Павел Кучма
Противостояние: Тихон

Глава 1

Они бежали по дороге через лес, стараясь, не отставать друг от друга. Эта дорога, а точнее старый волок, была единственной в округе, соединяющей их маленький хутор, окружённый густым лесом и топкими болотами, с селом, являющимся центром небольшой агломерации, в которую входили ещё несколько близлежащих хуторов.

– Проха… – позвал он, чувствуя, как произнесённое имя друга, вконец сбило ему дыхание, которое и без того вырывалось из его груди с надсадными хрипами. – Я… больше… не могу…

Прохор Лопатин, который был его другом, живущим по соседству с ним, слегка замедлил бег и, обернувшись, сказал усталым голосом:

– Потерпи, Тишак… немного осталось до ельника… а там срежем по тропе через болото.

– Не могу… устал… – еле выговорил он и, зайдясь в тяжёлым кашле, остановился.

Прохор, остановившись, быстро подошёл к другу и, похлопав его по спине, взял под руку и потащил вперёд.

– Тишак, терпи… – тяжело дыша, сказал Прохор, продолжая, тащить его под руку. – Сам устал, так… что мушки перед глазами мельтешат.

После того, как председатель их хутора, назначенный главой сельского совета народных депутатов, собрал всех жителей на общее собрание, объявив на нём, что по главной дороге в сторону краевого центра отступают части Красной армии, они, не дожидаясь окончания собрания, ринулись в сторону главной дороги. И сейчас, петляя по старому узкому волоку, они, боясь, что не увидят красных бойцов, сражающихся с немецко-фашистскими захватчиками, что было сил, спешили к главной дороге.

Обливаясь потом и тяжело дыша, они с трудом добежали до ельника и свернули на еле заметную тропку, которая повела их в густые лесные заросли папоротника. Воздух сразу же стал гуще и плотнее, а появившаяся в нём прохлада, а также резкий запах гнили, намекнули на то, что рядом находится болото.

– Проха… пожалуйста… – взмолился он, чувствуя, как от усталости ноги трясутся и подламываются в коленях. – Давай… отдохнём.

– Потерпи… чутка, осталось… до родника… – надсадно дыша, сказал Прохор. – Там напьёмся… и отдохнём.

До родника, упомянутого Прохором, они добирались чуть ли не ползком, еле-еле перебирая уставшими ногами. Он, обливаясь потом, упал на колени перед небольшой лужицей, гладь которой ближе к центру слегка приподнималась, от бьющего из под земли ключа. Наклонив лицо к поверхности родника, он, что было сил, выдохнул и, впившись губами в водную гладь, принялся жадно пить.

– Тишак, не пей много, – сказал Прохор, садясь на землю и облокачиваясь спиной о ствол дерева недалеко от родника, – тяжело будет бежать.

Он, не слушая Прохора, пил до тех пор, пока не почувствовал, как зубы сильно заломило от холодной родниковой воды, а лёгкие чуть не разорвало от нехватки кислорода. Отвалившись от ключа, он лёг на спину и, закрыв глаза, жадно вдохнул свежий лесной воздух, насыщая легкие кислородом.

Пока он отдыхал и восстанавливал дыхание, Прохор подошёл к роднику и, присев на корточки, опустил в воду сложенные вместе ладони. Набрав воды, Прохор поднёс ладони к губам и не торопясь напился. Затем, Прохор ещё раз набрал воды в ладони и, поднеся их к лицу, умылся, издавая при этом, характерные фыркающие звуки.

– Тишак ты как? – спросил Прохор.

– Не очень, – уставшим голосом ответил он, продолжая, лежать на земле с закрытыми глазами.

– Умойся, сразу же полегчает, – наставительно сказал Прохор.

Открыв глаза, он без особого желания встал и подполз к роднику. Опираясь на локоть одной из рук, он сложил ладонь свободной руки лодочкой и, опустив её в родник, зачерпнул воду. Растирая, разгорячённое долгим бегом лицо, прохладной родниковой водой, он почувствовал, как усталость постепенно покидает тело, а дыхание восстанавливается. Поднявшись, он сел на корточки и, зачерпнув воду в обе ладони, умылся, также фыркая от удовольствия, как несколько минут назад Прохор.

– Отдохнули мальца и будет, – вставая, сказал Прохор, – надо двигать дальше, иначе опоздаем. Готов?

– Готов, – ответил он.

– Сейчас, Тишак, пойдём через болото, – сказал Прохор, подавая ему руку, чтобы помочь встать, – будь осторожным, не хватало, чтобы ты ещё утоп. Что я тогда твоей матери скажу?

– Да будет тебе, Проха, – обиженным голосом сказал он, – нам его только по краю обойти. К тому же ты знаешь, что я здесь, как и ты, каждую кочку с закрытыми глазами найду…

– Знаю, – перебил его Прохор, – каждый год по окрестным болотам ягоду всем хутором собираем и сдаём в колхоз. Но ты знаешь, Тихон, что на болоте всякое случается, а ты один мужик у матери остался, после того, как отца на фронт забрали. Кстати, от него есть какие-то весточки?

После того, как большую часть мужского населения хутора забрали на фронт, семьи, в которых остались кормильцы негодные к военной службе, взяли над собой обязательства перед хуторянами, оставшимися без глав семейств. Он чувствовал, что Прохор тяготился перед ним тем, что его (Прохора) отец, который получил серьёзное ранение ещё в Гражданскую, сделавшее его хромым на всю оставшуюся жизнь, остался дома, в то время как от его отца, ушедшего на фронт в первые месяцы войны, уже не было вестей долгое время.

– Нет, – печальным голосом ответил он и опустил глаза, чтобы Прохор не увидел, как в них заблестели слёзы.

– Вот поэтому и надо торопиться, – ободряющим тоном сказал Прохор, – вдруг он в рядах отступающих бойцов Красной армии? Или кто-то, кто знает, что-то о нём?

– Ладно, Прохор, чего гадать, как бабка на базаре, когда доберёмся до места, там и видно будет.

– Ну, это да, – согласился Прохор, чувствуя, что задел друга за больное, – на месте оно всегда сподручнее.

