второе, и третье есть произнесение!». И это его «произнесение» было услышано народом.

«Ну что ж, говорили некоторые, – есть что послушать, да было бы чего покушать».

Слушая Горбачёва, мало кто понимал, что, приняв непонятный язык «друга», каждый незаметно для себя становился его пленником, поскольку в словах, которые произносил Горбачёв, люди находили не просто удовольствие, но и страсть, причём страсть что-то изменить быстро и немедленно, без присутствия каких-либо элементарных механизмов, словно Горбачёв был той самой «волшебной палочкой», одного взмаха которой было достаточно, чтобы всё изменить к лучшему, как если бы человек, к примеру, захотел вскопать огромный сад только одними желаниями и декларациями, не имея никаких орудий труда и не задавшись вопросом, зачем копать и подо что копать, под какую культуру, и всё ли нужно выкорчёвывать, чтобы в дальнейшем в нём всё росло и плодоносило, одним словом – чтобы было не поле, а сад. Но, кроме чарующих обещаний, никаких зрелых плодов быть не могло, поскольку завязь таких плодов – перестройка – не могла распуститься в первую очередь из-за стадного единомыслия, преувеличения самого факта, которое он использовал в своих интересах. У Горбачёва как у агронома (помимо юридического образования, он имел ещё диплом агронома) была другая миссия: «Начать»! Глядя на него, можно было без ошибки прочитать все его мысли, которые присутствовали в голове и которые сводились к одним и тем же вопросам: «Достаточно ли я вовлечён в мировую политику? Полностью ли я исполняю своё мировое, так сказать, предназначение?» И вообще: «Хорош ли я на посту Генерального секретаря?!» Своим таким поведением Горбачёв буквально насиловал общество, издевался над ним во имя своего личного превосходства. И это не было для него какими-то показушными откровениями или самодовольством, нет, просто он так жил, так думал, так дышал. Просто потому, что пришло время, когда ему представилось право сделать то, о чём он думал всю свою сознательную жизнь, о чём мечтал последние годы. Все эти думы и мечты были связаны с одним желанием: изменить страну, причём, до неузнаваемости, придав ей совершенно другой общественно-политический статус. Правда, какой «статус», он ещё не знал, да и неважно это было. Главным было другое: сделать исторический выбор, поскольку, как он говорил, «бурными обсуждениями и митингами, анализом ошибок прошлого теперь не обойтись, нужно практическое продвижение вперёд, тем более что люди требуют более решительных и энергичных действий, они не удовлетворены тем, как действуют советские, хозяйственные органы, общественные организации и многие партийные комитеты. Наступает именно тот момент, когда уже дальнейших указаний сверху ждать нечего, надо активно реализовывать принятые решения повсюду: в каждом коллективе, в каждом городе и селе».

В Горбачёве, как, впрочем, и во всех людях, жило два человека: один – хороший, честный, порядочный, стремящийся к великой цели, при помощи которой он хотел осчастливить человечество, и другой – тщеславный, суетливый, заносчивый и заблуждающийся во всём человек. И вот этот последний властвовал над первым, готовый ради своего величия пожертвовать всем, чем можно только пожертвовать: народом, родиной, историей, высшими духовными ценностями. Он не давал «первому человеку» не то что продохнуть, а сказать лишнее слово, чтобы тот мог сделать для общества что-то полезное и нужное, то, что так ждали и ждут от него все люди, – честности и порядочности в исполнении своих государственных обязанностей на благо общества и отечества.

Слушая Горбачёва, народ полагал, что вот-вот – и он будет наконец-то свободен от всяких своих страстей, политических догм, тёмных стихий и прочих бед, но это был страшный самообман, что возникал в их сознании и памяти для более привлекательного хода событий. В состоянии заблуждения и приукрашивания фактов они стали лгать сами себе, забыв, что в любой революции не бывает и не может быть свободы, революция всегда враждебна духу свободы. Кроме болезней, несчастий, стихийных бедствий, пожаров и наводнений революция ничего хорошего не несёт.

Но тем не менее сказанные Горбачёвым слова были услышаны народом и приняты за основу. Народ размышлял так: если он хочет, то, значит, и может, а если может, то и должен. Такая бессмыслица – быть лучше, иметь как можно больше – уводила общество от действительности всё дальше и дальше в неизвестность. Но именно эта «неизвестность» и заботила народ. Запад им начинал казаться если не раем, то манной небесной. В это время народ мало понимал, – да и не хотел он понимать, – что во всяком человеческом деле важны всегда два вопроса: что делать и кто делает? Что делать, из уст Горбачёва, народу было понятно: всё перестраивать! Но его совершенно не заботила мысль о том, что в этом деле может быть плохой или неприготовленный «перестраиватель», который может испортить даже самое «лучшее» начинание – перестройку, и что предмет дела и качества делателя неразрывно связаны между собою. Любое разделение этих двух важных составляющих обязательно приведёт к катастрофе.

Не обладая профессиональными навыками в «судовождении», не зная элементарных правил морской навигации, Горбачёв, как капитан стоящего на рейде корабля под именем «Перестройка», даёт своей команде (по сути, случайным людям) отмашку на поднятие якорей, чтобы затем закрепить их по-по-ходному винтовым стопором с готовностью выйти на судовой ход в мировой океан в поисках райских берегов, не совсем понимая всех трудностей, что могут ждать впереди. Такая невежественная ограниченность порождала в нём лишь дерзкую отвагу и ничего более, поскольку он знал: если что не так, его обязательно спасут западные покровители. А что касается «команды»… и её спасения, то это уже дело рук самих утопающих.

Руководители западных стран всячески приветствовали такой отважный «поход» «Горби» (так его называли на Западе), умело расставив по всему курсу «горе-путешественников» подводные мины.

Особенно они приветствовали те инициативы, что были направлены на развитие демократии, рыночных отношений и сокращения ядерного оружия. За этим всем Горбачёв не постоял, подписав с Президентом США Рональдом Рейганом Договор о ликвидации ракет средней и малой дальности между СССР и США 8 декабря 1987 года в ходе советско-американской встречи на высшем уровне в Вашингтоне, вступивший в силу 1 июня 1988 года. После подписания договора Рональд Рейган вспоминал: «Когда я шёл на встречу с советским генсеком, то ожидал увидеть одетого в большевистское пальто и каракулевую пилотку руководителя. Но меня представили одетому в модный французский костюм господину с часами Rado Manhatten. Взглянув на них, я подумал: “Да, с этим человеком можно вести дело. Он продаст нам всё. Это как раз тот человек, через политическую линию которого мы начнём приручать дикого медведя, кормя его с руки, но так, чтобы он оставался немощным и голодным”».

