Александр Крупцов
Зигзаги судеб и времён (из записок старого опера)

Наша жизнь очень зависит от случайных встреч, зигзагов судьбы и неожиданных разветвлений пути. Совпадения, эти маленькие чудеса, не что иное, как намёки: у Вселенной такие планы относительно вас, о которых вы и помыслить не можете. Стечения обстоятельств легче заметить по прошествии времени. Однако тот, кто умеет видеть их в настоящем, находится в более выгодном положении. У такого человека больше шансов воспользоваться новыми возможностями. Кроме того, осознание преобразовывается в энергию. Чем внимательнее вы к совпадениям, тем чаще они случаются, а значит, тем шире ваш доступ к посланиям – подсказкам о предназначенном вам пути и направлении.

Дипак Чопра, американский врач и писатель индийского происхождения

www.superizdatelstvo.ru

© Александр Крупцов, 2023

© СУПЕР Издательство, 2023

Предисловие

В мае 2021 года была издана моя первая книга «Мой друг МПС и все, все, все… (из записок старого опера)». В ходе общения с многочисленными читателями и их пожеланиями я принял решение продолжить эту серию следующей книгой «Зигзаги судеб и времён (из записок старого опера)». Эта книга состоит из двух частей: первая часть – «Дед Воробей и постные казаки», а вторая часть – «Зигзаги судеб и времён».

События, описанные автором в первой части, изложены со слов их участника – столетнего казака Тихона Гудожникова по кличке Воробей, или, как его называли в станице, просто – дед Воробей. Своё повествование он и другие персонажи первой части книги вели на настоящем гутаре (говоре) казаков, который значительно отличается от современного русского языка. Необходимо отметить тот факт, что так разговаривали – а в некоторых местах России разговаривают и поныне – донские, терские казаки, а также с небольшими вариациями казаки Горькой линии (бывшего южного, азиатского форпоста Российской империи).

Развитие истории, рассказанной дедом Воробьём, охватывает период времени с семидесятых годов девятнадцатого века до двадцатых годов двадцатого столетия. В этот отрезок времени вошли Первая мировая война, революция и Гражданская война, участником и свидетелем которых был главный персонаж первой части книги. Несмотря на свой довольно преклонный возраст, он не растерял ясности ума, житейской мудрости и чувства юмора. В деталях им был рассказан автору случай похищения Дарии, дочери черкесского князя Султанбека, будущей прапрабабушки автора, её крещения и наречения именем – Дарья. Дед Воробей поведал автору и историю, случившуюся в начале 1921 года, когда его внучатые племянники – казаки 6-ой сотни – привезли в станицу кассу полка, спрятанную затем по указанию командира 1-го Сибирского линейного казачьего конного полка имени атамана Ермака Тимофеева. Продолжение этой истории случилось через много лет. Автор являлся участником событий и приключений, связанных с обнаружением полковой кассы.

Казалось бы, что может объединять события, которые разделены огромным временным промежутком? Но, как утверждают учёные мужи и философы, время никогда не движется по прямой. Оно стремится вперёд то по спирали, то зигзагами, непостижимое своей таинственностью и неповторимостью. Но, что поразительно, многие события, свершившиеся много-много лет назад, вдруг находят в современности своё продолжение. Вот так в восьмидесятых годах двадцатого столетия нашла своё завершение и история со спрятанным кладом – полковой кассой – при непосредственном участии автора, потомка казаков. Она изложена им в первой главе второй части «Сундук Пандоры».

Необходимо отметить, что в описанных событиях трагические эпизоды переплетаются с юмором – всё так, как в нашей жизни. Замечательно короткое высказывание по этому поводу немецкого писателя-фантаста Герхарда Бранстнера: «Трагичное без юмора – лишь печальное».

Содержание второй части книги является творчеством автора, который после окончания юридического института служил следователем, а потом много лет руководил оперативными подразделениями уголовного розыска. Нужно ли объяснять специфику этой трудной, но вместе с тем интересной и нужной работы. Таким образом, персонажи книги и описанные в ней события являются не выдуманными, а взятыми из конкретных эпизодов, происшедших во время службы автора в следственном подразделении и в уголовном розыске.

В главе «Дебют» автор описал события, связанные с расследованием его первого уголовного дела. В этой главе отражены не столько преступные деяния, сколько по большей части различные характеры персонажей, их взаимоотношения. Автор стремится описать людей, с которыми ему приходилось встречаться, пусть даже на короткий промежуток времени. Вне зависимости от национальности, вероисповедания и возраста, описаны их доброта, приветливость, радушие и гостеприимство. Эти черты объединяли и русского деда Матвея, и казахскую семью Кудабергена-аги, и водителя-милиционера Азата. Поразительно схожи своим внутренним духовным содержанием эти персонажи с образами героев первой части книги «Дед Воробей и постные казаки».

Автор надеется, что книга доставит удовольствие читателям и откроет для них ещё одну сторону нашей многогранной жизни.

Часть I
Дед Воробей и постные казаки

Глава 1
По ту сторону жизни…

Обычным ранним осенним утром я приехал на службу. Единственное, что было необычно – это резкая головная боль. Вообще-то я избегал приёма лекарств и все редкие недоразумения со здоровьем решал домашними средствами. Чтобы убрать эти неприятные ощущения, я всё-таки решил взять таблетку анальгина в аптечке у дежурного.

После выпитой пилюли я принялся за рутинную часть утренней работы. Через пятнадцать минут почувствовал, что мне стало труднее дышать, появилась обволакивающая боль в горле, которая с каждой секундой усиливалась. Я задыхался. Перед глазами мелькали какие-то круги и роились «мошки», а потом всё стало постепенно темнеть, в голове зазвенело множество колокольчиков. Из-под ног «уходил» пол, и я рухнул, словно сноп, подкошенный неведомой силой.

В голове пронеслись мысли:

– Неужели это – всё? Не хочу!..

Вдруг наступила кромешная темнота, звуки в моей голове раздавались всё глуше и глуше, а затем вовсе затихли. Меня охватили неописуемое блаженство и умиротворённость.

Неожиданно я с удивлением увидел, как бы со стороны, выходившего из белого густого тумана своего давно умершего отца, возвращавшегося с работы, и себя, трёхлетнего мальчишку, бегущего ему навстречу. Я спотыкаюсь, но меня подхватывают его сильные руки. Отец подбрасывает меня вверх. У меня перехватывает дыхание, я пытаюсь громко кричать от страха и восторга, но почему-то этого мне сделать не удаётся и своего крика я не слышу.

Обрывки фантомных эпизодов моей жизни, словно главы книги, с невероятной скоростью проносились перед моими глазами, вернее в голове, так как глаза были уже закрыты и связь с внешним миром оборвалась. Мои воспоминания и образы менялись с необычайной быстротой.

Глава 2
Дед Воробей

Очередным летом я после поступления в институт поехал на попутной автомашине в деревню к бабушке Екатерине.

Автомашина тряско двигалась по пыльной степной дороге и порой ветерок, словно срезанный грузовиком с поворота, доносил далёкий сладковатый запах прокалённого жарким казахстанским солнцем навоза. И всё это сладко и грустно напоминало моё детство, станицу, родину. Не доезжая до деревни, я, попрощавшись и поблагодарив водителя, пошёл пешком. Дорога проходила степью. Неотрывно вглядываясь в её просторы, я жадно вдыхал пряный аромат степного воздуха, напитанного запахами разнотравья, вслушивался в звуки огромного пространства полей, низин, редких невысоких деревьев. Со счастливым, радостным чувством я внимал шорохам трав, крикам птиц, свисту сусликов, полевых мышей, тушканчиков и стрекотанию кузнечиков. От этих звуков на сердце появлялась лёгкость и умиротворённость.

Родная моя степь-матушка, без конца и края! Она жила своим размеренным существованием, периодически прерываемым копытным топотом, поднимающимися столбами пыли, ржанием лошадей Чингиз-хана, набегами древних тюркских кочевых племён, казанского хана Чагатая, эмира Казгана. По этим степным просторам медленно проходили караваны навьюченных верблюдов и лошадей Великого шёлкового пути.

Революция и Гражданская война не обошли её стороной. Но всё это временное и наносное она сбросила с себя, продолжая жить в своей первозданной красоте – цветении тамариска, ароматного лимонного котовника, бабки[1], типчака, карагача[2]. У местных жителей степи существует множество преданий и поверий, которые передаются об этом удивительном дереве из поколения в поколение. Одно из них гласит, что в ветвях карагача нашла приют нечистая сила и если человек будет носить с собой кусочек такой древесины, то нечистая сила его не тронет, принимая за своего.

И вот проходит ещё немного времени и уже в очередной раз вызревает ковыль и вновь степь покрывается волнующимся ковыльным серебряным одеялом. Оно неотразимо слепяще сияет в лучах солнца. Жаркий летний ветер упруго приминает ковыль, наплывая ворошит, бугрит, гонит то к югу, то к востоку сизо-белёсые волны, и степь превращается в сказочные бесконечные морские просторы.

Отцвело разнотравье со своим незабываемым пряным запахом. Кое-где отправляются в свой далёкий путь так называемые в народе перекати-поле – кермеки и катраны, сорвавшиеся с высохших стеблей. Терпкий воздух становится густым. Ветер, насыщенный запахами трав ковыля, тамариска, подмаренника, типчака, сливающихся в один степной неповторимый аромат, становится сухим. Приникла к земле выгоревшая, но не утратившая свой неповторимый горьковатый аромат, полынь.

Почему так сильна над нами власть запахов? Почему только одно воспоминание не может с такой силой всколыхнуть в душе пережитое, как знакомые с раннего детства ароматы? Может быть дело в их неповторимости? Ведь запахи нельзя вспомнить отдельно от каких-либо событий, связанных с ними. А с их восприятием мгновенно из закромов памяти появляются образы и события, связанные с этими запахами. Вот и сейчас, идя по пыльной дороге и вдыхая полной грудью запах степи, я мысленно перенёсся в своё босоногое детство, когда с такими же мальчишками носился, словно дикий сайгак, по бескрайним просторам.

Степная чёрная, жирная земля, пропитанная горечью всесильной полыни, тоскует о прохладе. Всюду зной, духота, мглистое марево. На выцветшей голубизне неба – нещадно палящий диск солнца, бестучье да тёмное полудужье распростёртых крыльев коршуна, плывущего, кренясь, в голубом небе и выискивающего свою добычу, а его огромная тень медленно, неслышно скользит по траве. Рыжие суслики – добыча коршуна – свистят истошно и хрипло, готовые в любой момент нырнуть в свои норы.

На сухих сурчинах[3] дремлют жирные байбаки[4], а их тёмно-коричневая шёрстка отливает блеском в лучах яркого солнца. Трусливые сурки, похожие на маленьких, толстеньких, щекастых гномиков, сидят у своих сурчин и, в случае появления опасности, с удивительной ловкостью и скоростью ныряют в норы. Но сильное любопытство перебарывает чувство страха и заставляет зверьков вылезать из нор и смотреть в степную даль на возню своих соплеменников, на яркое солнце.

