Шая Воронкова
Кровь и струны

Равновесие

Марита взяла вибрирующую от ярости ловушку и принялась разглядывать крысу, запертую внутри.

Та кидалась на железные прутья с отчаянием человека, противостоящего волчьей стае. Ее грязная шерсть вздыбилась и растрепалась, а глаза опасно блестели, будто два сигнальных костра. Марита знала, что если просунуть в ловушку палец, крыса тут же вопьется в него зубами, но все равно испытывала к серой твари жалость. Та продолжала бороться, хотя не могла победить. А что бы делала на ее месте сама Марита?

В последний раз полоснув по металлу когтями, крыса приникла к днищу, злобно оскалившись. Она часто и тяжело дышала, и сквозь проплешины на боках виднелись очертания ребер. Похоже крыса в ловушке уже давно. Даже делать ничего не надо – еще день голода, и уйдет в Тень. Марита чуть повернула ловушку, и они с крысой столкнулись взглядами. В звериных глазах не было страха, только желание сражаться до конца. Марита покачала головой, будто отвечая на собственный невысказанный вопрос. Нет. Сегодня – нет.

Она перехватила ловушку поудобнее и спустилась по влажным ступеням вниз, на задний двор. Туман, почти растаявший на солнце, тут же принялся хвататься за щиколотки дымчатыми щупальцами. Каблуки туфель вязли в сырой земле. Обойдя расставленные ровными рядами ящики из-под овощей, Марита опустила ловушку на землю и села рядом на корточки, придерживая подол.

– Верис не будет рад, если я тебя выпущу, – сказала она крысе, словно делилась большим секретом. Та не двинулась, следя за потянувшейся к клетке рукой напряженно блестящими глазами. – Но мы ему не скажем.

Марита бледно улыбнулась и осторожно подняла заслонку. Та скрипнула, неприятно резанув по ушам; от прикосновения к прутьям на пальцах остался слой ржавчины.

Крыса застыла, все еще настороженная и слишком истощенная борьбой, потом на пробу повела по воздуху носом. Ну же, глупая, беги, пока можно. Палец щелкнул по прутьям, заставив их зазвенеть, и тварь наконец-то выскочила наружу и быстрыми скачками понеслась прочь. Ее серая спинка мелькнула меж крепких перекладин забора и исчезла в ближайшей щели. Марита кинула вслед крысе последний взгляд. Легко зверью: от проблем можно просто убежать. У людей все немного сложнее. Она постояла еще чуть-чуть, оттягивая возвращение в дом, но все-таки подхватила ловушку и поднялась по ступеням.

Внутри было жарко и влажно, отчего волоски на затылке мгновенно взмокли. Тут же захотелось вернуться обратно во двор, но Марита задавила это желание на корню, как и зудящее в груди волнение. Все выглядело идеально: блестящий от чистоты пол, свежевыстиранные занавески, ровно разложенные инструменты в кладовке, куда она собственноручно вернула пустую ловушку, вновь взведя пружину. Беспокоиться не о чем.

Удостоверившись, что даже на самых дальних полках с книгами нет ни пылинки, способной испортить Верису настроение, Марита прошла в столовую. Там уже хозяйничала Лиска: порхала вокруг стола, раскладывая приборы. Ее по-детски пухлые пальцы двигались удивительно быстро, а широкие глаза светились усердием. Сквозняк из окна колыхал кружевной край белой скатерти, будто корабельный парус.

Над уже расставленными тарелками поднимался пар, облачками повисая в воздухе и распространяя густой, насыщенный аромат мяса. Он успел заполнить собой всю комнату, казалось, пропитав насквозь и настенные полотна с цветочной вышивкой, и узорчатый ковер на полу, и даже глиняную вазу со свежим васильковым букетом.

Марита поздоровалась кивком и уселась на лавку, оправив платье. Двухцветное по вентонскому обычаю, оно состояло из двух равных вертикальных половин. Сегодня это были золотистый и пепельный. Будто бы свет сражался с тьмой, но никто так и не мог победить. Равновесие. Платье, как нельзя лучше подходящее этому дню.

Лиска почти закончила, когда дверь распахнулась, пропустив внутрь Вериса. Свет, проникающий сквозь окно, мягким сиянием обрамил его лицо, и Марита застыла, вновь завороженная этой красотой – прямо как в день, когда они впервые встретились. Верис казался изящной стеклянной фигуркой или диковинным цветком. Сказочным принцем, чьи волосы сотканы из солнечных лучей, а в глазах прячется туман.

– Доброе утро, господин, – чуть присев, поздоровалась Лиска.

Верис улыбнулся, и на его щеках появились очаровательные ямочки. Он кивнул служанке и повернулся к Марите. Та почувствовала, как в животе у нее екнуло.

– Здравствуй, – сказал он, мазнув по ее щеке поцелуем, прежде чем сесть на единственный стул.

Губы, едва коснувшиеся кожи, показались влажными и холодными, будто лед. Видно, только вернулся из погреба, в котором недавно начал ревизовать вино. Марита заставила себя не кривить лицо, хотя ощущение склизкого отпечатка на щеке не желало пропадать.

Верис, казалось, этого не заметил. Щурясь, будто кот, он склонился над тарелкой и с наслаждением втянул носом разлившийся над ней аромат. Фарфорово-белые щеки порозовели от жара.

– Пахнет отлично. Новый рецепт?

Лиска горделиво приосанилась, и прежде, чем Марита успела ее остановить, ответила:

– Это мне госпожа подсказала. Она часто по готовке советует! Правда вкусно?

Верис удивленно вздернул бровь, и в его взгляде почудился металлический отблеск. Словно бы сверкнул меч, чуть вытащенный из ножен. Проклятье! Марита внутренне съежилась, но позволила вырваться наружу только досадливому вздоху.

– Ты можешь идти, Лиска, – сказала она, повелительно взмахнув рукой. Но увидев, как опустились плечи Лиски, добавила уже теплее: – Спасибо.

Служанка почтительно присела, отчего ее пушистые волосы заколыхались, словно головка одуванчика, и поспешно юркнула за дверь. Наверняка теперь замучается от совести, бедная девочка. Особенно, если заметила, как дрогнула хозяйкина рука. Может, не стоило ее так резко отсылать? Впрочем, сейчас Марите было не до Лискиных чувств.

Сцепив под столом пальцы, она неотрывно наблюдала, как Верис неспешно зачерпывает суп, как дует на ложку и как тягуче медленно подносит ко рту… От волнения поджался низ живота и аппетит пропал – совсем. Казалось, ложка будет вечно плыть по воздуху, так и не коснувшись губ. Но тут Верис наконец опустошил ее и заработал челюстями. Сердце замерло в ожидании.

– Неплохо, – оценил он и требовательно поинтересовался: – Почему скрывала? Я-то думал, это Лиска наловчилась, жалование хотел поднять.

Грудь затопило облегчение, и плечи сами собой опустились, более не скованные идеально выверенной позой. Обошлось. Марита погладила переставшие дрожать колени.

– Подними, – улыбнулась она и добавила виновато: – Ты же запретил мне готовить. Но я просто хотела быть полезной.

– Дурочка, слуги справятся с этим лучше, – снисходительно отмахнулся Верис. – Впрочем, хочешь – возись. Главное, сама руки не порть и ничего от меня не прячь. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты так делаешь.

И, перегнувшись через стол, покровительственно потрепал Мариту по подхваченным заколкой волосам. Та замерла, не отстранившись, но и не потянувшись навстречу ласке. Только кончики темных прядей защекотали плечи. Странное дело, но пальцы Вериса были холодными, почти ледяными – прямо как лезвие ритуального серпа. Стоило об этом подумать, как вспомнился голос женившей их жрицы и срезанные пряди, летящие в костер. В воздухе почудился запах паленых волос.

Верис откинулся на спинку стула и вновь зачерпнул суп. Он никуда не спешил, и эта леность сквозила в каждом его взгляде и жесте. Марита глядела на зажатую в сильной руке ложку, на гладкий край тарелки и на белую скатерть, настолько чистую, что первый снег рядом с ней показался бы грязью, и пыталась найти в себе силы сделать все правильно. Наконец, она решилась и заглянула мужу в глаза.

– Верис, я…

Но тот вдруг перебил, поморщившись:

– Милая, закрой-ка окно.

Марита досадливо дернула уголком губы и оглянулась через плечо. Причина недовольства Вериса прояснилась быстро: с улицы доносились веселые крики и музыка. Марита быстро подошла к окну, спеша вернуться к разговору, но не сдержалась и выглянула.

Солнце лизало стены жмущихся друг к другу домов. По улице живо семенила низкая, но крепенькая лошадка, каких любят в Мозории. В ее гриву были вплетены разноцветные ленты, а позади ехала крытая деревянная повозка с полукруглой крышей, красной, как спелое яблоко. Из квадратных окон высовывались то дрыгающиеся сапоги с бубенцами, то лица в уродливых разукрашенных масках, кривляющиеся на потеху толпе.

Марита невольно засмотрелась и пришла в себя, только когда фургончик почти проехал мимо. Позади, на маленькой ступеньке, сидела девочка и болтала ногами. Увидев зрительницу, она подмигнула и залилась смехом.

Марита привычно скривила губы. Какая отвратительная безвкусица! Неужели она сама когда-то была такой? Прав Верис – этим бездельникам стоит запретить въезжать в города. Только порядочных людей обирают и улицы пачкают, а пользы не принося… Марита запнулась, резко осознав, что же такое она думает, и в груди неприятно заворочалось. И как раньше не заметила этого голоса, заменившего собственный, как позволила пустить корни так глубоко?

Как посмела ему поверить?

Со злостью схватив ставни, она изо всех сил дернула их на себя. Хлопнуло. Тревожно заколыхалась задернутая занавеска. Ярость схлынула так же резко, как пришла, оставив после себя раздирающую вину, и Марита закусила губу. Все так запуталось… так переплелось… Легче разрубить весь комок, чем пытаться развязать по узелку. Но она обязана попытаться. Марита медленно обернулась, украдкой выравнивая дыхание.

Пока она разбиралась с окном, Верис успел ополовинить тарелку. Проглотив очередную ложку, он вытер от жира губы, оставив блестящий след на тыльной стороне ладони, и потянулся за чашкой с травяным чаем. Серые глаза медленно скользнули по Марите. Она замерла, гадая, зацепится ли Верис за прилипшие ко лбу влажные прядки, за пальцы, стиснутые до бела, за наверняка ставшие резкими черты лица. Но тот лишь вскользь мазнул по переливающемуся на свету подолу.

– Забыл сказать – отлично смотришься в этом платье, дорогая. Не привык видеть тебя в нем в обычный день, – мужчина поднес к губам чашку и осушил за пару глотков. – Есть какой-то пов…

Верис вдруг запнулся и побледнел – так мгновенно, будто весь цвет покинул его разом. Марита открыла рот, но ничего сказать не успела. Мужчина подскочил на ноги, пошатнулся – и рухнул на пол, опрокинув стул. Раздался грохот, звон, в сторону разлетелись черепки от разбитой чашки.