В соответствии с договором стороны в течение трёх лет должны были уничтожить все пусковые установки и ракеты наземного базирования с радиусом действия от пятисот до пяти с половиной тысяч километров, включая ракеты, как на европейской, так и на азиатской территории СССР. Кроме того, договор предусматривал процедуры проверки инспекторами, которым надлежало следить за уничтожением ракет противоположной стороны. Своеобразный поединок «холодный войны», длившийся многие десятилетия между США и СССР, заканчивался, наступала эра доверия, дружбы и взаимопонимания. Всем казалось, что обе стороны – в «выигрыше». Вопрос, как и чем будет защищать СССР собственное существование, уже мало кого волновал. На борту романтического «ковчега» в лице двух президентов началось сближение великих наций – американской и советской, чтобы проявить друг к другу не только уважение, но и великое терпение. В один миг руководители двух мировых держав захотели предстать перед зеркалом без амальгамы, которое «открыло» бы их в новом свете: добрыми, мудрыми, желающими друг другу мира и процветания, а вовсе не такими, какими они были прежде – враждующими, стремящимися к какому-то новому существованию, про которое никто не знал, но которое могло сделать их сильнее и могущественнее.

Не нарушая торжественной и величавой позы перед рамой «пустого зеркала», они улыбались и аплодировали друг другу, как старые приятели, встретившиеся после долгой разлуки. Воодушевлённые, подыгрывая друг другу, они всячески надеялись, что устойчивость их образов и мыслей не потерпит изменений на все последующие годы, изживая многолетнюю воинственность в международных взаимоотношениях.

Одним словом, подвластные воображению, лидеры двух держав предались большой надежде, которая сулила бы мир не только их странам, но и всей планете, основываясь на том, что, согласно ядерной доктрине, в войне сверхдержав, располагающих крупными арсеналами ядерного оружия, не может быть победителя, её неизбежным итогом будет катастрофа, взаимное уничтожение.

Накал политических страстей, направленных на углубление перестройки и внешнеполитических связей, остудила подземная стихия. 7 декабря 1988 года в 11 часов 41 минуту по местному времени в Армении произошло катастрофическое землетрясение. Серия подземных толчков за тридцать секунд практически полностью уничтожила город Спитак и нанесла сильнейшие разрушения городам Ленинакан, Кировакан и Степанаван. От стихии пострадал двадцать один город, а также триста пятьдесят сёл (из которых пятьдесят восемь были разрушены).

В эпицентре землетрясения – городе Спитаке – сила землетрясения достигла десяти баллов (по двенадцатибалльной шкале), в Ленинакане – девяти баллов, в Кировакане – восьми баллов. Шестибалльная зона землетрясения охватила значительную часть территории республики, подземные толчки ощущались в Ереване и Тбилиси.

По расчётам сейсмологов, центр землетрясения находился в сорока километрах к югу от Главного хребта Кавказа – горной цепи, которая находится на конвергентной границе между Аравийской и Евразийской плитами. Этот горный хребет расположен в сейсмическом поясе, простирающемся от Альп в Южной Европе до Гималаев в Азии. Сейсмичность в этом поясе проявляется сильными землетрясениями на территории от Эгейского моря через Турцию и Иран до Афганистана. Кроме того, специалистам-сейсмологам удалось вычислить, что в зоне разрыва земной коры была высвобождена энергия, эквивалентная взрыву десяти атомных бомб, каждая из которых была подобна сброшенной в 1945 году на Хиросиму. Волна, вызванная землетрясением, обошла Землю и была зарегистрирована научными лабораториями в Европе, Азии, Америке и Австралии.

В результате землетрясения погибло около тридцати тысяч человек, сто пятьдесят тысяч стали инвалидами, а шестьсот тысяч человек лишились крова.

Горбачёв узнал о трагедии, будучи в США, где он находился с официальным визитом по случаю открытия в крупнейшем выставочном комплексе мира «Javits Center» большой экспозиции советских промышленных товаров. Конечно, он был огорчён сообщением Шеварднадзе, но не настолько, чтобы понимать всю ситуацию. Видимо, по этой причине он не сразу принял предложение «Белого лиса» (так называли Шеварднадзе во власти за раннюю седину и хитрость) ехать в аэропорт. Ему страсть как хотелось выступить на открытии выставки, чтобы продемонстрировать всему миру свою значимость, но Шеварднадзе был настойчив, диалог, можно сказать, шёл на повышенных тонах… В конце концов, нахохлившись и надув губы, Горбачёв всё же последовал совету друга ехать в аэропорт.

В Ленинакан Горбачёв прилетел 10 декабря вместе с Раисой Максимовной. Ознакомившись с ходом разворачивающихся спасательных и восстановительных работ, он облетел на вертолёте пострадавшие города в сопровождении двух вертолётов охраны. После этого он провёл совещание с руководителями союзных министерств и ведомств, где были рассмотрены первоочерёдные задачи по оказанию необходимой помощи народу Армении.

Трагедия в Армении потрясла весь мир. Несмотря на времена «холодной войны», Горбачев формально обратился к правительству США и другим странам мира с просьбой о гуманитарной помощи. Ждать долго не пришлось: сто тринадцать стран откликнулись на просьбу Горбачёва, прислав необходимое количество гуманитарной помощи. Помощь была и от неправительственных организаций, а также от частных лиц. В пострадавшую республику прибыли врачи и спасатели из Франции, Швейцарии, Великобритании, ФРГ, США. 10 декабря 1988 года в Ленинакане оказались сейсмологи из Японии, Франции, США. Но их не допустили к каким-либо исследованиям, запретив даже дозиметрировать. На что японские и французские сейсмологи-геофизики отказались составлять акт и признать происшедшее землетрясением, вызванным природными явлениями, поскольку до них дошли слухи, что уже с лета 1988 года на севере Армении планировалось испытание какого-то секретного подземного оружия. Для этого в республике побывал даже министр обороны Язов с группой военных специалистов и высших офицеров министерства обороны. Жители этих мест наблюдали, как в августе 1988 года в спешном порядке из полигонов в районах Спитака, Кировакана была вывезена вся военная техника: ракетные установки, танки, самоходные орудия. В сентябре 1988 года в Армении побывал Заместитель Председателя Совета министров СССР Щербина, занимавшийся вопросами испытаний ядерного оружия и военного строительства. В октябре 1988 года в Армении снова появился Язов, где лично проинспектировал передислокацию военной техники, демонтаж стационарных ракет и мобильных ракетных установок за пределы Армении. Что скрывалось за этими посещениями и перемещениями? Никто ничего не знал. Но люди чувствовали что-то опасное и непредвиденное, особенно азербайджанцы, видя активность армянских националистов. Чтобы не быть подвергнутыми нападению, опасаясь за свои жизни и жизнь близких людей, азербайджанцы вынуждены были покидать свои сёла, спасаясь таким образом от массовых погромов и зверских убийств, особенно в северных районах республики, где они могли стать жертвами геноцида.

«Чувствовали» это и турецкие специалисты, работающие на правом берегу реки Арпа близ Ленинакана, покинув утром 7 декабря всю территорию Армении.

Было ли это совпадение или что-то другое, говорить сложно. Но уже в начале ноября 1988 года по Еревану поползли слухи о том, что «Армению ожидает страшное испытание» (слову «испытание» придавалось не прямое, а переносное значение, как наказание свыше за те погромы, что учинили армянские националисты в отношении азербайджанцев, проживающих веками на территории Армении).