Жаворонок и теркуша[5], зависая над степью, поют ей свои бесконечные звонкие песни. Слабые порывы низового жаркого ветерка подняли в небо испуганного стрепета. Где-то далеко слышен клёкот кобчика[6].

А вся Великая степь горяча, и всё окружающее – прозрачно и недвижимо. Лето лениво и плавно идёт на излёт.

Несмотря на зной и усталость от долгой пешей дороги, меня не покидало чувство радости от предстоящей встречи с бабушкой и друзьями детства. После раннего ухода в иной мир моей родной бабушки Марии родная сестра моего деда, бабушка Екатерина, заменила её. Всё моё детство и юность проходили под её опекой. Душевное тепло её, словно крыло большой доброй птицы, заслоняло от всех невзгод, оберегая меня от проблем и неприятностей.

И вот, когда огромное красное солнце плавно скатывалось за горизонт, я подошёл к станице.

На невысокой безымянной сопке Кокчетавской возвышенности, северной части Казахского мелкосопочника, неподалёку от лесного массива распласталась станица домами-куренями, дворами-базами, амбарами, церковкой Покрова Пресвятой Богородицы, колокольней и садами, у основания которой лениво несёт свои холодные воды река Бабык. От станицы к берегу реки спускаются многочисленные огороды, на которых выращивается капуста огромных размеров. Эти огороды станичники называют капустниками.

Ещё недавно она была Нижнебурлукской казачьей станицей, образованной в 1824 году по велению императора Александра I и являвшейся впоследствии одним из передовых форпостов российских южных рубежей. При её образовании было переселено двадцать семь семей донских и терских казаков, которые и основали донской конец станицы. Большую часть жителей составляли семьи казаков шестой сотни 1-го Сибирского линейного казачьего конного полка.

Революция и Гражданская война поставили крест на казачестве и существовании станиц. Впоследствии большая часть казаков покинула родину, некоторые уехали в Маньчжурию, Турцию и другие заморские страны, где и сгинули безвозвратно. Советская власть активно проводила политику так называемого расказачивания. На очередном заседании Оргбюро ЦК РКП(б) был принят текст секретного циркулярного письма, провозглашавшего «единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путём поголовного их истребления». Подчёркивая, что «никакие компромиссы, никакая половинчатость пути недопустимы», циркуляр предписывал провести «беспощадный массовый террор» как против богатых казаков, «истребив их поголовно», так и «по отношению ко всем вообще казакам, принимавших какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью». Оргбюро ЦК РКП(б) предписывало Наркомату земледелия «в спешном порядке» разработать практические меры по массовому переселению «пришлой бедноты» на казачьи земли. Фактически так начиналось уничтожение казачества.

Постепенно казачья станица заселялась переселенцами из Украины, Белоруссии, Мордовии, Поволжья. Колоритнейшая смесь национальных культур привела к появлению уникальной человеческой атмосферы, вкусной и разнообразной кухни. Образовывались семьи, где смешивалась кровь различных по своей национальности народов. Зарождался совершенно особый разговорный язык, состоявший из русских, украинских, белорусских, польских слов – этакой межнациональной «окрошки», в которую ссыпали помаленьку всё «вкусное», что было под рукой. Здесь некоторые бабушки разговаривали с внуками порой на разных языках, но отлично понимали друг друга. Но бывшие станичники сохранили свой язык, традиции и быт. Эти языковые уникальные образования были самобытны и понятны местным деревенским жителям, но были неудобны при общении в районном или областном центре – мало было тех, кто мог понять бывших станичников.

* * *

Подходя к базу, я увидел бабушку Екатерину, которая стояла у ворот и ладонью правой руки, прислонённой ко лбу, прикрывая, словно козырьком, глаза, вглядывалась на дорогу. Она кинулась ко мне и со слезами на глазах обняла, что-то ласково шепча. К великому огорчению бабушки, у меня не было сил вечерять[7]. Изрядно уставший от долгой пешей дороги, я лёг на приготовленную мне кровать. Настенные часы, их называли просто «ходики», ритмично отстукивали: спать – тик-так, спать – тик-так, спать. Под тиканье «ходиков» я тут же провалился в глубокий сон.

Рано утром бабушка Екатерина разбудила меня и, как бывало в далёком детстве, подала большую кружку с тёплым парным молоком. «Ходики» так же тихо отстукивали, но теперь другое: вставай – тик-так, вставай – тик-так, вставай. Горницу уже заливало яркое утреннее солнце. День обещал быть жарким. Сон как рукой сняло. Бабушка возилась у печи – готовила завтрак. Русская печь – это песня мудрости наших умелых и мастеровых предков, которые смогли, выражаясь современным языком, придумать и сконструировать это чудо. Печь топилась дровами, торфом, соломой, кизяком[8]. Она служила для приготовления разнообразной пищи, отопления дома, мытья, лечения – да разве перечислишь все функции, которые выполнялись ею в станичных куренях казаков, деревенских избах крестьян, да и домах городского люда.

С раннего детства я любил, как и все дети, спать на полатях[9], представлявших собой дощатый настил под потолком и являвшихся продолжением печной лежанки между стеной куреня[10]и русской печью. Выражаясь современным языком, это были антресоли. Зимой, когда я простужался, бабушка с ворчанием отправляла меня на горячую лежанку печи, где кисловато пахло расстеленными там овчинными тулупами, валенками, сушёными лечебными травами.

Весь день прошёл в домашних хлопотах. Только после вечерней дойки коров бабушка смогла спокойно посидеть со мной и поговорить.

Утром следующего дня в дверь куреня кто-то постучал и раздался скрипучий старческий голос:

– Дозвольте взайтить?

Бабушка, улыбаясь, сказала мне:

– Дед Воробей в гости пришёл.

И ответила:

– Да уж входи!

Дверь открылась. На пороге стоял дед Воробей, проживавший по соседству.

Зайдя в горницу бабушки, он поприветствовал нас:

– Здорова живёте!

Она кивнула ему и ответила:

– Спаси Христос!

Гость снял с головы неизменную казацкую папаху с синим верхом и красными полосками крест-накрест, с трудом поклонился, опёршись на свою деревянную сучковатую, отполированную десятилетиями клюку, пригладил трясущейся ладонью седую плешивую голову и, перекрестившись на образа в «красном» углу куреня, кряхтя сел на приступок[11] у русской печи. Я давненько его не видел и заметил, что мослаковатый[12] дед ещё больше согнулся, чаще сухо кашлял и при этом так же, как и в далёком моём детстве, витиевато ругался:

– Растудыт твою карусель, эту сухотку!

Его большущая борода ещё сильнее пожелтела, а мха на его высохшем лице стало больше. Одет он был по-прежнему, несмотря на жару, в тёплую душегрейку, синие, выцветшие от времени и штопаные во многих местах казацкие шаровары с широкими, поблёкшими красными лампасами. Обвисшие по-старчески шаровары были заправлены в вязаные шерстяные чулки. Ноги были обуты в изрядно стоптанные кожаные чирики[13].

Прищурив свои подслеповатые глаза под густым волосяным мхом, дед обратился ко мне с вопросом:

– Ну што, куга[14] зелёная, приехал опять безобразничать и забижать стариков?

Я понял, что дед имел ввиду наши детские проказы, когда в далёком детстве летом родители отправляли меня в «командировку» к бабушке Екатерине.

* * *

По соседству с домом бабушки жила семья потомственных казаков. Самым старым был дед Воробей – так его все звали. Он сам был маленького росточка, а большая бело-жёлтая борода свисала на его грудь. На скулах деда Воробья рос мох, по крайней мере мне так казалось. На голове у него красовалась папаха-кубанка. Даже в самый сильный зной он надевал тёплую меховую тужурку-безрукавку, а обувался в короткие полуваленки. Целыми днями дед Воробей сидел на завалинке со своим псом по кличке Кабысдох, таким же древним, как и хозяин. Шерсть у Кабысдоха была седая, а на морде красовались большие бакенбарды, от чего он был чем-то похож на старого камердинера. Дед Воробей курил цигарку-самокрутку, которую называл «козьей ножкой», часто хрипло кашлял от крепкого самосада, при этом приговаривая:

– Вот, язви тебя, прищипилась злая сухотка ко мне! – и с прищуром из-под густых и лохматых бровей поглядывал на нас, играющих в асычки[15]. Мы, удивлённые необычной для летнего времени одеждой деда, отбежав на всякий случай подальше, дразнили его:

– Дед, дед Воробей убегал от гусей, плюхнулся в корыто, задница открыта. Гуси всё гогочут, клюнуть деда хочут!

Старый казак незлобно ворчал на нас:

– Вот я вас сейчас, анчихристы… – при этом он постукивал своей деревянной клюкой о землю, а его верный пёс, тяжело подняв морду, хрипло несколько раз тявкал для порядка. Но это было так потешно, что нас, шалопаев, только веселило.

Как-то во время «перемирия» в один из жарких дней дед Воробей пригласил нашу компанию к себе на завалинку. Он стал рассказывать о событиях, происходивших давным-давно в станице. Но нам тогда это было неинтересно. Нас почему-то интересовал только один вопрос: отчего это жарким летним днём дед Воробей так тепло одет?

Он же, несколько задумавшись, отвечая на этот наш глупый вопрос, сказал:

– Э-эх, пострелята, вырастете большими, состаритесь – вот тоды и узнаете, почему я тепло одеваюсь в жаркие летние денёчки.

* * *

Но я не успел ответить деду, как бабушка Екатерина вступилась за меня:

– Ты чего это, базыга[16], глупости гутаришь[17]? Брехаешь по-напраслину[18]! Кого он забижал? Дюже прокудный[19] ты, дедуня, какой-то стал.

Дед с неожиданной живостью пристукнул своей клюкой об пол и хотел было что-то ответить, но вдруг хрипло закашлялся, после чего лукаво продолжил:

– Ты, Лександра, варнак[20] растакой, разве со своими друзьяками не дразнил старика? Помнишь про меня и гусей ажник цельный роман сочинили? А?

Затем, обращаясь к бабушке, закончил:

– А ты, молодка, зась[21]! Встреваешь не знамши!

Мне было смешно от того, что дед Воробей называл мою шестидесятипятилетнюю бабушку молодкой, и я спросил его:

– Дедуня, а сколько же тебе лет?

Он, выждав небольшую паузу, поёрзал на скамейке, почесал плешь на затылке и, наклоня голову, приставив ладонь к уху, спросил:

– Ась?

Я повторил свой вопрос, после чего он задумчиво ответил:

– Помню, ажник, как бабка твоя Катерина родилась. В первую ампиристическую войну я был вахмистром[22] и стукнуло мене тогда за тридцать годков. Лихой я был казак и германский палаш[23] своей головой испробывал, и пуля австриякская сбивала меня с мого Воронка, растудыт твою карусель! А мой Воронок справный был конь – трёхвершковый[24] донец-красавец. Сколько раз он меня от смертушки уносил, а вот его самого осколок гранаты скосил напрочь. А знашь, какая молитва у нас казаков перед боем была главная? Помилуй, Господи Иисусе Христе, коня и меня!