Марита сдавленно вскрикнула и, рванув вперед, склонилась над неподвижным телом, не думая ни о том, что пачкает подол об пол, ни о случайно оголившемся бедре. Неужели… неужели он правда… Пальцы с дрожью коснулись чужой шеи, сжались на плечах.

Глаза Вериса закатились и покраснели, будто в них лопнули все сосуды разом, рот скривился, а в уголке губ вспенилась слюна. Несмотря на кровь, болезненно бьющуюся в висках, Мариту охватила странная легкость, почти на грани потери сознания: звоном отдалась в голове, заставила онеметь руки и затуманиться в глазах.

Едва не теряясь в расплывающемся мире, Марита затрясла Вериса за плечи, но тот только безвольно трепыхнулся, словно кукла. Обмякший. И холодный, как ледяное изваяние. Как он мог так быстро остыть? Как? Казалось, все происходит не на самом деле и вот-вот развеется, будто сон.

Но Верис продолжал лежать, а Марита – цепляться за его неподвижное тело. Мысли вспыхивали в ее пустой голове и тут же гасли, словно искорки в ночи. Надо проверить… Ей правда надо проверить… Преодолевая поступившую к горлу вместе с ужасом тошноту, Марита порывисто прижалась ухом к мужской груди, смяв шелковую рубашку, и вслушалась в стук сердца. Она все ждала и ждала хоть какого-то звука, но вокруг стояла будто бы непроницаемая тишина.

Верис был мертв.

Шаткость

Эстелла кралась по каменной лестнице, представляя себя прекрасной принцессой, которая бежит из замка через тайный ход.

Ход действительно был тайным и выглядел соответствующе, словно сошел со страниц книг: темный, узкий, холодный, будто змеиное чрево, он заставлял вздрагивать от каждого звука. Не хватало только слоя пыли и затхлой вони. Воткнутые в щели курительные палочки неторопливо тлели, источая сладковатый аромат. Запускать даже такие места было не в характере отца.

Эстелла чихнула и шмыгнула носом, борясь с желанием его почесать. Руки были заняты: приходилось придерживать платье, чтобы подол не елозил по влажным от сырости ступеням, да и лампу нести. Огонь бросал красновато-оранжевые отблески, следующие за Эстеллой как живые, словно ее маленькая личная свита. Через еще пару выщербленных ступеней лестница кончилась и вывела на небольшую площадку. Эстелла остановилась и осторожно выглянула из-за угла, прикрывая лампу рукой. До этого каждый шаг отдавался гулким эхом, поэтому наступившая тишина заставила холодок поползти вниз вдоль позвоночника.

Ей нельзя было находиться здесь. Категорически, совершенно, никак нельзя. Она чувствовала себя обласканной домашней кошкой, сбежавшей в лес к дикому коту, и это было недалеко от правды. Эстелла досадливо закусила губу. Она боролась с любопытством каждый раз, когда Ранни спускался в тайный ход вместе с отцом, но проиграла только сегодня. Потому что Ранни впервые пришел не один.

Коридор за углом оказался пуст, но это не успокоило, а только заставило сердце забиться еще сильнее. Как же страшно! Но назад поворачивать нельзя. Эстелла сделала глубокий вдох, представляя, как на ее плечах появляется плащ-невидимка, и так же медленно выдохнула. Пальцы, держащие лампу, перестали дрожать, и оранжевые отблески остановились. Вот и все. Она давно уже взрослая, а чудовищ не существует.

– Чудовищ не существует, – прошептала Эстелла одними губами, словно заклинание, и, пригибаясь и вжимая голову в плечи, двинулась вперед.

Раньше она никогда не заходила так далеко. Даже отец, водя по обходным путям из замка, этот ход пропустил, показав только лестницу. Именно поэтому его запрет было так волнительно и жутко нарушать.

Там, за поворотом, потолок был выше, а на стенах горели факелы, воткнутые в металлические крепления. На камне виднелись неровные круги въевшейся копоти. Воздух заметно посветлел, а темнота отступила, притаившись по углам, и Эстелла почувствовала себя увереннее. Она замедлилась и принялась было с любопытством оглядывать двери, но тут же себя одернула и направилась к последней. Единственной с двойным замком.

У двери Эстелла остановилась – гулко стукнули о пол каблуки туфель – и, поставив лампу у стены, приложилась к прохладному дереву ухом. Сперва ничего, кроме собственного дыхания и треска факелов, не услышала. Неужели ошиблась? Она уже собиралась отстраниться, когда изнутри наконец донеслись приглушенные голоса.

– Как продвигается? – спросил отец.

– Все по плану, – ответил ему низким голосом Ранни.

Эстелла не смогла сдержать улыбки и поерзала на месте, заставив платье зашелестеть. Вот бы увидеть… Может, приоткрыть дверь? Замерла, пораженная собственной смелостью. «Нельзя. Заметят. Обязательно заметят!» – протестовал внутренний голос, будто невидимая гувернантка, угрожающе качающая пальцем.

Но тогда удастся увидеть Ранни…

Эстелла вознесла краткую молитву Сиро и осторожно потянула за ручку. Внутри все сжалось, но скрипа не последовало – дверь мягко приоткрылась, словно ее регулярно смазывали. Стискивая дрожащими пальцами подол и едва дыша, Эстелла осторожно приникла к щели. Она чувствовала себя глупо, слово маленькая девочка, которая подглядывает за взрослыми. Но отступать было поздно.

По комнате разливался мерный оранжевый свет. В зазоре виднелся кусочек стола с лежащим на нем свертком и высокие отцовские сапоги. Такие начищенные, что всполохи огня отражались в них расплывчатыми бликами. Эстелла затаила дыхание, прислушиваясь.

– Все слишком затянулось. Мы и так ходим по льду, так что я хочу точно знать, когда он треснет.

Голос отца звучал слегка устало, но твердо. Сапоги медленно прошлись взад-вперед, на мгновение остановившись перед щелью. Он же сейчас увидит, что дверь открыта!.. Эстелла испуганно зажала ладонью рот, но отец, постояв, вновь вернулся к столу.

– Я понимаю, мой лорд. Что по поводу вопроса, о котором…

– Мы обсудим его позже.

Отец оборвал Ранни в своей манере: мягко, но непреклонно. Раздался шелест, и в проеме мелькнула знакомая рыжая прядь. Как бы разглядеть… Эстелла нетерпеливо заерзала, переместившись влево, и наконец смогла увидеть все: и широкоплечую фигуру, и пылающие костром волосы, и даже высящийся позади книжный шкаф. Сердце едва подпрыгнуло, но тут же ухнуло обратно. Рядом с Ранни стоял тот, второй. Невысокий тощий юноша с жесткими зачесанными набок прядями.

– Хорошо, – легко согласился с требованием отца Ранни и подтолкнул юношу в спину. – Давай, Крысенок.

Тот насупился, но зашагал – сперва по инерции, а потом уже сам. Дойдя до стола, Крысенок остановился и потянулся к свертку. Ткань с шелестом соскользнула на пол, обнажив что-то округлое и белесое. Эстелла прищурилась, вглядываясь, и едва не дернулась от ужаса: пальцы Крысенка бережно придерживали человеческий череп.

Нет, быть не может! Просто почудилось от страха, как бывает, если разглядывать спальню в темноте. Только вот в комнате так светло, что можно прочесть название на корешке ближайшей книги. Эстелла попыталась потереть глаза или хотя бы зажмуриться, но тело будто оцепенело.

Юноша медленно провел по черепу пальцами. Это был такой привычный, даже будничный жест, что в груди проклюнулся страх и пустил корни глубже, достав прямо до живота, где свернулся склизким комом. Крысенок глубоко вздохнул – поднялись и опустились плечи – и, обхватив череп по бокам ладонями, приложил к своему лбу. Так, словно просто воссоединялся с давно потерянным другом.

Руки Эстеллы, стискивающие подол, свело дрожью. Ее разум рисовал картины одну другой ужаснее: выскакивающих из теней зубастых тварей, льющуюся из пустых глазниц кровь или даже самого Умертвителя, воплотившегося посреди комнаты. Но ничего не происходило, лишь мгновения тягуче длились одно за другим. Спина Эстеллы начала ныть, поджатая нога занемела. Крысенок замер с закрытыми глазами, веки его не двигались. И тут вдруг волосы на голове юноши зашевелились.

Сначала подумала – показалось. Слишком уж напряженно вглядывалась. Но тут пряди закачались вновь, словно нежно подхваченные ветром. В груди у Эстеллы похолодело. Она видела – ворот куртки Крысенка не шевельнулся.

А невидимый ветер усилился: зашипел, будто змея, закачал неровную челку, взъерошил короткий ежик на затылке. С каждым разом он налетал все резче и злее, все безжалостнее, пока, наконец, не принялся хлестать волосами прямо по щекам – и вдруг затих. Пряди застыли в воздухе, словно время на мгновение остановилось, а потом медленно опали обратно. По черепу пробежала рябь и отдалась дрожью в держащих его пальцах.

К горлу подкатила горячая волна, и Эстелла сглотнула, а потом еще раз и еще. Надо бежать, надо спасаться, пока Оно не вернулось, не заметило ее, притаившуюся у двери. Но ноги отказывались слушаться.

Крысенок шипяще выдохнул сквозь сомкнутые зубы, резко и почти болезненно. То ли так падал свет, то ли глаза Эстелле врали, но вены на руках юноши вздулись и засияли жемчужно-белым. Однако стоило моргнуть, как наваждение пропало. Крысенок медленно, словно преодолевая сопротивление, опустил череп обратно на стол и приоткрыл глаза, растерянно моргая.

– Ну? – поторопил его Ранни.

Юноша беззвучно зашевелил губами, вздрогнул, прокашлялся.

– Скоро… очень скоро… – неожиданно звонко начал он, но под конец все-таки сорвался на сип. – Месяца три максимум – и все будет кончено.

Отец досадливо цыкнул. Этот звук, такой привычный и даже родной, привел в себя. Эстелла даже увидела перед внутренним взором, как мужчина задумчиво трет переносицу, перебирая варианты, и тошнота, наконец, отступила. Только во рту остался противный привкус, а по спине сбежала капелька пота. Эстелла осторожно пошевелилась, разминая успевшие затечь конечности. Надо уходить… Но она продолжила слушать.

– Можешь замедлить это или остановить? – спросил отец.

Крысенок, уже успевший отступить к Ранни, словно пугливый зверек, помотал головой.

– Нет, наверное… Может, смогу погрузить в сон, но не знаю, удастся ли пробудить ее снова. Да и это только отсрочит смерть. Совсем чуть-чуть.

Юноша звучал неуверенно, словно сам путался в том, что говорил. Отец вздохнул.

– Хорошо. Тогда действуем дальше, как и собирались.

Ранни улыбнулся – понимающе, но хищно. Эстелла все еще не привыкла видеть его таким… Довольным, как зверь, спущенный с цепи.

– Слушаюсь.

Он кратко, с почтением кивнул и потрепал Крысенка по плечу. Тот вздрогнул, приходя в себя. Отец продолжил:

– А по поводу нашей маленькой помехи – время настало, я развязываю тебе руки. Сейчас мне меньше всего хочется видеть на доске лишние фигуры.