– Пойдём.

– Только я пойду первым, – сказал Прохор, придержав его за плечо, – а ты за мной следом. Шаг в шаг. Понял?

– Понял, – ответил он, пропуская Прохора вперёд себя.

Тропинка, по которой они решили срезать путь к главной дороге, ведущей в краевой центр, несмотря на то, что огибала болото по самому краю и была в разы менее протяжённой, чем часть волока от ельника, где они свернули, далась им с большим трудом. Приходилось пробираться через густые заросли осоки, в которой путались ноги, а также через кусты ивняка, ветви которого безжалостно хлестали по лицу и раздирали руки. Из-за плотного слоя лишайника и мха, которым была устлана вся поверхность заболоченной местности, словно ворсистым ковром, а также из-за сильной спешки, ноги часто проваливались в ямы полные болотной вонючей воды. В сапогах противно хлюпало, а мокрые портянки стали предательски натирать ноги.

Ему хотелось остановиться, чтобы перевести дыхание, вылить воду из сапог и перемотать портянки, но он, обливаясь потом и изнемогая от усталости, терпел, боясь остановиться, чтобы не отстать от Прохора, который ломился вперёд, словно лось на зов самки. Прохор хоть и был младше его на несколько месяцев, тем не менее, выделялся среди своих погодок в сельсовете завидным здоровьем и крепким телосложением, чему он всегда завидовал. Да и не только он, Прохор мог с лёгкостью дать фору любому из старших мальчишек в их хуторе. Вот и сейчас Прохор, прекрасно зная физические возможности своего тела, а также видя, что болото, которое они обогнули по самому краю, осталось позади, войдя в азарт, попёр вперёд с такой силой, что он начал быстро отставать от него.

– Тишак, догоняй, – заорал на весь лес Прохор, не оборачиваясь, – мы уже почти на месте!

Он сам видел, что болото закончилось, а мох, лишайники и осока под ногами сменились листвой и папоротником, поэтому, чтобы не тратить лишние силы, которые и так были на исходе, а также не сбивать дыхание, вырывавшееся из его рта, уже не с хрипом, а со свистом, как у больного чахоткой, он промолчал. Увидев впереди между деревьев просвет, он понял, что лес вот-вот закончится и впереди выход к главной дороге на краевой центр. Обливаясь потом, который предательски попадал в глаза, от чего их начинало щипать, он собрал, все оставшиеся силы, и постарался перебирать уставшими ногами быстрее.

Выскочив из леса, он зацепился ногой за торчащий из земли корень и, потеряв равновесие, кубарем скатился в овраг. С трудом поднявшись, он машинально отряхнулся, вытер взмокшее, разгорячённое лицо и, шатаясь от усталости, прошёл по дну оврага к его противоположному склону. Перед склоном он остановился, чтобы отдышаться и немного восстановить дыхание, после чего, помогая себе руками, пополз по склону вверх.

Выбравшись из оврага, не поднимая головы, он прополз ещё несколько метров по земле, сдувая, повисшие с носа капли пота. Тяжело вставая, он поднял усталый взгляд в сторону дороги и от того, что увидел, так и остался стоять на коленях в миг, забыв об усталости, болотной воде в сапогах и портянках, ощущая при этом, как внутренности сковывает ледяным ужасом.

Глава 2

Картина, представшая перед его глазами, в которых застыл неподдельный ужас, поражала своей масштабностью. Сотни конных подвод, гружённых раненными бойцами Красной армии, при движении поднимали в воздух столбы пыли, закрывающей солнце, словно нависшие кучевые облака в дождливую погоду. Иногда по краю дороги проезжали грузовики, в кузове которых также было много раненых. Среди бойцов было большое количество покалеченных, у которых вместо конечностей остались культи, перемотанные окровавленными бинтами, от которых пестрило в глазах.

Скорее всего, раненые стонали от боли, которая во время движения, делалась совсем невыносимой, но он этого не слышал, потому что, все окружающие звуки, перебивали плачущие женщины и дети. Которые медленно шли за ранеными по самому краю дороги. Женщины плакали и протягивали в сторону раненых руки, дети шли рядом с ними и подвывали им в такт, старухи читали молитвы и крестили поверженных бойцов, а мужики, которых было немного, молчаливо опускали глаза, со стоящими в них слезами.

Картина была удручающей и произвела на него настолько сильное впечатление, что от переполнявших его чувств страха и обиды, он не уследил за лицом: подбородок предательски дрогнул, а глаза моментально наполнились горькими слезами, покатившимися по щекам. Громко всхлипывая, он услышал, как сквозь бабий и детский плач, до него, словно из далека, донёсся знакомый голос, назвавший его имя:

– Тихон! Тихон! – орал ему в лицо Прохор, теребя его при этом за ворот рубахи. – Тихон! Да очнись же ты, в конце-то концов!

Он оторвал глаза, от идущей по дороге процессии и, посмотрев на Прохора испуганным взглядом, произнёс:

– А?

– Тихон! Да поднимись же ты, наконец! – орал Прохор, потянув его за шиворот, чтобы помочь подняться на ноги. – Тихон! Ты слышишь меня?!

Поднявшись, он вытер слёзы с глаз и сдавленным голосом ответил:

– Слышу.

– Чего расселся тут бесова твоя душа?! – злобно спросил Прохор. – Забыл, зачем мы сюда бежали?!

– Да я… – промямлил он, шмыгая носом.

– Пока ты тут сопли жевал, – перебил его Прохор, – я всё узнал. Боеспособные части армии прошли по дороге в сторону краевого центра около получаса назад. Эх! Слишком рано дядя Анисим нам сказал об отступлении. Но главное то, что местных среди них нет.

– Что же теперь делать? – растеряно спросил он.

– А вот что! – заговорщическим тоном сказал Прохор. – Вижу, ты шибко заморилась, пока мы бежали сюда, поэтому оставайся здесь и постарайся узнать, что-нибудь об отце среди раненых, а я побегу догонять передовые отряды. Поспрашиваю там, вдруг, что-нибудь и узнаю. Встретимся на этом же месте, около оврага. Понял?