Армянских националистов эти слухи не остановили: в ночь с 25 на 26 ноября они совершили вооружённое нападение на несколько сёл, где зверски были убиты и сожжены сотни людей. Спасшееся население этих сёл в снежные и холодные дни вынуждены были прятаться в горах и лесах, добираясь по ночам до границы Азербайджана. 28 ноября 1988 года в Спитакском районе также были совершены нападения на азербайджанцев. Десятки человек были жестоко убиты, сотни – тяжело ранены. И эта резня продолжалась вплоть до Спитакского землетрясения. Но самое страшное преступление в Спитакском районе было совершено армянскими националистами над детьми в возрасте от пяти до двенадцати лет, которых заживо замуровали в трубе длиной двадцать метров и диаметром полтора метра. Десятки азербайджанских детей были похищены и увезены в неизвестном направлении, и что с ними стало – никто не знает.

Это лишь небольшая часть фактов чудовищных зверств армянских националистов против азербайджанского населения. Так что выселялись азербайджанцы из района Спитака вовсе не «по коварному замыслу КГБ, чтобы испытать там какое-то секретное оружие», а спасаясь от самого настоящего геноцида. Хотя, конечно, многие армяне верили во все эти мифы значительно больше, чем в нечто более логичное. К примеру, почему, обвиняя СССР, армяне, будучи вроде бы «верующими христианами», исключили другую гипотезу, которая с точки зрения христианства более логична: природная катастрофа часто посылается Богом как наказание за запредельные человеческие грехи и преступления. Факт же такого преступления в районе Спитака был зафиксирован, и вряд ли с ним поспоришь.

Возможно и то, что в условиях «холодной войны» миф об «искусственном» Спитакском землетрясении был сочинён «доброжелателями» СССР, упав на «благодатную почву» армянского населения, придерживающегося националистического сознания.

Во всяком случае выяснить истинную правду о землетрясении так и не удалось. Кому-то это было не нужно, а может, и не выгодно. Вылетевший для этой цели 15 декабря из Ленинакана военный самолёт с двадцатью специалистами-геофизиками разбился вместе с экипажем в Баку. Причины катастрофы так и не выяснили, а может, и не захотели выяснять, кто знает. Больше эту тему старались не трогать.

«Роковые силы природы, – писала газета «Правда» в эти дни, – унесли тысячи человеческих жизней, десятки тысяч человек ранены и находятся в зоне бедствия… Такой силы землетрясения не зафиксировано ранее не только в Закавказье, но и в других частях света». Писать что-либо о национальном вопросе ни «Правда», ни другие средства массовой информации не спешили.

И, видимо, по одной простой причине: марксистская теория свела национальную тему к социальному вопросу, а в действительности он имел своё собственное, более глубокое содержание, связанное с языком, культурой, традициями. Но национальная тема всячески игнорировалось марксистской наукой на всём протяжении развития страны, что было, конечно, большой и катастрофической ошибкой. К слову сказать, в ЦК КПСС было много отделов по направлениям общественной, политической, экономической и социальной жизни, а национального отдела не было (и это в многонациональной стране!) – его создали только при Горбачёве, когда заниматься этим было уже поздно. Это говорит не о степени упущения важности вопроса, а о степени невежества этих людей и нижайшем профессиональном уровне, на котором решались национальные проблемы.

В последние дни уходящего года многие газеты писали не только о трагедии в Армении, но и о многом другом, например, газета «Правда» писала о призывах покупать акции. Жители страны, плохо понимая эту новоявленную «кухню», с радостью скупали появившиеся ценные бумаги – так, на всякий случай, не зная, что с ними делать, кому продать (акции некоторых предприятий продать было уже невозможно, так как часть предприятий уже обанкротились).

Активным инициатором и игроком в этом деле выступил Сбербанк, рекламируя и продавая различные акции через свои отделения, вызывая тем самым живой интерес у населения страны, вступившего на «порог» новых экономических отношений. Растущие как грибы по всей стране акционерные общества гарантировали, как минимум, каждому владельцу ежегодный процент по акциям. «Хорошее дело затеяли! – говорили многие, не скрывая своих чувств. – Жаль только, поздновато взялись. Вот если бы на десяток лет пораньше».

В «Литературной газете» была опубликована статья Н. Семёновой «Распродажа»: «Не меньший урон был нанесён нашему культурному богатству распродажей за границу высших национальных ценностей – полотен величайших художников мира, хранившихся в советских музеях. Ради сравнительно ничтожных поступлений валюты в конце 20-х – начале 30-х годов по дешёвке были проданы картины Рембрандта, Рубенса, Рафаэля, Тициана, Боттичелли и других гениев, являющиеся вершинами мирового искусства, шедевры коллекции Музея нового западного искусства (работы Ван Гога, Сезанна, Пикассо, Дега), а сам музей был закрыт, поскольку его собрание считалось “идеологически невыдержанным”.

Та же участь постигла и многие ранее национализированные церковные ценности – старопечатные и рукописные книги, иконы, ювелирные изделия. Ушло за границу и большое число непревзойдённых работ ювелира Карла Фаберже».

Несмотря на дефицит товаров, писалось в той же «Правде», внешнеэкономические организации рапортуют о миллиардных тратах по импорту. Только в 1998 году потрачено на приобретение товаров народного потребления семнадцать целых и семь десятых миллиарда инвалютных рублей. КНК СССР (комитет народного контроля) вместе с местными органами после этого «рапорта» пришёл к неутешительным выводам: «Руководство Министерства внешних экономических связей СССР, Министерства торговли СССР, Госагропрома СССР покупают за валюту некачественные товары зарубежных фирм. Живое дело не только губится, – отмечается сотрудниками КНК, – но и бесплодно тонет в бюрократической волоките. Получается так, что половина товаров оказывается бракованной. В основном это касается швейных изделий и обуви. Кроме того, двадцать процентов купленных за границей товаров и вовсе не доходят до потребителя. К примеру, на теплоходах “Тула” и “Краснодар” из-за трещины в обшивке было испорчено около трёх тысяч тонн сахара, а шестьсот тонн попросту растворилось в воде, которую пришлось выкачать за борт, тем самым подсластив солёное море. И такое варварство повсеместно. Почти каждый рейс с какао-бобами в Таллиннском порту оказывается “подмоченным”. За 1988 год было испорчено и уценено почти двести тысяч тонн этой дорогостоящей продукции. За последние полгода при разгрузке судов только в Ленинградском порту не досчитались четырнадцати тысяч тонн грузов. Куда они подевались – никто не знает. Капитаны только пожимают плечами, оправдываясь тем, что их дело – перевозить, а не взвешивать грузы при приёмке. Не меньше потерь и на железной дороге. Были случаи, когда терялись не только вагоны, но и целые составы с промышленными товарами и импортным оборудованием, нанося ущерб в сотни миллионов рублей.

Одним словом, – делают заключение сотрудники КНК СССР, – крайних найти невозможно. Высокая степень монополизации экономики, ведомственная разобщённость, бесхозяйственность, отсутствие в стране надёжного экономического механизма управления ведут страну не только к огромным потерям, но и к катастрофе».