В этот раз улыбка на лице Ранни была такой же ослепительной, как солнце. Он поклонился, плавно проведя рукой в сторону, и рыжие волосы мелькнули в воздухе языками пламени.

– Благодарю, мой лорд.

Странное дело, но его слова возымели такой же эффект, как щелчок кнута над ухом. Эстелла с непонятно откуда взявшейся прытью вскочила на ноги и, подхватив лампу, попятилась к лестнице. А потом побежала. Быстро, как олень, спасающийся от стаи гончих.

Но от мыслей, пчелами роящихся в голове, убежать не удалось. Что это было там, внизу? Мерзость. Запретное колдовство. И Ранни в этом учавствовал? Неужели он?.. А отец? Эстелла упрямо мотнула головой. Нет, нет, нет! Отец ни за что бы не пошел на подобное просто так. Наверняка у этого Крысенка есть разрешение. Верно. Иначе и быть не может. Отец всегда чтил закон, он не стал бы так беспечно через него переступать.

Переступать… Перед глазами вновь всплыл зияющий пустыми глазницами череп, и Эстелла, поежившись, ускорила шаг, отбивая каблуками военный марш. Стоило быть тише, но она не могла себя заставить. Стены вокруг словно давили, а аромат курительных палочек вис на шее петлей. Быстрее, быстрее на воздух, пока не стало совсем дурно. Эстелла взлетела по последней ступеньке и, едва нащупав нужную выемку, протиснулась в появившийся проход. И тут же закрыла его, резко дернув вниз закрепленный на стене канделябр. Глухо заскрежетало. Оплывший на ножке воск оставил на ладони тонкую пленку.

Эстелла выдохнула, щурясь от слишком яркого света и чувствуя, как сдавливающее грудь металлическое кольцо разжимается. Успела. Утерев уже почти не дрожащими пальцами пот со лба и оправив платье, она развернулась и столкнулась нос к носу с Тернием. Ойкнула от неожиданности. Мозориец всплеснул руками и изобразил на лице крайней степени изумление.

– Молодая леди! Какая приятная встреча, – весело сказал он с улыбкой, но в глазах так и осталось что-то темное.

Как же не вовремя! Эстелла поспешно спрятала лампу за спину.

– Здравствуйте, уважаемый Терний.

Она поежилась, будто снова оказалась в холодном подвале, и тоже приветливо заулыбалась. Как и всегда при встрече с Тернием, в груди сам собой задребезжал страх. При первом знакомстве мозориец напомнил раскормленного домашнего кота. Округлый живот, похожий на барабан и всегда неизменно обтянутый линялым бархатным камзолом, густые пшеничные усы, румяные щеки, нос картошкой – прямо-таки добродушный толстяк из сказки. Но порой Терний казался лисом, вьющимся возле курятника.

Например, сейчас.

– Ну какой «уважаемый Терний», я же просил звать меня просто дядюшка Толли, – деланно нахмурился он и погрозил Эстелле пальцем.

Та почувствовала, что улыбка вот-вот из непринужденной станет натянутой.

– Дядюшка Толли, – послушно повторила она.

И почему Эстелла вообще должна расшаркиваться перед каким-то начальником стражи? Но с указами отца не спорят.

Терний довольно сощурился.

– То-то.

И вдруг неожиданно ловко ущипнул Эстеллу за нос. Та растерянно и недовольно заморгала. Мозориец хохотнул, удовлетворенный своей проделкой, и степенно двинулся прочь.

– Доброго вечера, молодая леди, – сказал он, проходя мимо. – А платье лучше сменить. Прискорбно, но вы где-то испачкались.

Эстелла резко обернулась. На подоле расплывалось жирное пятно от вытекшего из наклоненной лампы масла. Умертвитель! Теперь точно попадет, как ни ври. Она нахмурилась, глядя вслед Тернию, и замерла, осененная внезапной мыслью.

Отец звал Терния своим приятелем, что было странным, но допустимым. Он же разрешил тому гостить в замке, и это тоже подозрения не вызывало. Конечно, приятель лорда Каллисто мог спать в его гостевой, брать книги из его библиотеки и даже подтрунивать над его дочерью. В конце концов, барон Винконо позволял себе и большие чудачества. Однако Терний был не просто начальником стражи, он был начальником стражи почившего недавно виконта.

Раньше Эстелла не придала бы такой мелочи значения, но теперь это наблюдение отозвалось тревогой. Что-то происходило, что-то важное, взрослое, «не для твоих ушей, глупышка, в голову не бери». И Ранни сунулся в самый эпицентр.

Эстелла стиснула губы, сумрачно уставившись на выглядывающие из-под подола носки туфель. Ее мир разваливался на части, менялся, становился совершенно шатким, как бы она ни пыталась его удержать.

Глава 1. Фокус с монеткой

Запах цветов преследовал ее, даже когда сад остался позади, будто внутри стен распускались невидимые бутоны. Барон Реплих действительно был богат, раз мог позволить себе живые цветы. Правда, только снаружи – в вазах, расставленных на лестнице, стояли розы, свернутые из ткани и сбрызнутые духами. Воду в Урносе ценили больше золота.

Широкие ступени кончились, и Марита прошла следом за Сиего в коридор. Просторный и светлый, он был пронизан золотыми лучами, бьющими в окна. Промежутки между ними заставили парадными рыцарскими доспехами. В прорезях шлемов зияла пустота, но Марите все равно чудились внимательные взгляды, направленные в спину. У одного из рыцарей она остановилась и заглянула в отражение начищенного до блеска нагрудника.

Из-под обрика выбилась прядь, а под глазами проступили некрасивые синяки. Марита со вздохом затолкала волосы обратно под ткань, покрывающую голову, и поправила удерживающий ее обруч. За месяц, проведенный в чужой стране, она так и не смогла привыкнуть к местной одежде. Укороченную спереди юбку хотелось оттянуть пониже, а скошенные рукава блузки закатать, чтобы не мешались. И как простолюдинки в таком работают?

– Да хороша, хороша, – хохотнул Сиего, видя, как она хмурится. – Тебе ж не замуж за госпожу идти.

– Некрасивыми любят только монеты.

Фраза слетела с языка сама собой, и Марита внутренне скривилась: по привычке сказала. Был бы тут Верис… В груди неприятно царапнуло, и она со вздохом отвернулась от собственного отражения. Вериса нет, и слушать его Марита больше не обязана.

Но отвыкнуть не получалось.

– Эт кто тебе сказал такое? Отец, что ли? – простодушно спросил конюх.

Марита неохотно кивнула, позавидовав его беспечности и неведению. В мире Сиего отец был жив, труппа процветала, а Марита всего лишь ушла из ремесла и пыталась встать на ноги после потери мужа. Она не стала развеивать эту розовую дымку, хотя от нее на душе стало гадко. Пусть так. Хорошо бы вообще не связывалась со старыми знакомыми, но выбирать не приходилось. Сиего был последним шансом.

Конюх пожевал губами. Он напоминал старого охотничьего пса, давно потерявшего нюх и хватку, которого продолжали держать только за добрый нрав. Весь сухой и морщинистый, мужчина прихрамывал на ходу и то и дело потирал рыжеватые с проседью усы. «Фиалковому цвету», а именно так звали замок, Сиего совсем не подходил – слишком неидеальный и блеклый, даже посредственный, он не вписывался в просторные залы, отделанные мрамором и хрусталем.

Прямо как Марита.

Она отступила на пару шагов и потеребила вплетенную в косу сиреневую ленту. Жалкая попытка вписаться в чужой, яркий и сверкающий мир, но Марита хотела эту работу. Очень. А в личном поместье младшей госпожи фиолетовый был повсюду. Пушистая ковровая дорожка на полу, узорчатые ставни и даже одинаковые двери с арочным сводом – все несло в себе этот глубокий величественный цвет. Один Тенрис знал, сколько все это стоило, но Марите таких денег хватило бы надолго.

– Слушай, а какая она, госпожа Бланка? – спросила, заталкивая поглубже проклюнувшуюся зависть.

Сиего замялся и задумчиво потер подбородок.

– Да как и все. Ездит на балы да приемы. Цветы рисует, – сказал мужчина и, опасливо оглядевшись по сторонам, перешел на шепот: – Только капризная немного. Ты, это, лучше с ней не спорь.

Только этого не хватало! Марита напряглась, усилием воли удерживая маску вежливого внимания на лице. Непредсказуемые хозяева – хуже морского шторма. Раз оступишься – и потонешь.

– Сиего, а почему здесь так много солдат? – осторожно уточнила она, прощупывая почву. Сбежать еще не поздно. – На улице, в поместье.

– А ты что, не знаешь?

Марита скупо пожала плечами. Когда бежишь не оглядываясь, а погоня опаляет дыханием затылок и почти наступает на пятки, не до трактирных баек. В памяти вновь всплыли и липкая темнота ночи, и топот тяжелых сапог, и тощая псина, с которой они столкнулись в подворотне. В ушах задребезжал звонкий собачий лай. Кожа покрылась мурашками, и Марита поспешно задавила воспоминание, прежде чем то взяло над ней верх.

– Слышала, что виконтство никак не поделят, – предположила она, стараясь сосредоточиться на разговоре.

Сиего кивнул.

– Наш господин Риано-то наследничков не оставил, вот и мучаемся. Баронья грызутся за земли, как псы за кость, – конюх нахмурился, сморщив лоб. – И батька младшей госпожи тоже.

– А король?

Сиего добродушно рассмеялся, но в его голос все равно закралось снисхождение.

– Это у вас, в Вентонии, дворяне по струнке ходят и любой чих с бумажкой сверяют. А у нас Его Величество с мелкой грызней возиться не станет. Не по чину. Нет, только наш граф мог порядок навести. Но и ему не до того, – конюх досадливо махнул рукой, чуть не сшибив притороченный к стене резной подсвечник.

Марита машинально поправила его, выровняв и отряхнув от пыли.

– Я думала, это граф должен назначить нового виконта, – сказала она, оценивающе оглядев свою работу.

Сиего как-то странно скосил глаза, и Марита опомнилась и принялась с досадой отряхивать ладони. Проклятые привычки! Верис уже давно не может ее отругать, а руки продолжают сами собой тянуться к перекошенным картинам и налипшим на шторы пылинкам. Как же это вытравить, как вырвать с корнями? Вгрызлось, словно сорняки.

– Так-то оно так, – вздохнул Сиего, невозмутимо двинувшись дальше по коридору. Наверное, и не такое видал. – Но как его аквалка заболела, граф Кортес только и делает, что ищет лекарство. Уже который год.

Марита привычно подстроилась под чужой шаг, время от времени кивая в такт рассказу. Про одаренных, способных вызвать дождь, вернуть воду в иссохшее русло реки или найти подземный источник, говорили даже за пределами Урноса. Здесь же аквалы ценятся выше короля – разве что свобод у того побольше. Сиего тем временем продолжил причитать:

– Дело, конечно, важное, но я так скажу: под носом нашего графа чего только не творится. Разбойники свои поборы даже не скрывают, баронья лаются, поля сохнут. А он не замечает. Эх, Умертвитель, тяжелые времена пошли.