– Понял, – ответил он.

После того, как Прохор убежал догонять передовые части отступающих, он больше часа пробегал среди раненых, стараясь разузнать, хоть что-нибудь о своём отце. Но, у кого он не спрашивал, никто не мог, ничего сказать ему о судьбе некого Василия Громова. Вконец устав и отчаявшись, он побрёл в сторону оврага, у которого они с Прохором выбежали из леса.

Подойдя, к оговоренному месту встречи, он увидел одинокую старушку, которая стояла посреди дороги и крестила, уходящие части Красной армии. Чувствуя сильное разочарование из-за того, что ничего не удалось узнать о судьбе отца, а также сильную обиду из-за отступления, он сел на траву в стороне от дороги и заплакал.

Старушка, обратив на него внимание, медленно подошла к нему и, присев рядом, погладила его по голове, сказав ласковым голосом:

– Ну, что ты, внучек, не расстраивайся. Бог даёт нам часто не то, что мы хотим, а то, что нам надо. Поэтому не стоит спрашивать: «за что?», а лучше подумать: «для чего?».

Вытерев слёзы, он поднял заплаканные глаза на старушку, в которых было не понимание того, что она ему сказала и спросил:

– Почему наши бойцы отступают? Это значит, что они слабее фашистов?

– Не в силе Бог, внучек, но в правде. Что есть у фашистов кроме грубой физической силы? Ничего. А за нашими бойцами твёрдость духа. За ними правда. Справедливость. Вера. Родина. Отечество. Народ. И Бог, никогда не оставит их. Вот поэтому они во сто крат сильнее фашистов.

– Но ведь они отступают, – упрямо сказал он.

– Если наши воины отступают – на то воля Божья, – с печальной улыбкой сказала старушка, продолжая, гладить его по голове. – Тем самым Создатель даёт нашим воинам время, чтобы укрепиться духом. И когда это произойдёт, никакая сила их не сломит и не остановит.

– Бога нет! – резко сказал он.

Он ожидал, что старушку обидят его слова, и она, встав, уйдёт. Но она, улыбнулась ему своей добродушной улыбкой и, прижав его голову к своей груди, ласково сказала:

– Ты можешь не верить в Бога, внучек, но помни, что он всегда верит в тебя. Человек может всю жизнь не верить в Бога, отрицая его существование, но при этом следовать его заповедям, даже не осознавая этого. Атеист, живущий по совести, по правде, намного ближе к Господу, чем верующий лицемер, потому что творит добро и не требует за это у Господа награду.

– А я? – с интересом спросил он. – Я живу по его заповедям?

– Конечно! – без раздумий ответила старушка. – Ведь тебе горестно сейчас, не только от того, что ты ничего не узнал о судьбе родного тебе человека, но и от того, что ты испытываешь сострадание к раненным и отступающим.

– А откуда вы знаете об отце? – удивлённым голосом спросил он.

– Многие сейчас разыскивают своих родных и близких, – горестно сказала старушка. – Вот и у меня сын ушёл на войну в первые месяцы и без вести пропал. Где он и что с ним – одному лишь Богу известно.

– Надеетесь, что он жив? – осторожно спросил он, боясь своим вопросом, обидеть старушку.

– Даровав нам надежду, внучек, Бог дал и силы для того, что бы преодолеть все препятствия и трудности на пути к её свершению. Поэтому, пока я жива, я буду надеяться, что мой сын жив, и ждать его.

– Я тоже надеюсь, что отец жив и вернётся домой, когда закончится война, – сказал он, чувствуя, как глаза вновь вот-вот заполняться слезами, – Нам без него очень тяжело, особенно маме…

Старушка, понимая, что он может вновь заплакать, чтобы отвлечь его от горькой действительности, резко перебив, сказала:

– Вот же старая карга! Заболтала ребёнка, а сама даже не представилась и не спросила, как его зовут и откуда он. Ты, чьих будешь, внучек?

– Громов Тихон звать меня, – представился он, – я из хутора Болотный.

– Как же знаем таких! – весело сказала старушка. – Бабку твою Евдокию хорошо знала, первая красавица была на все близлежащие селения, жалко Богу душу рано отдала. И отца твоего Василька тоже знаю, помню его ещё таким, вот как ты сейчас. Видный, статный мужик! Уверена, что такой удалец не пропадёт и ни себя, ни своих боевых товарищей в беде не оставит. Соседи мы с тобой, Тихон. Звать меня Авдотья Зотова из хутора Лесного.

Ему понравились слова старушки, которая оказалась его соседкой по близлежащему селению о его отце. Внимательно слушая её, он на время, забыв об отступлении, заинтересованно спросил:

– А Митька Зотов не ваш внук, мы с ним в школу вместе ходим в наш сельсовет?

– Наш, внучек, наш. Дома остался, матери по хозяйству помогать. Сам знаешь, как сейчас тяжело без кормильца.

– Знаю, – печальным голосом сказал он, – нас всего двое у матери, а она всё равно с утра до ночи с ног сбивается, потому как всё хозяйство на ней. Я, конечно же, помогаю, да и хуторяне в беде не оставят, но всё равно тяжело ей.

Старушка, представившаяся Авдотьей Зотовой, посмотрев на него серьёзным взглядом, наставительно сказала:

– Правильно, Тиша, помогай матери. В военное время, когда все мужчины на фронте, вся тяжесть мирской жизни ложится на женщин, стариков и детей. Бабе нельзя без мужика, а семье без кормильца, поэтому ты для своей матери и своей семьи, должен стать опорой. Понял?

– Да, бабушка, я тебя понял! – с жаром сказал он. – Обещаю, что буду помогать матери и сестрёнке, став для них опорой!

– Молодец, внучек, давно знаю ваше семейство, посему в тебе не сомневаюсь, – сказала старушка, а затем, спохватившись, спросила. – Ты, наверное, голодный? Погоди, я тебя угощу.