Я с восхищением вопросительно поглядел на бабушку, которая засмеялась и, поняв меня без слов, сообщила:

– Этому старому пеньку ветхому годами уже под сто лет.

Дед заворчал:

– Чивойта? Цыц та! Мине, Катерина, как-то срамно слушать твои оскорбления по моему адресу.

Немного помолчал и задумчиво продолжил:

– Хотя, как не погляди, я кубыть[25] действительно старый. Тятьку твоего, Катерина, Федосея помню, как он ешо вовзять[26]зелёный без порток бегал под стол. Да-а-а.

Немного помолчал, вытащил из кармана шаровар кисет, насыпал немного самосада на обрывок газетного листа, скрутил «козью ножку» и обратился к бабушке:

– Катерина, чадушка[27] моя, дай-ка старику серники[28].

Бабушка заворчала:

– Нечего тут дым разводить, и без того вон как от печи пышет.

Дед Воробей, что-то невнятно проворчал в свою всклокоченную бороду, спрятал забитую самосадом цигарку в карман шаровар и обратился ко мне:

– Лександра, приходи ноня[29] к нам вечерять, порадуй старика.

Он ещё немного посидел, а затем, кряхтя и подкашливая, встал, вновь повернулся на образа, перекрестился, нахлобучил свою папаху на голову и, медленно выходя из куреня, попрощался:

– Бывайтя с Богом!

Бабушка выглянула в окно и сказала:

– Ишь, почекилял,[30] старый, кудай-то. – И продолжила возиться у печи.

Она ухватом-рогачём[31] засунула чугунок с пшённой кашей в хайло[32] предварительно жарко протопленной русской печи, прикрыла его металлической заслонкой. Затем поставила ухват, кочергу для разгребания, ворошения углей и чаплю[33] в угол у печи. Устало опустилась на припечье[34] и уголком передника вытерла мокрое от пота худощавое смуглое лицо. Затем она, поправив сползший на голове платок, опустила на колени свои узловатые, натруженные загорелые руки с выпирающими венами. Я присел рядом с ней, немного помолчал, а потом спросил:

– Бабуля, я слышал, что дед Воробей – наш родственник. Кем он нам доводится?

То, что я услышал, меня поразило. Бабушка Екатерина улыбнулась и, обняв меня за плечи, сказала:

– Внучек, дед-то Тихон Воробей был двоюродным братом моего деда Ивана. Погутарь[35] с ним – он много тебе поведает о наших дедах. Прозвишша их были – постные казаки.

Я же продолжал:

– Почему их называли постными казаками?

– А ты, милок, вот вечер и поспрашай деда.

Она медленно встала с припечья и, подойдя к большому старинному кованому сундуку, стоявшему в дальнем углу горницы, вытащив из него солдатскую гимнастёрку и казацкую фуражку с красным околышем, подала их мне со словами:

– Пойдёшь к деду вечерять, подари ему гимнастёрку и фуражку. Гимнастёрку мне за крынку молока отдал солдат, приезжавший как-то к нам на уборку. Я её перешила на тебя, но тапереча она тебе будет мала, а вот деду – в самый раз. А фуражка осталась от моего Романа, царство ему небесное.

Бабушка перекрестилась на образа и всплакнула от нахлынувших на неё воспоминаний о прошлой жизни.

В июле сорок первого ушёл её муж Роман Иванович на фронт, в ноябре был тяжело ранен, лечился в госпитале города Уфа, а потом в начале декабря, не долечившись до полного выздоровления, уехал в свою часть и вскоре под Москвой нашёл свою смертушку, как и многие мужчины станицы. И осталась от него только одна строка в записи потерь полка: «Красноармеец призван 07.1941 г.; 11.1941 г. находился в госпитале г. Уфа; 12.1941 г. погиб», да пожелтевший листок-извещение, в котором было написано: «Ваш муж рядовой Курышкин Роман Иванович, уроженец ст. Нижнебурлукской, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит. Похоронен в братской могиле. Командир части… начальник штаба…». Да осталась ещё о нём память у его жены Екатерины Федосеевны в малых детях. И ещё долго по ночам выла она, молодая тридцатидвухлетняя, о потере любимого, кормильца семьи. Ещё долго она будет кропить горючими слезами ночную подругу подушку. Сколько же ещё будет она, простоволосая, выбегать на дорогу в станицу и глядеть вдаль из-под натруженных ладоней! Не дождаться милого, родного мужа. Сколько будет она голосить в дни годовщин и поминок! Не донесёт её плач казахстанский сухой степной ветер до осевшего холмика безвестной могилы в Подмосковье, до родного сердцу Романа Ивановича.

Травой зарастает могила, давностью зарастает безмерная боль на сердце Екатерины Федосеевны. Не будет у неё мужа, у малых детишек – отца, никто не приласкает ни её, ни сироток. Никто не избавит её от непосильной работы, никто не прижмёт к груди рано поседевшую голову ночью, когда падала она в кровать, раздавленная усталостью. Ведь бабам приходилось самим впрягаться в безмерно тяжёлый плуг вместо трактора и быков и тащить, тащить его по колхозному полю. Всё было отдано ради победы над врагом. Всю тяжесть фронтового тыла и восстановления послевоенного хозяйства приняли на себя эти худые, хрупкие женские плечи.

Часто по всей станице, после посещения почтальоном Машуней Мориной домов солдаток, раздавались вопли голосивших, вмиг овдовевших женщин, получивших пожелтевшие треуголки похоронок с фронта, да рёв осиротевших ребятишек, потерявших на далёких полях фронтов своих отцов, кормильцев. Когда Машуня вынуждена была приносить в семью очередную похоронку, она стучала в дверь и, положив у порога скорбное казённое письмо, с плачем быстро убегала прочь. Но все равно её догоняли плач и стенания несчастных.

Вот тогда бабушка, не стесняясь своих малолетних Марусю, Шурку и Ванюшку, громко ругала Гитлера:

– Да чтоб тебя язвило, анчихрист треклятый! Да отсохнут груди волчицы, вскормившей тебя, изверг, варнак нечеловечий! Да будут прокляты до седьмого колена твои потомки!

А девятилетняя Маруся, пятилетний Шурка и трёхлетний Ванюшка держались ручонками за подол платья матери и, не понимая её слов, подняв головы, смотрели на её почему-то злое, чужое лицо и громко ревели от страха.

А потом с деревенскими бабами они шли в дом, который накрыла безмерная беда, и, как могли, утешали несчастных. Всё в станице было общее – и жизнь, и тяжеленный труд, и горе!

Глава 3
В гостях

Вечером этого же дня я, захватив гимнастёрку, казацкую фуражку и купленные в магазине сельпо халву, чай и баранки, пошёл к деду Воробью.

Огромное краснобокое солнце уже уходило на покой за горизонт, за высокие сосны соснового бора и сопок. В воздухе ещё стояло марево от изнуряющей жары. По пыльной улице станицы конные пастухи гнали стадо коров. Поднятая густая пыль тягучей весью встала над базами. Рёв коров, окружённых тучами мошкары, комаров и слепней, звон болтунов[36] на их шеях, матерные крики пастухов перемешивались с резким щёлканьем кнутов, с криками хозяек, встречающих свою скотину, хриплым прерывистым лаем кобелей. Босоногая детвора, разгоняя кур и ковыляющих вразвалку уток, бежала с прутиками сухого краснотала[37] вдоль медленно двигающегося стада – для них это было очередное увлекательное событие в однообразной сельской жизни. На завалинках[38] у своих куреней[39] сидели старики, спокойно смотревшие на всю эту сельскую вакханалию, повторяющуюся изо дня в день, из года в год.

Под этот гомон я вошёл на баз[40] деда Воробья. У ворот увидал женщину лет пятидесяти – внучку деда, Лизавету, встречавшую свою корову Жданку. Лизавета поздоровалась со мной:

– Здарова бывал! Лександра, заходь в курень, зарас калгатня[41] закончится, и я поспею.

Лизавета была высокого роста, худощавая, сутуловатая. На ней был старенький выцветший балахон[42], латаный передник. На голове красовалась зануздалка[43] – платок, закрывавший большую часть смуглого лица, оставляя открытыми лишь глаза. Ноги обуты в старенькие, изрядно поношенные калоши. Поднявшись по скрипучим ступеням древнего крыльца с перилами, я открыл дверь. Войдя в горницу, увидел сидевшего на лавке у стола в исподнем деда Воробья. Я, подражая ему, поздоровался:

– Здорова живёте!

Обрадованный моим приходом, дед ответил:

– Слава Богу! Заходь, Лександра.

Вытащив из пакета гимнастёрку и фуражку, я подал их деду:

– Прими, дедуня, подарочек, носи на здоровье!

Дед дрожащими руками взял вещи у меня и, прослезившись, вытирая утиркой глаза, воскликнул прерывистым скрипучим голосом:

– Ай да Лександра! Дюже порадовал старика! На за ради[44]! А мои-то гимнастёрочка и фуражка давно уж заветшали. Тапереча я могу и на гульбища к девкам ходить. Энтать дюже стаёть, ай не[45]?

При этом он хитровато подмигнул мне.

Я сел рядом с ним на лавку, и мы разговорились о погоде, о последних станичных новостях. Вспомнив о Кабысдохе – собаке деда, спросил:

– Что-то не видно, дедуня, Вашего Кабысдоха.

Дед Воробей хлюпнул носом, прослезился и с горечью сообщил:

– Совсем ветхий годами стал[46] быть мой друзьяк, да и околел опосля. Ужо мене дюже жалковато его.

Он взял обрывок газетного листка, лежащий на столе, насыпал в него из тряпочного кисета самосад, скрутил «козью ножку», дрожащими руками чиркнул спичкой о коробок, закурил, жадно затягиваясь. Долгое время молчал, вспоминая что-то, а потом, вытерев слёзы утиркой, продолжил:

– От смертушки спас деда мой друзьяк. Было это давненько, ешо помоложе я был. По зиме поехал на нашем маштаке[47] в бор за ветьем[48]. Так вот, собираю ветье в сани, а Кабысдох тилипается[49] вокруг меня. Тут маштак захрипел и стал прясть ушами, да и Кабысдох штой-то почуял, зарычал. Маштак от страха завилюжил[50], попятился, а сани-то зацепились за пень, перевернулись и грядкой[51] придавили мне ноги. Я – глядь в сторону буерака[52]. Тю! А тамаки махиннай[53] матёрый бирюк[54] стоить и своими жёлтыми бельтюками смотрить на меня. Всё нутро у меня дюже захолонуло[55]! И думка мене пришла, што это карачун[56] мой стоить, враз[57]он меня, варнак серый, съист! Ружжа-то у меня не было с собой. А мой друзьяк не испужался. Да-а-а. Он в одночас[58] кинулся на бирюка. Схватились они кублом, но мой Кабысдох успел зараз за горло бирюку прищипиться клыками, и сам кубыть[59] пострадал, но серого отогнал! Да-а-а.