Сиего в сердцах помянул проклятого короля. Уголки обветренных губ досадливо опустились. Марита хмуро поглядела себе под ноги, запоминая полученную информацию, хотя больше всего ей захотелось просто выругаться. Ну и вляпалась, по самую макушку. А чего она хотела, прыгая на первый попавшийся корабль? Вот он и спас беглянку от одного чудовища и высадил прямо в пасть к другому.

Обуреваемая тревожными мыслями, Марита не заметила, как дорожка завернула за угол, и они оказались перед дверью с цветочной резьбой.

– Пришли, – объявил конюх немного нервно.

И сложил опущенные руки лодочкой, воздав молитву Сиро прежде, чем постучать. У Мариты во рту мгновенно пересохло. За этой дверью с фиолетовыми розами, переплетающимися между собой в причудливом узоре, притаилось ее будущее. Что оно принесет? Теплый суп или черствый хлеб, чистую кровать или затхлую лежанку? Марита вся подобралась в ожидании стука, а потом – последовавшего за ним ответа.

Сиего ободряюще похлопал ее по плечу и вошел в комнату первым, вынудив шагнуть следом. Запах цветов усилился, будто в нос ткнули свежим букетом. Только спустя пару мгновений Марита поняла, что это вновь духи, и украдкой чихнула, прикрываясь рукавом.

– Вот та девушка, о которой я говорил, госпожа, – с кряхтением поклонившись, представил ее Сиего.

Марита тоже поспешила присесть и только потом осмотрелась. По светлому дереву бежал изящный рисунок распустившихся бутонов. Вдоль одной из стен тянулся ряд шкафов, по бокам – по ростовому зеркалу. Маленькие диванчики, заваленные платьями, обрамляла по низу пушистая бахрома. И все это – в оттенках фиолетового. В глазах тут же зарябило, и Марита постаралась поменьше глазеть по сторонам.

– Ты можешь идти.

Голос оказался таким приторно сладким, что она невольно подняла голову.

Леди Бланка сидела на мягком изогнутом кресле, откинувшись на округлую спинку. Она медленно потягивала золотистый напиток из высокого бокала. Непривычные для урниек темные волосы ниспадали на ее узкие плечи, глаза были картинно распахнуты, а губы изогнуты в жеманной улыбке. Марите госпожа показалась фарфоровым цветком: хоть и красивый, но он не пахнет, и пчелы на него не сядут.

Сиего еще раз поклонился и, кинув на Мариту виноватый взгляд, юркнул за дверь. Госпожа поставила бокал на стеклянный столик и плавно встала, заставив пухлую служанку, возившуюся с ее волосами, попятиться. Волнообразный низ сиреневого платья леди Бланки заколыхался, а похожие на капли рукава идеально очертили изящный силуэт. Широкие на плечах, они плавно сужались ближе к локтям, невесомо ложась на кожу.

Вновь вода. Урнийцы воплощали ее в каждой песне, которую пели, в каждой вещи, которую создавали, и каждой молитве, которую возносили. Иногда Марите казалось, что даже их сердца состоят из тысячи капель.

Госпожа склонила голову, и ее взгляд, холодный и оценивающий, уткнулся где-то посередине лба и стал опускаться ниже. Марита продолжила молча стоять, чинно прижимая руки к юбке, чтобы спрятать ладони в глубоких складках. Слишком нежные, без единой мозоли, они не могли принадлежать простолюдинке, и даже последняя дуреха поняла бы это. Но леди Бланка даже не попыталась их рассмотреть. Прищурившись, она обошла Мариту кругом, будто выбирая скаковую лошадь. Взгляд госпожи невидимой змеей обвил поперек талии, заставив напрячься, но Марита легко выдержала его, даже не шевельнувшись. Уроки отца не прошли даром.

Эта мысль привычно наткнулась на стену. В голове завертелось: не смей, забудь, не вспоминай, он подлец, преступник, он…

«Он меня любил, – упрямо повторила про себя Марита, усилием воли заглушая чужой голос. – До последнего». Прозвучало так жалко и несмело, что стало тошно. Да кому она нужна после всего? Только Верису и была. А теперь… Марита глубоко вздохнула и запретила себе думать, всецело сосредоточилась на госпоже, будто весь мир сжался, сузился до ее фигуры.

Та плавно опустилась обратно на кресло. На идеальном кукольном лице не отразились ни недовольство, ни удовлетворение. Служанка леди Бланки тут же подскочила и вновь принялась порхать вокруг ее головы, будто птичка.

Госпожа задумчиво поднесла бокал к губам.

– Как тебя зовут? – спросила она, прежде чем отпить.

– Марита, госпожа.

– Откуда ты?

– Из Вентонии.

Они перебрасывались короткими фразами, словно шариками. Леди Бланка покачала головой с легким удивлением, отчего служанка едва не ткнула в нее заколкой.

– Ты хорошо говоришь на урнийском. Как ты забралась так далеко от родных земель?

– Спасибо, госпожа. У меня здесь дальние родственники. Они помогли мне, когда было некуда идти, но я не люблю сидеть на чужой шее.

Все это Марита говорила, опустив глаза, и, будто хороший аптекарь, тщательно вымеряла грусть и достоинство, звучащие в голосе. Многократно отрепетированная легенда сама срывалась с языка. Ложь и правда переплелись в ней так плотно, что Марита и сама начинала верить. Родня, знакомые… Какая разница?

Леди Бланка почти театрально постучала ногтями по подлокотнику кресла и окрикнула служанку, когда та слишком сильно дернула за прядь. Девица съежилась и заработала руками еще быстрее и суетливее.

– Почему у тебя такие длинные волосы? – вдруг спросила госпожа.

Внутри у Мариты потяжелело, словно на грудь опустили камень. Она невольно коснулась плотно сплетенной косы, опускавшейся чуть ниже лопаток. Надо было все-таки отрезать. Но не смогла. Даже нож поднесла – и не смогла.

– Это знак траура, госпожа, – медленно ответила Марита, словно сама в это так и не поверила. – Там, откуда я родом, так ходят вдовы.

Леди Бланка нахмурилась. Даже это вышло у нее совершенно неестественно, как у плохой актрисы, каких Марита встречала раньше: они всеми силами старались оставаться красивыми, даже когда роль требовала рыдать или корчиться от боли. Отец бы такую сразу выгнал, не посмотрев на прелестное личико.

Как странно было вновь о нем вот так вспоминать. Даже стыдно. Будто пытаться опереться на человека, которого еще вчера сама толкала. Марита не имела на это права. Но больше было не на кого.

– Вздор. Ты должна будешь их расплести, поняла? – почти приказала молодая госпожа.

Марита поморщилась: сама не понимала, почему так держится за эту косу, за старое платье, спрятанное в дорожном мешке, и за тень-хранителя, которого рисовала в дешевой комнате, где была вынуждена ночевать. Все это больше не имело значения. Оно сгинуло там, за морем, и хорошо бы отпустить оставшиеся крохи. Но что тогда останется от самой Мариты?

Она стиснула пальцы, заведенные за спину. Не важно. В ее кошеле только дыры, последние монеты ушли на эту косую юбку и дурацкую блузку. Марита получит эту работу – или сгинет в грязной подворотне.

– Если… госпоже будет так угодно, – ответила она покорно.

Леди Бланка прищурилась, стараясь разглядеть хотя бы отголосок неповиновения в чужом лице, но, конечно, не нашла. Годы на сцене даже замужеству не удалось стереть. Хотя теперь, пользуясь старыми трюками, Марита чувствовала себя, как воровка. Едва ли она имела на них право.

– А как умер твой муж?

Сердце дернулось, как рыба, попавшая на крючок. Марита незаметно прикусила внутреннюю сторону щеки. «Жонглируй, дочка, – повторила она про себя слова отца, в этот раз уже уверенней. – Кусочки истории – это шары. Они полетят туда, куда ты их направишь».

– Волки загрызли, госпожа.

Еще одна ложь. Маленький шажок в сторону теплой постели и горячего обеда. Леди Бланка безразлично кивнула, приняв такой ответ без капли сочувствия. Впрочем, Марите оно было и не нужно – ей были нужны деньги.

– Ты умеешь ухаживать за цветами? Подстригать кусты? – внезапно спросила леди Бланка.

– Нет, госпожа, только поливать, – удивилась Марита.

– А шить?

– Вы имеете в виду починку?

– Я имею в виду это платье, например.

Марита непонимающе заморгала, словно потеряв равновесие. Почва, на которой она уверенно стояла, стала зыбкой слишком резко, и голос от этого перестал слушаться.

– Нет, госпожа, я…

– Рисовать? Варить отвары?

– Нет, я…

Марита вновь запнулась и замолкла, растерянно смяв в пальцах подол. К чему вообще эти вопросы? Разве служанке надо такое знать? Вопросы вспыхивали в ее голове искрами, не давая сосредоточиться, и стоило бы утихомирить их прежде, чем вновь открывать рот. Но тут леди Бланка недовольно скривила губы.

– Госпожа, я обучена всему, что должна уметь служанка: уборке, готовке, прическам и прочему, – поспешно сказала Марита, от паники вывалив все козыри разом. – Кроме того, я играю на большинстве инструментов, пою, танцую…

Это не помогло.

– Довольно, – резко прервала ее леди Бланка и махнула рукой. – Ты мне не подходишь. Можешь быть свободна.

Мариту будто молотом в грудь ударили. Она застыла и только потому смогла разглядеть эмоцию, быстро мелькнувшую на чужом лице: это было удовлетворение. Ну конечно. Леди Бланка с самого начала не хотела ее брать. Кому нужна чужачка, когда вокруг столько идеально вышколенных кандидатов без странных кос и мертвого мужа?

В носу защипало от обиды, стремительно перерастающей в отчаяние. Вязкое и склизкое, оно поднималось все выше, пока не встало в горле комом, который не удавалось проглотить. Все кончено. Хлипкая лестница, по которой Марита все это время карабкалась, все-таки рухнула. Она стиснула челюсти, словно разом ощутив эту груду рухнувших ступенек, но заставила себя не опускать голову. А потом медленно, с достоинством поклонилась, хотя больше всего хотелось просто разрыдаться прямо перед проклятой госпожой. Но нет уж, Марита не доставит ей такого удовольствия. Она отвернулась, готовясь уходить.

Служанка, почти закончившая с прической леди Бланки, потянулась к столику за последней заколкой. И уже почти подхватила, когда леди Блака вдруг резко выпростала руку в сторону бокала. Две ладони, холеная и грубая, столкнулись, и тот упал со стола.

Остальное произошло так быстро, что Марита не успела ничего осознать. Бокал полетел на пол, и она машинально крутанулась, поймав его в воздухе, как раньше ловила брошенные отцом шарики.

В комнате повисла тишина. Служанка по-деревенски вытаращила на Мариту глаза, а сквозь маску красоты на лице леди Бланки проступило настоящее, не наигранное удивление. Верно отец говорил – можно проиграть в карты последние штаны, но умение – никогда. Впрочем, на что оно теперь? Марита вновь спокойно поклонилась и, со стуком поставив бокал обратно на столик, направилась к двери.