Старушка достала небольшой узелок, который лежал сбоку от неё, и развязала его. В узелке оказалась: добротная краюха хлеба, нарезанный шмат сала, несколько варёных картофелин и свежих луковиц. Увидев еду, он почувствовал, как в животе сильно засосало, а рот наполнился голодной слюной. Перехватив ранним утром кусок хлеба и варёную картошину, он более ничего не ел, а судя по солнцу, время уже перевалило за полдень. К тому же много сил у него отняла дорога через болото, во время которой его тело, требуя большое количество энергии, выудило из организма, практически все ресурсы.

– Кушай, внучек! Кушай, Тиша! На здоровье, что Бог послал, – сказала старушка, разложив содержимое узелка, используя его, как скатерть. – Хотела приятное нашим бойцам сделать, подкормив их домашними харчами, да не получилось. Не взяли они, ни у меня, ни у других. Сколько их не просили.

Оторвав от краюхи кусок, он положил на хлеб сало с розовой прожилкой и быстро отправил в рот, причмокивая от удовольствия. Прожевав сало с хлебом, он взял луковицу и, смачно откусив от неё, захрустел с ещё большим удовольствием.

– А почему же не взяли, бабушка, – удивлённо спросил он, беря варёную картошину, – ведь очень вкусно?

Старушка, глубоко вздохнув, ответила грустным голосом:

– Потому что совестно им, внучек, из-за того, что они отступают и бросают нас.

Закусив варёный картофель луком, он спросил с набитым ртом:

– Бабушка, но ведь ты же сама сказала, что так надо для укрепления духа. Они же вернутся?

– Обязательно вернуться, внучек, в этом можешь не сомневаться, – ответила старушка, после чего её лицо сделалось совсем печальным. – Только через время, а пока за отступающими, неизбежно придут наступающие, поэтому очень тяжёлые времена нас ожидают, Тиша. Очень тяжёлые.

Глубоко вздохнув, старушка замолчала и со скорбным лицом погрузилась в свои мысли, от чего лицо сделалось ещё более старческим и некрасивым, из-за прорезавших его глубоких морщин. Он прекрасно понимал, что старушка имела в виду фашистов, говоря о наступающих, но в силу своего детского возраста не осознавал, какая страшная угроза нависла над жителями территорий, с которых отступали части Красной армии.

– Слаба я стала на глаза, – сказала старушка, нарушив долгое молчание, – но вроде бы вас двое выскочило из лесу недалеко от оврага? Аль мне показалось?

– Нет, бабушка, не привиделось, – ответил он. – Прохор вперёд убежал, догонять передовые отряды, чтобы там разузнать о моём отце.

– А о своём отце он, что-нибудь узнал?

– Его отец получил тяжёлое ранение ещё в Гражданскую, поэтому колченогий. Вот его и не взяли в армию.

– Понятно, – сказала старушка, поднимаясь с земли. – В таком случае, дожидайся дружка, а я потихоньку пойду к родному огороду, а то ведь пока доберусь, карга старая, уже и солнце сядет.

– Бабушка, может тебя проводить? – забеспокоившись, спросил он.

Старушка, махнув рукой в его сторону, сказала:

– Да что я красна девица, чтобы меня до дому провожать? Я уже, внучек, своё отгуляла, поэтому доберусь, как-нить сама, а ты дожидайся Прохора, покорми его и бегите домой.

Поблагодарив старушку за угощение, он распрощался с ней, получив от неё наказ, передать привет матери и остался дожидаться Прохора в заранее условленном месте.

Глава 3

– Тихон! – услышал он сквозь сон своё имя. – Проснись! Тихон!

С трудом разлепив сонные глаза, он увидел перед собой лицо Прохора, который тряс его за плечо. Поднявшись, он сел, и сперва принялся тереть глаза кулаками, стараясь, смахнуть с них остатки сна, а после интенсивно растирать лицо руками, чтобы голова быстрее проснулась и начала соображать.

– Проснулся? – раздраженным голосом спросил Прохор, пристально смотря на него недовольным взглядом. – А теперь рассказывай, чем ты здесь без меня занимался? Поди, продрых всё то время, пока меня не было?

Ещё не отойдя от сна, он, подавив зевок, сказал обиженным голосом:

– Ничего я не дрых…

Прохор, резко перебив его, злобно сказал:

– Да я заметил! Наверное, поэтому твой храп было слышно за версту отсюда, а слюни по оврагу растеклись до самого леса?!

Когда ушла старушка, представившаяся ему Евдокией Зотовой, он не заметил, как его сморило под тёплым летним солнце, и он уснул спокойным беспечным сном. Сколько он проспал, он не знал, так же как и не знал, сколько по времени отсутствовал Прохор, который сейчас стоял перед ним и смотрел на него, словно волк на ягнёнка.

– Просто я поел, поэтому меня сморило, – сказал он в своё оправдание обиженным голосом.

Прохор, от неожиданности охнув, сел рядом с ним и, посмотрев на него удивлёнными глазами, спросил:

– Что ты сделал? Поел?

– Ну да, – виновато сказал он, понимая, что удивление Прохора, скорее всего, перерастёт в недовольство.

– Это, что же получается, Тишак! – злобным голосом сказал Прохор. – Я тут бегаю голодный взад-вперёд, чтобы разузнать, хоть что-нибудь о твоё отце, а ты в это время ешь, да спишь! Да ты знаешь, рожа твоя бессовестная, что я чуть ли не до краевого центра смотался?!

Он только сейчас обратил внимание на то, что рубаха на Прохоре насквозь пропитана потом и пахнет от него, как от взмыленного коня после длительной скачки, а лицо покрыто толстым слоем дорожной пыли, как у бродяги с большой дороги. Почувствовав вину перед другом, он сказал примирительным тоном:

– Проха, да успокойся! Когда ты убежал, я больше часа пробегал среди раненых, стараясь узнать, что-нибудь об отце. А потом, когда они ушли, я встретил одну старушку, которая меня и накормила. Кстати, тебе тоже осталось!

После этих слов он схватил узелок, который ему оставила старушка, и быстро развернул его на траве перед Прохором.

– Вот! – сказал он, показывая руками на лежащие продукты.

