Елена Гавар
Даная, или Стульчик у Рембрандта

20 век. Тридцатые годы. Российский провинциальный город

На выпускном одноклассницы демонстрировали друг другу наряды и обсуждали планы на будущее. Верочка наблюдала со стороны, как модная и красивая Людочка уверенно говорила:

– Ну и пусть там конкурс семьдесят человек на место! Хоть двести семьдесят! А я вот поеду и поступлю!

Людочка давно не скрывала, что собирается стать актрисой. Все вокруг были уверены, что так оно и будет. Девушка с тонкой талией и белоснежной улыбкой, по которой «сохли» все пацаны в округе, словно была создана для того, чтобы блистать на сцене и киноэкране. Она могла позволить себе подобные мечты и планы. Пусть через две недели она будет сидеть на кухне в коммуналке, рыдать, размазывая чёрные разводы от туши для ресниц, и твердить:

– Все они суки в этой Москве… Если ты не дочка чья-нибудь и не шлюха – дальше первого тура ни за что не пустят…

Верочке же не пришлось делиться потрясающимися планами – всё было решено: денёк после выпускного, чтобы отоспаться, а потом – торговать овощами и фруктами на лотке, что недалеко от дома.

19 век

Художник только что вернулся с пленэра. Он разложил этюды, довольно потёр руки – некоторые были весьма недурны. Этот берег моря в дымке и залитая солнцем аллея кипарисов, дивный закат и силуэт крепости на контражур. Художник улыбнулся:

– Шарман… Шарман… Надо устроить небольшую выставку… Всё же Франция дивно хороша!

Это была прекрасная идея – отправиться на пленэр во Францию. Бродить по узеньким уютным улочкам, раскладывать этюдник в облюбованном месте и делать наброски, писать этюды. Чего стоят эти старинные ступени, ведущие к замку в центре симпатичного провинциального городка… Плоды фигового дерева, усыпавшие лестницу, сложенную из камня терракотового цвета, блики от солнца, пляшущие на стволах олив. И аромат… Его не передать.. А вот виноградники вдали на фоне гор… И барышни… Скольких из них он запечатлел?! Наброски углем, сангиной и пастелью. Прелестные девушки с тонкими чертами лица… Кэтти из таверны с бокалом бордового вина, неизвестная блондинка с бирюзовыми глазами в золотистой соломенной шляпе на набережной……

Художник закурил трубку и задумался. Здесь его талант не ценят. А ведь у него был прекрасный учитель… Сколько мастер бился с учеником… И лишь потому, что верил – того ждёт большое будущее! Но как-то не сложилось… Мастер умер в очень неподходящий момент – художник ещё не успел стать хоть сколько-нибудь известным, заручиться поддержкой меценатов-покровителей не мог в силу возраста – слишком юн и ни одной значительной выставки за плечами. Зарабатывал на жизнь тем, что недурно делал копии известных художников прошлого. Покупательский спрос был неплох, но так хотелось писать и выставлять полотна с собственной подписью в правом нижнем углу на холсте…

Художник вздохнул: что Бога гневить?! Многие художники ушли в мир иной непризнанными и нищими… Даже те, что создавали истинные шедевры. Лишь потомки могли в некоторых случаях по достоинству оценить творения Гениев. Считал ли художник себя гением?! Отчасти… Вот недавно заключил пари с довольно известным художником, что сможет сделать копию с полотна любого прославленного живописца таким образом, что никто не отличит оригинал от подделки. «Подделка» – ненавистное слово… Художник ведь тоже вкладывал часть души, когда миллиметр за миллиметром воспроизводил на холсте картину гениальных мастеров.

Конечно, было выпито немало вина, когда художник ввязался в это нелепое пари… Сделать копию «Данаи» Рембрандта на спор, да так, чтобы не отличить от оригинала… Но отступать было не к лицу, через два дня художник и тот, с кем он заключил пари – также живописец, утверждавший, что именно его копия будет непревзойдённой, должны были встать к мольбертам и в определённый срок представить независимому жюри свои копии…

20 век. Российский провинциальный город

Торговая точка принадлежала дяде Гиви. Одному ему известно, как он решал вопросы с милицией и бандитами, но вот уже года три рядом с продуктовым магазином прямо на деревянных ящиках стояли допотопные весы с гирями, в любое время года и при любой погоде дядя Гиви, сидя в облезлой вишнёвой «Волге» наблюдал, как развивается его бизнес.