Вскоре в горницу вошла Лизавета с цыбаркой[60] парного молока и, обращаясь ко мне, предложила:

– Лександра, отведай парного молочка.

Дед Воробей обратился к ней:

– Лизавета, чадонюшка, заберечь[61] гостя. Глянь, какой он подарок деду сделал. Вот я и гутарю, што тапереча в новой справе[62] зараз пойду на игришша[63].

Он надел гимнастёрку, нахлобучил на голову фуражку и, стоя перед зеркалом в тяжёлой деревянной оправе, висевшим над столом, цокая языком, с явным удовольствием любовался собой. Это зеркало по периметру было всё облеплено пожелтевшими фотографиями каких-то незнакомых мне дедов в казачьей форме и с шашками, женщин различного возраста. Оно выглядело своеобразным окном в прошлое.

И тут я увидел на левой штанине шаровар деда надорванный клок ткани. Не удержавшись, шутливо спросил:

– Дедуня, это где же Вы шаровары разорвали, небось к девкам через плетень лазили?

Дед, оторвавшись от зеркала, гневно спросил меня:

– Лександра, вот ты скажи, наприклад[64], мене, какое такое право имеет Гитлер, анчибел[65] треклятый, забижать старика?

Я удивлённо посмотрел на деда, потом на Лизавету. Она улыбнулась и, махнув рукой, сказала:

– Да Гитлер – это цап[66] Найдёновых. Забижает стариков и ребятишек малых. Анадысь[67] на деда нашего кинулся, чуть до смерти не забрухал[68].

Дед Воробей, воодушевившись, продолжил:

– Третьего дня заранкой я почекилял[69] погутарить к своему друзьяку деду Федоту. Порешали мы с ним готовить собе домовины[70] – ужо пора в дальний поход сбираться. Так вот, иду я напрямки по мостку через буеракский ручей[71]. Ентот мосток такой узкий, што по нему пройдёть тока один человек. Да-а-а.

Дед замолчал, обдумывая дальнейший ход своих мыслей. Затем он, посасывая уже потухшую «козью ножку», продолжил:

– Так вот, тока я вступил на мосток, сустрел[72] Гитлера. Он, варнак такой, морду свою рогатую и бородатую наклонил и вприщур на мене смотрить хитрюшшими бельтюками. Лександра, вот почему у всех этих ворогов одинаковые бельтюки? А? Я взганался[73], думаю, быть беде! Осенил себя крестным знаменьем, про себя гутарю: «Тот не казак, што боится собак!»

Шагну вперёд, дык, он мене навстрел[74]. Я остановлюсь, и он стоить. Штоб ентова Гитлера, сучьего отродья, черти забрали! Так нахилился[75] и роги свои на мене наставил, кубыть в полон[76]желаить деда взять. Одно слово – прокудное[77] животное. Тока я собрался в отступ идтить, как ентот Гитлер рогами меня и полоснул. Я не успел почунеть[78], как кубырком свалился с мостка в ручей и шальвары свои порвал. Один срам, да и только!

А давеча бабка Авдееха пошла по своим бабьим делам к буеракскому ручью, навстрел ей ентот варнак Гитлер. Она стала тыкать в его бестыжую морду своим байдиком[79]. Да куда там! Гитлер мотнул рогами и вырвал байдик из рук Авдеехи. Она как заверешшит, а ентот анчибел[80] её бодаеть, и упала бабка под откос буерака, и от неё такая вонишша пошла – просто срам один.

Дед Воробей высоко поднял крючковатый указательный палец и, хитро улыбаясь в прокуренные усы, продолжил:

– Лександра, ты знаш, што делаеть ведьмедь, когда в лесу дюже испужаеться? Ей правнушки – накладёть большую кучу своего вихтя[81]! Так вот, Авдееха тоже дюже спужалась… Вот я и думаю, што ентого прокудного анчибела надобно приговорить к высшей… э-э… как енто?.. Ах да, к казни! А Лизаветушка, милушка моя, нонче заштопает шальвары.

Меня поразило трогательное и ласковое отношение деда Воробья к своей внучке Лизавете и её безграничная забота об этом столетнем деде.

Она тем временем стала накрывать на стол. Поставила горшок с наваристой лапшой, отдельно – разваренную жирную, желтоватую курицу, дымящий отварной картофель нового урожая, шанежки с мясом и картошкой, каймак[82] в братине[83]с деревянными ложками. Повеяло аппетитным ароматом горячей пищи.

Пока она накрывала на стол, я стал спрашивать деда о прошедших далёких событиях в жизни его и моих предков:

– Дедуня, а почему тебя кличут Воробьём?

Дед поёрзал на скамье, покряхтел. Было видно, что этот вопрос для него неприятен. Он приставил ладонь к своему уху, наклонясь ко мне, переспросил скорее всего по привычке:

– Ась? Да-а-а. Лександра, мне только стукнуло осьмнадцать годков, как я со своими погодками и друзьяками принимал в станице присягу перед строевой. Опасля мы дюже много выпили чихирю[84]. Ну я и свалился под плетень база Лушки Горовой. Там же я и обронил свою хфуражку. На след день я её искал, но не смог найтить. А Лушка-то и подобрала её. А в хфуражке, ядрёна корень, воробьи свили гнездо. Лушка, лахудра, всем на хуторе об этом накутила[85], раскалякала[86], штоб её игрицы[87] задрали! Вот и стали мене обзывать Воробьём, да и нехай, хорошо, што не кура там яйцо отложила!

Дед, хитро улыбаясь, свой указательный – узловатый, скрюченный – палец приставил к прищуренному правому глазу, подмигнув мне левым, проговорил ласково:

– Лизавета, чадонушка, жалочка моя, достань-ка чекушечку на разговор. Она за образами стоить. Да и бурсаки[88], бурсаки покладь на стол. За правду и волю ешь вволю! Лександра, ты чего это чухаешься[89]? Свербить, што ля[90]?

– Дедуня, у вас много слепней да оводов летает, просто житья от них нет!

Дед Воробей многозначительно произнёс:

– Да-а-а! Это всё мериканцы кубыть со своих… эк энтать сгутарить?.. Ах, да – еропланов. Так вотати, с еропланов разбрасывают фекалиаты. Давеча Лизавета по радиву слухала про это. Чтоб черти забрали ентих анчибелов!

– Дедуня, да как же с самолётов всю эту гадость – фекалии – можно разбросать по всей стране?

Он поднял указательный палец вверх и многозначительно, снизив голос до шёпота, завершил:

– Ей, правнушки[91]! Оне, анчихристы, всё могут!

Елизавета вытащила из-за иконы в «красном» углу куреня чекушку водки и поставила её на стол.

Дед с явным удовольствием налил себе в маленькую стопку водку и, прищурив правый глаз, хитро спросил:

– Ну, ставаришш[92], сообчи-ка мене, скоко чарок пьёт казак за праздничным столом?

Я в некотором замешательстве вопросительно посмотрел на деда, потом на улыбающуюся Елизавету, а он продолжал куражиться:

– Вот послухай. Первая чарка, которую выпивает казак – застольная с дузьяками за праздничным столом, пьют её дюже много разов. Вторая – стременная, енто когда казак ногу ставит в стремя. Третью чарку кличут закурганной, енто когда казак прощается с любушкой за последним базом перед дальней дорогой. А вот четвёртая – коню в морду, енто когда казак ускакал в степь. Он останавливается, сам себе наливает четвёртую чарку, а потом целует коня в морду. А покуда ты ешо молод, как куга зелёная, то отведай узвару[93]:

– Лизавета, милушка, принеси вьюноше узвару.

Елизавета принесла запотевший кувшин с взваром и налила его мне в огромный стакан, который я мысленно назвал «сиротским». Она ласково проговорила:

– Лександра, кушайтя, не гребуйтя[94] нашим угошшением.

Дед Воробей перекрестил рот и произнёс скороговоркой:

– Сохрани нас, Боже, от бешеной воши! – выпил стопку водки, крякнул и, утиркой вытирая усы и бороду, задумчиво сообщил:

– Водочка гамазейная[95] хороша, но николаевская была дюже лучше, крепше.

Я же выпил холодный, ароматный взвар.

Тут дедуня, поёрзав на лавке, вдруг запел высоким, старческим, дрожащим и надтреснутым голосом:

– Полно вам, снежочки, на талой земле лежать…
Полно вам, ребятушки, горе горевать…
Оставим тоску-печаль по тёмным по лесам,
Станем привыкать мы к азиятской стороне.
Станем доставать ружжо и шапку, и суму,
Станем забывать отца и матерь, и жену…

При этом он пристукивал своей клюкой об пол и притопывал ногой в такт песни. Окончив петь, дед закашлялся, а затем привстал из-за стола, опершись левой рукой на свою клюку, и, вытянув правую руку с сжатым кулаком, в котором ему явно чудилась твёрдая рукоять его боевой шашки с туго затянутым темляком[96], так же громко, по-петушиному, скомандовал:

– Сотня, шашки вон, вперёд, намётом, лавой, марш, марш!..

В это время дедуня ощущал себя вахмистром на своём верном донце Воронке в суровом бою далёкой Первой мировой войны.

Лизавета, тихо сидевшая на приступке у печи, всплеснула руками и воскликнула:

– Ну исто Аника-воин[97] – ерпыль[98] настояшший!

Дед Воробей, раззадорившись, уже не крестясь, выпил вторую чарку со словами:

– Спаси нас, Боже, от бешеной воши!

Было заметно, что он захмелел. Молчаливая Елизавета, что-то ворча себе под нос, тайком убрала чекушку с остатками водки – да так, что дед этого не заметил.

Он же, отведав каймака[99] с бурсаком, резво, по-молодецки хлопнул себя ладонями по коленям, расправил усы со словами:

– Веселы привалы, где казаки запевалы. – И, широко раскинув руки, словно хотел кого-то обнять, запел уже другую казачью песню:

– Ехал на ярмарку ухарь-купец,
Ухарь-купец, удалой молодец.
Вздумал купец лошадей напоить,
Вздумал деревню гульбой удивить.
Вышел на улицу весел и пьян,
В красной рубахе, красив и румян…

Пел дед долго, с удовольствием, затем закашлялся и замолчал. Я, опасаясь, что он вновь «бросится в бой», спросил его:

– Дедуня, бабушка Екатерина сказала мне, что наших дедов называли постными казаками. Расскажи, почему у них было такое прозвище?

Он, скорее всего, по привычке, приложив ладонь к уху, переспросил:

– Ась?

После очередного приступа сухого кашля, долго разглаживая свою прокуренную жёлто-белую бороду, дед начал:

– Мы-то – низовские рожаки[100]. А батюшка белый ампиратор Николай Первой нас всем гуртом с Дона родимого направил на Терек, а уж опосля мы перешли в Сибирское казачье войско на Горькую линию. А прозвишша наши были всегда – «постные», потому што казаки нашего роду – худые, как борзые куцые кобели, и смуглявенькие. А ешо раньше прозывали нас «греками», потому как в корню нашем есть и греково семя.

