Дей Шиное
Валера

Глава 1

Есть чё-то особенное в посёлке Муторай. Местные угорают, типа «мутный рай». Я с корешем добазарился так клуб выкупить и назвать. Ну, когда бабки замутим. А когда эти бабки замутим – уже никакого Муторая не будет. Об этом местные уже давно говорят.

Посёлок меньше, чем военные заслуги проспиртованного деда. Полтора квадратных метра на пятьсот пятьдесят душ. Я знаю каждую здешнюю собаку, но что более важно – каждая здешняя собака знает меня.

Преследуя двух девятиклассников этим солнечным днём, я жую табак во рту. Эти додики в шапках-пидорках опасливо оборачиваются и шушукаются, покрепче вцепившись в лямки своих рюкзаков. Вряд ли они знают, как я выгляжу, но моё имя уж точно слышали.

Сплюнув пережёванный снюс, я прибавляю шагу и прохожу мимо, когда они притормаживают на пустой остановке. Ссыкуют завернуть в подворотню. Хорошо их всё-таки воспитали мамашки. Может, и выживут в Муторае.

Быстро потеряв интерес к школьникам, я пересекаю дорогу и захожу в магазин. Мой выбор остаётся неизменным вот уже несколько лет подряд с тех пор, как закончил школу. А школу я закончил лет пять назад.

Открыв холодильник, я вытаскиваю жигулёвское и сразу иду на кассу.

– Как житуха, Люб? – спрашиваю я.

Взрослая тётка с перегидрольным каре отвлекается от рассортировки товаров и окидывает меня хмурым взором. Так все глядят, кто в Муторае отбывает от десяточки до пожизненной. Мы называем это «дохлый взгляд». Люба пытается скрыть его, ежедневно измазывая веки яркими радостными тенями, но нихуя лучше от этого не выглядит.

– Ты охуел? – отвечает она чуть погодя, тяжело пыхтя, пока поднимается с корточек на ноги. Лишний вес мешает ей быть девочкой, которой она так отчаянно пытается казаться вот уже шестой десяток. – Какая я те Люба?

– Любовь? – Я обнажаю зубы. Продавщица закатывает глазища и лениво машет рукой, которой может нокаутировать меня не напрягаясь.

– Сигареты нада? – спрашивает она тоном недоступной девицы.

– Надо, – киваю я. – Дашь в долг?

– Даст в долг тебе сверстница, – цокает Любка. – Это не дешёвый бордель, Валер, а магазин. Денег нет – полож пиво на место и дуй в пизду.

– Да на пиво-то я принёс. – Вытащив из кармана мятую купюру, я протягиваю её Любе. Та сразу же выхватывает её из моей руки и пробивает банку. Только после этого она начинает считать сдачу, ловко орудуя длинными ногтями с облупившимся лаком. Мои деньги звенят в монетнице. Люба раздражённо захлопывает кассу.

– Как батя поживает? – любопытствует она, хотя в её голосе больше недовольства, чем интереса.

– Опять в запое, – честно отвечаю я и несколько раз дёргаю за кольцо. Пиво шипит и пенится. Я делаю первый глоток и блаженно выдыхаю. В этой жизни пока ничего лучше не придумали. Расхваленный секс – хуйня по сравнению с этим. Я продолжаю свой рассказ: – Позавчера белку словил. Бродил ошалелый и ёбнулся в люк. Его с утра вытащили, а он обматерил всех и ушёл дальше бухать с собутыльниками.

– Ясно, – хмыкает Люба и отворачивается.

Я и сам не планирую с ней трепаться. Мне есть с кем обосрать своего отца-неудачника.

Сделав ещё пару глотков живительного жигуля, я двигаю на выход.

Несмотря на знойное солнце, ветер дует изо всех сил, поднимая пыль на дорогах и многочисленный мусор, который отсюда не вывозят. Муторай тонет в отходах. Не только производственных, но и человеческих. Сюда в здравом уме не переезжают, и здесь не задерживаются, если на руках появлялись бабки. А бабки в Муторае найти тот ещё гемор. Вдоль теплотрассы стоит несколько заводов, где платят гроши. Вот и получается, что пацаны выпрыгивают из пизды за школьную парту, а после девятого (дай бог, если отсидят) пинком в армию, и сразу после – на завод. С завода домой – за бутылку – так до самой смерти. Я на завод не пошёл. У меня свой путь.

Стоя на пороге магазина, прямо сейчас я смакую пиво и наслаждаюсь видом: Лёха, Коля и Димон щемят школьников, оставшихся испытывать судьбу на остановке. Когда я преследовал их, то собирался предупредить, что на этой улице беспечно лучше не шляться. На ней живут не самые здравые пацаны, а именно: Лёха – Лысый, Коля – Пыльный и Димон – Беззубый.

С кликухами в Муторае не парятся. Достаточно провафлиться однажды или уродиться с дефектом – твоё имя сразу же перестаёт иметь здесь вес.

Я опустошаю остатки жигуля залпом. Нет, всё-таки что-то изменилось в этом пиве. Когда я учился в средней школе, оно было гораздо вкуснее. Сейчас же это просто закос под пиво, а на деле – ослиная моча с дрожжами.

Смяв банку, я иду через пустую дорогу. Где-то там, вдали, виднеется вяло плетущийся автобус.

Я знаю, что должен делать, и не собираюсь медлить.

– Слышь, гондон, у тебя жизни, что ли, бесконечные? – шепелявит Беззубый. Я отголосками улавливаю диалог этих утырков со школьниками, судя по всему, отличниками.

– Но у нас нет денег… – бубнит один из школяров.

– А мы ща проверим. – Лысый хватает одного из мальцов за воротник и начинает нещадно лупить по щекам. Мне никогда не нравился их подход.

Хоть я и ни разу не лучше, чем эти уродцы, но я хотя бы пизжу за дело, а не ради удовольствия. Только это отличает меня от них.

Некоторые в Муторае за глаза окрестили меня «плешивым», но это долгая история, как у меня появился шрам на брови. Другие робко шепчут, что я «справедливость».

Лично мне больше нравится прозвище, которое я получил в армии. Там меня звали ВАЛ. Потому что я делаю всё бесшумно и всегда попадаю в цель.

Смятая банка пива попадает Пыльному в голову. Только он из всей шайки успевает оглянуться, когда я уже лечу в их сторону. Пыльный перепугано вскрикивает и трясёт руками, тормоша Лысого. Тот поздно оборачивается. В его рожу прилетает мой гранитный кулак.

Я сшиб несчастного уёбка с ног.

Лысый воет от боли, пока двое других кидаются на меня. Судя по всему, сегодня в их карманах пусто: ни раскладного ножа, ни шокера, ножа-бабочки, перцовки, даже использованного баяна не вытаскивают, видать, притащились с труб после того, как замутили там пару водных. Их глаза красные от дудки, а движения смазанные. Я легко маневрирую и бью Пыльному с ноги в живот, после чего рукой велю школьникам сдристнуть. Пацаны чё-то тупят, переглядываются неуверенно и по-дурацки машут бошками, видать, в знак благодарности, прежде чем рвут когти.

– Плешивый, блять, – встав с колен, яростно приветствует меня Лысый. Судя по его виду, он совсем не ожидал меня здесь увидеть. – Какого хуя ты на нашем районе?!

– Это район Тараса. – Я гляжу на них тем самым «дохлым взглядом». Они пялят на меня аналогично, пока незаметно пошатываются в мою сторону.

– Да на хуй твоего Тараса, – огрызается Пыльный. – Пидорасы, вы оба… Сегодня отделаем тебя, а завтра его. Эту хуйню, – тыча в валяющуюся на дороге банку жигуля пальцем, он страстно обещает: – В очко тебе запихаю, богом клянусь.

– Думаешь, раз начал с мамкой в церковь ходить, бог тебе поможет? – усмехаюсь я. – Нехер было у соседей воровать, может, и пожила бы ваша бабка подольше.

– Заткни хлебало, мудак! – выкрикивает Пыльный и бездумно бросается на меня. Я отскакиваю, как теннисный мяч, и использую локоть, заезжая Беззубому в рожу. Но Лысый тоже успевает съездить мне по харе. Затем он начинает махать всеми конечностями сразу, чтобы ударить меня ещё хотя бы раз, а лучшее вообще сбить с ног и запинать. Знаю я их крысиные приёмы.

Я замахиваюсь посильнее и дёргаюсь на Пыльного. Он пытается прикрыться от меня руками, что я с самого начала целился ему под дых.

В итоге я выбиваю из его залежавшегося мятого шмотья всю пыль, которую этот уёбок копит уже хуй знает, сколько.

– Сука, гондон сра… – начинает хрипеть Пыльный, и я заряжаю ему ногой с разворота, чтоб заткнулся.

Из выживших на остановке остаёмся только я и Лысый. Он живучий засранец. Наверное, потому что здоровый.

Пока остальные лишь делают вид, что хотят меня отмудохать, а на самом деле просто нагоняют страху количеством и стараются не подходить слишком близко, Лысый отчаянно лезет на рожон.

Правильно говорят, что чем здоровее туша, тем меньше серого вещества в бардачке.

Лысый целится своими мясистыми кулаками мне в лицо, пока я херачу его ногами по корпусу, пытаясь зарядить в голову. Хватит нескольких ударов по его тупой лысой башке. Но у жирного, походу, ещё и бесконечный запас удачи.

Тогда я прибегаю к хитрости и ору:

– Лысый, Машка!

Лысый нервно оглядывается, а я пользуюсь моментом, внежданчик вломив ему прямо в голову. Его отбрасывает на лавочку остановки, и кореша сразу кидаются помогать ему подняться.

Как раз в этот же момент наконец-то подъезжает автобус. Дверцы распахиваются, и я захожу внутрь. Дверцы сразу же закрываются.

На меня за окном глядят три пары озлобленных глаз. Я языком проверяю целостность зубов у себя во рту. Все на месте.

Тогда я обнажаю их и вскидываю кулак, демонстрируя троим ушлёпкам средний палец.

– Оплачивать будешь? – раздаётся голос за моей спиной.

Я оборачиваюсь с недовольным видом. Не дают, блин, насладиться моментом.

– А то высажу, – угрожает водила.

Мне приходится опустошить карманы.

***

Шаркая по ковру с англоязычной надписью, я слушаю, как гремят бутылки на кухне. Я уже давно вызубрил эту песню, аж от зубов отскакивала.

Если в доме гремят бутылки – значит, батя привёл «друзей».

Мать терпеть не могла собутыльников отца, прямо на дух не переносила, и каждый раз жужжала у него над ухом, пытаясь подначить батю закодироваться. А потом мать умерла, геморо… чё-то там, инсульт, в общем. Отец совсем с катушек слетел. Стал выпивать не после работы, якобы расслабиться, а конкретно так забухал, и уже больше не просыхал. Даже не помню, когда я в последний раз видел его трезвым. Наверное, в тот день, когда он мотался за своими документами на работу – батю уволили за прогулы. Это было года два назад. Отец не пил полдня, и больше я его с тем вдумчивым взглядом и тихой, молчаливой скорбью не видел.