Сначала торговлю вела Светочка. Она выходила на работу при полном параде, словно предстояло не свёклу и картошку бросать на ржавые тарелки весов и ставить высверленные снизу гири, чтобы вес был побольше, а позировать для фотографов из местной газеты. Была в печатных изданиях такая традиция – размещать фотопортреты передовиков производства. Колхозницы и продавщицы, учительницы и представительницы других профессий появлялись на обложке с неизменной счастливой улыбкой, держа в руках подходящий атрибут: сноп пшеницы, глобус, шоколадный набор.

Гиви глаз не сводил с декольте Светочки, её уложенных в высокую причёску пережженных добела перекисью волос, тонких пальцев с накрашенными ярким лаком ноготков, перепачканных землёй. Уже через несколько дней бизнес Гиви понёс убытки – Светочка приняла ухаживания темпераментного кавказского парня и провела с ним ночь прямо на заднем сидении потрёпанного автомобиля. Потом влюблённые переместились в комнату, которую снимал Гиви в огромной коммуналке, на железной кровати они обрели «рай в шалаше», Светочка больше не выходила торговать овощами и фруктами. Гиви опомнился, когда ящики начали растаскивать окрестные жители, решив, что «точка» закрылась.

Голубые весы вновь водрузили на рассохшиеся скрипучие ящики, место рядом с ними заняла Танечка. Пухлая хохотушка ловко управлялась с мешками картошки и капусты, легко подхватывала их и пересыпала овощи в ящики. То, как грациозно она это делала, сводило с ума Гиви. Он нервно курил в своей машине, служившей средством доставки товара и пунктом наблюдения и приговаривал:

– Вай, какой женьщина…

Просто феномен какой-то: как только обычная девушка заступала на рабочее место у голубых весов, в окружении натюрмортов из арбузов, дынь и винограда, она обретала красоту и притягательность для Гиви. Вот и сейчас он высунулся из окошка, чтобы получше видеть, как Танечка, выбирая товар для привередливой тётки, наклонилась, пытаясь дотянуться до откатившегося в сторону огромного светло-зелёного арбуза. Из-под платья девушки показались полные бледные лодыжки. Летний ветерок взметнул на мгновение подол, обнажая бёдра и хлопчатобумажные трусики. Увидев это, Гиви застонал и нервно размял сигарету пальцами. Более эротичной картины с точки зрения Гиви не могло быть…

Позже он понял, что загорелые ножки новенькой продавщицы Сонечки, сменившей Танечку, действуют на него не менее притягательно. Случилось это, когда Танечка из наёмной продавщицы перешла в разряд любимых женщин и через пару месяцев забеременела. Гиви метался «между двух огней». Привести Танечку в коммуналку он не мог – там на правах хозяйки хлопотала Светочка. Танечка выдержала паузу и сама явилась

пред очи соперницы в любви, гордо демонстрируя округлившийся живот. Женщины орали и пытались выдрать друг другу волосы. Гиви понял, что даже смелого армянского мужчину в такие минуты покидает сила духа. От испуга он упал в обморок. Женщины очумело смотрели, как огромный волосатый мужичина побледнел, обмяк и рухнул на пол. Гиви пришёл в себя оттого, что его хлестали по щекам и плескали на лицо холодную воду. Он открыл глаза. Хозяйка квартиры, у которой он снимал комнату, поднесла ему к носу пузырёк с едким нашатырём. Гиви нюхнул и наконец пришёл в себя. Лучше бы он продолжал лежать без сознания. Первое, что он увидел – своих любовниц, которые обливались слезами и обнимались как две подруги по несчастью. Оказалось, что Светочка тоже беременна, о чём и собиралась сообщить Гиви сегодня вечером. На круглом столе стояла бутылка «Советского» шампанского, на сковороде лежали жареные караси, посыпанные зелёным луком – Светочка готовилась к праздничному ужину.