Прохор оторвал от него злобный взгляд и посмотрел, на лежащие перед ним продукты, голодными глазами. Схватив хлеб с салом, он затолкал их в рот и принялся быстро и жадно работать челюстями. Не прожевав до конца, он схватил варёную картошину и целиком затолкал её в рот, умудрившись, вдогонку закусить её луковицей.

– Ну, а ты, что-нибудь узнал? – спросил он с надеждой.

Прохор, интенсивно работая челюстями, помахал головой из стороны в сторону и пробубнил набитым ртом, что-то нечленораздельное, но он и без слов понял, о чём тот хотел ему сказать. Результат был таким же, как и у него – отрицательным.

Прохор, наконец, прожевав всё, что он умудрился затолкать в свой безразмерный рот, с чувством сказал:

– Дай Бог здоровья этой старушке! С утра маковой росинки во рту не держал, а тут такая вкуснятина! Тишак, ты, где её встретил?

– Да тут и встретил, – безразличным голосом ответил он, погружаясь в свои раздумья.

– А она здесь, что делала? – вновь спросил Прохор, не давая ему возможности остаться наедине со своими мыслями.

– Да всё тоже, что и мы, – без интереса ответил он. – О сыне своём разузнать хотела, который более года назад без вести пропал на фронте.

– А откуда она? – не унимался Прохор.

– Да бабка это Митяя Зотова из Лесного. Ты его знаешь, он с нами в школу ходит в сельсовет.

– Получается, что и у Митьки тоже отец пропал… – Прохор, не договорив, резко осекся и кинул на него виноватый взгляд, понимая, что своей фразой обидел друга, поэтому поспешил исправиться. – Я хотел сказать, что и у Митьки от отца нет никаких вестей.

В воздухе повисло длительное молчание. Прохор, понимая, что сболтнул лишнего, пытаясь, разрядить обстановку, посмотрел на него заискивающим взглядом и задал очередной вопрос:

– Что ещё интересного рассказывала бабка Митьки?

– Да особо ничего не рассказывала? – ответил он, нахмурив брови.

– Совсем ничего?

– Проха, ну, что ты раскудахтался, как тетерев на току? – с раздражением сказал он. – Нам ещё до дому пилить и пилить, поэтому хорош лясы точить, доедай харчи и пойдём.

Прохор без лишних слов и возражений запихал в рот остатки еды и, поднявшись, сказал:

– Я готов. Айда.

Назад шли молча, каждый думая о своём. Заранее решили идти до развилки, не срезая путь через болото, а оттуда уже по старому волоку до родного хутора.

– Бабка Митяя говорила, – нарушив молчание, сказал он, – что за отступающими частями нашей армии, обязательно придут наступающие. Как думаешь, скоро фашисты появятся в наших краях?

Прохор, подумав, ответил:

– Я тоже слышал, как наши бойцы говорили, что фашисты идут за ними, буквально наступая на пятки. Не знаю, Тишак, как скоро они появятся в наших краях, но то, что появятся это точно.

– И что делать? – тревожным голосом спросил он. – За болота в лес уходить всем хутором, и ждать, когда наши вернутся?

Прохор, взяв выразительную паузу, остановился и посмотрел на него тяжёлым взглядом исподлобья. Он также остановился и, смущённо посмотрев на друга, неуверенным голосом спросил:

– Проха, ты чего?

– Драться нужно, Тишак! – чуть ли не заорал Прохор. – Лупить этих фашистских гадов так, чтобы они навечно забыли дорогу на нашу землю!

– И как ты собираешься это делать, – спросил он, смотря на Прохора удивлёнными глазами, – если даже бойцы нашей армии отступают под натиском врага? А главное чем? У нас на весь хутор два охотничьих ружья, одно из которых у деда Захара, живущего на болоте в заимке за тридевять земель от хутора.

Прохор загадочно улыбнулся, подмигнув ему, после чего неспешным шагом пошёл вперёд. Он пошёл за ним следом, продолжая сверлить его недоумевающим взглядом, в ожидании пояснений.

– Я, Тишак, пока бегал среди наших бойцов, – начал разъяснения заговорщическим тоном Прохор, – пытаясь вызнать о твоём отце, услышал один очень интересный разговор двух военных. Глубоко в лесах нашего края формируются партизанские отряды, которые будут вести борьбу с фашистами на захваченной территории. И я, Тишак, собираюсь вступить в один из партизанских отрядов. Ты со мной?

Он даже открыл рот от удивления, не ожидав, услышать от Прохора подобное. Конечно же, он хорошо знал повадки своего друга, его упёртый характер, так как рос с ним с самого рождения, поэтому знал, что ожидать от него можно было разного рода выкрутасы, но то, что ему сейчас сказал Прохор, просто повергло его в сильнейшее замешательство. Растерявшись, он, не ответив на вопрос Прохора, спросил:

– Проха, да кто же нас возьмёт в партизаны, нам ведь от роду по двенадцать лет?!

– Не переживай, Тишак, – уверенным голосом сказал Прохор, – возьмут. Ещё как возьмут. Военные говорили, что сейчас на фронте большие потери и каждый боец на вес золота. Так ты со мной?

– Конечно! – сказал он, испугавшись того, с какой уверенностью он это сказал, поэтому сразу же добавил. – А как мы найдём эти партизанские отряды?

– Думаю, что ближайшее время жители нашего хутора уйдут за болота на острова. Вот оттуда мы сперва двинемся на заимку к деду Захару, а затем в лесную глушь. Если уж где и формируются партизанские отряды, то только там, потому как фашисты туда не сунутся. Кругом болота, леса, запросто можно либо утопнуть, либо заблудиться.

– А ты сам не боишься утопнуть или заблудиться? – спросил он осторожно.

Прохор, с недоумением посмотрев на него, как мать на глупое дитя и сказал:

– Тишак, ты серьёзно? Ты же мне сам недавно, когда мы сюда через болото бежали, говорил, что каждую кочку с закрытыми глазами найдёшь. К тому же мы с тобой не раз дальше заимки деда Захара хаживали в такую глухомань, что и вообразить страшно.

– Да помню. Лешаков искать ходили.