Чтобы разобраться во всём этом и понять, почему это происходило, достаточно знать, что в стране уже многие десятилетия превалировала высокая степень монополизации, все министерства были ключевыми отраслями, на которые были завязаны не только благосостояние людей и регионов, но и работа смежников, поступление в бюджет. Более того, министры всячески отстаивали свою точку зрения, мотивируя важностью действующих связей их предприятий с мировыми рынками. В этом содержался весь смысл, ибо в центре политики всегда лежит экономика. Вот почему идти на конфликт с министрами члены Политбюро не только боялись, но и не имели права. Конечно, при определённых обстоятельствах власть могла поменять министра, но она ни при каких условиях не могла игнорировать министерства.

После всего этого невольно задаёшься вопросом: почему люди, причём разных национальностей, стремятся найти под крылом таких горе-правителей, как Горбачёв, утешение и спасение, от которого не утешиться и не спастись во все времена, ибо там нет ничего чистого, справедливого и святого, а есть обман, безверие и духовная смерть? Почему люди бросаются в объятия этих людей, отдаляясь от своей культуры, от Бога, где можно найти не только утешение, но и радость созидания, прощения, духовной чистоты? Ведь то, что искрится от Него, даже копеечная свечка, мириадами освещает душу человека, поднимая его до небес. И это не просто слова – это жемчужины, копившиеся веками и доставшиеся людям не только для радости общения, раскаяния, прощения, вечного искания, но и для обыденной, жизненной любви, без которой мы просто трухлявые пни. И наконец, почему люди отказываются от благодатной энергии, а жаждут лжи, хитрости, ненависти, вражды, слабоумия тех, кто зовёт их в неизвестность, чтобы погубить?

Конечно, ответить на все эти вопросы сложно, поскольку «прямого» ответа на них может и вовсе не существовать, ну разве лишь кроме одной точки зрения, которая будет предлагать не готовые решения, а их поиски. И сводится она порой к одному: временами человеку легче понять того, кто разговаривает с ним на его простом языке понятными словами. К примеру, слово «революция» ещё со школьных лет для него значительно понятнее и ближе, потому что она предполагает свободу действий…

Участвуя в революции, массы не только высвобождают свою энергию, но и на что-то надеются. Слово «совесть» и другие слова, основанные на моральной системе ценностей личности, способной критически оценивать свои поступки, мысли и желания, им менее понятны. Можно даже сказать, что они им чужды в этот момент.

«Революция», о которой говорит Горбачёв и его «команда», призывает народы СССР отказаться не только от своих признанных истин, знаков собственного предназначения, но и от сознания собственного пути, всей системы ценностей, что они приобрели в определённый исторический период, формируя в людях ответственность, верность долгу, умение ощущать красоту, то есть всё то, что наполняет жизнь определённым смыслом.

Вместо этого они призывают к тому, чтобы мы приняли западные «ценности», отказавшись тем самым от самих себя, от того, что мы русские. Добавить к этому что-то ещё очень сложно, разве что одно: чтобы такое говорить народу, нации, руководителю страны нужно обладать не только желанием покрасоваться, но и большой самовлюблённостью, глупой ребячливостью. Его мысли заставляют ломать голову: что же он делает со страной и народом? Как уберечься от всего этого? И наконец, сможем ли мы в ближайшем будущем, наполняя жизнь смутной и неясной догадкой, найти спасение во «власти тьмы»?

Эти и другие вопросы «о смысле жизни» заставляли задуматься не только Егора Сомова, но и многих других людей, переживающих за то, что происходит в стране, пытающихся выбраться не только физически, но и мысленно из-под обломков и завалов революционных преобразований, что повергли страну в хаос, страдания и нищету.

Все начали понемногу понимать, что доктрина Горбачёва, совмещавшая в себе ложь и правду, терпит поражение. Самосознание народа, на которое так надеялся Горбачёв, проявлено не было, напротив, оно «потащило» перестройку в другую сторону – сторону западных ценностей. И хотя к цели ведёт много путей, этот «путь» стал для советского народа, как было видно, новым историческим испытанием.

Глава VII

Проводив старый и встретив новый 1989-й год, большая часть населения страны медленно, вразвалочку, можно сказать, с больной головой входила в обыденный ритм жизни, чувствуя себя опустошёнными, апатичными, подавленными и расстроенными. Встречая этот всенародный праздник, все советские люди любили погулять, да так, чтобы это запомнилось на весь год, иначе, как они считали, никакого счастья не будет. Эта традиция идёт ещё со времён Римской империи, установленная Юлием Цезарем.

Побывав в Голландии и «отшлифовав» себя, как нужно, в увеселительных заведениях, Петр Алексеевич Романов установил эту традицию и в России, издав указ, в соответствии с которым Новый год переносился с 1 сентября на 1 января, предписывающий всем людям радоваться этому событию, веселиться и гулять, не только зажигая свечи, но и поднимая заздравные бокалы, надеясь на всё лучшее, что в общем-то свойственно русской душе, которая, как говорил Гоголь, соответствует пейзажу русской земли: «Та же безграничность, бесформенность, устремлённость в бесконечность, широта».

Одним словом, несмотря ни на что, Новый год, как общее достояние, как связь времён, вновь вошёл в каждый дом, в каждую семью, чтобы не только явить радость, милосердие, доброту и всепрощение, но и дать каждому живущему, каждому «рождённому» хоть какую-то надежду на чудо, гарантирующее будущее. Даже трудно представить, что было бы без него. Тоска, да и только. А хорошо погуляв, человек дышит, живёт, верит, надеется на что-то лучшее перед неизбежной встречей с вечностью.

Продолжая традиции «добрых и полезных дел» в государстве, начатые много веков назад нашими предшественниками, Михаил Горбачёв тоже решил не отставать в этом вопросе, внеся, так сказать, в это дело свой посильный вклад, устроив – вот уже третий раз подряд – обмен новогодними поздравлениями с Америкой.

Сначала он поздравил американский народ с Новым годом, а затем советский народ поздравил президент США Рональд Рейган.

В своём поздравлении Горбачев подчеркнул, что поздравлять народ Америки – доброе предзнаменование, перефразировав при этом название последнего романа американского писателя Джона Стейнбека[8] «Зима тревоги нашей», заменив в нём второе существительное словом «надежды», поскольку в книге её нет, а есть лишь «тревога». И всё потому, что автор ниспровергает преклонение перед американским образом жизни и так называемой её добродетелью, которая ничего не стоит.

В своём романе Стейнбек откровенно показывает, как современный американский образ жизни действует на обычного человека, толкая его на путь предательства и преступления ради погони за богатством, за быстрым обогащением. «Бедлам в Вашингтоне, – писал он в одном из писем друзьям, – можно сравнить только с римским туалетом для кошек. И дело не в том, что администрация слишком цинична. Я глубоко уверен, что ни на что лучшее они там просто не способны. А демократы, господи, демократы – делят шкуру неубитого медведя, нет у них ни мужества, ни идей, ни платформы. Мне бы следовало вернуться в Европу, здесь пусть всё пропадает пропадом. Плохой роман должен развлекать читателей, средний – воздействовать на их чувства, а лучший – озарять им путь. Не знаю, сумеет ли мой роман выполнить хотя бы одну из этих задач, но моя цель – озарять путь».