Пьют ведь как раз для этого – чтоб расхрабриться, оживиться, может, даже вытянуться, гордо расправив плечи. А все эти думы тягомотные ни к чему – я и сам их ненавижу, могут загнать в… как же говорила школьная училка… а! Депрессию.

– Валера! – раздаётся пьяный крик моего бати. Я безрадостно снимаю с себя кроссовки. – Валера, блять! – повторяет мой старик, и я иду на шум.

Когда я прохожу по узкому коридору, в ноздри мне тут же забивается дым.

В маленькой кухне сидит четверо… нет, людьми их назвать язык не повернётся. Все уже глубоко пропитые, с опухшими рожами и наполовину пустыми ртами, зато всегда занятыми либо сигой, либо бутылкой.

Маме я поклялся, что никогда не стану похожим на них, но, дав это обещание, ровно через год я попробовал своё первое пиво, а там дальше по накатанной. Один сценарий для всех и каждого. Но я-то считал, что я охуеть, какой особенный, и меня вся эта хуита не коснётся. Она просто испытывает меня, преследует в лицах близких людей и знакомых, чтобы я точно просёк, что особенный, и имел живой пример, как запускать себя не надо.

– Валер. – Глядя на меня потухшими глазами, батя ударяет кулаком по столу, и всё на нём гремит. – Где водка?

– Так вы ж выжрали, – отвечаю я, кивая на бутылку, что стоит на столе.

Поверх стола лежит разноцветная скатерть. Как умерла мать, так она там и лежит. Никто её ни разу не стирал. Красивая белая ткань с узорами превратилась в прожжённую пыльную тряпку, всюду виднелись следы от чашек кофе, разводы пролитых соусов, другой лабуды, крошки, кусочки пепла, экскременты пиршествовавших насекомых. Сплошная антисанитария.

– Ты чё, – выебнувшись на меня, отец пробует подскочить на ноги, но вместо этого лишь с трудом поднимается и покачивается. Кто-то из его товарищей начинает дёргать его за руки, чтоб успокоить. Я же стою неподвижно и гляжу в пустые глаза потерянного отца. В них отражается печальный дух Муторая, как в окнах пятиэтажных домов на самой окраине посёлка – свет горит, но дома никого нет. – Метнулся и купил мне водки, – с трудом проговаривая слова, требует отец.

– Но я только вернулся. Мог бы позвонить.

– А мне похуй, что ты только вернулся, – кричит батя, размахивая кулаком. – На кой чёрт я тебя выкормил, если ты нихуя для отца сделать не можешь?! Пошёл отсюда, и чтоб без водки я тебя дома не видел. – Сгребая мой воротник, он пытается толкнуть меня обратно в коридор, но так вышло, что отталкивается сам и заваливается на стол. Всё добро, что эти синяки туда сложили, сыплется на пол. – Вали нахуй! Придёшь без водки, и я тебя отделаю!

– Да пошёл ты на хуй, – устало выдыхаю я, вызвав у отца ещё больший гнев. Сил бороться с его пьянством нет, злости я уже не чувствую, а договориться не получится. С пьяным в жопу легче подраться, чем добазариться, а я не хочу брать грех на душу. Отец никогда не бил ни меня, ни мать, и это единственное, за что я его уважаю.

На матерном потоке бати я уплываю обратно в прихожую, но кроссовки не надеваю. Ограничиваюсь сандалами. Всё-таки лето на дворе. Носки есть и достаточно.

– Не ты меня, сука, выкормил, – запоздало отвечаю я и вываливаюсь в падик.

***

– Вчера Светка ему отсосала, – докладывает Стёпа и тычет пальцем в Тараса.

Мы греем кости на лавке за зданием администрации, пока младшая сестра Стёпы носится на детской площадке.

Лично меня уже задрало, что этот придурок вечно таскает мелкую с собой. Говорит, что её не с кем оставить. Мать его в пятёре работает, а отчим – дальнобойщик. Вот и приходится мириться с тем, что на наших пацанских слётах последний месяц присутствует Олеся. Сейчас она ещё ничё, терпеть можно, это даже весело. Но через пару лет Олеську разнесёт, и она, как и любая баба, превратится в сварливую кобылу. Это судьба каждой тёлки.

– У Светки ж этот, – вдруг вспоминаю я, выдыхая дым ноздрями вместе с продолжением: – СПИД?

– Какой, нахуй, СПИД, – рявкает Тарас, пихая меня в плечо. – Ты с дуба рухнул?

– А чё, – хмурюсь я. – Я слухам верю.

– Нет у неё такого, просто небольшое раздражение, – спорит со мной Тарас.

– СПИД, не СПИД, какая разница, всё щас лечится, – разумно подмечает Стёпка и продолжает: – Главное – это чтоб она не залетела. Ты ж гондонами пользовался?

– Не, я быстро высунул, – гордо заявляет Тарас, и мы со Стёпой ему молча завидуем. Светка была и есть самая ничёшная баба Муторая.

Тарасу повезло, он самый смазливый из всех знакомых мне пацанов, и при этом вымахал почти под два метра, да и подкачался после службы.

Вряд ли вы удивитесь, если я добавлю, что кличка Тараса весьма лаконично сочетается с его именем, хотя абсолютно незаслуженно.

В основном по кличке к Тарасу обращаются только завистники и обиженные пиздюки, у которых мы отнимаем деньги.

В отличие от Тараса, Стёпа ни рожей, ни умом похвастаться не мог. Зато Стёпа отлично умеет съёбываться, и ещё лучше он съёбывается от ментов или с разборок.

Мы знакомы ещё со школы. Чуть ли не за одной партой сидели. По воле случая – до сих пор общаемся. Вечерами устраиваем встречи у гаражей, туда ещё другие пацаны подтягиваются, но в остальное время мы тусим здесь, за администрацией.

– Смари, – пихнув меня локтем, суетится Стёпа. – Старуха пенсию посеяла.

Я гляжу туда, куда он указывает, и прищуриваюсь.

Действительно, прямо посреди дороги валяется толстый кошель, а от него медленно отчаливает хромая бабка.

Я зажимаю сигу в зубах и подскакиваю на ноги, широкими шагами приближаясь к своей добыче.

К сожалению, бабка слишком быстро разворачивается и ползёт обратно, так что мне приходится припустить.

Я оказываюсь первым и подхватываю кошелёк на ходу, сделав крюк, затем двигаю обратно к своим корешам.

– Молодой человек, – звучит скрипучий голос за моей спиной. – Молодой человек! – повторяет женщина, и я демонстративно закатываю глаза. Это пиздец, как веселит моих товарищей.

– Да, бабуль? – Я поворачиваюсь к этой старой кошёлке и прячу руки за спину.

– Кошелёчек-то мой отдай. – Подползя ко мне, женщина вытягивает руку и жалобно глядит в глаза. Но я ей не сочувствую. Сам едва концы с концами свожу, ничем не хуже любого пенсионера.

– Какой ещё кошелёк? – На моём лице отражается натуральное недоумение.

– Который поднял!

– Ах, этот кошелёк. – Я обнажаю зубы и высовываю руку с её кошельком из-за спины, протягивая старушке. – Пожалуйста.

Когда она тянется ко мне, я резко задираю руку. Я слышу, каким гоготом заливаются Тарас и Стёпа, и невольно улыбаюсь сам, продолжая испытывать старуху.

Она выглядит необычайно ошеломлённой. Судя по всему, неместная. Взгляд у неё незнакомый и повадки чужака, больше похожа на цыганку, хотя цыган я только по телику вижу.

Женщина не начинает орать и даже не пытается пригрозить мне тростью, просто молча смотрит на меня. Дура дряхлая. Я устаю с ней в гляделки играть и швыряю кошелёк ей в руку, но она роняет его на землю.

– Зря ты так, – тихонько лепечет старуха.

– А то чё? – хмыкаю я, убирая руки в карманы своих спортивок.

– Мало ли как жизнь обернётся. Сегодня ты хищник, а завтра жертва, – начинает нести старческую чепуху бабка, и я шумно вздыхаю, чтоб её перебить.

– Бабуль, если я вас обидел, свистните кому-нибудь из внуков. На месте порешаем. Досвидос. – Закончив разговор, я разворачиваюсь и иду навстречу своим товарищам.

Когда я наконец-то подхожу к ним, эти говнюки давятся смехом как ненормальные.

– Вот это страху навёл, Валерыч! Аж коленки дрожат! – заикаясь от ржача, произнёс Тарас. – Его боялась каждая бабка Муторая!

Я вытаскиваю одну руку из кармана, демонстрируя им ловко свистнутую из чужого кошелька тыщу рублей. Парни перестают угорать и начинают воодушевлённо выть от привалившей радости.

Тогда я мельком смотрю назад, но старухи там уже нет.

– Пошли, – радостно подскочив с лавочки, предлагает Стёпа. – Проставишься.

Мы все вместе двигаем в ближайший магаз.

Закупившись пивом, мы заодно берём пару пачек дешёвых сигарет.

Стёпа ненадолго пропадает, чтобы спровадить Олесю к соседке. У той как раз уже имелось три пиздюка, четвёртый погоды не сделает.

Спустя минут десять Стёпа возвращается и мы принимаем решение направиться в гаражи.

Над нашими головами стягиваются серые тучи. Не очень понятно, ещё день или уже вечер.

Дождь в наших краях льёт радиоактивный.

Стёпа говорит, что если провести под ним дольше тридцати минут, то на лбу выскочит огромный прыщ, который за месяц превратится в рог. Так было у его тёти за три дня до смерти.

– Здорово, – отсалютовав стянувшейся к гаражам дюжине пацанов, слово берёт Тарас.

Мы со Стёпой принимаемся молча жать руки всем подряд со звонким хлопком.

Нельзя сказать наверняка по лицам присутствующих, кому сколько лет. Все они выглядят молодыми стариками.

Когда ты начинаешь употреблять с двенадцати, к двадцати пяти от тебя ничего не остаётся – так говорила моя мать. Я разделяю её мнение и планирую бросить в двадцать четыре, но до тех пор у меня в запасе имеется ещё три года, чтобы как следует оттянуться перед скучным трезвым существованием.

Приземлившись на бордюр, я снова закуриваю. Меня в тот же миг, как стая коршунов, окружает компания из старшеклассников. Они по очереди стреляют у меня сигареты под разными предлогами.

Я расщедрился и отстегнул им четыре сигареты, но потом они начинают борзеть и мне приходится их послать.

– Слышь. – Я машу Тарасу, и тот прощается с каким-то типом, быстро настигнув меня. Он опускается на корты передо мной и вопросительно кивает. – У тебя было дело для меня, – напоминаю ему о том, что мы обсуждали по пути.

– Да? – удивляется Тарас, но вдруг догоняет. – А, да. Есть одно. Ты щас свободен?

– Ну, как видишь.

– Надо метнуться до гаража моего дяди. – Тарас вытаскивает из кармана ключ и протягивает его мне. – У него там залежи… кое-какого курева, ну, ты понял. – Он даже подмигивает, чтоб я точно понял. – Притащи сюда. Я нашёл пару клиентов. Выручку пополам поделим. Вернее, на троих – тебя, меня и дядю.