– Ага! Ха-ха-ха! – поддакнул, рассмеявшись, Прохор. – Мне отец потом доходчиво объяснил и показал, где лешаки живут, до сих пор, как вспомню, так задница чешется.

– Да и я такой же, – улыбнувшись, сказал он, вспомнив, как отец порол его после их с Прохором рейда в лесную чащу.

Дойдя до поворота, они свернули на старый волок, который давно превратился в полноценную дорогу, соединяющую их глухомань с другими населёнными пунктами, и пошли в сторону родного хутора.

– Слушай, Проха, – спросил он, – я тут подумал, а если фашисты придут до того, как наши соберутся за болота на острова? Ты ведь сам говорил, что фашисты нашим буквально на пятки наступает. Что тогда делать?

– А вот что! – без прелюдий сказал Прохор и вытащил, что-то из кармана брюк, сунув ему под нос. – Видал! Вот так-то!

Прохор держал в руках какую-то металлическую штуку зелёного цвета, он ранее никогда такой не видел. По форме она напоминала молот со странной цилиндрической головкой. Прохор держал этот странный молот за рукоять, а массивная цилиндрическая головка возвышалась выше его кисти.

– Это что молот? Какой-то странный, – с удивлением спросил он.

– Это граната! – со значительным видом ответил Прохор.

– Граната?! – переспросил он, одновременно смотря на то, что совал ему под нос Прохор с восторгом и страхом. – Ты где её взял?!

Прохор убрал гранату у него из под носа и многозначительным тоном сказал:

– Места надо знать.

– Ясно, поди, спёр уже где-то.

– Ну, сразу и спёр, – ехидным голосом сказал Прохор. – Сам знаешь, что если тихо взял и ушёл, называется, нашёл.

– Не знаю, что там как обзывается, но хорошо помню, как нас лупили ремнём, когда мы с тобой у Поповых тихо нашли крынку со сметаной в погребе.

– Так это сметана! – с серьёзным выражением лица сказал Прохор. – Кстати, хороша была, за такую не обидно было получить. А это, как говорит наш председатель – весомый аргумент, против врагов советской власти. Ну, то бишь против фашистов, поэтому в этот раз нас никто лупить не будет.

– А этот аргумент не жахнет? – спросил он.

Прохор опять поднёс гранату к его лицу и, показывая на небольшой ремешок из грубой ткани, сделанный в форме кольца, авторитетно сказал, как будто всю жизнь только и делал, что воевал:

– Жахнет! Но только в том случае, если дёрнуть вот за эту штуку, которая зовётся чекой. Понял?

Убрав руку Прохора от своего лица, он с недоверием посмотрел на него и спросил:

– Откуда ты знаешь, как этот ремешок называется и почему нужно дёргать именно за него?

Прохор в очередной раз поднёс гранату к его лицу и, ткнув пальцем в её верхнюю цилиндрическую часть, спросил:

– Видишь?

Он обратил внимание на лист бумаги, наклеенный на верхнюю часть гранаты, на которой мелкими печатными буквами, было что-то написано.

– Это инструкция по использованию гранаты, и я её внимательно прочёл несколько раз. В одном из пунктов сказано, что нужно дёрнуть за чеку и бросить гранату.

– Но там же нет рисунка, откуда ты можешь знать, что именно это чека? – по-прежнему с недоверием спросил он.

Прохор вновь посмотрел на него, как умудрённый жизнью старец на глупого юнца и со вздохом сказал:

– Тишак, возьми её в руку и внимательно посмотри, есть ли на ней, кроме этого ремешка, который для удобства сделан в форме петли, хоть что-то, за что можно дёрнуть?

Прохор протянул ему гранату, застыв в ожидании, когда он её возьмёт. Он неуверенно взял гранату в руку и сразу же ощутил её тяжесть. Аккуратно повертев гранату в руках, он внимательно рассмотрел её, понимая, что Прохор абсолютно прав. Судя по всему, именно этот ремешок и является чекой, за которую нужно дёрнуть, чтобы привести гранату в действие.

– Убедился? – спросил Прохор.

– Убедился, – ответил он, возвращая гранату Прохору. – А где мы её спрячем?

– Пока не знаю, Тишак, но есть парочка мест, – улыбаясь, сказал Прохор.

В хутор они вернулись ближе к вечеру, застав хуторян за сборами и приготовлениями для ухода за болота на острова. Гранату решили спрятать за свинарником во дворе у Прохора.

Глава 4

Он проснулся с неприятным чувством тревоги, не понимая спросонья, чем оно вызвано. Сперва ему показалось, что это чувство родилось в нём из-за громкого лая собак, хор которых был похож на раскаты грома в ненастную погоду и заливался с такой силой, что, скорее всего эхом отдавался в соседних хуторах.

Вставая с кровати, он подумал, что такое частенько случается с четвероногими друзьями человека, которые всю ночь бдят во дворах, спящих хуторян, когда на окраины хутора забредают дикие животные. Ведь многие из хищных животных, а в их дремучих лесах их полным-полно: медведи, волки, лисы, ласки, куницы, совы, – да всех не упомнишь, охотятся исключительно в ночное время суток. Но то остервенение, с которым лаяли и рычали собаки, давало понимание того, что дикие животные здесь не причём. К тому же он, как и любой сельский житель, давно привык к этим ночным звукам, будь то лай собак или вой волков, а поэтому не обращал на них никакого внимания, но здесь было что-то другое.

Чувствуя, как тревога нарастает в нём с каждой секундой всё сильнее, он, шлёпая босыми ногами по полу, пересёк комнату и хотел уже выйти в сени, как вмиг застыл перед дверным проёмом, внимательно вслушиваясь, в окружающие его звуки. Сквозь лай и рычание собак, донёсся, стрекочущий звук, отдалённо напоминающий звук от клюва дятла, когда тот им долбит по стволу дерева. Он моментально понял, что именно этот стрекочущий звук и разбудил его посреди ночи, родив в нём чувство тревоги. И от этого понимания у него мороз пробежал по коже, а внутренности сковало ледяным ужасом.

– Фашисты, – сказал он шёпотом в темноту.