Гиви потом всю оставшуюся жизнь досадливо морщился при виде жареных карасей… Глядя на них, он принял судьбоносное решение для себя – никогда больше не брать торговать овощами и фруктами женщин детородного возраста. Но «точка» не могла пустовать, срочно нужна была продавщица. Скрепя сердце, Гиви взял на работу Сонечку. Ох, ведь чуяло его большое любвеобильное армянское сердце, что добром это не кончится…

17 век. Голландия. Мастерская Рембрандта

Рембрандт перебирал наброски: на них изображена его возлюбленная Саския – она была музой, благодаря любви к этой женщине, его не покидало вдохновение. Он посмотрел на листы дорогой бумаги, где в разных ракурсах изображены ножки Саскии. Не удивительно, что древние греки в скульптуре часто изображали деталь – ту или иную прекрасную часть тела. Какие скульптурные изображения чудесной женской ножки дошли но потомков многие века спустя! Восхитительная узкая стопа, аккуратные пальчики с ноготками безупречной формы – и всё это из полупрозрачного мрамора… Отсюда и мода того времени – греческие женщины – и царицы, и богини, и гетеры – носили плетёные сандалии, оплетающие точёные икры и открывающие божественную красоту дамской ножки…

В отдельной папке хранились наброски с обнажённой Саскии. Немало натурщиц позировали Рембрандту, и некоторые заставляли прерывать сеансы живописи, дабы предаться плотским утехам – уж больно хороши были, но эта модель была выше всех похвал… Или это любовь особым образом действует на прославленного живописца? Скорее всего…

Зима в Голландии – это не жаркие знойные края, где всё дышит любовью, страстью, желанием мужчин и женщин бесконечно интриговать и уединяться в укромных местах, дабы насытиться друг другом. Здесь прозрачно-голубой хрустальный лёд на водоёмах, пар изо рта, даже в мастерской – хворост мгновенно прогорает в камине, не прогревая каменные стены, озябшие пальцы живописца приходится долго растирать, прежде чем снова взяться за кисть. И Саския… Такая жаркая, чувственная… Словно позирует не в мастерской, где от холода тело покрывается мурашками, а под пальмами на раскалённом солнцем побережье, где она даже никогда не бывала…

Рембрандт задумал написать огромное полотно – где смог бы отобразить всю красоту обнажённой Саскии. Одно печалило – церковь не поощряла изображение просто обнажённого тела… Будь оно женское или мужское. Художники исхитрились использовать в качестве прикрытия библейские сюжеты. Вот и Рембрандт нашёл вариант, каким образом не вызвать негодования отцов церкви. Это будет Саския, изображающая героиню библейского сюжета Данаю… И дождь из золотых монет прольётся на её божественное тело!

20 век. Российский провинциальный город

Сонечка оказалась девушкой общительной, слово за слово – и вот она уже на заднем сидении автомобиля Гиви. В этот момент пришёл муж Сонечки, долго пришлось врать, объясняя, что они «просто пережидали дождь» в конце рабочего дня.

В один прекрасный момент, привычно заглядевшись на стройные загорелые ножки веснушчатой хохотушки, Гиви поймал себя на мысли, что третьей беременной женщины за столь короткий отрезок жизни ему не пережить. Он без объяснений уволил Сонечку.

Так место на точке заняла мать Верочки Валентина Семёновна. Женщина средних лет, с нелёгкой судьбой, она постоянно курила и всегда много работала, чтобы прокормить детей – Верочку и её старшего брата дауна Костю.

Валентина Семёновна пропахшими табаком пальцами складывала денежные купюры в карман фартука, в конце дня разглаживала их, собирала в тонкую стопку, отдавала Гиви. Торговля шла неважно. Сам он в течение дня всё больше спал в машине, привезя товар, или слушал приёмник и оживлялся при виде какой-нибудь симпатичной покупательницы. Одна такая стала постоянной покупательницей – каждый день то картошку для супа купит, то лук. Гиви оживлялся при её появлении, выходил из машины под предлогом, что контролирует работу Валентины Семёновны. Ну не мог он существовать без влюблённости. Он снова стал тем «прежним» Гиви, словно не «обжёгся на молоке» в истории со Светочкой и Сонечкой. Он угощал покупательницу то яблоком, то мандарином и надеялся, что когда-нибудь симпатичная брюнетка с огромными зелёными глазами и хрупкими загорелыми плечиками присядет «на минуточку» в машину Гиви – послушать его приёмник и поболтать о том о сём…