Дед Воробей, похлебав лапши, откусив пышный бурсак, долго жевал его. После этого, опустив голову, замолчал, словно в своих мыслях погрузился в далёкие времена. Затем, убирая прилипшую к бороде лапшу, продолжил свой рассказ:

– Вот, Лександра, токо мы обжились на новом месте в станице Нижнебурлукской на Горькой линии, отстроили куреня, нарожали деток, вокат[101] началась ампирилистическая война с ан-чихристами. Так мы все, постные казаки, и оказались на фронте.

А пред этим казаков со всех станиц нашего уезда собрали в Кокчетавской станице. Красотишша там – вокруг площади густой лес и река Чаглинка. Народишшу тамаки полным-полно. Крики казаков и охфицеров, ржание лошадей, мать родна-я-полная карусель, да и только! И тут вышла одна заковырка. Аккурат во время осмотра справы и лошадей у сандыктавского казака Васятки Данилова ветелинары забраковали коня. Не вышел надоть быть скакун мастью. Батька Васятки купил другого коня у уездного богатея. Вокат осмотр справы и коней был у казаков нашей Нижнебурлукской станицы. Васятка присоседился к ним. Подходють к нему ветелинар и подъесаул Бородихин, наглый такой, сучье отродье. Подъесаул осмотрел коня, и видно, што скакун пондравился Бородихину. Стало быть, он потребовал, штоб Васятка Данилов отдал ему коня. Васятка ему отказал. Тут Бородихин кулачишшем своим как вдарит казака в зубья и выбил передний зуб. Кровишша тут пошла у Васятки, а ентот охфицер оскаляется[102]. Ну, наши-то казачки и не сдержались. Кинулись они на Бородихина, как соколы на дичь, и давай его бить. А кто-то и шашку выхватил. Подъесаул вытащил из кабуры свой пистолет и выстрелил. Пуля попала нашему станишному казаку Ванятке Булатову в глаз. Такая карусель тут началось. Я тока вскочил на свого Воронка, как кто-то сзади выстрелил и дюже хлестнул мого коня по левой ноге. Воронок взвился на дыбы от боли, да так, што я еле удержался в седле. Тут он и понёс с испугу. Я прижался к луке, натягиваю уздечку, а конь-то не слухает меня. Воронок версты две намётом скакал, насилу я его остановил. Он весь в мыле, храпит и косит на меня глазами – испужался сильно. Когда же возвернулся, то увидел, што казаки таки зарубали шашками Бородихина. Казачков уже окружили охфицеры, казаки с других станиц, служивые и сидельцы[103] с винтовками. Никого не подпускають, разоружили их и оттесняють к реке. Да-а-а. Много тогда арестовали станишников нашего уезда. А меня, Лександра, вишь, Воронок спас, отвёл от беды.

Дед замолчал, потом закашлялся. Выпил взвару и свесил вниз голову, видимо вспоминая эти неприятные для него трагические события. В курене воцарилась гробовая тишина, прерываемая жужжанием мухи на окне и тихими вздохами Лизаветы, которая сидела на припечье, положив свои натруженные смуглые руки на колени.

После долгой паузы дед Воробей плаксиво, с горечью в голосе сказал:

– Лександра, а дед-то, наприклад, мог стать генералом. После лазарета я возвернулся в свой полк, стоявший под Вильно. Бои с германцем были дюже тяжёлые. И вот наш сотник послал мене, друзьяка маво односума[104] Шандыбу Митрия и ешо троих казаков нашей сотни в дозор. Мы медленным шагом двинулись в сторону речушки Вилии. И тамаки мы услыхали выстрелы. В одночас поскакали намётом туда и у реки увидали германский уланский разъезд. Оне окружали наши орудия. Батарейцы с фейерверкером[105] отбивались из последних сил. Вот тут-таки мы подсобили им и сразились с германцами. Отбили батарею казаков и фейерверкера. В этом бою германский улан[106], анчихрист проклятый, палашом омахом[107] саданул мене по голове. Кровишши вытекло немало, ажник ноги от слабости заплетались.

Вокат в нашу сотню прибыл новый командир полка. Пузатый такой, стекляшками своими на носу поблёскивает. Подзываеть мене к собе, оскаляется и гутарить великатно[108]:

– Ну, герой, пойдёшь к мене ординарцем? Как твоя хфамилия?

Хитнулся[109] я, дюже слабый был, но дубочком стою[110], и вот тут-таки обмишулился[111], гутарю: «Авдотья Ивановна, Ваш брод[112]».

Поруха вышла[113], да и токо. У нас, казаков, под фамилией разумели супружницу, жонку. Супружница-то моя была Авдотья Ивановна, царство ей небесное. А наш командир полка был новенький из Петербурга и не знал этого. Посмотрел он на мене как-то странно, потёр свои стекляшки и гутарить:

– Ну што, казак, ступай в сотню, видимо дюже тяжёлая у тобе рана!

Да-а-а. Вот так, стал бы я ординарцем, а там – глядь, и генералом мог бы стать. Вот я и разумею, што полковнику не пондравился мой вид. Я-то был после ранения в ентом бою наопаш[114], голова рудыми лахунами[115] перевязана и шатало мене, як будылья[116] на ветру. Ну, Лександра, як ентать сгутарить? Ах, да, за ентот бой мене и друзьяку Шандыбе Митрию дали Егория.[117]

– Дедуня, а где твой Георгиевский крест? Сохранил ты его?

Дед Воробей опустил голову и долго молчал. Потом поднял на меня глаза, полные слёз, и с горечью стал рассказывать:

– Да-а-а. Лександра, ентот Егорий и другие медальки я хранил ажник до двадцать первого году. Вокат в сочельник в нашу станицу прискакала казачья полусотня. Вечор в наш курень заходит урядник[118] с казаком. Ентот урядник дюже смердит[119], как старый крёх[120]. Зашёл он в горницу, осмотрелся, выставил ногу свою в грязном сапожище, хлопает хлыстом по холяве[121], усы свои рыжие, как котейка, распушил, бельтюки пришшурил, посматривает так искоса на мене и гутарить:

– Ты – Тихон Гудожников?

– Я, мил человек.

– Ну што, старый хрыч, старшой-то твой у краснопузых служит? Нонча[122] мы твою душу к праотцам отправим!

А сам другой рукой из кобуры вытаскивает маузер.

Да так матерно лаять[123]. Да-а-а. Моя Авдотья Ивановна охнула, да так и ухнулась на приступок, закрыла ладонями лицо и завыла, как бирюк на месяц. Захолонуло[124] у мене нутро, и думаю я: «Ну вот, Тихон, и пришёл твой карачун[125]!». Молюсь про себя: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя грешного!». А урядник повернул голову на стенку, где висели мой Егорий, медальки, хфурашка и шашка, показывает на них маузером и гутарить:

– Это чьё, старый стручок?

– Всё моё, мил человек.

Хмыкнул урядник, стволом маузера сдвинул папаху набок. О чём-то раздумывая постоял, почёсывая стволом голову. Потом повернулся, штой-то буркнул казаку, и они молча вышли из куреня.

Помолился я на образа и думаю: «Ну вот святая молитва отвела от меня беду». Но на этом эта история не закончилась. Вокат перед святой Пасхой в нашу станицу прибыл с Питера отряд красногвардейцев подавлять мятеж станишников в уезде.

Заходит в наш курень ейный комиссар насурововатый[126] такой с двумя бойцами. Зыркают по стенам. А над моей лавкой на стене по-прежнему висят казачья хфурашка, моя верная подруга шашка, Егорий и медальки. Комиссар до мене гутарить:

– Чья шашка и царские цацки?

Я ему отвечаю:

– Всё енто моё, господин хороший. С амперилистической войны храню.

А он мне аскаляется[127] и гутарить:

– В упор я не вижу тут таки господ. Немало ты, враг мирового пролетариата, нашего брата порубал ентой шашкой. Немало ты, белогвардейская гнида, пролил кровушки трудового рабочего люда. Не будет тобе никакой пощады – враз же поставим к стенке.

Да как в одночас вдарить кулаком в мои зубья, а другой рукой сорвал с моей шеи гайтан[128]. Упал я, кровишша из рота льётся, кубыть сознание потерял. Жонка моя Авдотья Ивановна, царство ей небесное, кинулась в ноги комиссару, кричить, умоляеть его:

– Не бейте мужа маво, он на войне контуженный и раненый в боях с германцем и австрияками.

Комиссар подошёл к стене и сорвал шашку, Егория, медальки и хфуражку. Егория и медальки положил в карман своей шанельки, мою боевую подругу шашку отдал бойцу, а хфуражку бросил на пол и растоптал своим грязным сапогом. Смотрить на меня, как солдат на вошь, аскаляется и гутарить:

– А куды ты, контра белогвардейская, заховал[129] пулемёт и гранаты?

Я ему шепчу:

– Господин хороший, гражданин командир, нетутя у мени ни пулемёта, ни гранат, да и не было никогда.

Подняли меня красные бойцы с полу и поташшили на баз. Один из бойцов взял цыбарку[130] со стылой[131] водой и вылил её на меня. Потом под конвоем босым через всю станицу поволокли в амбар купца Полаткина, а тамаки уже полно наших казаков станишников – и молодые, и старики. А ентот комиссар пошёл в курень, где был станишный совет, к председателю Колюшке Коровину, царство ему небесное.

Дед Воробей замолчал, вздохнув, перекрестился на образа и долго сидел с опущенной головой, видимо вспоминая далёкие лихие годы. Затем, что-то ворча себе под нос, из кисета дрожащей рукой высыпал на маленький листок газетной бумаги самосад и, скрутив «козью ножку», молча закурил, закашлялся.

После долгой паузы он продолжил:

– Да-а-а. Так вот, Колюшка Коровин, наш председатель и сказал ентому питерскому комиссару, што мой старшой – красный командир в Первой конной и сражался с Врангелем и Махно, а потом и на Кавказе, где его дюже ранило. В ентот же вечор меня ослобонили[132]. А вот Егория, медальки и шашку так и не возвернули. Какая-то стервь из нашей станицы гутарила красному командиру, што у мени есть пулемёт и гранаты. И принял я через это лютое здевательство. Да-а-а.

После этого дед Воробей вытер утиркой слёзы на покрасневших глазах и долго молча, опустив голову, смотрел в пол, изредка подкашливая. Было уже довольно поздно, и я собирался уходить, как дед вдруг поднял голову и, хитро посмотрев на меня, тихо сказал:

– Лександра, а вот после мятежа ночью в станицу вокат тайно прибёгли на двух пристяжных, запряжённых в пичкатные сани[133], два брата Гудожниковых – Федосей, твой прадед, и твой тёзка Лександр. Это сынки маво двоюродного брата Ивана. Они служили в шестой сотне Сибирского конного казачьего полка. С собой у них был тяжалюшший рундук[134]. Што в рундуке было, я не знаю, но Федосей гутарил, што там была полковая касса. Они ентот рундук ночью кудай-то заховали[135], когда шли в отступ. Я што разумею, ентот рундук до сих пор спрятан. Лександра, я слыхал, што есть какой-то прибор, как бинокль. Тока в него можно видеть, што лежить под землёй.