– Стой.

Оклик застал ее почти на пороге. Сейчас бы завершить сцену как следует: рассмеяться и уйти, картинно хлопнув дверью. Это был бы красивый жест, щелчок по благородному носу… И бездарно упущенный шанс. Поэтому Марита развернулась.

Леди Бланка выглядела так, будто бы делала одолжение, но наметанный глаз все же заметил тщательно скрываемое за напускным безразличием любопытство. Так смотрит заскучавшая кошка, специально отпустившая пойманную мышь: убежит или нет?

– Ты знаешь, что это мой любимый бокал? – спросила леди Бланка, и ее губы тронула наигранная улыбка. – Брат привез его мне из Измовии.

Чуть помедлив, Марита покачала головой:

– Нет, госпожа.

Леди Бланка задумчиво подхватила тонкую ножку и отпила, с наслаждением прикрыв глаза. Марита терпеливо ждала, хотя ее руки, вновь спрятанные в складках, дрожали, а в груди несмело теплилась искра, готовая вот-вот перерасти в надежду. Стоять вот так было едва выносимо, словно держать на плечах каменную глыбу. Наконец, молодая госпожа вновь подала голос:

– Пять вернингов в неделю тебя устроит?

Сердце сделало кувырок и забилось еще быстрее, чем до этого. Едва сдерживая рвущуюся наружу радость, Марита скупо кивнула, ничем себя не выдав. Сейчас она готова была стать даже крысой, если ей пообещают за это заплатить.

Герб Реплихов представлял из себя черный цветущий чертополох, заключенный в желтый круг. Из того, что Марита слышала про этот род, ей больше всего запомнились шутки. Реплихов сравнивали с репейником, сорняками и липкой смолой. Леди Бланка эти слухи подтвердила, сразу же прицепившись намертво.

«А как в Вентонии? А правда, что вы просто закапываете мертвецов в землю? Отвратительно. А все вентонцы видят ложь? Я вру? А сейчас?» Поток вопросов остановился, только когда госпожа задремала, убаюканная мерным покачиванием кареты. Вторая служанка, та самая пухлая урнийка, заплетавшая леди волосы, тоже то и дело клевала носом. Только Марите не спалось.

Она со вздохом повела плечами. Леди Бланка была в них более узка, так что старое платье госпожи жало и, казалось, вот-вот могло разойтись по шву. Плавный изгиб ассиметричной юбки должен был кокетливо приоткрывать часть ноги, но из-за низкого роста почти волочился по земле, а объемные рукава делали плечи некрасиво широкими. Марита чувствовала себя в этом изящном платье, как осел в дорогой сбруе. Еще и фляга, притороченная к поясу, мешалась. Но делать нечего – здесь их носили все, кроме детей.

Марита перевела взгляд на лицо леди Бланки. Та сидела, чуть откинувшись на мягкую бордовую спинку и прислонившись к стене щекой, и тихо сопела. Сейчас госпожа наконец-то походила на человека, а не на красивую куклу: рот забавно приоткрылся, а одна из прядей съехала на глаза.

«Что же ты задумала?» – спросила Марита про себя, с опаской вглядываясь в безмятежное лицо. Сразу же взять новую служанку на бал – еще куда ни шло. Но зачем отдавать ей свой наряд?

– Твоя одежда слишком поношенная. Да меня засмеют! – вот как это объяснила сама госпожа.

Да, другие девушки в поместье носили вещи подороже, но Марита чувствовала в происходящем подвох, будто зверь, учуявший спрятанный под листьями капкан по стальному душку. И это не давало насладиться мягкими сиденьями и прохладным ветерком, покачивающим тонкую шторку. Нет, надо все выяснить, пока есть возможность. Только как? Ответ тут же глумливо возник в сознании, такой очевидный и такой нежеланный. Она не должна… Но время бала приближалось, а госпожа не спешила раскрывать все карты. Ладно, в последний раз. Марита вновь прислушалась к чужому мерному дыханию и, убедившись, что госпожа действительно спит, чуть наклонилась вперед.

– Эй, Аделла, – шепотом позвала она.

Вторая девушка вздрогнула и суетливо завертела головой по сторонам.

– Приехали?

– Нет, – Марита помедлила, подбирая слова. Это далось непросто – старые навыки успели покрыться пылью и теперь казались чужими. – Ты не знаешь, зачем это все?

Марита взмахнула рукой, указав на свой наряд. Аделла с опаской покосилась на спящую хозяйку. Когда служанка думала, у нее на лбу пролегала забавная складка – вот и сейчас так же.

– Я не должна об этом говорить, – неуверенно и простодушно ответила Аделла.

Внутри невольно потеплело от удовлетворения. Вот она, брешь. Не заметив, как карету качнуло на очередной кочке, Марита наклонилась и слабо сжала руки служанки в ладонях.

– Прости, не стоило мне, – мягко сказала она и заставила голос истончиться и задрожать. – Просто я так боюсь – коленки трясутся. Если это все злая шутка…

Боги, зачем она так играет и зачем играет вообще? В ушах снова зазвучал голос Вериса – словно из змеиной пасти ядом закапало. Марита отмахнулась от его слов, как и от проклюнувшейся вины. Не сейчас.

Аделла закусила губу. Она колебалась, и эти сомнения почти можно было ощутить кожей. Мир привычно замедлился, и вместо пухлощекой урнийки перед глазами возник замок, вот-вот готовый открыться. Ну же, еще чуть-чуть! Марита внутренне напряглась, словно и правда пыталась осторожно повернуть отмычку, и… Выпустила чужие руки, сдаваясь.

– Я понимаю, – сказала она тихо, и голос услужливо дрогнул. – Тебе незачем рисковать ради меня. Забудь.

Уголки губ сами собой опустились, а голова понурилась. Марита не видела лица Аделлы, только ее пальцы, беспокойно перебирающие подол, но безошибочно поняла: сейчас. Урнийка кратко вздохнула, и «замок» в ее сердце щелкнул. Аделла бросила на свою госпожу быстрый взгляд и поманила рукой, предлагая наклониться. Марита поспешно подставила ухо.

– Ладно, скажу, – зашептала Аделла, то и дело оглядываясь. – В этом платье леди бывает на официальных приемах. Наверное, она надеется, что вас будут путать со спины. Ей это кажется смешным. Просто молчи, и все обойдется.

Урнийка ободряюще улыбнулась, и Марита почувствовала легкий укол стыда. Азарт, охвативший ее до этого, бесследно рассеялся, оставив после себя неприятное послевкусие.

– Спасибо, – почти искренне поблагодарила Марита, хотя радости не испытывала.

Победа ей все равно не принадлежала.

Марита отвернулась и принялась смотреть в окно. Значит, госпожа изволит развлекаться. Такое опасно. Кто знает, когда кошке покажется забавным убийство мышки? Но с этими когтями еще можно разминуться. Марита вздохнула, и, сдвинув давящий на виски обрик, временно выкинула тревожные мысли из головы.

За окном проносились сероватые урнийские просторы. К местной природе привыкнуть было сложно – блеклая и скудная, она не любила чужаков. Почва тут была сухой и часто трескалась, кусты щетинились колючками, а травы напоминали жесткую собачью шерсть. Даже здешние деревья, тонкие и скрюченные, носили шапку из мелких, почти серых листьев. Местами виднелись мальвадки – странные растения, состоящие из одних только толстых мясистых стеблей, покрытых колючками. Жуткие уродцы.

Как-то Верис сказал: «В Урносе кровь меняют на воду». Пожалуй, он был прав. Все вокруг привыкло бороться за каждую каплю, как за последнюю, и не дай боги оказаться посреди этой борьбы.

Марита подперла подбородок ладонью, вспоминая зеленые луга, залитые солнцем и усеянный цветами, словно небо – звездами, прохладную тень раскидистых дубов и холмы, прячущиеся в туманной дымке. Удастся ли вновь увидеть их хотя бы раз? Мысль отозвалась тоской, и Марита задернула шторку, не желая больше вспоминать. И тут же поймала взгляд заскучавшей Аделлы. А ведь служанки знают больше всех. Почему бы не потратить время с пользой?

– А правда, что у вас тут много разбойников? – спросила Марита на пробу.

– Да! – откликнулась Аделла с каким-то почти детским восторгом. – У меня даже подружка с одним из Псов крутила, он ей золотые колечки дарил!

– Псов? – переспросила Марита.

Громкий шепот служанки стал заговорщицким, и в этот раз Марита наклонилась сама, заражаясь чужим интересом. Они сдвинули головы, почти соприкасаясь макушками. Щеки Аделлы зарумянились, а глаза горели от возбуждения. Урнийка самодовольно, с нотками превосходства улыбнулась, явно радуясь, что ей есть, что рассказать.

– У нас их две шайки, разбойников этих. Города Псам принадлежат, у них у всех на шее оскаленная собака набита. А дороги – Костям.

Марита подавила смешок. Аделла напоминала маленькую девочку, рассуждающую о взрослых вещах, которых не понимает. Даже палец к губам поднесла в невинном жесте. В одно мгновение даже показалось, что это Лиска треплется об очередном фокуснике, доставшем из шляпы платок. Марита незаметно поежилась.

– А у Костей что? Черепа какие-то? – попыталась угадать она.

Аделла отмахнулась.

– Нет, у них ничего. Но я слышала, если им перейти дорогу, то ихний главарь сделает из твоего черепа кубок для вина. Говорят, у него в логове целая комната, заполненная такими кубками, – ответила урнийка, понизив голос и забавно округлив глаза. – И в них души всех врагов заперты!

Марита скептически нахмурилась.

– Из них же все вино выльется…

Аделла уже собиралась ответить, когда карета вдруг, резко качнувшись, остановилась. Марита вскрикнула и вцепилась в сиденье руками, чуть не ударившись о потолок. Леди Бланке повезло меньше – она не успела сориентироваться спросонья и теперь с болезненной гримасой терла голову. Марита приоткрыла шторку и осторожно выглянула в окно. По ту сторону простиралась лишь безлюдная земля, поросшая травой и кустарниками.

– Что случилось? – спросила она у всадника в желто-черном жакете – одного из солдат, сопровождавших карету.

Тот вместо ответа потянулся к ножнам и с шелестом вынул из них меч. От тревоги перехватило дыхание, и все веселье слетело с Мариты, как шелуха. Она поспешно отодвинулась от окна и оглянулась на леди Бланку. Та пригладила растрепавшуюся прическу, ничуть не испуганная.

– Почему мы остановилась? – требовательно окликнула солдата госпожа.

Мужчина поиграл желваками.

– Оставайтесь в карете, госпожа, сейчас…

Он вдруг болезненно вскрикнул, забулькал и начал заваливаться на бок. Из его шеи торчала стрела, и кровь лилась красной лентой, пропитывая одежду. Мгновение – и солдат с глухим звуком рухнул с лошади.

Марита оцепенела. Время словно замедлилось, позволяя в мельчайших деталях разглядеть, как закатились чужие глаза, как поднялась пыль и как встала на дыбы лошадь. А потом оно вдруг побежало с огромной скоростью. Рядом завизжали, послышались крики и звон стали о сталь. Придя в себя, Марита быстро кинулась на пол. Мысли панически метались в ее голове, испуганные и растерянные.