– Не люблю я это, – говорю я, полный сомнений. Иметь дела с дядей Тараса я не хотел по понятным причинам. У него дерьмовая репутация. – Ты же знаешь. Плюс менты здесь часто ходят, вдруг остановят.

– Да не парься ты, – нервно хохочет Тарас. – Сейчас уже восемь часов. Менты сидят дома, жрут пиво и смотрят поле чудес. Никто до тебя не докопается.

Я ненадолго задумываюсь. Вообще-то, это прямо-таки золотая жила. Но я не очень хочу влезать в мутные дела Тараса и его семьи, даже если знаю самого Тараса со школы.

С другой стороны, мне позарез нужны бабки. Я мечтаю то ли замутить свой собственный бизнес, то ли уехать отсюда, то ли и то и другое.

– Ладно. – Чужое предложение искушает как никогда. Лениво поднявшись с бордюра, я тянусь всем телом вверх, во все свои сто восемьдесят с хуем. – Как сумка выглядит?

– Обычная тёмная сумка. – Тарас тоже поднимается. – Внутрь глянь, не перепутаешь.

Я забираю у него бутылку пива с ключами и вместе с этими артефактами направляюсь вглубь гаражей.

Какое-то время я ещё слышу брань и разговоры парней, но вскоре всё затихает, а количество фонарей резко сокращается.

Дело в том, что этот чёртов гараж находится в самом конце гаражей. Там обычно происходили все самые жуткие преступления в Муторае. А в Муторае было всего три преступления, закончившихся летально. И я всё ещё надеюсь, что в новостных заголовках не появится четвёртого с моим участием.

Хотя выжранное за день пиво всё-таки прибавляет храбрости.

Бездумно шагая по тёмной улочке, я гляжу на номера гаражей. Все они выглядят как один: чёрные и синие, в большинстве своём поцарапанные каким-нибудь гвоздём, с нецензурной бранью на лицевой стороне.

Зря я всё-таки не уточнил у Тараса, сколько бабла он мне отвалит за этот поход. Вряд ли бы нашёлся ещё один такой смельчак, типа меня, что согласился бы переться туда в такое время.

Мои ноги освещает свет фар, и очко тут же сжимается. В пизду, думаю, я просто себя накручиваю.

Не сдержавшись, я озираюсь назад и изо всех сил прищуриваюсь. Сначала непонятно, кто медленно катится в конец гаражей так поздно ночью, но вскоре я распознаю в синей мазде нашего местного дока.

Он проезжает мимо меня и слегка улыбается одной стороной своего лица.

Этот тип часто возвращается в ночи, а рано с утра покидает Муторай, добираясь до ближайшего города, где работает фельдшером.

Выяснив, что в конце гаражей я буду не один, мне становится значительно проще жить. Я шагаю дальше смелее.

Очередная вспышка света у меня под ногами больше не настораживает.

Я продолжаю двигаться и раздумывать, на что потрачу свою долю. Мотор мотоцикла предупреждающе рычит у меня за спиной.

Я почти подхожу к нужному гаражу, когда слышу сзади свист, и рефлекторно оборачиваюсь с задранными кулаками. Но это мне не помогает.

Что-то рассекает воздух и влетает в мою башку, будто бита в арбуз, с таким, короче, похожим звуком, из-за чего всё вокруг заливает светом фар.

Я слышу крик, свист и удаляющийся рёв мотора. А ещё через пару секунд ощущаю отвратительное чувство, типа… когда ужасно тошнит, но проблеваться ты не можешь. В ноздри ударяет непривычно сладкий запах девчачьих духов. Я открываю глаза и резко сажусь, отталкиваясь от пола с задранными кулаками. Жадно вдыхаю воздух и гляжу по сторонам, полный злости и решимости ответить, но оказываюсь заложником непредвиденных обстоятельств: во-первых, меня всё-таки выворачивает; во-вторых, выворачивает меня в чьём-то коридоре.

Я блюю в маленькую бежевую сумочку, опираясь на стену. Но вместо нормальной блевоты из меня выходит только желудочный сок вперемешку с чёртовой аскорбинкой. Кучей аскорбинок.

Так хуёво мне не бывало уже очень давно.

Даже похмелье сейчас кажется раем во плоти, хоть и по-своему мутным.

– Что за хуйня, – вою я осипшим голосом и хватаюсь за голову.

На ней оказалось как-то слишком дохера волосни. Продолжая блевать, я провёл пальцами по всей длине. Патлы у меня аж до плеч, а то и ниже, но я зуб даю, что всю жизнь прожил бритый под троечку.

– Чё, бля… – Я вытираю рот рукой и пытаюсь прокашляться. – Чё? – Но нихуя мой голос не меняется. И рука, застывшая перед рожей, выглядит ужасно тощей. На запястье виднеется несколько шрамов, которых, нахуй, там быть не должно. Я начинаю судорожно искать зеркало взглядом. – Алё, блядь, – и яростно орать, чтоб жильцов побеспокоить или самому очнуться. – Выходи, сука, по-хорошему. – Топая по полу, я несусь прямо, куда глаза глядят, и начинаю распахивать все дверцы на своём пути.

Примерно на третьей я наконец-то нахожу сортир.

Залетая внутрь, я не выдерживаю и блюю в раковину. Спазмы в желудке не дают мне покоя. Я позволяю себе как следует очистить кишечник, завывая и скуля полусогнутый над этой ёбанной раковиной.

Только после этого я задираю башку, сталкиваясь взглядом с девчонкой в отражении зеркала.

Это тощая бледная поганка в очках. Вообще ничё особенного, мы таких в школе задирали. А девчонки вообще таким, как эта очкастая, тёмную устраивали, чтоб те жизни нюхнули.

Я часто моргаю, притягивая руку к своей роже, и хватаюсь руками за то, что щекочет мне лицо.

Очки в отражении смещаются девушке на лоб, а у меня резко ухудшается зрение.

Я возвращаю всё как было. Надеваю эти ебучие очки обратно на переносицу, продолжая молча глядеть в зеркало.

– Ты кто… – Звонкий женский голос вырывается из моей пасти вместо привычного баса курильщика. – Нахуй… – Я вдыхаю побольше воздуха, опуская ладонь себе на грудь. Она оказывается необычайно мягкой. И в паху я больше не чувствую того привычного натяжения. Там всё между ног проветривается. Как в две тысячи пятом, когда батя с матей возили меня на море и не парились с купальным нарядом.

Я обхватываю лицо в отражении зеркала руками и медленно выдыхаю.

Затем вдыхаю ещё раз, только нервно, и ору как резанный:

– Какого хуя?!

Глава 2

Верно мать говорила, алкоголь – не зло, а ловушка дьявола. Почти как доступная симпатичная тёлка с ЗПП. Достаточно рискнуть однажды, чтобы жалеть об этом остаток жизни.

Я натягиваю на себя что-то мешковатое, а из мешковатого в доме валялась только здоровая толстовка и затёртые спортивки. Мне жутко стрёмно во всём этом.

На всякий случай я накидываю капюшон и очки надвигаю как можно глубже на переносицу. Я бы предпочёл идти вообще без них, но без них я нихуя не вижу.

В таком виде я выперся на улицу.

Нагроможденные всюду бетонные высотки и кипящая жизнь припечатывает меня к стене панельного дома. На всю улицу гудит клаксон авто, кто-то с кем-то рамсит на ходу, по улицам рассекают электросамокатчики, скейтбордисты, и другая мистическая дичь большого города.

От суеты становится дурно.

Я забегаю в магаз, достаю первое попавшееся под руку пиво из холодоса и подхожу к кассе.

– Паспорт, – цокнула тётка с другой стороны стойки.

Я пялюсь на неё так, будто она полоумная. И действительно считаю её таковой, пока терплю снисходительный взгляд.

Немного погодя всё же продираю голос:

– Да ты чё? – и доброжелательно обнажаю зубы.

Она стоит в одной позе очень долго. Глядит на меня сверху вниз уставшим взглядом. И только когда эта жаба подхватывает мою бутылку и прячет под прилавок с невозмутимым видом, я догоняю.

Больше я не Валера. Рыжая тощая сучка ростом, дай Бог, метр пятьдесят. Хотя это всё ещё кажется мне каким-то алкогольным приходом.

Ну честное слово – такое дерьмо происходит только в турецких сериалах, которые любила посматривать маман, или в этих идиотских азиатских комиксах, на которые подсела половина девчонок в седьмом классе. Но не с пацаном, выросшим в Муторае.

– Продай, пожалуйста, – меняю тактику я, сбросив с себя капюшон. – Мне двадцать один, отвечаю.

– Паспорт, – по слогам повторяет женщина.

Я отчаиваюсь и складываю руки как во время молитвы. Трясу по-идиотски ладонями в воздухе, надеясь, что сработает.

– Войди ты в положение, ёбанный в рот, я в бабском теле! Прояви солидарность, курица!

– Вон дверь, – продавщица тычет наманекюренным пальцем куда-то мне за спину. – Катись отсюда.

Я начинаю злиться. Сквозь зубы цежу:

– Пошла на хуй. – И резко разворачиваюсь, врезаясь в незнакомого типа. Им оказался пацан в полосатой панаме, что выше меня на целую голову.

Он жутко улыбается и говорит:

– Девушке лучше не выражаться.

– И ты на хуй пошёл, – я рявкаю и двигаю дальше, задевая его плечом.

Дохуя умные здесь все. Меня это бесит до усрачки.

Выйдя на улицу, я, как зверь, озираюсь по сторонам в поисках подходящей жертвы.

Мне дунуть надо позарез, а лучше дунуть и выпить, а лучше всё это вместе в привычном теле. Но пока я хотя бы не дуну, подумать не получится.

Обнаружив свою цель, я бросаюсь к какому-то таджику и преграждаю ему путь.

– Чувак, – начинаю я, а сам слышу, какой у меня предательски хилый голос. Страху не внушить, не нагнать, ни черта не могу. Только руку протянуть и брови нахмурить. – Стрельни сигу, а?

Азиат окидывает меня ошарашенным взглядом и медленно достаёт свою пачку, не переставая пялиться.

– А чего одна? – говорит тот и вдруг улыбается. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не послать его к уже посланным гражданам. У меня нервы не железные и терпение на нуле, а тощая рука предательски трясётся. Но таджик наконец-то протягивает мне всё необходимое, и я без раздумий вынимаю сразу три сигареты из его пачки. – Как тебя зовут? – расспрашивает несчастный, совсем не уловивший моего молчаливого намёка.

– Валера, – я стараюсь придать своему голосу как можно больше металла. – Мы где?

– В каком смысле?

– Это чё за город? – нервно поясняю я.

– Москва.

Я киваю башкой несколько раз подряд, после чего драпаю с места. Общаться с представителем Азии у меня нет желания. Хотя он оказался самым полезным из всех тех, с кем мне уже довелось столкнуться.

Огонька я стреляю у другого прохожего.

Сидя на ступеньке под падиком, я наконец-то затягиваюсь, и… становится только хуже. Башка кружится уже на третьей затяжке.

Полный разочарований, я отшвыриваю бычок и пихаю руки в карманы толстовки. Там я нахожу кошелёк.

В кошельке пару тысяч рублей, фотка какой-то тётки (я предполагаю, что это мать сучки, в которой я оказался). Я зарываюсь глубже в кошелёк и обнаруживаю там права.