Он никогда ранее не слышал звука автоматной очереди, он даже сам автомат не видел в глаза, но сразу же сообразил, что этим, стрекочущим звуком, являются выстрелы. За звуками выстрелов последовал протяжный, душераздирающий собачий скулёж, который вывел его из оцепенения. Выйдя в сени, он увидел в темноте силуэт матери, которая стояла к нему спиной в ночной сорочке и смотрела в окно.

– Что там, мам? – спросил он шёпотом.

Мать резко оглянулась на его голос, и он увидел её бледное лицо с испуганными глазами. Быстро подойдя, мать опустилась на колени и прильнула к нему так близко, что он ощутил её дыхание на своём лице.

– Беда, Тишенька. Беда, – прошептала мать, дрожащим от страха голосом. – Фашисты в хуторе. Слушай меня внимательно. Бегом буди Алёнку, и быстро одевайтесь. Понял?

– Да, – ответил он.

Зайдя обратно в спальню, он увидел сестрёнку, которая сидела на кровати, натянув одеяло на себя до самых глаз, и испуганным взглядом смотрела на него.

– Тиша, что случилось? – дрожащим голосом, прошептала Алёнка. – Почему собаки так громко лают и жалобно скулят?

Быстро одеваясь, он сказал:

– Бежать надо. Фашисты в хуторе. Собак отстреливают. Бегом одевайся.

Одевшись, он быстро помог одеться Алёнке и вместе с ней вышел в сени. Хоть жители хутора и не ожидали, что фашисты объявятся в их краях так скоро, тем не менее, всё самое необходимое мать собрала с вечера, поэтому общие сборы заняли всего несколько минут. Мать, уже одетая, стояла в сенях и завязывала котомку. Кинув взгляд на детей, она приложила указательный палец к губам, дав им понять, чтобы они вели себя тихо. Он кивнул, матери в ответ, показывая, что понял её жест.

В отличие от других жителей хутора, которые даже не успели понять масштабы, произошедшей катастрофы, у них было серьёзное преимущество в том, что их дом, находился на отшибе хутора, практически у самого леса. Тем не менее, им не хватило каких-то нескольких секунд, чтобы скрыться в лесу.

Когда они вышли из дома он обратил внимание, как со стороны улицы ворота пытаются выбить, ударяя по ним, чем-то тяжёлым, от чего они трещали и вздрагивали. Их дворовой пёс Полкан с остервенением бросался на ворота и заходился в надсадно-хрипящем лае, в ожидании того, кто первым ступит в их двор. Они быстро обошли дом и направились в сторону огорода, за которым располагался лес. Когда они скрылись за углом дома, он услышал, как ворота с треском упали, и воздух разорвало громким стрекочущим звуком, после которого Полкан протяжно заскулил, а двор наполнился людскими криками и топотом множества ног.

Около огорода мать его остановила, схватив за плечо, и резко развернув, смотря на него обречёнными глазами, в которых стояли слёзы, сказала шёпотом:

– Тишенька, сыночек, бери Алёнушку, и бегите в лес, как можно дальше отсюда. В лесной глуши есть партизанские отряды, идите к ним. Будьте осторожны, береги себя и сестрёнку.

После этих слов мать сняла котомку с плеча и отдала ему, а затем, поочерёдно поцеловав его и Алёнку, перекрестила их и подтолкнула в спину, сказав:

– Бегите быстрее, они уже рядом.

Мать была права, их бегство было раскрыто, и сейчас со стороны дома доносились голоса и топот ног, которые нарастали с каждой секундой по мере приближения к ним. К тому же в темноте замелькал свет от электрических фонариков, поэтому нужно было торопиться.

Он, закинув котомку на плечо, взял Алёнку за руку и, посмотрев на мать, спросил дрожащим голосом, чувствуя, что вот-вот расплачется:

– Мам, а ты?

– Тихон, они уже рядом! Бегите! Спасайтесь! – сказала мать и побежала в сторону свинарника.

Он, более не задавая вопросов, прекрасно поняв, что мать спасает их ценой собственной жизни, развернулся и побежал через огород в сторону леса, таща за собой Алёнку. Когда до межи, отделяющей огород от леса, оставалось совсем немного, он услышал сзади выстрелы и крики. Остановившись, он присел и потянул Алёнку за руку, чтобы она присела рядом. Сидя на корточках, он бросил тревожный взгляд в сторону дома, думая, что мать убили.

– Stehen! Hände hoch! (Стоять! Руки вверх!) – раздался грубый мужской крик на немецком языке, после чего лучи фонариков развернулись в сторону свинарника. – Komm zu mir! (Иди ко мне!)

Он увидел в лучах фонариков мать, которая стояла у входа в свинарник с поднятыми вверх руками. Увидев мать живой, он с облегчением громко выдохнул. В этот момент один из фашистов, среагировав на звук со стороны огорода, резко развернул луч от фонарика в их направлении и принялся тщательно исследовать территорию огорода. Быстро схватив Алёнку за голову, он прижал её к земле и лёг с ней рядом.

Лето выдалось дождливым, поэтому трава и бурьян бузовали с бешеной силой, к тому же мать, сбиваясь с ног в отсутствии отца, не успевала выпалывать огород. Притаившись в высоких зарослях, которые скрыли их детские тела, он наблюдал, как фашист зашёл в огород и направился в их сторону, равномерно водя фонариком перед собой.

Он ощутил, как ледяной ужас пробежал по всему телу, оставив на нём гусиную кожу, а затем пробрался вовнутрь, сковав все внутренности. Зажав рот Алёнке ладонью, он навалился на неё, прижав к земле, чтобы она ненароком не вскрикнула, увидев, приближающегося фашиста, а также, чтобы не было слышно её сопения. Стараясь, не шуметь он, что было сил, вжался в землю рядом с сестрой и затаил дыхание, вслушиваясь в шаги, приближающегося фашиста.

Когда звук от шагов стал совсем близким, он задержал дыхание и сильнее прижал Алёнку к себе, чувствуя, как его ладони, которой он зажимал ей рот, стало тепло от её слёз. Ботинок фашиста опустился на землю почти у самого его носа. Он чувствовал, как пот градом течёт по лицу, а сердце стучит в грудь, как огромный молот в массивную наковальню, каждым ударом отдавая в виски.