На них напали? Кто? Разбойники или враги барона? И в проклятой карете, как назло, нигде не спрятаться. В карете? Внезапная мысль повергла в ужас. Если лошади испугаются, карета может перевернуться! Марита прижалась к полу, почти уткнувшись в него носом, и поползла в сторону двери.

Страх сковывал мышцы, призывая забиться в угол подобно испуганному зверьку, платье путалось в ногах, и подол едва волочился, неожиданно потяжелевший. Сердце глухо колотилось, отдаваясь пульсацией в висках, и казалось, еще чуть-чуть – и оно просто разорвется. Спрятаться. Нужно спрятаться. Марита стиснула зубы. В носу уже зудело от пыли, а от криков и грохота снаружи не было слышно даже собственного сбивчивого дыхания. Но карета в любой момент могла превратиться в ловушку, и Марита продолжала ползти.

Она не знала, сколько вязла в своих юбках, как муха в паутине, едва двигаясь с места, когда впереди замаячила ручка. Рука потянулась к ней, но так и замерла в воздухе, когда за спиной что-то громко щелкнуло. Марита порывисто обернулась. Вторая дверь кареты распахнулась, и в прямоугольнике света мелькнул мужской силуэт. Марита успела заметить только темный, без единой нашивки стеганый доспех, прежде чем воин схватил визжащую леди Бланку и выволок наружу.

Нет! От ужаса воздух камнем встал в горле. Марита зажмурилась и попыталась схватить ручку наощупь. Пальцы пару раз вслепую царапнули по дереву, прежде чем сомкнулись на чем-то длинном и гладком. Громко заржали лошади, и карета затряслась из стороны в сторону. Собрав последние силы, Марита подтянулась и дернула. Вновь раздался щелчок, по лицу хлестнул ветер, бросив в глаза пылью, и она с криком вывалилась наружу. Удар отдался в выставленные впереди руки, стесав кожу, но боли она не почувствовала, только прижала ладони в груди и попыталась встать.

Мир трясся и дрожал. Звенели мечи, смешались люди и лошади. Перед глазами замелькали пятна: желтый, серый, красный. Все вокруг было красным, словно кто-то раскидал цветные ленты. Мимо пронесся жеребец, сбросивший наездника, в воздух взлетела пыльная взвесь. Марита шарахнулась в сторону на полусогнутых ногах. Тут же закружилась голова, и она осела обратно. Ну же, вставай. Ну!

Поднялась еще раз, медленно, словно конечности налились свинцом. Рядом испуганно заржали жеребцы, беснуясь в упряжи, колыхнулась длинная тень, и карета вдруг начала заваливаться набок. Марита вскочила на ноги и побежала, запинаясь и путаясь в юбках. А потом земля вдруг задралась, а мир качнулся и смазался, подергиваясь мутной дымкой. Запоздалой мыслью блеснуло в сознании: она падает. Марита дернулась, в тщетной попытке закрывая руками голову.

Последним, что она видела прежде, чем все заволокла тьма, была иссушенная земля и собственные сбитые костяшки.

Покалывание в районе плеча – вот первое, что Марита ощутила. Было темно. Способность управлять собственным телом возвращалась медленно, как чувствительность к онемевшей конечности. Но воспоминания воскресали еще неохотнее. Марита поморщилась, пошевелила руками. Неужели все-таки задремала в карете?

– Сейчас, сейчас, – забормотала она невнятно.

Плечо вновь кольнуло болью, словно на нем стиснулись острые иглы. Марита дернулась и распахнула глаза. Сразу поняла – не в карете. Она лежала, уткнувшись носом в сырую землю, а в бок упиралось что-то твердое и холодное. Марита резко села, и тиски на плече разжались. В воздух с карканьем взметнулся ворон и, громко хлопая крыльями, исчез вдалеке.

От смены положения тела закружилась голова, и Марита застыла с ладонями, прижатыми к щекам, пережидая, пока цветные пятна перед глазами рассеются. Налетел холодный ветер – хлестнул по лицу и принес странную смесь запахов: соли, травы, железа, сухой земли и почему-то, едва различимо, гнили. Какого?.. Марита отняла руки от лица и обеспокоенно огляделась.

Рядом простиралось поле. Примятая сизая трава гнулась к земле, и меж колышущихся стеблей виднелись бугорки, черные и желтые пятна. На дороге, усеянной этими бугорками, лежала перевернувшаяся на бок карета. Возле нее беспокойно пряла ушами лошадь, волоча за собой остатки сбруи. Солнце терялось в серых облаках, похожих на утреннюю дымку.

Ветер вновь налетел, колыхнув траву, и тошнотворный запах усилился. И тут воспоминания вернулись все разом, будто кто-то пробил плотину: стрела в шее солдата, кричащая леди Бланка, беснующиеся кони. Карета, вот-вот готовая упасть. Марита испуганно ощупала себя и выдохнула – цела. Мир чуть прояснился, и бугорки принялись приобретать человеческие очертания. Сердце дернулось и замерло, будто сжатое в ледяных пальцах.

– О, боги, – прошептала Марита, сглатывая подступивший к горлу липкий ком, и собственный голос показался ей хриплым и чужим. – Леди Бланка? Аделла? Кто-нибудь?

И тут же зажала ладонью рот. Дура. Если ее услышат чужие… Но вокруг было тихо, как на кладбище, даже птицы и кузнечики замолкли. А глаза подмечали все больше: засохшую кровь, вспоротое бедро, отрубленные… Марита резко, до боли, зажмурилась и задышала медленнее и глубже, пережидая новый приступ тошноты. К горлу поднялась горячая волна, лоб покрылся испариной. Надо поискать выживших. Кто-то ведь мог спастись. Точно мог. Марита повторяла это про себя, пока не начала верить, и только тогда тошнота отступила

«Займи руки – или мысли займут твою голову», – всплыли вдруг в голове слова отца, и она ухватилась за них с отчаянием утопающего. Пусть глупо, пусть по-детски, пусть Верис засмеял бы… В тьму Вериса. Марита зло стиснула кулаки и встала. Тело ныло, саднили костяшки, раны на которых успели покрыться коркой. Изо рта против воли вырвалось болезненное шипение. Потирая ноющее плечо и прихрамывая, она двинулась к карете, глядя только на нее и ни на что больше. Пару раз слепо переступила через неподвижные бугорки. Трава цеплялась за юбку, тянулась вслед ногам, будто пытаясь удержать. Тихо колыхались пепельные колосья. В воздухе плотной завесой стояла тишина, и собственное рваное дыхание казалось чужеродным.

У кареты цветных пятен была целая россыпь. В глазах вновь расплылось, а вонь усилилась, и Марита попятилась, прикрываясь драным рукавом. Нет, нельзя уходить – кто-то мог остаться. Сглотнув липкий ком, она подошла ближе. Одно из передних колес отвалилось, а второе лениво покручивал ветер. Из бока, будто замысловатое украшение, торчал меч, и вверх от него расходилась широкая трещина. Низ кареты, не выгоревший на солнце, как все остальное, показался почти черным.

Бугорки на земле смазались в сплошное полотно, и Марита представляла, что идет по цветущему лугу, пока пробиралась сквозь них к двери. Куст зверобоя, россыпь одуванчиков, булыжник, поросший мхом. И ничего более. У кареты Марита остановилась и, все еще боясь говорить, кое-как подтянулась на руках. Мышцы тут же заныли, но она упрямо вцепилась в дерево пальцами и с замирающим сердцем заглянула в распахнутую дверь.

Сама не знала, чего боится больше: мертвецов или затаившегося врага. Но внутри оказалось пусто – только плясал солнечный свет на раскиданных повсюду подушках. Она спрыгнула обратно и беспомощно обхватила плечи руками. Никого. Никого не осталось. Ни на что уже не надеясь, Марита обошла карету кругом. И обмерла.

Второй лошади повезло меньше. Она лежала на боку, завязшая в упряжи, как бабочка в паутине. Темные глаза закатились и поблекли, а над рваной раной на животе, покрытой запекшейся кровью, вились мухи. Марита резко отвернулась, и ее все-таки вывернуло. Тошнило долго, болезненно, и даже когда стало нечем, горло продолжило спазмически сжиматься еще несколько мгновений.

Когда Марита наконец смогла разогнуться обратно, дрожащими пальцами утирая рот, взгляд вдруг зацепился за что-то фиолетовое, выглядывающее из-под кареты. Девушка прищурилась, пытаясь разглядеть. В груди похолодело, и сердце почти перестало биться. Это была рука. Тонкая, изящная женская кисть торчала из-под накрененной кареты вместе с оборванным куском фиолетового рукава. Она показалась Марите чисто белой на фоне земли, почти что сияющей мертвенным светом.

Возможно, поэтому тяжелое кольцо-печатка с гербом Реплихов нашлось почти сразу. Чуть ниже серебряного чертополоха повисла застывшая алая капелька. По земле разметались волны спутанных и потемневших от крови волос. Самой головы видно не было – скрылась под боком кареты. Но и без нее стало ясно, что она принадлежит леди Бланке. И Марита четко знала: после такого не выживают.

Губы скривились и задрожали, изо рта вырвался всхлип. И что теперь делать? Ни денег, ни коня. Марита даже не знает, где находится. И мертвецы, вокруг одни мертвецы, и никого не осталось… Она зажмурилась. Темнота принесла успокоение, но все остальное – шелест травы, вонь и холод, идущий от земли – осталось. А еще с закрытыми глазами все чувства обострились, и Марита вдруг услышала отдаленный стук копыт. Она резко обернулась и вгляделась вдаль.

По уходящей к горизонту желтоватой дороге ехали всадники. Пока что они были слишком далеко, но даже отсюда удалось разглядеть притороченные на поясах ножны и колчаны за спинами. Позади процессии, покачиваясь, ползла старая телега. Чаша тресни! Марита дернулась, готовая сорваться с места, но почти сразу осела обратно. Бесполезно. Далеко не уйти, зато под удар подставится только так. Пальцы в бессилии стиснули грязный подол.

Чужаки тем временем приближались. Теперь стали видны и стеганые доспехи, в которые облачились воины, и они заставили насторожиться. Ни одна армия не станет надевать чужие цвета. А тут были и синие доспехи, и красные, и даже желто-черные. Нашивки тоже разнились, а часть стеганок была и вовсе без них. Сердце екнуло от тревоги. Потрепанные, то слишком большие, то маленькие, доспехи будто сняли с чужого плеча. Что стало с их настоящими хозяевами?

И что же тогда станет с Маритой?

Она стиснула подол еще сильнее и беспомощно огляделась по сторонам. Обломки, трава, окровавленный шлем… Не то, все не то. Марита рвано выдохнула, и ее взгляд вдруг вновь упал на перстень.

«В этом платье леди обычно появляется на официальных приемах. Наверное, она надеется, что вас будут путать со спины». Слова искрами вспыхнули в создании, и идея сложилась из них, как из кусочков измовской головоломки. Служанка бесполезна. А леди? Много ли людей знают младшую дочь барона в лицо?