Эта находка сослужила мне хорошую службу. Теперь я знаю, что девку зовут Валерия. Удивительное совпадение. Я даже начинаю думать, что это нихера не совпадение, а какой-то реальный стёб. Но больше, чем то, что Валерия моя тёзка, меня впечатлило не это. Оказывается, Валерии двадцать пять лет. То есть это полудохлое тело с дряблыми мышцами, обожравшееся витаминами и никогда не державшее сигу в руках, старше, чем я. Мне становится смешно, и я позволяю себе заржать.

Прохожие ускоряют шаг, когда проносятся мимо. Наверняка думают, что я слетел с катушек. Мне и самому начинает казаться, что так и есть.

Насмеявшись от души, я резко бью себя по лицу ладонью.

Мимо плетущаяся бабка замирает от испуга. А я с закрытыми глазами сижу секунд десять, весь сжавшись, в надежде, что меня отпустит.

– Проститутка! – Гнусавый голос заставляет меня открыть глаза. Бабка ковыляет дальше и не сводит с меня глаз ещё секунд десять, пока ей не надоедает играть в шпиона.

Я морщусь от жаркой боли на щеке.

М-да уж, Вал, это конкретный попадос.

Поднявшись на ноги, я возвращаюсь в тот самый проклятый магаз.

На кассу я подхожу уже с корзиной, в которой лежит несколько бутылок пива, греча, куриное бедро и здоровый красный перец.

Мать всегда говорила, что до двадцати четырёх лет можно бухать безнаказанно и заправляться одними энергетиками. А что там после двадцати пяти – она не говорила.

Я считаю, что там, после двадцати пяти, жизни нет. Какая ж это жизнь, когда тебе приходится завязать с пивом и задумываться о фигуре, питании и здоровье. Тем не менее я планирую дожить минимум до сорока, а там как пойдёт.

– Паспорт, – корчит рожу обиженная кассирша.

Я достаю Леркины права и с важным видом тычу их тётке буквально в лицо. Затем наблюдаю, как эта неудовлетворённая жизнью женщина неохотно пробивает мои покупки.

– А говорила, что двадцать один, – хмыкает продавщица в ожидании денег.

Я пожимаю плечами и кидаю купюру на прилавок. Дождавшись сдачи, я покидаю злосчастный магаз и возвращаюсь в дом.

Мне нужен шестой этаж. На нём живёт двадцатипятилетняя девчонка по имени Лера. У неё все запястья в шрамах, и шмотки пахнут какой-то сладкой фигнёй. Она живёт одна в небольшой квартире, в которой ещё с порога ощущается какое-то паршивое уныние и тоска, даже если квартира выглядит весьма нехуёво.

Но всё лучше, чем тесниться в однушке с пьяным батей и его товарищами.

Я швыряю пакет и дёргаю колечко на бутылке пива. Следом на пол летит обувь, а затем и толстовка. В квартире пиздецки душно, как в накалённой пустой кастрюле.

Я открываю все окна, что смог найти, и плюхаюсь в кресло в гостиной.

Если так подумать, Лерка живёт как у Христа за пазухой. У неё есть телек, а на столе рядом с книжным шкафом лежит ноут. В кошельке, конечно, бабки не брызги, но всё равно больше, чем имею на кармане я в свои лучшие дни.

Потягивая пиво, я разглядываю комнату. Она ничем не примечательна, в плане… абсолютно скромная, без выёбистого декора. Глазу не за что зацепиться.

Посидев ещё немного, я поднимаюсь и совершаю обход. Сначала я захожу в спальню. Отыскав переключатель, врубаю свет.

Ладно. Стоит признать, что траходром у Лерки внушительный. Огромная двуспальная кровать с белым мягким и идеально застеленным пледом поверх занимает почти полкомнаты. Есть выход на балкон, на котором стоит велик, у которого сдуты колёса и одна ручка оторвана. На подоконниках расцветают кусты, очень много разных кустов.

Вообще-то, у меня на них аллергия. На какие-то одни из цветов, которые выводят дома. Но, видать, при переселении душ прошлые заслуги и слабости не учитываются. Как в игрухе, блин.

Кстати, как мне вообще это называть? Переселение душ звучит хуёво, но иначе никак не описать того, что произошло.

Пока я потягиваю пиво, стоя на балконе, мне становится всё более любопытно, а займёт ли Лера моё тело. И если займёт, то что делает прямо сейчас?

Эта мысль хорошенько нагружает меня, и уже ровно через тридцать секунд я стою напротив зеркала в прихожей с задранной майкой и приспущенными спортивками.

Любоваться нечем… Кожа да кости. Рёбра торчат, бёдер не видно, а вместо сисек – два соска.

Я рассчитываю, что всё это ненадолго. Что сбой в матрице, или типа того. Будет, чё рассказать пацанам.

Главное, чтоб эта дура плоскожопая не опозорила меня на весь Муторай. От одной этой мысли мне становится хуёво и физически, и душевно.

Но волнение как хуём сметает, когда врубается музон. Я двигаю искать источник шума. Классическая девчачья песня (типа Джастина Бибера, или кого там случают девчонки из столицы) рвёт динамик навороченного телефона.

Я воодушевлённо подхватываю айфон и гляжу в экран. Звонит некая «Лариса Овечкина».

Кашлем я продираю горло и прислоняю телефон к уху, предварительно шмякнув по зелёной кнопке.

– Алё, – говорю.

– Лера! – радостно взвизгивают на другом конце трубки. – Где тебя носит? – продолжает верещать Овечкина. – Нам пары поставили с десяти часов, а уже двенадцать тридцать! Приезжай скорее, иначе Александр Сергеевич снова будет на тебя гнать, – под конец она говорит уже тише. А я, стоя с трубкой у рожи, гляжу на банку пива, зажатую в моей руке. Мне как-то пофиг, что там у настоящей Леры и Александра Геевича.

Обычно в фильмах герои пытаются подстроиться под привычный ритм жизни человека, в чьём теле они оказываются. Но это не про меня. Я ни за что не буду плясать под чью-то дудку. В этом теле не побывает ни один хуй, и это тело будет жить жизнь, о которой я мечтаю с двенадцати лет. По крайней мере до тех пор, пока высшие силы не договорятся о примирении и не вернут мне моё собственное тело.

Я зачем-то задираю руку и тычу средним пальцем в потолок. Поддался моменту, наверное.

– Лера?.. – шепчет голос в трубке. – Пары начались! Ты где, блин?

– Передай Александру, что я его пару на хую вертел, – говорю Овечкиной и вешаю трубку.

***

Нет, хорошо всё-таки иметь свою хату. Жить в Москве. Смотреть телек, пока на сковороде жарится курица, и потягивать пиво. Нехорошо только то, что сигареты никак не идут. Но ничё, я научу Леру плохим вещам, которые, вообще-то, имеют и плюсы. В жизни полно приятных моментов.

Я кидаю взгляд на изрезанное запястье.

И неприятных тоже.

Хотя я никогда не смогу понять таких людей. Для меня это чистой воды показуха. Если б Лера действительно хотела покончить с собой, то действовала бы наверняка.

У нас в Муторае суицидников хоть отбавляй. Никого не удивят жмурики под окнами чудесным зимним утром. В основном люди замерзают по глупости, но знали у нас парочку стариков, которые выходили в мороз осознанно, будучи пьяными в зюзю. Лёгкий и безболезненный уход из жизни.

Я щёлкаю каналы и останавливаю свой выбор на каком-то телешоу. В нём старые кошёлки засирают внешний вид типичной жительницы Муторая. Я возмущён. Даже если они это заслужили. Все как под копирку, будто из журнала две тысячи десятого года: с тёмными крашеными патлами, собранными в тугой хвост, и тонкими острыми бровями, такими же крашеными, как и волосы, в узких светлых майках и тёмных не менее узких джинсах. На десять таких баб, дай Бог, найдёшь одну в платье. Но как-то пофиг, во что одета баба, если ты планируешь её раздеть. Лично мне нравятся блондинки, но в Муторае есть всего одна блондинка. И ей пока нет восемнадцати.

Я как-то собрал пацанов и уведомил о своих планах на неё, так что те, у кого котелок хоть немного варит, обходят её стороной.

Поглядев в экран телевизора ещё немного, мне быстро наскучивает деградировать.

Я спрыгиваю с кресла и двигаю на кухню. Надо проверить жратву.

Курица продолжает жариться, а греча вариться, в холодосе подмерзает ещё одна баночка пива, и моё настроение становится в миг лучше обычного.

Остаток дня я просто пялюсь в ящик, жру то, что приготовил, и настойчиво динамлю входящие звонки.

Кто вообще будет брать трубку в субботу?

Хотя для меня и будние дни являются выходными.

А вечером я внезапно обнаруживаю, что в холодильнике не осталось пива. Ваще-то это большая трагедия.

В Муторае у меня всегда припасено бухло на случай, если «прижмёт», или опохмелиться.

Я быстро собираюсь и выхожу на улицу.

В этот раз уличный шум меня не напрягает так, как при первом выходе в люди.

Я решаю не спонсировать магазин по соседству и отправляюсь на поиски супермаркета подальше и побольше.

Спустя минут пять скитаний на глаза мне попадается Дикси, в который я смело заруливаю.

Пока я брожу между полок, краем глаза замечаю шайку развесёлых пацанов, увлечённых шуточной перебранкой. Они трутся рядом и выбирают, что накатить сегодня одновременно со мной.

В любой другой ситуации я бы подключился к их празднованию, но у меня не то настроение. В большей степени из-за того, что теперь у меня между ног две дырки, а не одна, как я привык.

Затарившись необходимым пойлом, я выхожу на улицу и обратно двигаю сквозь дворы. Ещё не очень темно, но солнце стремительно шкерится за горизонт. Это моё любимое время суток, когда на улице резко начинает сокращаться количество любопытных зевак и уставших рабочих.

Шаркая по асфальтированной дороге, я размышляю, что теперь делать.

Не очень-то хотелось быть девкой остаток жизни, хотя бы потому, что я стопроцентный мужик.

Ещё меньше мне хотелось мириться с мыслью, что Лера теперь занимает место в моём теле. Вряд ли такая, как она, сможет сохранить мой авторитет. И всё же, чтобы приспособиться к обстоятельствам, мне достаточно разок хорошенько надраться. Именно это я и собираюсь сделать сегодня ночью.

В пакете у меня позвякивают два пузыря водки.

Думаю, на Лерин вес за глаза хватит полбутылки. Вторую я взял на всякий случай. Мало ли, Лера меня удивит.

Хотя с двух банок пива меня уже мажет как с полбутылки вискаря. Знатно, в общем.

Неожиданно я слышу свист позади себя, и рефлекторно оборачиваюсь.

В прошлый раз после подобного я оказался в этом дурацком теле, и мне не очень хотелось снова очутиться в ещё более беспомощной оболочке, например, каком-нибудь пиздюке или дряблом старике.

Но никакой опасности позади себя я не обнаруживаю. Только кучка тех пацанов, что затаривалась со мной в одном магазине. Я задерживаю на них расплывающийся взгляд. До меня медленно доходит, понимаете?