Какой путь выбрал Горбачёв, рассчитывая на большие «надежды» с Америкой, сказать трудно. Можно лишь с уверенностью констатировать, что если бы он прочёл этот роман, то не стал бы менять слова в названии, говоря о некой «надежде», поскольку, как сказал сам автор романа, «в американском обществе надежды не может быть, как, впрочем, и пресловутой “американской мечты”» – той самой, о которой впервые упомянул (произнеся это словосочетание) ещё в тридцатые годы Джеймс Адамс[9] в своём трактате «Эпос Америки». Да и откуда им было взяться, если США как молодое государство при создании всех общественных институтов начиналось с нуля, с чистого листа, не имея не только единого народа, его истории, но и живой памяти. Не потому ли существует такое сильное желание американца быть лично независимым, надеясь, что в его «тайнике» может быть что-то ценное – но не в обществе? Вряд ли что-то проснётся в душе простого американца, что-то живое, если он произнесёт индейское название «Оклахома», «Айдахо» или какие-то другие слова. Для любого американца они не несут никакого тайного смысла. А значит, в их душах не звучат голоса предков, не открываются тайники истории в бездне сознания, поскольку оно наполнено совсем другим – наживой, которая принимает в свои «объятия» всё, кроме совести и души.

Чтобы быстро наладить свою жизнь при освоении нового континента, англо-саксонские переселенцы долго не думали, взяв за основу удобный для них курс – экономический.

Гуманизм, культура, религия, человеческое счастье – все подчинилось единой системе ценностей, где главенствующую роль играли только денежные знаки. Казалось бы, а что тут плохого? Живи, зарабатывай и радуйся жизни! Но не тут-то было. С течением времени предел высшего уровня быстрого «зарабатывания» поднимался всё выше и выше: сначала сотни тысяч долларов, затем миллионы и наконец миллиарды – и всё мало, потому что явное достижение пресловутой мечты как некой вершины казалось американцам крахом системы, остановка была непозволительна, нужно было только движение вперёд, причём любыми средствами. Фраза «Кто сказал, что нельзя иметь весь мир и не потерять свою душу?», звучащая во всех домах и квартирах американцев с экранов телевизоров с середины 80-х годов, тому подтверждение. Это всё равно, что сказать: «Мы отказываемся от оси в транспортном средстве, на котором хотим въехать в рай».

Казалось бы, общество должно быть осторожным от таких удушливых слов, бить тревогу, но слова становятся уже не «фразой», а неким стимулом, инструментом, что отражает сущность всего американского народа.

При всём понимании этого значения, общество сознательно отказывается от своей души ради денег, и в этом есть узость американского сознания, поскольку деньги служат орудием его же порабощения. Поэтому никакой надежды на будущее у этой нации не может быть по определению, она обречена. И какие бы «колоссальные труды» и «подлинные ценности», в которые так верил Уитмен и мечтал об их торжестве, ни создавались в этой стране, они не смогут пробить стену умонастроения американского народа, опять же из-за того, что эта нация не имеет души.

Вот почему всякое пожелание американскому народу, касающееся «надежды», не могло иметь никакого значения, но это Горбачёва мало волновало. Ему просто-напросто нужна была трибуна, с которой бы он что-то говорил, вещал о себе всему миру.

Американский президент Рональд Рейган обратился к советскому народу как телепроповедник – без пафоса и заумных фраз, по-простому. Такая манера общения с народом ему нравилось всегда. Не обладая обширной эрудицией, этот человек тем не менее действовал в высшей степени профессионально, добиваясь путём размышлений и сознательных усилий всего того, чего он хотел, используя для этого не только свой богатый актёрский опыт, но и характерные, индивидуальные черты, которые заключались в его непоколебимости как лидера сверхдержавы. К слову сказать, благодаря всем этим качествам, он дважды побеждал на выборах в губернаторы штата Калифорния, а затем два раза – на выборах в президенты США. (В 1980 году Рональд Рейган обыграл Джимми Картера и стал сороковым президентом США, заняв президентское кресло на долгие восемь лет.) И хотя такая манера обращения для советского зрителя была странной и непривычной, одним словом, в диковинку, его голос буквально завораживал зрителей программы «Время». Люди не сразу понимали, что происходит, настолько были увлечены его импозантной, харизматичной внешностью и насыщенным тембром: «Добрый вечер. Я – Рональд Рейган, Президент Соединённых Штатов… Для нас священная истина, что каждый человек – это единственное в своём роде творение божье с его особыми талантами, надеждами и чаяниями…»

В речи Рейгана можно было без труда уловить слова Рузвельта, произнесённые в 1941 году, когда он намеревался подготовить американский народ к вступлению в войну, упомянув о «четырёх главных человеческих свободах», за которые предстояло сражаться нации: «свободу слова и выражения», «свободу каждого поклоняться Богу в соответствии со своей совестью», «свободу от страха» и «свободу от нужды». После каждой максимы Рейган, как и Рузвельт, добавлял слова «повсюду в мире» – тем самым американские «свободы» были предложены всему человечеству, в том числе и советскому народу, как универсальная модель для подражания.

Слушая поздравление Президента США, советский народ не знал, что ещё совсем недавно (это случилось 11 августа 1984 года) Рейган допустил непростительную выходку, едва не стоившую ему «карьеры». А дело было так: готовясь к записи своего регулярного радиообращения к стране, Рейган как бывший актёр и лицедей, разминая губы (как в гримёрке или в каком-нибудь театральном салоне), пробуя голос и микрофон, изволил пошутить на весь мир, сказав:

«My fellow Americans, I’m pleased to tell you today that I’ve signed legislation that will outlaw Russia forever. We begin bombing in five minutes»[10].

Шутка Рейгана оказалась не столько с перцем, сколько с радиоактивным запашком, поскольку от этих слов с молниеносной гагаринской скоростью Вооружённые силы СССР были приведены в повышенную боевую готовность. И одному Богу известно, чем бы всё это могло закончиться, ведь эти слова услышали не только американцы, но и народы других стран.

Журналисты со всего мира сразу же бросились за пояснениями в резиденцию Президента США, однако вразумительного ответа не получили, поскольку все чиновники были не столько обескуражены таким сообщением, сколько напуганы. Лишь через некоторое время работники администрации стали заверять журналистов, впрочем, как и руководителей СССР, в том, что это была просто шутка американского президента, и она никак не отражает политику Белого дома (президент якобы не знал, что микрофон уже подключён и идёт трансляция в прямой эфир), никаких военных планов относительно войны с СССР у США нет. Тем не менее голос Рейгана услышал весь мир в контексте отношений США и СССР.

Ввиду таких развлекательно-импровизированных слов Горбачёву следовало бы насторожиться, сделать определённые выводы, но сказанная Рейганом формула «в каждой шутке есть доля правды» Горбачёва, видимо, больше привлекала, чем отталкивала. Во всяком случае «откровение» Рональда Рейгана не повлияло на дальнейшее сотрудничество между СССР и США, а напротив, сблизило. Да так, что двух президентов нельзя было разлить водой. В этом и заключалась первоначальная стратегия США по приручению «русского медведя».

Обмениваясь визитами по нескольку раз в год, президенты СССР и США не только предавались теоретическим дискуссиям, в которых укреплялась их личная дружба, но и тайно разрабатывали тактику и стратегию реального «сближения» позиций между двумя странами, направленных не только к ослаблению напряжённости, но и к окончанию «холодной войны».