Верочка заканчивала школу, оставалось всего несколько дней, когда с Валентиной Семёновной случилось несчастье – она снимала один из ящиков с овощами, стоявших один на другом и зацепилась платьем за гвоздь. Она на секунду потеряла равновесие и о том, что произошло дальше, узнала потом со слов Гиви. Он причитал и матерился:

– Как же тебя угораздило? Опрокинуть на ноги три ящика!

Рухнувшие тяжеленные ящики раздробили кости в обеих ногах Валентины Семёновны, ржавые гвозди пропороли кожу…

19 век

Художник нервничал. Он был не рад тому, что поддался уговором друзей, которые подначивали ввязаться в безумную авантюру – соперничать с самим Рембрандтом… Вернее, о самом гениальном живописце и речи не шло, лишь о художнике, считавшем себя достойным конкурентом даже не прославленному мастеру, а его копиисту…

20 век

Вера узнала обо всём, вернувшись домой из школы после экзамена. Она помчалась в больницу. К матери её не пустили. Вера металась под окнами больницы. Врачи ничего не говорили. Вера несколько дней пребывала в неведении. Даун Костя печально смотрел на сестру. Она пыталась сдержать слёзы, говорила, что мама ненадолго уехала. Костя не мог понять. Мать никогда не уезжала. Работала много, поздно возвращалась – да, но ни разу не покидала дом на несколько дней.

Наконец, мрачный главврач больницы объяснил Вере, что происходит: её матери ампутировали ногу…

Доктор не смотрел в глаза Вере, механически объяснял:

– Открытый перелом, ржавые гвозди, инфекция… В общем, началась гангрена… Ей повезло, что осталась жива…

Теперь Вера разрывалась между больницей, где надо было ухаживать за матерью, домом, где ждал её брат и школой – была пора выпускных экзаменов. От нервного напряжения и усталости Вера перестала спать. Просто не могла сомкнуть глаз. Именно это помогло ей прилично сдать экзамены – ночи напролёт сидела за учебниками, и хотя мыслями чаще была далеко от книжных страниц, всё равно какие-то знания остались, аттестат она получила без троек. Мать выписали незадолго до выпускного. Она была очень слаба, растерянна, подавленна. Костик с недоумением смотрел на то, как мать перекладывали с инвалидного кресла на кровать, аккуратно укладывая одну ногу в гипсе, другой не было. Не то, чтобы Костика это особо расстроило – он улыбался своей безумной улыбкой и пожимал плечами, повторяя:

– Нету… А было две…

Мать беззвучно плакала, Вера пыталась её приободрить, гладила по голове и уверяла, что всё будет хорошо.

Пойти на выпускной Веру уговорила мать – не хотела, чтобы этот радостный для выпускников вечер дочь коротала у её кровати. Платья для бала не было – не на что было шить, поэтому Вера надела обычное. Конечно, среди нарядных одноклассниц она выглядела «белой вороны», но её это мало волновало. Она ждала, когда всем торжественно вручат аттестаты, чтобы поскорее навсегда покинуть школу и хоть как-то решить проблемы семьи – нужно было срочно начать зарабатывать хоть какие-то деньги, чтобы свести концы с концами.

Одноклассницы вокруг трещали без умолку:

– Ой, а я на журфак! И учиться интересно, и парней умных и красивых много!

– Умных – да, а вот красивых?! Была я у них на танцах!

– Где ты была?! Настоящие журфаковцы туда носа не кажут! Они на квартире у Лёвчика Воронова собираются!

– А я в педагогический! Мать все уши прожужжала: «бери пример с мня и сестры – люди уважают, отпуск большой!»

– А я в Москву… На актёрский…

– Конечно, с твоей внешностью-то только туда и надо! Вот где парней красивых полно!