Я радостно жду этих типов посреди дороги. Но моя улыбка угасает с каждым новым свистом, в котором я читаю нехороший подтекст.

Мы с пацанами никогда не свистели девчонкам, чтоб позвать их бухнуть с нами. Обычно мы насвистывали им вслед по другой причине.

– А чего такая красивая и одна? – говорит один из них, быстро приближаясь ко мне.

Двое других обходят меня с разных сторон, образуя полукруг. Я поздно замечаю, что рядом ни души, кроме этих троих. Только какой-то чувак в светлой толстовке сидит на лавке у детской площадки, но он далеко, даже не заметит.

Ссыклом я себя не считаю, поэтому смело заглядываю в глаза одному из подсуетившихся пацанов. Но этот вонючий дятел начинает присвистывать ещё веселее:

– Так ты с характером?

– Малышка, – гогочет другой из этой же компании.

– Слышь, – резко отвечаю я. – Давай без этого. Я наизусть знаю все ваши фразочки и знаю, чё вы хотите.

– Да что ты? – Мне не нравится интонация, с которой меня спрашивает их главный.

– Идите с миром, пока вас не отпиздили.

Они вдруг начинают ржать как не в себя. Меня это конкретно выбешивает. Я делаю шаг к длинному и сгребаю его за грудки одной рукой, а другой замахиваюсь.

Но что-то идёт вразрез привычному мне сценарию.

Они без особых усилий подсекают мои ноги пинком, и я оказываюсь поставленным на колени, полный ахуя.

Если б Валеру увидели в подобном положении, то наверняка бы пустили скверные слухи. Но сейчас я не Валера. Я Лера. Тощая слабая девчонка, почему-то дрожащая от непривычного для меня ужаса. Это не моя реакция, одно я знаю точно – это реакция тела, в котором я заперт.

Осознание достигает меня крайне поздно.

Чьи-то руки со всей силой сгребают меня за шею сзади, и пока двое других типов мерзко посмеиваются, я слышу только отвратительный шёпот рядом с ухом:

– Не возникай, лапочка. – От него реально воняет. Он добавляет: – Твоё дело – раздвигать ножки.

– Отвали, – залупаюсь я, пробуя подняться. – Сучара… – Но нихуя не выходит. Чужая рука сжимается сильнее, припечатывая обратно к земле.

– Иначе зачем тебе столько бухла? – Этот уёбок тычет пальцем в мой пакет, уже давно валяющийся на асфальте, и из которого торчат бутылки водки. – Маленькая алкоголичка. Нажрёшься и запрыгнешь на первый хуй, который встретишь. Я сценарии таких, как ты, выучил наизусть.

Меня начинает потряхивать уже не от страха, а от злости. Я гляжу на бутылку водки и рассчитываю, как выхватить её незаметно, чтобы вырубить этого мудака. Желательно одним ударом, чтоб наверняка.

– Леха, осторожно!

Но всё решается само собой.

Чужое давление резко пропадает, и я хватаюсь за бутылку, подскакивая на ноги.

Когда я уже стою на ногах, злобно скалясь и занося пузырь для тяжёлого удара, в поле моего зрения попадает отскакивающий от земли теннисный мяч. Он прыгает ещё несколько раз подряд, а затем начинает катиться.

– Сука! – рычит ушлёпок, застывший напротив, но обращается не ко мне.

И я медленно оборачиваюсь, замечая только её задравшуюся укороченную толстовку светлого цвета, из-под которой торчит кружевная каёмка лифчика. Она подбрасывает новый мяч и с женской грацией, но мужской силой, бьёт по нему ракетой, целясь в ещё одного пацана.

Теперь от неожиданной боли взвыл второй.

– Я из полиции, – сообщает девчонка достаточно громко. – Видите. – Она тычет пальцем в конец улицы, где едва виднеется отделение полиции. – Забронировать вам койки на несколько суток?

Пацаны опасливо переглядываются, мечутся в сомнениях, не особо желая испытывать судьбу. Москвичи оказываются куда более благоразумными, чем парни в Муторае. Там уже бесполезно грозить полицией, если дело дошло до драки.

Напоследок один из этих мудаков пинает мой пакет и бросает в меня злобный взгляд. Я отвечаю ему тем же, продолжая крепко сжимать в руке бутылку. Если бы не эта девчуля, мой пузырь уже давно б летел в башку одному из них.

Банда лузеров удаляется.

На улице остаюсь только я и… она.

Она внимательно провожает взглядом отчаливающих ушлёпков, пока я беззастенчиво пялюсь на её короткие шорты и загорелые ляжки. Затем я поднимаю взгляд и ещё несколько секунд рассматриваю её милую носопырку и соблазнительный свисток.

Да пиздец, думаю, классная тёлка.

Блондиночка с каре и ракеткой наконец-то переводит свой холодный взгляд на меня. От этого я растерянно отвожу глаза и начинаю изучать свои ботинки. Хотя изучать там нечего, крохотные белые кроссовки с розовыми шнурками. Позорище.

– Ты в порядке? – спрашивает она, внезапно оказываясь рядом.

Я задираю башку и заглядываю в охуительные чёрные глаза, а сразу после опускаю взгляд пониже и… знаете, другие её глаза тоже ничего.

– Эй?

– Со мной всё ништяк, – храбрюсь я, сжав руки в кулаки и задрав их повыше. – Гляди. – Я кружусь перед ней юлой, позволив как следует рассмотреть себя. – Ни царапины! Такие додики мне ничё не сделают. – А затем я замираю и давлю широкую лыбу. Но мою спасительницу это не впечатляет. Я опять забываю, что больше не Валера, и мне резко становится грустно.

– Я рада, что всё хорошо, – неожиданно говорит она, а затем наклоняется, подняв мой пакет. Не обращая внимания на позвякивающие бутылки, она любезно протягивает его мне, и я послушно перенимаю пакет из её руки. – Тебя проводить?

– Нет, – решительно заявляю я. Ещё чего, девчонка будет меня провожать? Да ни за что. Вместо этого я предлагаю альтернативу: – Давай лучше я тебя провожу?

Но она вдруг усмехается. Беззлобно, но невероятно обворожительно и красиво, уголок её губы слегка вздёргивается. Она отрицательно качает головой и идёт собирать свои мячики, ничего мне не ответив.

– Как тебя зовут хоть? – кричу я ей, когда она беззаботно удаляется. Но вдруг притормаживает и кидает на меня очень странный взгляд.

– Светлана, – не повышая голос, отвечает она и отворачивается, продолжая идти.

– А я Валера! – кричу ей вслед. – Ой! Нет! Лера я, Лера!

Но Света больше ничего не говорит, даже не оборачивается, стремительно покидая место происшествия.

У моей спасительницы ноги от ушей и осанка как гитарная струна. Бархатная медная коша.

У меня текут слюни, когда я думаю о ней всю обратную дорогу, пытаясь отыскать проход к нужному дому среди тёмных дворов.

Мне удаётся выйти к Леркиному подъезду спустя пятнадцать минут.

Уже в лифте я открываю бутылку водки и делаю мощный глоток, морщась от отвратительного послевкусия. Я не поскупился и взял хорошую, но лучше от этого водяра не стала.

А может, просто бухло в Муторае лучше. Не такое отвратительно, как здесь, в Москве.

Или всё дело в теле?

Прошло какое-то время, я и щекой стекло в кабине лифта протёр, обмолвившись парой фраз с единственным собеседником – самим собой в отражении зеркала.

В общем, из лифта выхожу не сразу. И ещё какое-то время плетусь по коридору, собирая всю пыль и грязь со стены плечом.

По пути я вдруг замечаю чью-то фигуру в самом конце коридора, что подозрительно отирается напротив моей двери.

Мне неожиданностей на сегодня хватает по горло. Я привлекаю внимание неизвестного гостя в привычной манере:

– Чё там трёшься? – Но мне это плохо даётся. Я чувствую, как накатывает очередной позыв, и сползаю по стенке на пол.

В этот же момент слышу бодрый цокот приближающихся каблуков. Чьи-то руки сгребают меня за плечи, и патлы щекочут лицо.

– Лера, твою мать! – взволнованно щебечет ночная гостья, пока мне и хорошо, и плохо, и снова тянет блевать. – Ты зачем так нажралась? Ты же не пьёшь совсем! Лера?.. Лера, блядь!

Меня распирает на похохотать. В перерывах между тошнотой и катанием по полу сконфуженная незнакомка пытается заманить меня домой. Но я не так прост, как ей кажется. Я легко, как мне кажется, уворачиваюсь от цепких наманекюренных рук и щёлкаю её по носу, после чего на коленях медленно ползу обратно к лифту в попытке сбежать.

Мне бы на свежий воздух, а что дальше делать – хуй его знает. Под машину сигануть или на каких-нибудь ещё имбецилов нарваться, чтоб по башке приложили хорошенько.

Мне совсем здесь не в радость киснуть. В Москве. В бабьем обличье. Я ж Валерка Рыков из Муторая, у меня всё до двадцати пяти лет схвачено. Нет никого, кто мог бы мной управлять. Нет никого, кто мог бы меня напугать. Я сам себе хозяин. Кузнец своего счастья!

Крепко обняв меня за пояс, девица в каблуках всё-таки соскребает с пола то, во что я превратился – мягкую разъярённую субстанцию.

Я пытаюсь ухватиться за стены, отошедший угол линолеума, но у меня ни ногтей, ни сил в руках, вообще ничего, чтобы оказать сопротивление.

Я слышу, как щёлкает замок, как проворачивается ключ в замочной скважине и медленно скрипуче распахивается дверь.

– Ну всё уже, заходи давай. – Слышу чужой напуганный голос.

Чувствую руки на плечах. И не чувствую никакой боли в теле, сколько ни падай в коридоре.

Чувствую вновь сжимающуюся руку у себя на талии, и презрительно дёргаюсь… из-за чего падаю.

– Ложись, Господи… – Вновь слышу уже замученный девчачий шёпот. – Как же так, Лерок.

Ощущаю под собой мягкий пружинистый матрас.

Пытаюсь бузить ещё ровно несколько секунд, но горизонталь делает своё дело. Я отрубаюсь как ребёнок.

Глава 3

Все обиженные и оскорбленные знают – если надо кого-то уделать, купи Валере выпить и покурить.

Я невъебенно хорош в драках. Мало кто будет спорить с этим. Я ведь и всыпать могу.

Как в первый класс пошёл – так и началось. В этих уличных разборках с шести лет варюсь. Примерно тогда же мне выбили первый молочный зуб, а потом они и сами посыпались, как старый сгнивший забор. Климат в Муторае неподходящий, чтобы детей стругать. Половина из них уже больными рождаются, остальная половина в процессе жизни по глупости выбывает из гонки.

Лично я родился с коммерческой жилкой и черпал выгоду из всего, что меня окружало.

Начать решил со своего собственного тела. Конечно, в началке мне здорово перепадало. Всякие чмошники обращались ко мне, чтобы слиться со стрелы и спустить на меня всех собак. Я легко соглашался взять все пиздюли на себя, особенно когда неудачники вертели купюрами у меня перед лицом.