На мгновение эта мысль ошеломила Мариту. Неужели она собирается сыграть госпожу, словно самую обычную роль? Вина сдавила грудь, стиснула, подступила к горлу комом. Марита на мгновение застыла, полностью захваченная этим чувством, а потом вдруг резко мотнула головой. Да, она не имеет на это права. Играть, зваться артисткой, петь, ходить по канату… После всего, что Марита сделала, после мыслей, которые думала, и слов, которые говорила, вновь вернуться в ремесло было бы святотацтвом. Наглостью. Почти преступлением.

Но…

Она стиснула губы, чувствуя, как невидимый ком в горле обрастает иглами, а глаза начинает щипать. Но как же Марита не хотела умирать. Только не так, среди окоченевших тел, в дурацком платье с чужого плеча, под незнакомыми звездами, от шальной стрелы, словно раненое животное. Она не может умереть здесь грязной, заплаканной замарашкой, так и не вспомнившей, что такое свобода.

Марита глубоко вздохнула, прикрывая глаза, и один за другим начала воскрешать давно забытые навыки, слой за слоем наращивая на себя чужую личину. С каждым следующим разум все сильнее пустел, а паника отступала, пока не пропала совсем. Когда веки Мариты вновь дрогнули, она больше не была собой. Рот испуганно скривился, ресницы кукольно задрожали. Картинно закатив глаза, Марита обмякла и рухнула на землю, накрыв руку леди Бланки собой.

В нос ударил запах гнили и земляная пыль. Живот дернулся от отвращения, но Марита запретила себе думать. Это просто кукла. Одеяло. Мешок соломы. Пальцы слепо зашарили по земле, уперлись в бок кареты, царапнув дерево. Марита стиснула зубы. Сохранять видимость того, что она неподвижна, оказалось сложно. Она протянула руку ниже, и пальцы вновь ткнулись в землю, а потом в липкую кожу, прежде чем наконец сомкнуться на холодном металле.

Послышалось лошадиное ржание, потом шелест и звук шагов. Пальцы дернулись, но чужая конечность не поддалась, будто одеревенела. Ну же! Марита выдохнула и в последнее мгновение сумела содрать с пальца перстень и зажать в кулаке, прежде чем ее схватили за шиворот и дернули вверх. Мир смазался, ткань с треском порвалась, оголив часть спины.

Марита дернулась, пряча руки за спину, и огляделась. Перед ней стояли двое, и отличались они так разительно, словно пришли из разных миров.

Первый был с юга – это выдавала и золотистая кожа, и длинные каштановые волосы, перекинутые на плечо. Он разглядывал Мариту с живым любопытством, придерживая старую широкополую шляпу. Второй, здешний, тоже глядел на нее, но скорее холодно, оценивающе. Жилистый, весь напряженный, как натянутая струна, он был одет в разы проще первого, по-воински скупо. Но при этом словно возвышался над остальными.

Похоже, именно урниец и дернул Мариту за платье – он задумчиво вертел в пальцах кусочек желтой ткани. Ветер трепал неровно обкромсанные рыжие волосы.

– Смотри, Яс, она в цветах Реплихов, – негромко сказал измовец, погладив аккуратную бородку.

Даже его голос звучал мягко и певуче, будто лютня.

– Без тебя вижу, – отозвался урниец и повернулся к Марите. На его правой щеке кляксой мелькнуло бледное родимое пятно. – Кто ты?

Смерив Мариту взглядом, он помахал перед ней обрывком ткани. Та раскрыла рот – и тут же его захлопнула. От страха перстень едва не выскочил, пришлось поспешно натянуть его на палец. Мысли хаотично заметались в голове, как вспугнутые птицы. Ничего не получится. Стоит подробнее расспросить, и Марита расколется, будто гнилой орех. Мелко задрожали губы. Неужели все кончится так?

Пока она молчала, терпение Яса кончилось. Мужчина прищурился и неуловимо шевельнул рукой. В следующее мгновение его меч уже утыкнулся в горло Мариты острием. Чуть-чуть – и коснется кожи. Все произошло так быстро, что она даже не сразу осознала грозящую опасность, а только глупо распахнутыми глазами уставилась на лезвие. По спине протянуло холодком.

Измовец наклонился и что-то негромко сказал Ясу на ухо, но тот не отреагировал.

– Кто ты? – повторил он.

Под кожей пробежали мурашки. Хватит лишь одного движения – и меч вспорет шею. И Марита ничего не сможет сделать. Она сжалась, абсолютно беспомощная. Нужно сдаться, пока не поздно, и может о нее не станут марать руки… Марита стиснула кулак, впечатав перстень в ладонь, и в ее голове вдруг краткой вспышкой мелькнуло воспоминание: отец и фокус с монеткой. Та то появлялась, то исчезала в его кулаке, и маленькая Марита с восторгом хохотала и хлопала в ладоши, радуясь увиденному волшебству. Только когда отец повторил медленнее, стало заметно, что тот прячет монетку между пальцами.

«Люди поверят в то, что ты им покажешь, Марита».

Она незаметно прикусила кончик языка. Всегда так делала перед выступлениями, сработало и в этот раз. Плечи сами собой распрямились, а подбородок горделиво вздернулся. Верно, сейчас она должна играть роль. Мариты не осталось, вместо нее на земле сидела напуганная, но не растерявшая достоинство молодая леди.

Кончик меча намекающе ткнулся под подбородком. Мариту бросило в жар, но вместе со страхом пришло и решение. Ее не расколют, если попросту не смогут допросить. Марита вытянулась, отклонившись назад насколько могла, и отчаянно зажестикулировала. Указала на уши, потом на рот. Вновь покачала головой. И в конце концов уверенно выставила вперед руку с перстнем.

– Немая? Или язык от страха отнялся? – удивленно спросил измовец. – Если перстень настоящий, то она из благородных. Можно выкуп потребовать. Как думаешь, Яс? – поймав предостерегающий взгляд, мужчина исправился. – То есть, командир.

– Я тебе что, гадалка, Расим? Сейчас посмотрим.

Яс с тихим лязганьем спрятал меч обратно в ножны. Не успела Марита выдохнуть, как он вдруг резко наклонился и, стиснув ее запястье, поднес перстень ближе к глазам. Руку прострелило болью, и Марита клацнула зубами, сдержав вскрик.

Яс был настолько близко, что удалось различить идущие от него запахи пота, дыма и трав. Он рассматривал перстень долго и тщательно, даже ковырнул металл ногтем, прежде чем наконец цыкнул, удовлетворенный. Чужие пальцы разжались и вдруг ловко стянули перстень. Марита машинально взмахнула руками в воздухе, словно стараясь его удержать. Расим звонко рассмеялся, а по губам Яса скользнула едва различимая ухмылка.

– Свяжите ее, а то еще поцарапает, – сказал урниец и перестал обращать на Мариту внимание.

Воины завозились, принялись спешиваться с коней, переговариваясь. Марита так и осталась сидеть, восстанавливая дыхание. Только сейчас она позволила себе слегка расслабиться, хотя сердце продолжало пытаться проделать в груди дыру. Да, трюк с монеткой удался. Вот только какую цену придется заплатить?

Тронулись не сразу: сперва воины стащили все тела в одну кучу и сожгли. Пламя вышло странным, бело-золотым и будто бы более плотным, чем обычно. К гнили примешался совершенно чуждый здесь запах мороза и перца. Марита наблюдала за костром, как завороженная: впервые видела очищение, о котором слышала не раз. Словно легенда ожила. В Урносе мертвецов никогда не хоронили, их предавали огню. У местных это было в крови: наткнулся на труп – обрати его в пепел. Отец говорил, что одно поднявшееся умертвие могло уничтожить целую деревню.

И сейчас где-то там, в куче мертвецов, сгорала леди Бланка, а вместе с ней одна из нитей, способная разрушить Маритину легенду.

Отряд выдвинулся, только когда костер прогорел дотла. Когда они, наконец, тронулись, Марита малодушно пожалела, что все-таки не рванула в лес. Веревки, стянутые на запястьях, неприятно натирали руки. Телега, в которую ее почти что забросили, как мешок с картошкой, была завалена грудами оружия и доспехов, снятых людьми Яса с павших воинов.

Марита напряженно обкатывала мысль про мародерство в голове. Урнийцы относились к смерти с трепетом и уважением, и человек, покусившийся на вещи мертвецов, по меркам местных – чудовище. Впрочем, чего вообще ожидать от разбойников? Теперь-то Марита была уверена, что попала именно к ним. Она даже поискала собачьи головы на шеях, но ни одной не увидела. Если не Псы, то кто? Кости? Или обычный сброд? Оставалось только гадать.

Марита повела плечами, стараясь снять сковавшее их напряжение, и опять устремилась взглядом вдаль, на проплывающие мимо дороги земли. Ей нужно было успокоиться, примирить с происходящим мечущееся в груди сердце. Урнос не сильно к этому располагал. Блеклый, с редкими вкраплениями розоватых кустов и багровых листьев, он будто излучал собой недружелюбие. То тут, то там виднелись колючие заросли, а земля и вовсе напоминала лоскутное одеяло: вполне обычные куски перемежались с иссушенными, будто мертвыми. Марита слышала, что вода ушла из Урноса много столетий назад, спрятавшись в недрах земли, и только аквалы, дети Сиро, не давали стране погибнуть. Ни за что бы не сунулась сюда, имей выбор.

Телега все ехала, покачиваясь и иногда подпрыгивая на кочках: через десять Марита перестала молиться о подмоге, а через тридцать – вообще в нее верить. О случившемся никто не знает. А если б и узнали, какое дело господам до служанки? Наверное, другая на месте Мариты попыталась бы сбежать, но что она всегда умела хорошо, так это оценивать шансы. Связанная, в платье, непонятно где… Как ни посмотри, побег был бы безумием. Только и оставалось, что играть выбранную роль до конца.

Проносящиеся мимо виды смазались в сплошное серое пятно, и Марита принялась разглядывать сам отряд. Здесь были и матерые мужчины, и совсем еще зеленые юноши, и местные, и чужаки. Они негромко переговаривались и обменивались шутками, обсуждая улов, кто-то уже хвастался раздобытым шлемом или новым мечом. Телега была взята разбойниками в тиски: всадники ехали спереди и сзади, словно маленький конвой.

Яс скакал чуть в отдалении, будто вожак волчьей стаи. Его темно-рыжий затылок явственно выделялся цветным пятном на фоне местности. Марита сощурилась, приметив и единственную на весь отряд кольчугу, и одежду, более добротную, чем у остальных. Вот кого стоит опасаться больше всего. Она поставила себе на памяти мысленную зарубку.

Рядом раздалось тихое сопение и шелест ткани. Марита скосила глаза. Расим дремал, закинув ноги на груду вещей и спрятав ладони под мышками. Шляпа сползла мужчине на глаза и теперь отбрасывала широкую тень. Вот уж кто не походил ни на разбойника, ни на воина вообще. Под землистой туникой было не разобрать фигуры, как и под складками широких на южный манер штанов. Плетеный пояс на талии покосился и съехал, а из многочисленных карманов распахнутого балахона торчало всякое барахло. В отличие от Яса, измовец не пугал совсем. Сложно бояться человека, который носит с собой рогатку.