Я засмеялся и поведал деду о существовании миноискателя.

Было уже далеко за полночь. Лизавета спала на печи, и только изредка раздававшийся сухой кашель деда Воробья нарушал тишину. Было видно, что он был возбуждён от нахлынувших воспоминаний и пытался мне что-то ещё рассказать, но я ему тихо сказал:

– Дедуня, уже довольно поздно, вон и Лизавета уснула, да и бабушка Екатерина наверняка беспокоится обо мне. Можно я завтра вечерком к вам загляну?

Мой неугомонный собеседник как-то сник, было видно, что он явно устал. Я попрощался с дедом и вышел на улицу.

Чёрное бархатное небо было покрыто яркими, мерцающими звёздами, месяц освещал землю. Слабое дуновение тёплого ветерка приносило степной полынный запах. Над станицей стояла звенящая тишина, изредка прерываемая далёким брёхом кобелей. Под впечатлением рассказов деда Воробья мне казалось, что вот сейчас из-за поворота дороги с топотом и храпом лошадей, гиканьем казаков вылетит сотня и пронесётся вдоль станицы в неведомую даль. Но было тихо и сонно. Со стороны реки бесшумно и медленно поднимался густой, клочковатый туман. И вот после этого прошло много лет, и эта история со спрятанной полковой кассой получила своё неожиданное продолжение, о котором я поведаю далее.

Глава 4
Ошибочка вышла

На следующий день я помогал бабушке по хозяйству и с нетерпением ждал наступления вечера. Сразу после вечерней дойки я пошёл на баз деда Воробья. Он сидел на завалинке и курил «козью ножку». На голове у него красовалась подаренная мной казацкая фуражка и гимнастёрка с надетой поверх тёплой душегрейкой. На ногах были полуваленки. Несмотря на жаркий вечер, деду было зябко. Я поприветствовал его и сел рядом. Немного помолчав, дед Воробей, слегка подкашливая, сказал:

– Лександра, штой-то я маненько пристыл, руда[136] не греет старика. Пошли в курень, пора уж вечерять, Лизаветушка вокат накрыла стол.

Мы зашли в курень, где нас поджидала Лизавета. Она поздоровалась со мной и сообщила:

– Штой-то наш дедуня захворал. Гутарю ему, штобы он полежал в курене, так нет, нечистый толкает его на баз. Присаживайтесь повечерять. А ты, Лександра, попей парного молочка.

Лизавета подала мне ковш с ещё тёплым парным молоком.

Не спеша мы стали ужинать. Я обратился к деду:

– Дедуля, ты, может, быть в больнице подлечишься, капельницы с витаминами тебе поставят, отдохнёшь.

Дед Воробей похлебал каймак, зажевав его куском бурсака, немного оживился и, улыбаясь в свою бороду, сообщил мне:

– Лександра, вокат в прошлом годе я помер! После святой Пасхи дедушка маненько прихворнул. Лизаветушка отвезла меня в районный лазарет. Положили в комнату… как её звать?.. Ах да, палата. Вечор заходить к мене дохтур и гутарить: дескать я утром не должон ничего кушать, так как будут у мене с руки брать руду.

Утром я лежу на кровати, как в музэи каком-то. В ентой палате светло, чисто. Жду, когда же у мене возьмут руду. Дело уж к обеду, а дохтур всё не идёть. Встал я с кровати и тихо-тихо почекилял[137] из палаты к дохтору. А тут ветрел сестричку, мать её курица. Она мене и спрашает, што куды енто я чекиляю. Ну я ей объяснил, што у мене должны взять руду. Она спрашает мене, што дескать какая у мене хфамилия. Тут уж я не осрамился и гутарю, што я Гудожников Тихон. Она посмотрела какую-то книгу и так испужалась, бельтюки у ней стали огромные, как у старого филина. И тут-таки она шепотом гутарить:

– Так ведь, дедушка, вы померли!

Вот тапереча и я испужался. Гутарю ей шёпотом, сил-то совсем нет, што я живой, двошу[138] маненько, тока вот зарас захворал. Набежали тутаки всякие дохтура, меня рассматривают, як вошь под мелкоскопом, и отводють опять в палату.

И тока на след день дохтура гутарили мене, што случилось.

* * *

Оказалось, что одновременно с госпитализацией деда Воробья в соседнюю палату положили такого же старого деда, который был к тому же и глухой. Утром следующего дня медсестра, перепутав палату деда Воробья, зашла в палату глухого деда. Тут же она обратилась к больному:

– Дедуля, Вы Гудожников?

Глухой дед ей ответил:

– Да-да.

Медсестра не знала, что дед был глухой и мог так же утвердительно ответить на любой её вопрос. Она сделала отметку в журнале процедур и взяла из вены этого глухого деда кровь. Но сразу же после этого деду стало плохо, и он в конвульсиях умер прямо на глазах медсестры. Она выбежала на пост и плача сообщила, что дед Гудожников при взятии крови из вены умер.

Заведующий отделением зашёл в эту палату, осмотрел мёртвого деда, почесал задумчиво свой затылок и с горечью выругался:

– Едрит твою в дышло!

После этого он, дав указания увезти уже похолодевшее тело в морг, пошёл звонить в станицу, чтобы сообщить о внезапной смерти Гудожникова Тихона.

Секретарь сельсовета, после полученного сообщения о смерти деда Воробья, побежала к Лизавете, чтобы поведать о случившимся несчастье. Убитая горем Лизавета поехала в районный центр в больницу. К моменту её приезда медики уже установили детали случившегося недоразумения. Радости Лизаветы не было границ. Когда она пришла в себя, то со смехом сказала деду Воробью, что по народным приметам он будет теперь долго жить.

После того как деда привезли из больницы домой, в этот же вечер к нему пришёл в гости такой же древний, как и он, дед Федот, который улыбаясь сказал своему другу:

– Ну вот, друзьяк, стало быть ты заново родился и тапереча тебе совсем мало годков, мабудь[139] ты, як куженок[140], могёш под столом ходить.

Долго ещё в станице обсуждали приключение деда Воробья в больнице и говорили, что теперь он будет долго жить.

* * *

Сидевшая рядом с нами Лизавета, слушавшая внимательно рассказ деда, заулыбалась и поведала мне о другой истории, которая случилась совсем недавно.

Родственница соседки Авдеихи Ольга Васильевна проживала в городе у своего старшего сына Никифора. Была она дородная и очень полная, страдала по этой причине диабетом и астмой. Как-то она сильно захворала и через небольшое время почила. Никифор вызвал врача и оперативную группу с отдела милиции, которые и зафиксировали кончину бабушки. Отвезли её в морг.

В это же время в морг привезли и ещё другую старушку – сухонькую и маленького росточка. Она всю свою сознательную жизнь проработала на сапоговаляльной фабрике в бухгалтерии, незадолго до ухода на пенсию её наградили медалью и удостоверением ветерана труда. Жила она одна, родственников у неё не было. Соседи, случайно обнаружив её мёртвой в квартире, вызвали оперативную группу милиции. Следователь прокуратуры после осмотра дал направление на отправку её тела в морг. Кроме этого, соседи позвонили и на сапоговаляльную фабрику, чтобы сообщить о кончине ветерана. На фабрике директор дал указание председателю местного комитета Косте Миронову организовать достойные похороны заслуженного ветерана труда. Костя и его помощники на фабрике работали совсем недолго и эту старушку не знали. Поехали они в морг, предварительно распив за упокой души ветерана труда бутылку водки.

В морге лежали две старушки: одна – большая, полная, а другая – сухонькая маленькая. Костя и решил, что их ветеран и есть та полная бабушка – ну не может же быть бухгалтер, хоть и бывший, маленькой и худой. Увезли покойную бабусю-ветерана труда на кладбище, где уже была готова могила и небольшой памятник с венком от сапоговаляльной фабрики.

Немного позже приехал в морг Никифор за своей матерью. Глядит он, а тела-то родной матери нет. Кинулся он к заведующему патологоанатомическим отделением Иванкову Виктору. А тот только что хорошо откушал и был после принятого спирта немного не в себе. На вопросы Никифора он с трудом, заплетающимся языком, ответил:

– Ошибочка вышла. Ну какая вам разница, хороните что осталось.

Ситуация была патовая. Почесал Никифор голову в задумчивости и решил похоронить оставшуюся в морге старушку вместо своей матери.

А через несколько дней он и председатель местного комитета сапоговаляльной фабрики Костя Миронов переставили памятники на могилах бабушек. После этого они долго на кладбище распивали проставленную Костей за свою ошибку водку, закусывая её плиткой шоколада, рассуждая о бренности жизни.

Повеселевший дед Воробей попросил Лизавету налить нам чай и, обращаясь ко мне с хитрой улыбкой, спросил:

– А ты знашь, Лександра, как раньше пили чай с сахаром?

И тут же продолжил, отвечая на свой вопрос:

– Раньше сахар потребляли по большим праздникам. Прятали его в рундуках[141], штоб детки малые не сташшили. И вот, когда наливали всем чай, подвешивали на верёвочке оковалок [142] сахара над столом. Попивали чай из блюдец и поглядывали на сахар. Опосля заворачивали его в тряпицу и прятали опять в рундук. Богатенькие-то, как наш станишный купец Полаткин, попивали чаёк и в скоромные дни с сахаром, это у него называлось «попить вприкуску», а у нас, простых казаков – «попить вприглядку». Аноне, Лександра, сахара всем хватать, так што ложи его в стакан сколь хош. А лучше попей чай с малинишным вареньем, его Лизаветушка дюже хорошо варит. Нонче ягоды много уродилось, хоть ж…пой её ешь. Хм-м, прости меня Господи!

Дед Воробей перекрестился и для порядка нахмурился, пряча свою хитрую улыбку в усах и бороде.

И пока мы попивали ароматный крепкий чай с малиновым вареньем, дед оживился и с явным удовольствием поведал мне следующую не менее интересную историю о моих предках, которая мне до того времени была не известна.

Глава 5
Постные казаки

Осень рано вступила в свои права. Виноградники дали хороший урожай. В станицах бабуки[143] наготовили свежего чихиря[144]. По вечерам с гор дул холодный, пронизывающий ветер. Ночи становились всё холодней.

Родные братья Гудожниковы Иван и Афанасий со своим двоюродным братом Тихоном по прозвищу Воробей на кордоне[145]отпросились у урядника[146] на охоту. Совсем недавно станичники видели в дальней чаще у подножья гор огромного оленя, и братья хотели попытать счастья в охоте на рогатого.

Казаки долго двигались на лошадях медленным шагом и, когда они углубились в чащу, услышали крик человека и грозное рычание зверя. Тихон Воробей прилёг на луку седла[147], прислушался и негромко сказал:

– Цыц! Кажись, широколапый! Да дюже мошшной!