Организм молодой, дури много, а смелости ещё больше. Да и ни один додик не станет колотить до смерти первоклашку, так что я получал вполовину меньше тех, кому предназначались тумаки.

Со временем я научился давать сдачи. А ещё чуть позже стал тем, кого начали уважать и бояться. Страх и уважение всегда идут в комплекте.

Я получал удовольствие от ощущения собственного превосходства, но никогда не соглашался щемить тех, кто не сможет мне противостоять, сколько бы бабла мне ни предлагали. Я отказывался. Если настаивали – соглашался, прятал купюру в карман и пинал уёбков по коленям прочь. Что? Что?! Нет, деньги Валерка Рыков не возвращает. Оставьте свои пожелания и недовольства в книге жалоб и предложений. Ах да, у нас такой нет. Тогда идите на хуй.

После армии я вернулся ещё более внушительным типом. Тогда разборки стали моим основным источником заработка.

Но как же так, чёрт возьми, вышло, что я, человек, привыкший решать любую проблему кулаками, оказался в столь беспомощном положении? А именно – укутанным и связанным в одеяле, блядь.

– Алё?! – рявкаю я, пытаясь выпутаться из плена ранним утром. Хорошо связали, ничё не скажешь, только зря. Малой кровью теперь не отделаются. – Выпустите, падлы!

Я кручусь и извиваюсь в этих узлах, сползая с кровати. Когда я почти сваливаюсь с края, в комнату забегает девчонка. Вся встревоженная, ошеломлённая, с кучерявой гривой тёмных волос. Она кидается ко мне, но не удерживает этот мягкий тяжёлый груз. Я оказываюсь на полу мордой вниз, но не прекращаю возмущаться:

– Какого хуя, блядь, это ты меня, что ли, засунула, да я тебя утоплю в канализации, овца туп… – бесконечный поток отборной брани перекрывает холодная ладонь, что накрывает мой рот. Девчонка переворачивает меня на спину и сердито хмурится. Я начинаю хмуриться в ответ, придав своему выражению лица ещё больше недовольства. Уж в чём-чём, а в недовольстве ей со мной не тягаться.

Девица поражённо вздыхает.

– Лера, ты меня с ума сведёшь, – говорит она и тянет руки к одеялу, начиная развязывать стянутые узлы джутовой верёвки. Откуда она вообще взялась?

– Ты кто, бля, такая? – беззастенчиво спрашиваю у неё.

Эта баба вскидывает бровь и резко наклоняется. Она вмиг оказывается слишком близко, из-за чего мне становится неловко, и я позорно прерываю наш зрительный контакт.

– Головой вчера ударилась? – незнакомка щурится, испытывая меня взглядом ещё несколько секунд. – Я тебе звонила, дура. Если ты и сегодня пропустишь пары, тебя линчуют.

Я активно перебираю в башке воспоминания. На звонок я отвечал только одному человеку… некой Овечкиной. Я хорошо запомнил её фамилию, потому что она говорящая, но не её имя.

– Нет, реально, как тебя зовут? – настаиваю я, наконец-то вытащив одну руку из-под одеяла, а сразу следом и другую. – И нахуя ты меня связала?

– Да что с тобой сегодня? – хмыкает Овечкина. – Ночью ты бузила и рвалась на улицу, искала, что ещё выпить, и выбивала из меня сигарету… агрессивно выбивала, требовала, угрожала, – начинает перечислять Овечкина, загибая пальцы. – Я не хотела, чтобы ты убила меня ночью, так что обезвредила… как смогла. Это очень на тебя непохоже. Случилось чего?

– Да, – без энтузиазма отвечаю я, самостоятельно развязав последний узел на одеяле. – Месячные. – Я наконец-то оказываюсь на свободе и резко подскакиваю на ноги. Но сил в теле не так много.

Я начинаю кружить по комнате, ища мобильный.

– Вот всегда ты так! – возмущается Овечкина, преследуя меня всё это время. – Я о тебе забочусь, а ты ведёшь себя холодно и отстранённо! Ничего, что мы со школы знакомы? Лера? Лера?!

Я, наконец-то обнаруживший сотовый, первым делом нахожу Овечкину в контактах.

– Ай, чёрт с тобой, ну и сиди в своём телефоне… Пошли, я завтрак сделала.

Лариса к тому моменту уже скрывается в коридоре и гремит чем-то из кухни, пока я продолжаю изучать ночные сообщения.

В ватсап пишет некий тип с припиской Начальник: «Ты как?»

Я кривлю рожу и бессердечно удаляю сообщение. Если Лерке всякие начальники по ночам написывают, то неудивительно, что та себя втихаря режет.

Сразу под этим сообщением я обнаруживаю группу под названием «четвёртый курс какой-то хуйни». Среди присутствующих в этом чате я нахожу Ларису. Мне становится любопытно, и я двигаю на кухню, по пути прихватив верёвку, намереваясь как-нибудь мстительно применить её против Овечкиной.

– Это чё? – спрашиваю я, отвлекая Ларису от жарки яичницы. Девушка бросает взгляд в экран айфона и внезапно улыбается.

– Это наш чат. Вчера создали. Как тебе идея?

– Похуй, – рыгаю я и задираю руку с верёвкой. – Ты мне лучше скажи, это чё ещё за хуйня?

Лариса смотрит на меня как на пришельца, что неудивительно. Её подруга детства вдруг начинает вести себя как мужлан, а не как маленькая леди, которой она, очевидно, являлась.

Я требовательно гляжу на Ларису ещё несколько секунд тем самым Муторайским взглядом, прежде чем… она начинает реветь.

Сперва слёзы беззвучно скатываются по её щекам и падают в сковородку. Нагретая поверхность шипит. Я теряюсь, вылупившись на неё не моргая. Губы Ларисы дрожат. Она закусывает их, пытаясь скрыть это, и задирает голову вверх, пробуя проветрить зенки. Но нихуя у неё не получается. Изо рта девушки вырывается первый судорожный всхлип.

Я тут же затыкаюсь и отбрасываю верёвку в сторону, рывком притягивая Овечкину к себе.

– Ну, тихо ты, – уложив одну руку на её затылок, другой я похлопываю её по плечу, пробуя успокоить.

Если честно, ревущие бабы – это та ещё заноза в заднице. Я просто не переношу вида слёз. Что-то внутри неприятно скребётся, когда тёлки начинают распускать сопли, да и муторно это.

Но Лариса от моих жалких проявлений сочувствия не успокаивается. Ей лишь сильнее срывает тормоза, и та начинает завывать в голос.

– Ты снова это делала, да? – сквозь плачь я с трудом могу разобрать её слова, однако мне всё же это удаётся.

– Чё делала-то, блядь. – Я хватаю её за подбородок и пытаюсь вытереть слёзы и сопли, чтоб не ныла. Лариса не сопротивляется. Её туш и тени оказываются на моём рукаве, а под глазами девчонки образуется тёмное месиво.

– Снова пыталась покончить с собой… – всхлипывает Овечкина. Её подбородок дрожит, а глаза, уставившиеся на меня, блестят от слёз. – Я нашла эту верёвку в твоём тайнике в ванной. Я обнаружила его, когда оставалась с ночёвкой пару недель назад. Время от времени ты кладёшь туда что-то ещё… клянусь, я не читала твой дневник! – задрав ладони вверх, божится Овечкина. – Просто, если тебе нужна помощь, пожалуйста, скажи мне. Я помогу. Отведу тебя к врачу. Мы можем решить твои проблемы. Всё можно исправить, кроме смерти.

Я хватаю её за влажные щёки обеими руками.

– Да не собираюсь я кончать с собой, – заверив Ларису, я настаиваю: – Харе плакать.

– Перестану плакать, если ты пойдёшь со мной на пары. – Овечкина переходит от слёз к угрозам. Меня её резкая смена настроения раздражает. Я начинаю подумывать о том, чтобы выставить хренову манипуляторшу прочь. Но кое-что во мне всколыхнуло неожиданный интерес.

Мне любопытно, что могло сподвигнуть весьма неплохо живущую девку так яростно желать свести счёты с жизнью. Лера что-то скрывает, и я хочу знать – что.

– Ладно, – чуть погодя соглашаюсь я.

Да и на парах я никогда прежде не был. Вдруг это моя единственная возможность нюхнуть университетской жизни. Наверняка там и тёлочки симпатичные пасутся. Присмотрю себе на будущее.

– Ха, супер. – Лариса резко втягивает сопли обратно и смахивает слёзы, возвращаясь к жарке яиц, будучи в необычайно хорошем расположении духа. И как только ей удалось так быстро успокоиться…

Я устраиваюсь за столом и жду завтрак, который мы уплетаем вдвоём.

Это первый мой завтрак, который я разделаю с кем-то на кухне, будучи в трезвости.

***

Пока мы с Ларисой добирались до вуза (не без приключений), эта балаболка успела выложить мне всю историю своей нелёгкой жизни. И отец её, ныне скрывающийся от алиментов в Иркутске, под раздачу попал, и младший брат-айтишник с мечтой попасть в российскую ассоциацию хакеров, даже горе-бывшего Овечкина обложила хуями, пока мы тряслись в подземке.

Метро, кстати, интересует меня куда больше, чем автобиография Лериной подружки.

Пацаны рассказывали, как в метро их обокрали, когда они приезжали на столицу поглазеть. Так что всю дорогу я шёл с рюкзаком на груди. Но иногда Лариса замолкала и глядела на меня с невыносимой брезгливостью во взгляде, характерно для этой эмоции сморщив лицо.

– С тобой точно что-то не так, – говорила она всю блядскую дорогу, тыча в меня пальцем. – Что за вид, подруга?

А вид у меня весьма приличный: спортивки, судя по всему домашние, и самая здоровая толстовка из всех существовавших в Лериной хате. С причёской я вообще ничего не делаю. Хожу как придётся. Даже не расчёсываюсь, только вот о существовании волос не дают забыть вечно лезущие в рот и глаза патлы. Глядя на мои потуги и частые взмахи конечностями в попытке убрать волосню с лица Лариса вдруг протягивает мне резинку.

– На, возьми, – говорит. И я беру, сгребая все волосы и сооружая хвост. Но Овечкиной не нравится моя причёска, и она громко цокает, сдёргивает резинку и ещё какое-то время копошится у меня за спиной, что-то там завязывая. – Ладно, пойдёт. Помой вечером голову, ладно?

– Ладно, – неохотно соглашаюсь я.

Помыться стоит хотя бы потому, что башка реально чешется. А вот что мне делать с остальным телом… я надеюсь, что день купаний Леры никогда не наступит. Пока я здесь – не наступит. Я надеюсь.

В универ мы прибываем часам к одиннадцати. Лариса радуется, что без опозданий, и весело трещит о своих крутых выходных, как она ездила на конюшню, как упала там с большой строптивой лошади, попутно зазывая меня.

Я только отмахиваюсь от её навязчивости. Терпеть не могу болтливых тёлок, но, судя по всему, Ларису Лера знает действительно долго. Мне ни разу не захотелось её убить или заткнуть за всё это время.

Хотя, конечно, происходит и кое-что, что с ноги сносит моё спокойствие.