Веру некстати начало клонить в сон – сказывалось напряжение предыдущих месяцев. Она положила голову на парту и отключилась. Её еле растолкали, когда дали команду всем проходить в актовый зал, где на сцене тучная директриса в облегающем бархатном платье раскладывала аттестаты на столе, украшенному букетами сирени. Выпускников вызывали по алфавиту, Вера там была «на Н» – Николаева. Кое-как дождалась своей очереди, получила картонную книжицу и вышла из школы.

Уже через день утром она стояла рядом с голубыми весами, разглядывая высверленные в гирях полости.

Гиви давал советы:

– Если просят взвесить пять штук – ты не меньше семи накидай и улыбайся, мол «ничего, что немного больше?» И гири-то не переворачивай… И не смотри на меня так, будто не понимаешь, зачем это?! Чтобы на зарплату тебе деньги выкроить!

Верочка послушно кивнула и стала ждать первого покупателя, а Гиви, матерясь себе под нос, удалился в свой наблюдательный пункт – «Волгу», у которой накануне кто-то свинтил хромированного оленя на капоте.

К тому, что Верочка в любую погоду стоит у весов, постоянные покупатели привыкли быстро. Им было удобно – нет в доме картошки или лука – нет проблем – надел тапки, выскочил из подъезда… А там Верочка, неподалёку Гиви в своём авто: зимой сквозь покрытое морозным узором окно наблюдает, летом из раскалённого салона, открыв настежь все четыре двери и утирая пот с распаренного смуглого лица.

А Верочка в дикий мороз в валенках, которые не спасают… Пальцы ног немеют, а руки просто отваливаются… Как взять железную гирю, когда она инеем покрыта и норовит сорвать кожу с рук?! Эти перчатки, насквозь промёрзшие… Как и шаль, в которую пыталась она закутаться… Нет спасения продрогшей до костей девушке, но дома мать-инвалид и слабоумный брат. А когда наступала весна – отрада для души, мартовское солнце припекало, и Вера превращалась в «сиамскую кошечку» – открытые по локоть руки и лицо густо покрывал загар, а всё остальное тело, не знавшее отдыха и загара, оставалось молочно-белым. Кожа на носу шелушилась, дешёвенький крем только усугублял ситуацию – на переносице розовый след от солнечного ожога не заживал, превращался в плотное пятнышко.

19 век

Художник получил разрешение прийти в зал Эрмитажа, где находилось полотно Рембрандта. Пока без мольберта, кистей и красок, он стоял перед огромным холстом чуть не два метра в вышину и более двух в ширину… Художник стоял и почти плакал, сознавая величие того, что удалось Рембрандту, и понимая всю безнадёжность попытки соперничать с ним. Художник разглядывал полотно… Божественная женщина, окутанная непередаваемым золотистым сиянием… Как это изобразить? Как передать при помощи красок? Это удалось Мастеру в 17 веке, и вот на дворе век 19, но не раскрыт секрет того, как можно сотворить подобное чудо.

Художник осознавал, что будет осмеян… Он представлял лица менее амбициозных сокурсников Российской академии живописи, что изъявили желание наблюдать за всей этой историей с пари со стороны… Они «сотрут в порошок», обольют презрением художника… Ему стало дико страшно. Ночь он провёл в кабаке, заказал графин водки, но алкоголь действия не имел, утром он уныло плёлся в мастерскую – нужно было загрунтовать огромный холст, такого же размера, на котором написан оригинал… О том, что ждёт его потом, художник старался не думать… Неминуемый позор… Не иначе…

20 век. Провинциальный городок

Вера тихо ненавидела свою работу. Ночами снилось ей, как бросает она кочаны капусты на ржавые, все в выбоинах, тарелки весов, как придерживает край их, чтобы стрелка замерла чуть выше, и на ладони покупателя появилась горстка мелочи, где копеек 50 лишние, «неучтённые». Она готова была на всё, что угодно, чтобы не видеть больше эту свёклу и морковь, покрытую слоем грязи, с осклизлыми пятнами по бокам. Стоили овощи копейки, но Гиви экономил, не спешил с указанием выбросить это дерьмо в мусорный бак. Вера, подавляя приступы тошноты, выгребала подгнившие корнеплоды из бурых холщёвых мешков и раскладывала по ящикам. Конца и края этому не было видно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.