Иван тихо переспросил:

– Ведмедь?

– Кажысь, он!

Казаки, не сговариваясь, перевели коней на рысь[148], а потом – в намёт[149]. Когда приблизились к тому месту, откуда раздавался крик и звериное рычание, кони остановились, попятились назад, стали хрипеть и прясть ушами. Братья, вскинув винтовки наизготовку, бросились к зарослям малинника. Выглянув из-за кустов, они увидели жуткую картину: в распадке на лужайке неподалёку от небольшого горного ручья молодой черкес боролся с огромным бурым медведем. Неподалёку от них у подлеска лежало бездыханное тело ещё одного черкеса. Медведь перекусил ему голову и окровавленное месиво на месте его лица ещё пузырилось и парило. Было заметно, что силы покидают борющегося со страшным диким зверем окровавленного джигита. Афанасий выстрелил в медведя, но промахнулся. От неожиданно громкого выстрела и эха от него медведь отпустил свою жертву и, встав на задние лапы, повернулся в сторону казаков и громко заревел. Из его раскрытой огромной, окровавленной зубастой пасти шёл пар. Бездыханный черкес рухнул на траву. Иван выстрелил из своей винтовки в зверя и тот, издав рык, скорее всего похожий на стон, повалился наземь. По его туше несколько раз от загривка до хвоста пробежала волна предсмертной судороги, и всё стихло.

Казаки подбежали к лежащему человеку. Он был одет в черкеску[150] с газырями[151], узким кожаным ремешком с серебряными бляшками. Под ней виднелся бешмет[152] из тонкой шерсти с высоким стоячим воротником. Ноги его были обуты в мягкие ноговицы[153] из бычьей кожи, украшенные галунами и золотой вышивкой. Судя по одежде, которая была в крови и изорвана когтями медведя, и оброненному им на землю окровавленному кинжалу в серебряной оправе, этот молодой черкес был явно из богатой семьи. Воробей встал на колени перед ним и, наклонившись, приложил ухо к груди раненого. Прислушался. Затем, подняв голову, широко улыбаясь, негромко сказал:

– Двошит[154]. Ентот басурман, кажысь, живушшой, тока дюже квёлый[155]!

Афанасий из перемётной сумки достал фляжку, сбегал к ручью и принёс воду к лежащему без сознания черкесу. Смочив утирку[156] студёной водой, обтёр его лицо. Черкес застонал и открыл глаза. Иван оживился и весело сказал:

– Ну вот, подсобили басурману. Отвели от него карачун.

Афанасий, подняв голову молодому человеку, приложил к его рту фляжку, и тот жадно, захлёбываясь, стал пить ледяную воду.

Иван стал его спрашивать:

– Ты чейный, джигит? Где проживаш?

Черкес с трудом выговорил, что он старший сын князя Султанбека из аула Тахтамукай, и тут же потерял сознание.

Иван предложил:

– Братушки, ентова басурмана надойть зарас весть в аул, не то помрёть, дюже он квёлый! А про Султанбека гутарили – дюже грозный и хитрюшший он. Не одного казака порубал со своими абреками. А этого убиенного надоть бы накрыть лапником.

Так и сделали. Казаки быстро прикрыли тело мёртвого черкеса еловым лапником. Затем, застелив попонкой потник коня Афанасия, аккуратно положили на него спасённого раненого, привязав его войлочным чембуром[157] к коню. Медленным шагом казаки направились вдоль чащи к предгорью. Афанасий шёл рядом со своим конём, ухватившись за стремя. Дорога к аулу была неблизкая. Солнце уже клонилось за вершины дальних гор. Несколько раз казаки делали привал, чтобы перекусить вяленой козлятиной с бурсаками, запивая ледяной водой из горной речушки.

На одном из привалов молодой черкес пришёл в сознание и с большим трудом мог говорить. Простая еда казаков вернула ему силы. Он рассказал, что его имя – Джамбулат, что означает – «крепкая душа». Со своими кунаками он поехал на охоту на курочек фазанов. Когда они остановились на привал и спешились, из чащи на них вышел огромный голодный медведь, которого привлёк запах пищи. Кунаки, испугавшись, побежали к своим коням. Но только один смог вскочить на лошадь и ускакать. Кони второго кунака и Джамбулата не были стреножены. Они после нападения дикого зверя ускакали прочь. Медведь бросился к кунаку Джамбулата и схватил его зубами за лицо. Джамбулат, пытаясь защитить своего товарища, ударил медведя своим кинжалом в бок. Разъярённый медведь отбросил безжизненное тело кунака и тут же набросился на джигита. Вот в это время и подоспели его спасители-казаки.

Темнело быстро. Густой подлесок мешал казакам двигаться. Возвышающие над подлеском тёмные ели казались огромными шатающимися великанами. Ночной лес жил своими таинственными звуками. Где-то вверху ухал филин, вдали жалобно выли, хохотали и плакали чекалки[158]. И этот зловещий вой пугал казаков, которые крестились и бормотали:

– Отцу и Сыну. Аминь!

Неожиданно низко над головами пролетела, тихо шурша крыльями, сова. Афанасия била от страха дрожь, и ему казалось, что ночной лес наполнен всякой нечистью. Этот страх увеличивался от тревожного похрапывания, ослабевших от долгой дороги лошадей, которые прядали ушами на непривычные лесные звуки. Иван негромко обратился к Афанасию:

– Братушка, Афоня, в ентом лесу хозяин – леший-игрец. Он, как и другие анчибелы, невидимый, но слыхать его по всему лесу: свишшет, шшолкает, кричит, гутарит на разные голоса, хохочет, кубыть эхо или лес под ветром шумит, право слово. Ей, правнушки, куды леший-игрец пошёл, туды и ветер дует. Беда от него! Право слово!

После слов старшего брата молодого Афоню ещё сильнее стало трясти от страха, и он с трудом ответил:

– Дюже всё нутро захолонуло[159]!

Иван, улыбаясь, приободрил его:

– Держись, не боись, ты же казак. Казачья смелость порушит любую крепость и нечисть!

И, как говорится, долго ли коротко ли, но вот небо постепенно стало бледнеть, с гор медленно опустился густой туман, отчего сырая прохлада неприятно обволакивала тело. Казаки одели бурки[160], которые были скатаны сзади сёдел. Афоня же свою бурку накинул на раненого обессиленного черкеса. Густой лес остался позади, и далее казаки двигались по каменистым распадам, поднимаясь всё выше и выше в гору.

Одновременно они услышали вдалеке слабый лай собак и протяжный крик муэдзина[161]. Братьям стало ясно, что они приближаются к горному аулу. Тропа плавно повернула за каменистый склон горы с огромными гладкими валунами, и сквозь клочья тумана казаки увидели мечеть с высоким минаретом[162], сакли[163], лежащие в лощине лесистых гор. Запахло кизячным дымом. Навстречу казакам скакал всадник.

Иван громко крикнул черкесу:

– Кажись, батька твой нас сустрел[164].

На резвом гнедом кабардинце-аргамаке[165] скакал князь Султанбек. Высокого роста, худощавый, рыжебородый. Одет в черкеску тёмно-красного цвета с серебряными газырями, подпоясан кожаным ремешком, обшитым золотом, под ней виднелся шерстяной бешмет с высоким стоячим воротником, ступни – в зелёных чувяках[166], а икры обтянуты такими же, как у Джамбулата, чёрными ноговицами, обшитыми золотой нитью. На голове у него была папаха из чёрного каракуля. На левом боку висел в серебряных ножнах широкий кинжал. Султанбек спешился, быстрым шагом подошёл к коню Афанасия, с помощью казаков взял на руки завёрнутого в бурку раненого сына и понёс его к аулу. Кабардинец-аргамак, склонив голову, пошёл вслед за хозяином.

У въезда в аул их встретила голосившая толпа женщин. Но увидев, что Джамбулат жив, они замолчали.

Султанбек пригласил казаков в кунакский домик[167], стоявший вплотную к сакле князя. А раненым джигитом занялся табиб[168]: старый Магамед – родственник Султанбека. Князь что-то коротко сказал своим двум слуга-нагайцам[169], стоявшим у входа в саклю. Казаки с любопытством разглядывали аул, разбросанные по ущелью сакли черкесов, построенные, в основном, из камня. К ним примыкали амбары на столбах, хлева и различные хозяйственные пристройки, за которыми тянулись огороды и сады. У входа сакли князя стояло несколько женщин, одинаково наряженных в шаровары, длинную рубашку из бязи с широкими рукавами, поверх которой надет шёлковый бешмет, на ногах – чувяки, обшитые галуном. На голове у каждой – круглая шапочка, повитая белой кисейной чалмой. Одной из стоявших была молоденькая, стройная девушка с чёрными смородиновыми глазами и пронзительным, весёлым взглядом. Увидев, что на неё с интересом смотрит Иван, она озорно засмеялась и спряталась за спину женщины – как позже оказалось, матери, поглядывая из-за спины на молодого казака. У Ивана сердце словно обдало жаром, оно стало биться сильнее. Он покраснел и быстро повернулся к коновязи, чтобы скрыть своё смущение.

Пока братья привязывали своих коней к коновязи с навесом, в кунакской уже был накрыт обеденный стол. Казаки тем временем напоили уставших коней, дали им овса. Только после этого зашли в дом с князем. Позже они узнали, что у черкесов этот дом называется – хачеш[170]. Самая значительная часть имущества и лучшая его часть шла у князя, как и у всех черкесов, на убранство этого дома. На одной из стен крепились полки и тут же находился очаг с дымоходом, остальные были завешаны толстыми разноцветными коврами, на которых висели кинжалы в ножнах, шашки в богатом убранстве и серебряные блюда. Пол был застелен войлоком[171]. Посередине стоял невысокий круглый стол, на котором в блюдах лежала отварная ароматная баранина – лягур[172], сыр, кукурузные лепёшки, пшеничная похлёбка, просяная каша и мёд. На полу у стола были разбросаны подушки. Князь пригласил усталых казаков к столу. Они расположились на подушках полулёжа. В это время в кунакскую вошёл слуга-нагаец с небольшим медным тазом и кумганом[173] с водой. Князь пояснил казакам, что этот кумган с водой и таз служат для омовения рук. Нужно обратить внимание на тот факт, что князь Султанбек плохо говорил на русском языке, но хорошо понимал сказанное. Из братьев только Иван мог с горем пополам изъясняться на черкесском языке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бабка – зопник клубненосный.

Вернуться

2

Карагач – черное дерево, в переводе с тюркского языка.

Вернуться

3

Сурчина – земляной отвал норы.

Вернуться

4

Байбак – степной сурок.

Вернуться

5

Теркуша – птичка кулик.

Вернуться

6

Кобчик – хищный род соколов.

Вернуться

7

Вечерять – ужинать.

Вернуться

8

Кизяк – высушенный или переработанный навоз.

Вернуться

9

Полати – лежанки.