Таким образом, мечта Горбачёва по ликвидации коммунистического режима становилась не просто «мечтой», а былью.

Встретив Новый год с весельем и размахом, советский народ по-прежнему, со свойственным ему менталитетом, чувствовал не только радость, но и оптимизм. Правда, это была уже другая «радость» и другой «оптимизм» – устремлённый в сторону западных ценностей (подразумевается – «ценности цивилизованного мира»). Хорошо зная, что одними словами и прожектами милу не быть, народ, уставший от катастроф, голода и холода, соглашался на всё что угодно, лишь бы скорее закончилась перестройка. И вот этого «потепления» в душах советских людей Горбачёв ждал много лет. Его труд оказался не напрасным.

Первыми, кто поддержали Горбачёва, были творческая интеллигенция и научные круги, которые всячески приветствовали «славные бубны за горами»: демократию, свободу перемещения, сильное гражданское общество, приоритет права, политический плюрализм, систему социальных гарантий и толерантность.

Большая часть населения страны, слушая уважаемых людей, конечно, мало что понимала в этих «бубнах». Им хотелось больше чего-то своего, но это «своё» буквально ускользало из рук, меняя не только жизнь, но и нравы. К тому же народ угнетал, и расстраивает факт того, что вокруг всё было не так, как бы хотелось. Все обещания Горбачёва – на ускорение и прочую перестройку страны – оказались блефом. Объявленный им плюрализм, с одной стороны, предоставлял людям свободу выбора, а с другой – всё сильнее погружал в хаос бессмысленных интерпретаций происходящего. Кроме новых проблем, за последние два года в стране ничего не изменилось к лучшему. Напротив, проблемы появлялись с каждым днём, как ядовитые грибы после дождя, и избавиться от них никто уже не мог, а может, и не хотел, кто знает. Во всяком случае, глядя на происходящее, никто ничего не понимал. В этой части у определённой категории людей вырабатывалось мышление, основанное на подозрительности к власти, поскольку у «подозрительных» не было недостатка в доводах, поэтому, естественно, люди не могли считать себя спокойными и счастливыми после того как их обманули, а проще говоря, завели не туда, куда надо было завести.

«Конечно, – говорили одни, – мы можем быть критичными, недовольными, как, например, своими глазами, слухом, видя и слыша вокруг о том, что происходит, но это ведь не значит, что мы должны их увеличивать количественным числом от двух до множества для того, чтобы поверить в лучшее. Если вокруг нас всё не так, то вряд ли нам нужно изменять морфологически тип своего зрения и слуха. Подобную «патологию» нужно устранять чем-то другим». – «Возможно, что, – говорили вторые, – нужно отказаться от “поводыря”, который не только слепой, но и глухой, а это значит, что доверять свою жизнь такому человеку очень опасно». – «Конечно, – говорили третьи, – раньше было немало трудностей, но жизнь была стабильной и не такой уж плохой, а сейчас всё меняется на глазах: банкротство предприятий, безработица, рост цен…» По этому поводу многие шутили: «Тебя после Нового года не узнать. – Что, так хорошо выгляжу? – Нет, дело не в этом. – А в чём? – Ты вообще кто такой?»

Несмотря на то, что это была всего лишь шутка, какая-то доля правды в ней всё же заключалась, поскольку всё очень быстро менялось, причём на глазах. Успокаивало то, что празднование Нового года не претерпело в череде перестроечных событий каких-либо изменений, и эта малость людям нравилась.

Семья Сомовых, как и большинство жителей Красноярска-26, встречала Новый год в тесном домашнем кругу. Идти после двенадцати часов на центральную площадь города, где была установлена городская ёлка и проводились театрализованные представления и игровые программы для детей «В стране новогодних чудес», им не захотелось. Сильный мороз заставил многих жителей секретного городка ютиться по квартирам, прильнув к экранам своих телевизоров, чтобы хоть как-то общаться с внешним миром, согреваясь не только теплом «мирного» атома, но и припасённым для этого случая небольшим набором спиртных напитков.

В какой-то момент Егор даже пошутил по этому поводу – подойдя к окну в зале, он громко постучал по стеклу.

– Егор, кажется, кто-то стучит, – донёсся голос Натальи из кухни…

Услышав стук, Лиза тут же выбежала из комнаты, где она чем-то занималась. Глядя на отца, она хотела что-то спросить, но Егор, глядя на дочку, показал ей своим видом, чтобы она молчала.

– Это градусник постучался в окно, – громко, на полном серьёзе сказал он.

Понимая, что это шутка, Лиза стояла и улыбалась…

– Кто, я не поняла? – донёсся ещё раз голос из кухни, где Наталья занималась своими делами.

– Градусник, говорю, стучит.

Не прошло и пяти секунд, как она вошла в зал:

– Ничего не поняла, – сказала она, глядя на Егора не то с любопытством, не то с непониманием.

– Градусник, говорю, стучит, просится в квартиру, – на полном серьёзе, без тени юмора, повторил Егор.

– Зачем? – машинально спросила Наталья.

– Зачем, зачем – выпить хочет, чтобы согреться.

Понимая, что её разыграли, немного обидевшись, она иронично сказала:

– А поумней ничего не мог придумать?

– Мама, мамочка, не сердись, пожалуйста, на папу, – подходя к матери, тихо проговорила Лиза.

– Я не сержусь… а «адвокатов» мне не нужно.

Щёлкнув дочь по носу и махнув рукой, она тут же зашла на кухню.

Егор понял, что шутка не удалась, и ему пришлось срочно реабилитироваться. Надо отдать ему должное – это он сделал умеючи: зайдя вслед за женой на кухню, он нежно поцеловал её. Тем более что новогодняя атмосфера способствовала этому, по-другому этот праздник он не чувствовал, впрочем, как и все советские люди, ведь Новый год был единственным праздником, когда хотелось шутить и радоваться жизни, даже если это не соответствует реальному положению.

– Не подлизывайся, – сказала она.

– А я и не подлизываюсь.

– Вот-вот.

– Что тебе помочь?

– Я уже всё убрала.

– Понятно.

– Пойдём – может, что-то интересное покажут по телевизору.

– Иди, я сейчас приду, – сказала Наталья, расставляя в шкафу вымытую посуду.

Телевизор в эту морозную новогоднюю ночь был и другом, и «собеседником» для многих жителей города. Таковым он был и для семьи Сомовых.

Телевизор «Горизонт Ц-355» Минского радиозавода, купленный в кредит, радовал не только своей внешностью, но и «картинкой». Сказать, что телевизор показывал хорошо, – ничего не сказать. С момента покупки прошло уже больше года, а телевизор, показывал, как «новенький». Более того, Егор не мог даже подумать, что этот «ящик» станет для него настоящим другом, с которым он всегда находил общий язык. К слову сказать, эта марка телевизора была невероятно дефицитной. Например, в Красноярске за право приобрести такой телевизор люди готовы были переплачивать значительные суммы, а вот в Красноярске-26 (за счёт того, что город был закрытым) этот вопрос решался без всяких проблем и переплат. Было бы только желание его купить.