– Как делишки? – Пока Лариса рассказывает о животных с конюшни, к нам подступает компания белобрысых сучек, а одна из них даже завязывает разговор.

Я окидываю их всех оценивающим взглядом и прихожу к выводу, что из четверых только две центральные имеют право вести себя как мрази в силу своей внешности. Двум другим стоит поработать над собой.

Почему я решаю, что они именно сучки – и думать не надо, глаз у меня намётан. Лицо Овечкиной вмиг меняется, и речь обрывается. Лерина подруга даёт им понять словесно, что болтать не настроена:

– Вали отсюда, Будилова.

– Ох, что я слышу, – та самая Будилова прикладывает ладонь к собственному уху, и девчонки начинают хихикать. – Ме-ме-е, – скалит зубы деваха, которой я даю баллов шесть, и ещё два отнимаю за говёный характер.

Вы не подумайте, мне нравятся стервы. Но стервы особого направления. Не те, что щемят других девочек, а перед пацанами вертят жопой, прикинувшись наивными дурочками. Я люблю таких стерв, которые не зассут оставить бланш под глазом зарвавшемуся пацану. Вот таких я люблю.

– Пошла ты, – вырывается из Ларисы. Она хватает меня за локоть и кивает в сторону. – Идём, – говорит, но девочки, кажется, не планируют отваливать так скоро.

Будилова преграждает путь и наконец-то обращает на меня внимание. Её подвижные челюсти и стук конфеты во рту сопровождает покачивающийся палец в воздухе. Будилова глядит мне в лицо и угрожает указательным пальцем. Мне – пальцем. Верите, нет? Я бы со смеху сдох, скажи мне кто неделю назад, что такое возможно.

– Ты такая тихая, – говорит Будилова, и её подружки подхватывают:

– Как мышка.

– Две крыски!

Это веселит склочных девиц. Одна из них снимает пластиковую крышечку со своего стакана и протягивает её Будиловой. Та не глядя перенимает стакан, вытягивает перед собой руку и выливает кофе на асфальт. Брызги летят под ноги мне и Ларисе. Та отступает назад, утягивая меня за собой.

– В следующий раз оденься поскромней, Овечкина, – ухмыляется Будилова, стряхивая остатки кофе. – Как Лерочка. У неё, судя по всему, котелок варит лучше твоего.

После этого они просто уходят, ещё какое-то время посмеиваясь над нами.

Лариса несколько минут молчит, пытаясь стряхнуть остатки кофе со своей светлой юбки. Вид у неё несчастный. Кажется, будто вот-вот заплачет. Но Лариса оказывается не такой размазнёй, как можно подумать. Она вскидывается и глядит то на меня, то туда, куда направились эти курицы.

– Сучки крашеные, – весьма громко изрекает Лариса и начинает отряхивать от брызг и меня, невзирая на моё вялое сопротивление.

Мы наконец-то заходим в здание спустя ещё несколько минут. Овечкина заводит меня в туалет и ещё какое-то время пытается оттереть пятна водой, громко рассуждая о произошедшей несправедливости:

– Эти стервы обозлились за то, что я разочек погуляла с ебучим Павликом!

– Чё за Павлик? – спрашиваю я, забурившись в кабинку.

Я стягиваю с себя спортивки и на этом моменте теряюсь. Дальше нужно снять трусы и поссать. А это едва ли выполнимо, пока я трезвый.

Пиздец, стою и думаю, но делать нечего. Клапан жмёт неистово.

– Павлик с юридического. Он боксом занимался. Бывший чемпион с бесчисленным количеством наград… но он не мой тип! Мы познакомились через Васю. Вот Вася – мой тип. Вежливый, добрый, заботливый и смешной… А Павлик слишком спокойный и отстранённый. С ним тяжело общаться. Прямо как с тобой. Вы были бы отличной парой.

Пока Лариса рассуждает о пацанах, я нахожу в себе силы и опускаю трусы до щиколоток. Сев на унитаз, гляжу исключительно в потолок и жду чуда.

Вообще-то всё оказывается куда проще, чем кажется. Но ощущения от произошедшего ужасные. Справлять малую нужду сидя не по мне.

Выхожу из кабинки я весь вспотевший от нервяка.

– Вася высокий, от него здорово пахнет, и лицо у него отличное, а шутки такие дурацкие, что у меня не получается не улыбаться, – продолжает трещать Лариса, пока орудует тушью перед зеркалом.

Я подхожу к раковинам, чтобы умыться.

Из-за очков мне чертовски, блядь, неудобно жить. Я как слепой, а это чертовски не круто.

Протерев морду рукавом, я надеваю очки обратно.

– Слышь, а у меня вообще были линзы?

– Конечно, у тебя закончились, что ли? – закручивая тушь, спрашивает Овечкина.

– Ага. Я не помню, какие там эти самые… ну, эти…

– Диоптрии? – подсказывает Лариса.

– Ага.

– Я подарю тебе новенькие, – улыбается Овечкина и прячет свои женские штучки в маленькую сумку. – Тебе какие? Однодневки, недельные, на месяц, постоянные? Ой, и кривизну напомни.

Я гляжу на неё молча и громко вздыхаю. Лариса закатывает глаза.

– Да поняла я. Сама вспомню.

– Выручаешь… сис.

Я иногда слышал в Муторае, что девчонки так общаются. Но Ларису, судя по всему, мой внезапный вкид очень смущает. Она склоняет голову набок и хмурится.

– Сис? – усмехается Овечкина.

– А чё, нет, что ли?

– Ты точно сошла с ума, – неожиданно начинает смеяться она, закинув руку мне на плечи.

Мы покидаем уборную и движемся по коридору.

По пути я внимательно разглядываю проносящихся мимо студентов и аудитории. Они неприлично здоровые, и студенты, и аудитории.

Когда Лариса наконец-то входит в одну из них, я следую за ней. Овечкина поднимается по лестнице и кидает свою сумочку на девятой трибуне. Я плюхаюсь рядом.

Люди начинают постепенно стягиваться. Все вокруг чё-то шумно обсуждают. Даже Лариса находит того, к кому сходу присаживается на уши. Лишь ко мне никто не подошёл за всё то время, что аудитория наполнялась людьми.

Как-то это уж слишком тоскливо. Неужели у Леры совсем нет здесь друзей, не считая Ларисы? Я не рвусь знакомиться со всеми подряд, мне с ними не по пути, но сам факт подбешивает… почему-то.

Хотя это всё вообще меня никак не касается. Я лишь временный гость в чужом теле.

Закинув ноги на стол, я сижу так весь перерыв, грозно зыркая на мельтешивших рядом пацанов и девчат. Пусть дальше сторонятся, раз такое дело.

Это меня никак не касается, и никогда не коснётся.

***

Пара прошла отлично. Я ничё не понял.

Но сразу после первой неистово хочется смыться. Наверное, как-то так и мыслит настоящий студент? По крайней мере из присутствующих моё желание отчалить никто не подхватывает. Даже Овечкина на моё предложение свалить покурить реагирует удивлённо. Разжёвывать ей суть вещей я не хочу, а потому смываюсь втихаря в одиночестве.

Оказавшись на улице, я блуждаю по жёлтой дороге в поисках курилки, но не нахожу такую. Именно поэтому по старинке прячусь за зданием. Сажусь на корточки и подкуриваю сигарету.

Блаженно вдыхая густой дым, я вдруг начинаю кашлять. Тяжело всё же будет привить Лере свою привычку. Да и стоит ли?

Я вдруг задумываюсь, пожёвывая фильтр.

Я не знаю, сколько мне ещё томиться в заключении этого слабого тела. Если я прокурю лёгкие Леры, то стану абсолютно беспомощным. А раз уж я в таком положении, мне следует заняться Лерой как следует. Начать хотя бы с парочки отжиманий, потом подключить упражнения на спину и плечи, руки, ноги. Надо бы составить план тренировок…

Затянувшись напоследок, я отшвыриваю сигу щелчком и отскакиваю от земли, вставая в планку. В таком положении я не смог повести и тридцати секунд. Силы начинают заканчиваться уже на пятнадцати, а остальные пятнадцать я стою чисто на силе воли.

Рухнув на землю, я переваливаюсь на спину и шумно вздыхаю. Да уж, этому телу необходим полный апгрейд. Как старому советскому авто.

Я сперва сажусь, а затем встаю под звук пиликающего телефона. Эту мелодию Леркиного звонка я пока помню.

– Алё, – приложив трубку к уху, я отвечаю на вызов Овечкиной.

– Ты где?! – весьма справедливо рявкает та. – Я тебя потеряла!

– Курил. Ща приду.

– Курил?.. Ладно, приходи в буфет! – быстро произносит Лариса и бросает трубку.

Очередная миссия невыполнима.

Стоя на пороге огромного здания, я неуверенно проникаю внутрь. Глядя по сторонам в потоке людей, я пытаюсь угадать, куда идти. Мне недостаёт роста, чтобы разглядеть таблички – их загораживают чужие бошки. Никогда не думал, что быть коротышкой так тяжело и утомительно.

Я быстро понимаю, что идея с гаданием беспонтовая, и торможу прохожего.

– Эй, – говорю, крепко вцепившись в чужой рукав. – Где столовка?

– Столовка?.. – удивляется парниша.

– Ага.

– Буфет там, – он тычет пальцем в левый коридор. – Поднимаешься по первой лестнице на второй этаж и сразу налево.

– Выручаешь, – я хлопаю его по плечу и двигаю нужным маршрутом туда, куда велела идти Лариса.

Чем дальше я отхожу от парадного входа, тем меньше давки. А на лестнице вообще не остаётся людей, так что на второй этаж я буквально взлетаю. Затем сворачиваю налево, а там и вывеска буфет приглашает меня окунуться в удивительный гастрономический мир.

Я так думаю, пока не сталкиваюсь с удручающей реальностью. Жрачка в Москве ничем не лучше жрачки в Муторае. За витриной те же блюда, которые можно обнаружить в нашей лучшей городской столовке.

– Будешь как обычно? – подкравшись со спины, спрашивает Лариса.

– А она обычно вообще ест? – к тонкому голосу Леркиной подружки подключается ещё один, только пацанский. Я оглядываюсь и быстро сканирую высоченного улыбчивого парнишу, что вскидывает ладонь. – Салют, – здоровается тот. – Как жизнь, Лер?

Я отворачиваюсь, полностью его проигнорировав, и вытаскиваю из-под раздвижной витрины тарелку с оливье. Так, думаю я, чтобы набрать массу, мне стоит жрать как не в себя. Предстоит хорошенько растянуть желудок. Лучше налегать на белок, но и о клетчатке забывать нельзя.

Несмотря на свою весёлую жизнь, разборки, распитие алкоголя в гаражах и изобилие других неполезных вещей, я несколько лет был спортиком. Как и любой спортик, я считал калории, нагружал себя тренями, пил добавки, протеин, кератин, глютамин и ещё дохуя всего. Потом мне, конечно, всё это надоело, и я забил. Но мои знания до сих пор со мной.

– Куриное бедро с гречей, – говорю поварихе, когда подходит моя очередь.

Краем глаза я замечаю ошеломлённое лицо Ларисы, но по-настоящему обращаю на неё своё внимание, только когда подхожу к кассе.