Вернуться

10

Курень – изба.

Вернуться

11

Приступок – возвышение, порог, скамья.

Вернуться

12

Мослаковатый – костлявый.

Вернуться

13

Чи́рики – низкая обувь с твёрдой подошвой; как мужская, так и женская.

Вернуться

14

Куга – название водного растения: осоки или озёрного камыша.

Вернуться

15

Асычки – путовые суставы овец или баранов, используемые для игры.

Вернуться

16

Базыга – старый хрыч.

Вернуться

17

Гутарить – говорить.

Вернуться

18

Брехать понапраслину – говорить зря.

Вернуться

19

Прокудный – зловредный.

Вернуться

20

Варнак – негодник (шутливое).

Вернуться

21

Зась – замолчи, перестань.

Вернуться

22

Вахмистр – нижний чин казачьих войск, являлся ближайшим помощником командира сотни по строевой подготовке, внутреннему порядку и хозяйственным делам.

Вернуться

23

Палаш – рубяще-колющее клинковое холодное оружие.

Вернуться

24

В казачьих войсках для строевых лошадей был принят стандарт: минимум 2 аршина – это 32 вершка плюс довесок сверх минимума в вершках, то есть трёхвершковый конь – 35 вершков или 1557,5 мм в холке.

Вернуться

25

Кубыть – кажется; как-будто бы; должно быть.

Вернуться

26

Вовзять – ещё совсем; ещё совершенно; ещё полностью.

Вернуться

27

Чадушка (ласкательное от слова «дитя») – чадо.

Вернуться

28

Серники – спички.

Вернуться

29

Ноня – сегодня.

Вернуться

30

Чекилять – хромать, прихрамывать.

Вернуться

31

Ухват-рогач – приспособление в виде длинной деревянной палки с металлической рогаткой на конце.

Вернуться

32

Хайло – входное отверстие в русской печи.

Вернуться

33

Чапля – специальный ухват для сковородки.

Вернуться

34

Припечье – залавок, приступок у печи.

Вернуться

35

Погутарить – поговорить.

Вернуться

36

Болтун – большой самодельный колокольчик из железа или медного листа.

Вернуться

37

Краснотал – ива остролистая, или красная верба.

Вернуться

38

Завалинка – сооружение, насыпь вдоль наружных стен дома для предохранения от промерзания зимой.

Вернуться

39

Курень – дом казаков.

Вернуться

40

Баз – двор.

Вернуться

41

Зарас калгатня – сейчас суета.

Вернуться

42

Балахон – верхняя женская одежда.

Вернуться

43

Зануздалка – платок, надеваемый казачками для полевых и пыльных работ, прикрывает уши, часть лица, рот.

Вернуться

44

На за ради – спасибо.

Вернуться

45

Энтать дюже стаёть, ай не? – Это очень дорого стоит, или нет?

Вернуться

46

Ветхий годами стал – стал очень старым.

Вернуться

47

Маштак – малорослая лошадь плотного сложения, или конь-тяжеловес.

Вернуться

48

Ветье – хворост.

Вернуться

49

Тилипаться – болтаться.

Вернуться

50

Завилюжить – продвигаться по зигзагу, лавировать.

Вернуться

51

Грядка – боковые бруски, которые препятствуют опрокидыванию саней и увеличивают площадь для укладки грузов.

Вернуться

52

Буерак – овраг.

Вернуться

53

Махиннай – громадный.

Вернуться

54

Бирюк – волк.

Вернуться

55

Захолонуло – очень похолодело от страха.

Вернуться

56

Карачун – смерть.

Вернуться

57

Враз – сейчас; сию минуту; тотчас.

Вернуться

58

В одночас – сразу; тотчас.

Вернуться

59

Кубыть – должно быть; как будто бы.

Вернуться

60

Цыбарка – ведро.

Вернуться

61

Заберечь – хорошо принять и угостить.

Вернуться

62

Справа – форменная одежда.

Вернуться

63

Игришша – собрание молодёжи для игр, плясок и забав.

Вернуться

64

Наприклад – например.

Вернуться

65

Анчибел – нечистый дух; бес.

Вернуться

66

Efan – козёл.

Вернуться

67

Анадысь – на днях.

Вернуться

68

Забрухал – забодал.

Вернуться

69

Почекилял – похромал.

Вернуться

70

Домовины – гробы.

Вернуться

71

Буеракский ручей – ручей в овраге.

Вернуться

72

Сустрел – встретил.

Вернуться

73

Взаганался – догадался.

Вернуться

74

Навстрел – навстречу.

Вернуться

75

Нахихлился – нагнулся.

Вернуться

76

Полон – плен.

Вернуться

77

Прокудное – зловредное.

Вернуться

78

Почунеть – очухаться.

Вернуться

79

Байдик – стариковский посох.

Вернуться

80

Анчибел – нечистый дух; бес.

Вернуться

81

Вихть – испражнения.

Вернуться

82

Каймак – густые сливки; густая варёная сметана.

Вернуться

83

Братина – большая деревянная чаша.

Вернуться

84

Чихирь – виноградное вино домашнего приготовления.

Вернуться

85

Накутила – насплетничала.

Вернуться

86

Раскалякала – рассказала.

Вернуться

87

Игрицы – черти, нечистая сила.

Вернуться

88

Бурсаки – домашний хлеб.

Вернуться

89

Чухаешься – чешешься.

Вернуться

90

Свербить, што ля – чешется что ли; зудит, что ли.

Вернуться

91

Ей, правнушки – конечно, в самом деле.

Вернуться

92

Ставаришш – товарищ; друг.

Вернуться

93

Взвар – напиток, получаемый от кипения воды с травами, плодово-ягодными добавками.

Вернуться

94

Не гребуйтя – не пренебрегайте, не брезгуйте.

Вернуться

95

Гамазейная – магазинная.

Вернуться

96

Темляк – шнур, прикреплённый к рукояти холодного оружия, шашки, сабли и т. п.

Вернуться

97

Аника-воин – человек, который хвастается лишь вдалеке от опасности.

Вернуться

98

Ерпыль – человек, который не может усидеть спокойно на месте.

Вернуться

99

Каймак – молочный продукт; обычно густые сливки; густая варёная сметана.

Вернуться

100

Низовские рожаки – уроженцы нижнего Дона.

Вернуться

101

Вокат – как тут; как раз.

Вернуться

102

Оскаляется – улыбается.

Вернуться

103

Сидельцы – охранники.

Вернуться

104

Односум – близкий однополчанин.

Вернуться

105

Фейерверкер – унтер-офицер артиллерии Российской империи.

Вернуться

106

Улан – лёгкий кавалерист, вооружённый пикой, саблей и т. п.

Вернуться

107

Омахом – с размаху.

Вернуться

108

Гутарить великатно – говорить вежливо, деликатно.

Вернуться

109

Хитнулся – пошатнулся.

Вернуться

110

Дубочком стоять – стоять навытяжку.

Вернуться

111

Обмишулился – ошибся; дал маху.

Вернуться

112

Ваш брод – благородие.

Вернуться

113

Поруха вышла – ошибка, промах, оплошность вышла.

Вернуться

114

Наопаш – одет в накидку, не надевая в рукава, не застёгиваясь.

Вернуться

115

Рудыми лахунами – кровавыми тряпками.

Вернуться

116

Будылья – сухие стебли сорных трав.

Вернуться

117

Егорий – Георгиевский крест.

Вернуться

118

Урядник – офицерский чин Российской империи.

Вернуться

119

Смердит – воняет.

Вернуться

120

Крёх – боров.

Вернуться

121

Холява – голенище сапога.

Вернуться

122

Нонча – сегодня.

Вернуться

123

Лаять – ругается.

Вернуться

124

Захолонуло – замерло.

Вернуться

125

Карачун – смерть.

Вернуться

126

Насуроватый – суровый; насупленный, мрачный.

Вернуться

127

Аскаляется – улыбается.

Вернуться

128

Гайтан – шнурок для ношения нательного крестика.

Вернуться

129

Заховал – спрятал.

Вернуться

130

Цыбарка – ведро.

Вернуться

131

Стылая – холодная.

Вернуться

132

Ослобонили – освободили.

Вернуться

133

Пичкатные сани – расхожие розвальни.

Вернуться

134

Рундук – сундук.

Вернуться

135

Заховали – спрятали.

Вернуться

136

Руда – кровь.

Вернуться

137

Почекилял – похромал.

Вернуться

138

Двошу – дышу.

Вернуться

139

Мабудь – как-бы.

Вернуться

140

Куженок – мальчик-ребёнок.

Вернуться

141

Рундук – сундук.

Вернуться

142

Оковалок – кусок, огрызок.

Вернуться

143

Бабуки – женщины.

Вернуться

144

Чихирь – кавказское виноградное красное перебродившее вино домашнего приготовления.

Вернуться

145

Кордон – пограничный заградительный отряд и место его расположения.

Вернуться

146

Урядник – унтер-офицерский чин в казачьих войсках.

Вернуться

147

Лука седла – приподнятый изгиб переднего и заднего краёв седла.

Вернуться

148

Рысь – средняя скорость лошади быстрее шага, но медленнее галопа.

Вернуться

149

Намёт – быстрый ход, аллюр лошади галопом.

Вернуться

150

Черкеска – однобортный кафтан без воротника.

Вернуться

151

Газыри – нашивные нагрудные карманы для бумажного патрона и пули.

Вернуться

152

Бешмет – верхняя одежда в виде кафтана.

Вернуться

153

Ноговицы – кожаные чулки.

Вернуться

154

Двошит – дышит.

Вернуться

155

Квёлый – очень слабый.

Вернуться

156

Утирка – платок.

Вернуться

157

Чембур – войлочный длинный повод в уздечке, за который привязывают или на котором водят лошадь.

Вернуться

158

Чекалки – шакалы.

Вернуться

159

Захолонуло – сильно внутренности застыли; оцепенели.

Вернуться

160

Бурка – род безрукавного плаща-накидки, сделанного из войлока.

Вернуться

161

Муэдзин – служитель мечети, который совершает азан: призыв мусульман на молитву – намаз.

Вернуться

162

Минарет – башня, с которой муэдзин призывает мусульман на молитву.

Вернуться

163

Сакля – каменный или деревянный дом горцев.

Вернуться

164

Сустрел – встретил.

Вернуться

165

Кабардинец-аргамак – одна из самых старых, известных пород лошадей.

Вернуться

166

Чувяки – мягкая кожаная обувь без каблуков.

Вернуться

167

Кунакский домик – дом для встречи и размещения близких друзей и гостей.

Вернуться

168

Табиб – лекарь.

Вернуться

169

Нагайцы – тюркский народ на Северном Кавказе.

Вернуться

170

Хачеш – черкесский гостиный дом, в простонародье – кунакская.

Вернуться

171

Войлок – плотный материал из валяной шерсти.

Вернуться

172

Лягур – баранина со специями.

Вернуться

173

Кумган – узкогорлый кувшин для воды с носиком, ручкой и крышкой.

Вернуться