Просматривая разные каналы в новогоднюю ночь, Егор счёл нужным посмотреть телеобращение глав двух государств – СССР и США – Михаила Горбачёва и Рональда Рейгана. Правда, телевизионное «ноу-хау» двух президентов мало чем удивило Егора, да и Наталью, но досмотреть, конечно, они его досмотрели. Хотя в этот самый момент им больше хотелось чего-то более развлекательного, тем более что таких передач становилось всё больше и больше, и, конечно же, «Голубой Огонёк», который ждали все с нетерпением. Правда, с 1986 года предновогодние телевизионные шоу перестали называть «Голубым огоньком» (сравнивая, видимо, эту сентенцию с Чернобыльской АЭС), а называли просто: концерт. Традиционные показы «Голубого огонька» возродил канал «Россия» в 1997 году – вот его-то Сомовы и смотрели после поздравления двух президентов.

– Странно, конечно, всё это было слушать, – вдруг строго проговорил Егор, лёжа на диване и глядя на экран телевизора, где показывали «Огонёк».

– Ты это о чём? – глядя на Егора, с удивлением спросила Наталья, присаживаясь рядышком и укрываясь пледом таким образом, чтобы было тепло и уютно.

– О выступлении президентов.

– О, Господи! Я уже забыла о них, а ты всё ещё помнишь.

– Я под впечатлением! – с неким восклицанием проговорил Егор.

И, помолчав несколько секунд, добавил:

– Горбачёв, как всегда, сказал то, что голова не ведает. Страна ввергнута в пучину кризиса, а он надежду питает к американскому народу – это как понимать? А кто будет питать «надежду» к своей стране и народу, где не только разгул анархии, деградация экономики, но и падение нравов?

– Ты же им всегда восхищался? – иронично заметила Наталья.

– Этим человеком я никогда не восхищался, чтобы ты знала. Просто хотелось верить этому человеку, его опыту.

– Какому такому опыту? Не смеши.

– А что?

– Да ничего. Что он сделал за все эти годы?

И, как бы отвечая на свой поставленный вопрос, без всяко смущения сказала:

– Злоупотреблял разве что властью. Да говорил много, делая из чёрного белое, а из белого чёрное…

Егор слушал жену и молчал.

– В ком добра нет, в том и правды мало, – заключила она.

– Согласен, – глубоко вздохнув, проговорил он. – Политика – она и в Африке политика. В этом деле каждый преследует свои цели, по-другому не бывает. Там так: если выгоден союз с чёртом, то его не нужно исключать. Главное – это уверенность, что ты проведёшь этого чёрта. Вот только разобраться, кто есть этот чёрт, сложно. В общем, время рассудит, что и как. Хотя, конечно, в эти минуты хотелось бы чего-то созерцательного, истинно человеческого. О плохом думать совсем не хочется.

– А ты и не думай. Тебе что – передач мало?

– Да нет, не мало, – спокойно ответил Егор, переключая каналы…

– Вот и смотри…

Небольшая размашистая сибирская ель, купленная Егором в последние дни декабря, стояла в правом углу зала, возле окна, между сервантом и телевизором. Наряженная новогодними игрушками и разноцветной играющей огнями гирляндой, она наполняла квартиру не только свежим ароматом заснеженной тайги, но и многими оттенками фруктов: тут был цитрусовый, яблочный и многие другие запахи, разобраться в которых было очень сложно. Небольшие открытые коробочки с подарками, лежащие под ёлочкой, дополняли новогоднюю атмосферу, вызывая некое удовлетворение у всех членов семьи, особенно у Лизы. Она часто подходила к ёлке и с любопытством рассматривала стеклянные игрушки, в том числе и лесных зверюшек: мишек, белочек, зайчиков… умело разрисованных художниками. Что интересно, в ней спокойно уживались все сказочные персонажи. И не только положительные – Снегурочка, Дед Мороз и зверушки, способные делать добрые дела, но и отрицательные герои – Волк, Лиса, Змей-Горыныч, Баба-Яга и прочие социально заострённые персонажи, существование которых не удивляло, а, можно сказать, радовало многие поколения детей. Видимо, поэтому ей хотелось в этот новогодний вечер не столько весёлого праздника, сколько продолжения волшебства, по-другому она этот праздник не мыслила.

И действительно, в этом роде Новый год – единственный праздник, когда волшебство проникает в душу каждого человека как потребность. Потребность не только в делах, но и в новой душевной чистоте, что таит великое познание и стремление к чему-то новому, ещё не свершившемуся, наполняя нашу жизнь маленькими радостями, в которых время от времени мы все нуждаемся. Наверное, поэтому каждый человек старается в силу своих мер и возможностей встретить этот праздник достойно. Прежде всего ради тех ценностей и постулатов, что он несёт нам: дружбы, любви, заботы, внимания, от которых и себе, и другим вокруг всегда хорошо. А главное, чтобы мы смогли дать всё это тем, кто рядом, кто особо нуждается в этом.

Несмотря на то, что междугородная телефонная связь работала с перебоями, Егор и Наталья нашли время и терпение поздравить с Новым годом всех своих родных в Киеве и Томске. Радость слышать голос родителей подкреплялась желанием увидеть их летом во время отпуска. Хотя до лета было ещё далеко. Разговоры с родителями (пусть даже и по телефону) наполняли душу Егора и Натальи чем-то важным и созидающим. Во всяком случае они ощущали не только удовлетворение, но и какую-то душевную полноту.

Рассказывать родителям о том, что происходит у них в городе, на ГХК, Егор не стал, поскольку он прекрасно знал, что всё должно образоваться – иначе и быть не может, поскольку это дело государственной важности. И потом, на ГХК работают не просто рабочие, а квалифицированные специалисты, лучшие учёные в области ядерной физики, и этот факт нельзя сбрасывать со счетов. И в этом вопросе Егор был спокоен.

Одним словом, забыв на время о том, что происходит в стране, ему хотелось только одного: тепла и домашнего уюта с родными и близкими. Да и чего было ему ещё хотеть в эту морозную новогоднюю ночь, если всё и так было неплохо. Правда, в разговоре с отцом, как это ни странно, Егору очень хотелось спросить про деда: во-первых, когда он был арестован, и во-вторых, по какой статье. Были, конечно, и другие вопросы, но задавать их по телефону в такой день он всё же не решился. «Не тот случай, – подумал он, – чтобы спрашивать сейчас о таких вещах». К тому же Егор уловил в голосе отца что-то грустное и недосказанное. Была ли это усталость или что-то другое, Егор не знал, но он чувствовал, что отец что-то не договаривает. «Мало ли какие обстоятельства могут огорчить отца, – находил оправдательные доводы своим размышлениям Егор, – конец года, режимность объекта… да мало ли, какие могут быть у него причины, – их тысячи». Расспрашивать его, естественно, Егор не стал, так как отец всё равно бы ничего не сказал.

Была и маленькая радость: Елизавета Петровна рассказала Егору, что звонил Сергей Куприянов, его друг детства, которого она хорошо знала. «Сначала даже не узнала, кто звонит, – как-то особо сказала она, – подумала, что какой-то батюшка говорит: голос уж больно мягкий и приятный. Хотела уже сказать: “Вы куда звоните?” – А он сам: “Это Серёжа Куприянов. Видно, редко звоню, если вы меня не узнали”. Такой вот был разговор».