– Чё? – спрашиваю.

Лариса поджимает губы и тянется ко мне, коротко обнимая.

– Наконец-то моя девочка начала жить, – смахнув незримую слезу, Лариса подтаскивает собственный поднос с супом и чашкой чая. Следом за ней тащится этот тип, что продолжает лыбиться. Я позыркиваю на него, а затем наклоняюсь к Овечкиной, тыча в пацана пальцем.

– Это чё за чёрт? – спрашиваю.

– Ты что… – уже привычно реагирует она недоумением. – Это ж Вася.

– Чё за Вася? – не вкуриваю я.

– Ну, тот самый Вася, – тыча меня в бок, Лариса подёргивает бровями.

Я в душе не ебу, что за Вася, но продолжать расспрос не решаюсь. Лариса топчет ногой мой кроссовок, и чем дольше я тычу в Васю пальцем, тем сильнее она это делает.

В итоге я протягиваю руку и пожимаю удивлённому Васе ладонь. Говорю им обоим:

– Я займу стол. – А тётке на кассе сообщаю, кивнув на Овечкину: – Она заплатит.

Так и происходит.

Я накидываюсь на еду не дожидаясь своих спутников. Вообще-то, есть не очень хотелось, но кто Лерку спрашивает. Теперь её жизнью заведую я.

– Ты не обнаглела?! – взвизгивает Лариса, подходя к столику в компании Васи. – С тебя триста восемьдесят рублей, Лера!

Эта парочка садится напротив. Вася бессовестно посмеивается с беспомощного возмущения Овечкиной, а той с этого только лестно. Она продолжает возмущаться, даже когда начинает хлебать суп:

– Вообще наглость!

– Да не бомби ты зря, – отвечаю ей я, пережёвывая всё и сразу.

– Ладно, – неожиданно выдыхает Овечкина. – Просто ты меня удивила. Обычно ты почти не ешь, – она бросает на меня быстрый взгляд. – А в последние дни вообще не ешь. Я начала беспокоиться.

– Ты прям как мамка, – усмехаюсь я, и Лариса начинает бубнить вновь. Но теперь наконец-то включается Вася. Он жуёт булку и не сводит глаз с Овечкиной, глупо лыбясь. В какой-то момент та смущается.

– Что? – спрашивает она у него. – Думаешь, я не права?

– Да я ваще не думаю, – отвечает пацан. – Просто ты смешная.

– Мне оскорбиться или обрадоваться?

– Думай сама, – ухмыляется Вася и опять откусывает от булки внушительный кусок.

Но романтика и беззаботность за нашим столом задерживается ненадолго.

Сбоку вырастает уже знакомая шайка в коротких юбках. Я не сразу обращаю на них внимание, продолжая есть.

А вот Овечкина реагирует мгновенно:

– Что вам ещё надо?

– Да так, – отвечает одна из девиц. – Поглядеть на тебя, пигалицу, пришли.

– Нафига глаза накрасила? – хихикает Будилова. – Твои пуговички всё равно никто не оценит.

– Чего вы прикопались? – вмешивается Вася.

– Ой, ты вообще сиди молча, мальчик, – предупреждает всё та же Будилова. – Бери пример с Лерки.

– Лариса-крыса, – тихонько хохочет какая-то деваха из большой компании, и этот смех коротко подхватывают все остальные.

– Не крыса, – машет пальчиком Будилова. – Лошадь. И пахнет от неё, – и зажимает свой нос, – как от лошади, фу.

– Катитесь отсюда, – рявкает Вася, подскочив со своего места.

Стервы переглядываются и вместе со своими подносами неудовлетворённо удаляются к столу в другом конце столовки. Они подсаживаются к каким-то спортсменам, резко начиная проявлять доброжелательность и сверкать улыбками.

– Не обращай на них внимания, – говорит Вася, садясь обратно.

Лариса улыбается ему, но в этой улыбке совсем нет радости. Наши взгляды пересекаются, и я наконец-то замечаю в Овечкиной то, что мне так близко и знакомо.

Надежда на защиту отражается в глазах Лериной подруги. Я видел это. Я постоянно сталкивался с такими взглядами в Муторае.

Пережёвывая последнюю ложку гречки, я кидаю столовые приборы в тарелку и перевожу взгляд на стол с обидчиками Овечкиной.

– Они недостойны твоего внимания. – Пока Вася поддерживает её морально, я собираюсь вписаться за Ларису физически. Ведь она номинально оплатила мои услуги, когда купила мне жрачки.

Подхватив свой компот, я на ходу делаю несколько глотков, становясь всё ближе к нужному столу. До меня даже начинают доходить отголоски чужой болтовни, что быстро прерывается, когда я выплёскиваю остатки компота на чужой стол.

В этот раз бесшумно действовать у меня не выходит.

Я резко вбиваю подошву кроссовка в край чужого стола и отталкиваю его, из-за чего всё содержимое чужих тарелок оказывается перевёрнуто, разлито, выплеснуто на модные шмотки москвичей.

Полный хаос, посеянный мной.

Я ловлю на себе ошеломлённые взгляды. В столовке на секунду повисает гробовое молчание, и я пользуюсь моментом, кидая беглый взгляд на невозможно шокированную Ларису. Подмигиваю ей.

– Ты охуела?! – выкрикивает Будилова.

– Тебе конец, – обещает один из её парней.

Только тогда я понимаю, что пора давать по тапкам.

Я первый срываюсь с места, рванув в коридор. Мне кажется, что я слышу чужой топот за спиной, пока сбегаю по лестнице, перепрыгивая через перила на середине. Прохожие пугаются, некоторые даже кидаются в сторону в попытке слиться со стеной.

Я прикидываю свои возможности опиздюлиться. Вряд ли парни реально побьют девчонку, но от Москвы я пока не знаю, чего ожидать, а потому бегу по-настоящему.

Несмотря на отсутствие мышц в теле, бежать оказывается чертовски легко. Вероятно, это потому что Лера не курит. Плюс ещё одна причина не начинать.

Я заворачиваю за угол и мечусь взглядом между дверей. Делаю ещё несколько коротких шагов к одной из них, как вдруг чужая рука выныривает из-за первой дверцы, затягивая меня в тёмный кабинет.

В ноздри тут же забивается запах едкого одеколона. Я слышу, как бодро пробегают за дверью внатуре преследовавшие меня пацаны.

– Ты ведь не Лера, – и шёпот слышу сверху, рефлекторно задирая башку.

В чужих очках отражается Леркина размытая физиономия. За чужими окулярами блестят металлические серые глаза.

Положение кажется вполне сносным, пока чужая ладонь не прижимается к моей бочине.

– Кто ты? – снова задаёт вопрос надоедливый тип, которого я резко хватаю за запястье.

Ещё со времён армии я знаю несколько приёмов, которые можно применять на противниках, превосходящих тебя по силе и массе. До сих пор я считал эти приёмы бестолковыми, но в нынешних обстоятельствах…

Я дёргаюсь и задираю чужую руку вверх. Сразу после я резко кручусь вокруг своей оси, из-за чего чужая конечность загибается под давлением. Дальше я рывком вжимаю руку чувака в его же спину, а самого чувака толкаю в стену. Хер знает, чего от него ждать. Явно не добра.

– Кто, кто, – огрызаюсь у него за спиной. – Хуй в пальто, – и всё бы ничего… но плохое состояние Леры даёт о себе знать. У меня темнеет перед глазами.

Глава 4

Башка раскалывается, будто грецкий орех. И тошнит, аж желудок в узел сворачивается.

Я прихожу в себя, лёжа в комнате с белым потолком. А на нём трещина от одного угла к центру тянется. Это слегка раздражает, но не настолько, чтобы что-то с этим сделать.

Чужие голоса медленно просачиваются в мою сознанку. Как будто ложкой в ухе ковыряют. Противно пиздец. Хуже, чем глазеть на эту трещину.

Я медленно перевожу взгляд и сначала замечаю тётку в медсестринском халате по соседству, а уже после того самого очкарика. Наша разборка на паузе. Ничего страшного, думаю, позже ему наваляю.

– Слышишь меня? – спрашивает женщина.

– Слышу, – отвечаю я, пробуя приподняться.

– Чего такая молодая и в обмороки падаешь? – Она помогает мне принять вертикальное положение и сразу протягивает пластиковый стакан с шипящей жижей. – Пей давай аскорбинку.

– Нахуя? – потирая рожу, спрашиваю я.

Лицо медсестры неодобрительно вытягивается. Она хватает меня за ухо, как нашкодившего щенка, и слегка подёргивает то.

– Не матерись, а пей, – строго приказывает она и обращается уже к пацану, что сидит на соседней койке: – Жить будет. Сейчас я свяжусь с её родителями, может, заберут.

– Не стоит, Ольга Васильевна, – отвечает ей этот очкастый хмырь. – Я сопровожу её до дома.

– У тебя уже закончились пары, Пашенька?

– Я предупрежу преподавателя, – он даже улыбается, на что женщина радостно рукоплещет.

– Какой же ты джентльмен. Гордость родителей! – Напоследок она стреляет в меня глазами, после чего торопливо уходит.

Я остаюсь с неким Пашком наедине. Только шипение аскорбинки в стакане нарушает повисшую тишину.

Не то чтобы я чувствителен к испытаниям молчанием, но долго сидеть так и пялиться друг на друга мне надоедает очень быстро. Да и вид этого самодовольного индюка нехило подбешивает. Он ведётся себя как хозяин положения: ноги раскинуты, руки скрещены на груди, не моргает вообще. Хотя, конечно, чуть погодя он меняет позу и снимает с себя очки. Проводит рукой по голове, зачесав волосы, и откидывается назад, опёршись на руки. Что-то в нём меняется. Он больше не распыляет фальшивое добродушие, понимает… или догадывается, что на меня это не действует.

Его глаза целятся в меня, точно пули.

Этот тип опасен, нашёптывает подсознание. Но я Валерка Рыков, и я не боюсь каких-то додиков из Москвы.

– Я спрошу ещё раз, – он первый заводит разговор. – Кто ты?

Может быть, я бы тоже снял очки, чтобы выглядеть повнушительнее. Но у меня без вариантов. Поэтому я просто сбрасываю ноги с кровати и облокачиваюсь на свои колени, скрестив руки. Челюсть от напряжения ходит ходуном. Я не моргаю, пока прижигаю его взглядом.

– Знаешь, чё делают с любопытными людьми там, откуда я родом? – кивнув башкой, интересуюсь я. Но Павлик молчит, и я продолжаю: – Учат помалкивать.

– Это как? – Павлик неожиданно повторяет за мной и садится точно так же.

– Хочешь узнать? – Я чувствую, как злость подступает к моему горлу. Ещё чуть-чуть, и я реально сорвусь.

– У тебя, – шепчет Павлик, – кишка тонка. – И мне срывает крышу.

Я взглядом замечаю стоящую на тумбе рядом вазу. Схватив её, я дёргаюсь вперёд с занесённой рукой. Целюсь ублюдку в голову. Всё происходит буквально за считанные секунды. Я, ваза, голова Павлика. Повторим ещё раз – ваза, голова Павлика и я. Маршрут построен, но есть проблемы с геолокацией.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.