Он не знал, сколько времени простоял фашист, но ему показалось, что прошла вечность. Лёгкие от нехватки кислорода готовы были разорваться. Хотелось резко выдохнуть и вдохнуть полной грудью свежий ночной воздух, но он терпел изо всех сил, понимая, что это приведёт их к гибели. Вдруг воздух разорвало громкими выстрелами, и он, почувствовав, как тело Алёнки сначала встрепенулось, а затем задрожало, прижал её к себе ещё сильнее, боясь, что она вскрикнет от испуга. Он понял, что фашист, не заметив их, стреляет в сторону леса, думая, что там кто-то есть, поэтому быстро выдохнул и ещё быстрее вдохнул порцию свежего воздуха, пока его было не слышно из-за выстрелов и, затаив дыхание, вновь изо всей силы вжался в землю.

Когда выстрелы стихли, фашист постоял некоторое время, внимательно вслушиваясь в пространство, а затем видимо удовлетворённый своими действиями, медленно развернулся и пошёл назад. Он осторожно поднял голову и проводил взглядом его силуэт. Почувствовав, как Алёнка зашевелилась под ним, он ослабил хватку и, посмотрев на её заплаканное лицо, поднёс указательный палец к губам, показывая, чтобы она вела себя тихо.

Осторожно встав на корточки, он посмотрел в сторону свинарника и увидел мать, которая всё это время молчала, либо в надежде, что они уже далеко отсюда, либо, создавая видимость того, что она пыталась бежать одна. Один из фашистов, подойдя к ней вплотную, несколько раз ударил её по лицу и, что-то крикнув, показал пальцем в сторону леса. Мать ему ответила, но что он не слышал, так как расстояние было приличным. Затем тот же фашист грубо схватил мать за руку и повёл в сторону входа в дом, остальные пошли следом.

Увидев, как бьют, а затем уводят мать, он от обиды и бессилия сжал кулаки, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Встав, он помог подняться Алёнке.

– Бежим, – шёпотом сказал он, взяв её за руку.

Забежав в лес, у него в голове вдруг мелькнула дерзкая мысль, чтобы попробовать к дому Прохора, взять гранату и постараться освободить мать. К тому же не хотелось убегать, не узнав судьбу друга. Отведя Алёнку на безопасное, как ему казалось расстояние, он спрятал её в густых зарослях на дне небольшого оврага и строго-настрого запретил шуметь и уходить.

– Тиша, мне страшно одной, куда ты уходишь? – заплаканным голосом спросила Алёнка, когда он, дав ей указания, собирался уже уйти.

– Не бойся, – сказал он, – я за мамой. Никуда не уходи и жди меня здесь. Поняла?

– Да, – обречённым голосом сказала Алёнка из-за густых зарослей папоротника.

Быстро пробежав по лесу, он вышел к дому Лопатиных и затаился в густой лесной растительности недалеко от огорода. К этому времени половина домов в хуторе уже во всю полыхала, поднимая в воздух горы пепла и клубы дыма. Отовсюду доносились: крики, стоны, плач, а иногда автоматные выстрелы.

В тот момент, когда он уже собирался выбраться из леса и ползком направиться в сторону свинарника, со двора Лопатиных донеслись крики и выстрелы. Он бросил в ту сторону испуганный взгляд и увидел, как из-за угла дома выскочил Прохор и побежал в сторону свинарника. Вслед за Прохором из-за дома появился фашист, который вскинул руку в сторону его друга. Через несколько секунд раздался негромкий выстрел, и Прохор, чуть дёрнувшись вперёд, как будто его, кто-то толкнул в спину, завалился на землю лицом вниз.

Сразу же после выстрела он услышал голоса родителей Прохора и, оторвав потрясённый взгляд от мёртвого друга, посмотрел туда, откуда они раздавались. Он увидел, как отец Прохора, громко крича, замахнулся на убийцу своего сына палкой, которую он использовал в качестве костыля. Фашист, не торопясь, перевёл оружие в сторону отца Прохора и выстрелил в него в упор. Лопатин старший упал на спину, продолжая, кричать и ругать фашиста, который ещё несколько раз выстрелил в него, после чего тот замолчал и перестал двигаться.

Мать Прохора добежала до тела мёртвого сына и, упав рядом с ним, плакала навзрыд, прижимаясь лицом к его голове. Фашист сначала направил на неё оружие, на затем, видимо передумав, опустил руку и сказал, что-то приказным тоном, стоящим за его спиной солдатам. Группа вооружённых солдат, моментально среагировав на слова фашиста, который, как он понял, был у них главным, подбежала к матери Прохора и, оторвав её от трупа, принялась жестоко избивать. Мать Прохора, не стараясь сопротивляться, пыталась подползти к убитому сыну, плача и крича, что-то нечленораздельное, но через непродолжительное время затихла, перестав двигаться. Он понял, что она мертва.

Наблюдая весь этот ужас, он понял, что бессилен, что-либо сделать, и скорее всего его мать подвергнется такому же насилию, если уже не подверглась. Вытерев слёзы, которые водопадом катились по его щекам, он углубился в лес.

Вернувшись к Алёнке, которая тихо плакала в том месте, где он её оставил, он взял её за руку и повёл в направлении заимки деда Захара.

– Тиша, а где мама? – заплаканным голосом спросила Алёнка.

– Не знаю? – сказал он правду сдавленным голосом, а затем добавил. – Надеюсь, что с ней всё будет хорошо.

Чувство горечи и страха, от увиденного и пережитого, чувства обиды от собственного бессилия, родили в нём чувство злобы, переходящее в гнев. Он почувствовал, как от сильной ярости, которая начала сжигать его изнутри, сердце забилось в груди в разы быстрее, нагоняя в артерии запредельное давление, дыхание участилось, а волосы на загривке встали дыбом. Резко остановившись, он обернулся в сторону хутора и заорал с такой силой, что потемнело в глазах:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.