Воспользовавшись небольшой паузой, Егор хотел что-то спросить у матери, но она, опередив, тут же добавила к своему рассказу: «Всё спрашивал про тебя: что да как? Особо-то я с ним не говорила, сказала только то, что ты сейчас в Сибири с семьёй. Дала твой телефон. Сказал, что обязательно позвонит. Про себя, правда, он ничего не сказал, кроме того, что он в Челябинске – вот, пожалуй, и всё. Спрашивать его ни о чём я не стала – мало ли, что на душе у человека, захотел бы – сам сказал».

Этой новости Егор был очень рад, даже хотел сразу позвонить Сергею, но не решился: что-то остановило его, а что – он и сам не мог понять. Возможно, то, что дозвониться в эти ночные часы было очень сложно, а порой и невозможно. «Позвоню позже», – подумал он в тот момент.

Натальины родители, с их инстинктивным здравомыслием, вместе с поздравлениями посочувствовали, что их дочь и внучка сейчас в далёкой Сибири. Сказали, что слышали по радио о том, что в Красноярском крае ожидаются сильные морозы – до минус пятидесяти градусов. Просили беречься, так как сильно за них переживают, особенно за Лизу. Наталье пришлось всячески успокаивать родителей, чтобы она не переживала за них, сказав, что они живут не на севере края, а в центральном районе, где морозы значительно слабее. Одним словом, было о чём говорить.

На лето, как всегда, родители приглашали в Киев. Последнее вызвало у Натальи даже слёзы, так она расстроилась… Немного успокоившись, сказала, что скучает, и, конечно же, летом они приедут, сообщив, что отпуск у Егора с середины мая. На этом их разговор закончился.

И всё же, какие бы морозы на дворе ни стояли в новогодние праздники, семья Сомовых посетила не только зимние городки, где проходили всевозможные праздничные театрализованные представления, но и спектакль «Щелкунчик», что шёл в городском драматическом театре.

Посетили они впервые и музейно-выставочный центр, который был открыт 27 августа 1988 года. В музее они увидели уникальный фонд истории города и строительства ГХК, в который входило огромное количество экспонатов (девяносто тысяч единиц хранения, из них девятнадцать тысяч – основной фонд). И всё бы хорошо, но уж больно затронула Егора тема лагерей, жизни тех многочисленных людей, что безвинно пребывали в колониях, строя уникальный объект для обороны страны. Идея строительства никак не умещалась в его голове, поскольку она была за пределами здравого смысла, поражая не только своим цинизмом, жестокостью, но и бесчеловечностью. Глядя на всё это, он опять вспомнил о своём деде, который, как и многие миллионы людей, стали заложниками невиданного произвола властей, обусловленного (подумать только!) необходимостью. Это, чудовищное преступление не просто вызывало у него ощущение боли, оно буквально взрывало его изнутри невежеством тех, кто это делал, кто приложил к этому руку, понимая тот факт, что такое преступление обязательно повлечёт за собой страшные последствия. И это не давало ему покоя.

Обзавестись друзьями за то время, что они жили в Сибири, у них как-то не получилось. Не потому, что они этого не хотели, просто рядом не было тех людей, с которыми бы им хотелось общаться, с которыми бы связывало их что-то общее, пусть даже в малости. Для них было важно одно твёрдое правило – чтобы в общении были не только точки соприкосновения, но и «точки» отвращения, а их не было. Видимо, это и было основной причиной отсутствия привязанности и взаимности. Хотя, что говорить, знакомых у них было предостаточно, но это были не те люди, с которыми можно было связывать свою жизнь, подымать их на такую высоту, чтобы называть друзьями, – это были всё же две разные параллели. Тем более что настоящие друзья (в понимании Егора) – это всегда ответственность, обусловленная статусом, соглашением, как обязанность, а этого отношения в общении со случайными людьми ему не хотелось. Возможно, всё это из-за того, что слишком много им пришлось пережить, выстрадать за последние годы. В том числе и расставание с друзьями, настоящими друзьями, которых он знал и ценил. И это вовсе не был какой-то союз выгод и обмена добрыми услугами, при котором самолюбие всегда рассчитывает что-нибудь выиграть, как могут подумать многие. Это была самая настоящая бескорыстная дружба.

В иных обстоятельствах, когда человек попадает волей судьбы в совершенно новую среду, на уровне подсознания рассудок сам принимает нужные для жизни решения, как, впрочем, и выбор друзей, помогая человеку принимать те или иные решения, а проще говоря, «остерегаться сахара, который порой смешан с ядом».

К тому же Наталья где-то в глубине души всё же надеялась на то, что долго в Красноярске-26 они не пробудут. Рано, или поздно, но они всё равно вернутся в Киев. От этой тайной мысли она не отказывалась ни на минуту даже в новогодний вечер. Во всяком случае, когда Егор спросил её о том, чтобы она хотела изменить в новом году, она тут же незамедлительно ответила: «Ты же знаешь: вернуться в Киев, – и после недолгого молчания тут же добавила к своим словам: – В этом городе я не чувствую себя счастливой. Не знаю, почему, но всё в нём как-то не так, понимаешь. Иногда мне кажется, что город мёртв, вместо звуков и радостных голосов я ощущаю здесь только тишину. Я не хочу прожить свою жизнь в этом бесконечном безмолвии и однообразном существовании».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джордж Сорос (род. 12 августа 1930 г.) – американский финансист, инвестор, филантроп, сторонник теории открытого общества и противник «рыночного фундаментализма», создатель сети благотворительных организаций, известных как «Фонд Сороса».

Вернуться

2

Джами Нуриддин Абдуррахман – персидский и таджикский мудрец (07.11.1414-09.11.1492).

Вернуться

3

31 августа 1986 года в Цемесской бухте близ Новороссийска затонул пассажирский пароход «Адмирал Нахимов». Погибли 423 из 1234 человек.

Вернуться

4

28 мая 1987 года в Москве на Васильевском Спуске, беспрепятственно пролетев более тысячи километров из Гамбурга через Рейкьявик и Хельсинки, приземлился самолет 18-летнего немецкого паренька Матиаса Руста.

Вернуться

5

Карл Густав Юнг – Швейцарский психиатр и педагог, основоположник одного из направлений глубинной психологии – аналитической психологии (26.07.1875-06.06. 1961).

Вернуться

6

Carte blanche (фр. букв, «белая/пустая карта») – неограниченные полномочия, предоставленные доверителем доверенному лицу при осуществлении деловой операции от имени доверителя.

Вернуться

7

Бердяев Н. А. Самопознание. – М.: Книга, 1991. – Стр. 14.

Вернуться

8

Джон Стейнбек – американский прозаик (27.02.1902-20.12.1968), лауреат Нобелевской премии по литературе.

Вернуться

9

Джеймс Траслоу Адамс – американский писатель, историк (18.10.1878-18.05.1949).

Вернуться

10

«Мои соотечественники американцы, я рад сообщить вам сегодня, что подписал указ об объявлении России вне закона на вечные времена. Бомбардировка начнётся через пять минут» (англ.).

Вернуться