Рядом вдруг хлопнуло, и на край телеги опустилась маленькая серая птичка. Расим заворочался и сел, сонно глядя по сторонам. На удивление, птица не улетела, даже когда тот полез в поясную сумку и вынул продолговатый уголек для письма. Что он творит? Марита склонила голову, озадаченно наблюдая, как измовец закатал рукав, уселся и принялся выводить на тыльной стороне ладони замысловатые узоры. Они ложились один за другим, и вскоре глаз стал подмечать вырисовывающийся круг, разбитый на сектора. Тогда Марита все и поняла. Но все равно удивилась. Схемарий, тут? Так далеко от родных песков?

И она все время сидела с ним рядом?

Самый нестрашный, как же. Марита опасливо поежилась. Измовские маги могли и стену крепости сломать, а уж маленькую дурочку пополам переломить – и подавно.

От ее резкого движения птичка испуганно вспорхнула в воздух. Расим кинул на Мариту быстрый взгляд и дорисовал последнюю линию. Круг вспыхнул и засиял мерным светом. А Расим, широко распахнув рот, вдруг зачирикал. Марита совсем неблагородно на него уставилась. Измовец ничуть не изменился лицом, но из его глотки вырывались такие звуки, какие человеческая гортань была просто неспособна породить.

Птица, немного повисев над телегой, неохотно села обратно. Нахохлившиеся перья пригладились, а глаза-бусинки уставились на Расима. Когда тот замолк, птица наклонила голову набок и вдруг застрекотала в ответ. Марита почувствовала себя ребенком на выступлении фокусника, но к восторгу примешался страх. Кто знает, что еще измовец мог сотворить.

Тот тем временем полностью погрузился в одному ему понятный разговор. И чем дольше Расим слушал птичье чириканье, тем сильнее залегали морщины на его лбу и темнело лицо. Наконец, он кивнул птице, будто благодаря, и быстро стер одну из линий. Схема погасла. Он привстал, окликая Яса:

– Командир!

Тот обернулся, резко дернув за поводья, отчего конь взбудоражено заржал.

– В чем дело? – спросил Яс спокойным, но требовательным тоном.

Расим посмотрел на Мариту, словно колеблясь, но та старательно глядела в другую сторону. Измовец кратко побарабанил по краю телеги пальцами.

– Отряд, возвращающийся из города, поймал лазутчика. Он ничего не успел сделать, только одного из наших в плечо ранил, – четко, будто солдат, докладывающий генералу, сообщил Расим. – Ребята его связали, но послать бы кого на всякий, предупредить…

– Псы? – кратко спросил Яс.

Измовец кивнул. Яс досадливо цыкнул и ударил коня в бока, направляясь в хвост процессии. Вскоре от них отделилась пара воинов и скрылась далеко впереди, быстро превратившись в маленькие точки. По отряду прошлась волна шепотков. Псы, значит? Марита попыталась прислушаться. Не вышло – но голоса были слишком тихими, чтобы что-то разобрать. Но под ложечкой все равно неприятно засосало.

После прилета птицы лошади ускорились, и вскоре впереди показался лес. Узкие серо-зеленые листья засушниц шуршали на ветру, а меж их тонких стволов высились желтые шапки кустарников. Все же для такого края само существование лесов – уже чудо. Отец говорил, засушниц берегут корни: уходят очень глубоко под землю, почти выгрызая себе право на жизнь. Впрочем, даже это не спасало места, покинутые аквалами надолго.

Телега резко завернула вбок, выбив все мысли разом – пришлось упереться в бортик ногами, чтобы удержаться самой. Обогнув лес так, чтобы стало не видно тракта, кони остановились. Сонливое спокойствие, до того стоявшее над отрядом, рассеялось без остатка – люди принялись спешиваться и брать лошадей под узды. Мариту сняли последней, и она поморщилась от такого обращения совершенно искренне.

Продолжили путь почему-то пешком, ведя животных за собой. Впрочем, далеко идти не пришлось – лес прятался у подножия холмов, скрытых за сплошными колючими зарослями. Кусты вперемешку с деревьями разрослись так плотно, что земли за ними видно не было. Это было странным, неестественным, почти пугающе чуждым. Такая живая стена никак не могла вырасти без помощи магии.

Марита остановилась, не желая к ней приближаться, и только потом поняла, что так же поступили и остальные. Разбойники застыли, словно каменные статуи, и все взгляды устремились в спину Ясу. Тот вышел вперед, почти уткнувшись в стену носом, забрался пальцами за шиворот и вытянул наружу круглую пластину на цепочке. Перехватив ее поудобнее, мужчина протянул медальон перед собой, словно демонстрируя зарослям.

Вспыхнуло. Глаз едва уловил узоры сложной измовской схемы, прежде чем переплетения ветвей вдруг совершенно беззвучно разошлись в стороны, обнажив зеленый коридор, переходящий в темный подземный ход. Пахнуло сыростью и плесенью. Где-то там, в глубине слабо замерцали огни факелов.

Что за?.. Марита попятилась. Мимо нее скользнуло несколько разбойников и нырнуло в лаз, ведя за собой совершенно спокойных лошадей. Их фигуры почти сразу пропали в темноте прохода, как в огромной чудовищной пасти. По спине пробежались мурашки, и Марита отступила вновь, но кто-то грубо толкнул ее в спину. Марита не поддалась, и толчок тут же повторился. Проклятье. Глубоко вздохнув, она нырнула внутрь.

В коридоре стояла влажная, почти зябкая прохлада. Она прильнула к коже, успевшей покрыться тонким слоем пыли, забралась за шиворот, заставив поежиться. Мерный свет факелов едва достигал высокого свода. Проход раздавался и вверх, и вширь – хоть на телеге проезжай.

Спуск быстро кончился, и Марита замедлилась, боясь упасть. Ее сердце то и дело заходилось в тревожном ритме, стоило вспомнить, что над головой лишь толща глухой земли. Потолок давил, удерживаемый одними только балками, а извне не проникало ни звука, и собственное дыхание, как и шаги окружающих людей, усиливались стократно. Красно-оранжевые облачка света перемежались с островками темноты. Откуда-то спереди то и дело тянуло потоком свежего воздуха, и от этого мысли в голове только множились. Что там, дальше? Замок? Другой лес? Змеиная пасть? И сколько уже они шагают по проклятому тоннелю? Он хоть когда-нибудь кончится?

Марита прошла мимо еще одного факела, прежде чем терпение кончилось, и она обернулась. Входа отсюда разглядеть не удалось, зато была видна вся процессия. Яс шел последним, но теперь рядом с ним невесомо скользил второй человек. Она могла поклясться, что не видела его прежде, будто незнакомец возник из воздуха. С такого расстояния удалось приметить только грязно-красный отлив его волос и легкий, почти невесомый шаг. Судя по яростной жестикуляции Яса, они двое о чем-то спорили.

Марита со вздохом отвернулась, откладывая очередной кусочек головоломки на потом, и сосредоточилась на ходьбе. Каждый новый шаг давался все с большим трудом. Драное платье цеплялось за пол, туфли натирали стопы, и вскоре она перестала даже глазеть по сторонам. Только угрюмо шагала вперед, молясь Тенрису об отдыхе. Но коридор все не кончался.

Разбавляли дорогу лишь разговоры немного расслабившихся воинов. Правда, они не упустили шанса пройтись и по Марите.

– Смотрите-ка, даже не ноет! – сказал патлатый парень в грязно-белой стеганке. – Я-то думал, придется ей рот заткнуть, чтобы все зверье не распугала.

Раздался гогот.

– Дак она ж немая, – ответил ему плешивый мужик.

– Да ну? Не завирайся.

– Сам слышал, как командир говорил.

В Мариту уткнулись любопытные взгляды, и она невольно вжала голову в плечи.

– Вот те раз! А что, я б от такой жены не отказался, – мечтательно закатил глаза патлатый. – И личико ничего.

Взгляды заострились, и по спине Мариты пробежал холодок. Зараза, как она могла забыть, с кем имеет дело!

– У тебя денег не хватит. У нее платье стоит дороже, чем награда за твою голову, – одернул его Расим, беззлобно улыбаясь.

Все вновь расхохотались, потешаясь над толщиной кошелька патлатого и других его интересных дамам величинах. Тот погрозил шутникам кулаком.

– У кого там язык до колена? – донеслось в разгар веселья со стороны Яса. – А то я укорочу, чтоб в ногах не путался.

Все мгновенно замолчали, будто заколдованные, и дальше шли тихо, только расходилось вдаль эхо, заставляя двоиться стук копыт и звуки шагов. Когда Марита уже не чувствовала рук, проход вдруг начал плавно задираться наверх. Она принялась подниматься, едва переставляя ноги. В голове маячили мысли о теплой ванной и постели, и оттого подъем показался вечным. Кончится он или нет?!

Но в этот самый момент чуть посветлело, и туннель вновь сменился зеленым коридором. Кроны деревьев в нем переплелись, сливаясь в сплошное, будто идущее волнами от ветра полотно. Потом коридор чуть загнулся вправо, вокруг еще сильнее посветлело, и Марита вышла наружу.

Впереди раскинулась огромная прогалина, которую со всех сторон стеной обступали деревья и колючие заросли. Вдали виднелось нечто, похожее на небольшую деревню: грубо сколоченные деревянные дома, частокол, ворота. Не иначе мираж. Марита запнулась, не вполне веря своим глазам, и в спину тут же кольнул тычок, заставив болезненно выдохнуть сквозь сомкнутые зубы. Она понурила голову и из последних сил поплелась вперед.

Морок в виде деревни не спешил пропадать, даже когда они достигли плотного частокола, неровно перетянутого кое-где веревками. Сидящий над воротами паренек махнул рукой, и створки разъехались, пропуская процессию внутрь. Мариту тут же окружила феерия звуков и запахов. Запахло сеном, кукурузой и дымом, вонь отходов мешалась с ароматом каши, от которого до боли свело живот. Кричали дети, блеяла коза, кто-то смеялся, рядом кололи дрова. После тишины леса это оглушило, ударив по ушам, и Марита оцепенела, растерянная.

А вокруг закипела суета, в которую она совершенно не вписывалась. Воины повели лошадей прочь, кучка женщин принялась разбирать телегу. Рядом остались только Яс с Расимом и тот, третий. Перебарывая усталость, Марита прислушалась, но трое переговаривались совсем тихо, склонив друг к другу головы. Она скользнула взглядом по копошащимся вокруг людям. На нее глядели в ответ с любопытством и опаской, но подходить не спешили.

Марита чуть повернула голову, продолжая осматриваться, и удивленно распахнула глаза. Посреди разбойничьего логова высилось странное строение, состоящее из разноцветного, идущего кругом бортика и плоской деревянной крышки. Оно было большим – наверху легко умостилось бы стадо коров – но совершенно непонятым. Что это? Какое-то хранилище? Марита озадаченно нахмурилась и сделала пару шагов, норовя подойти поближе.

Сбоку громко хлопнуло – будто дверью треснули о стену. Марита обернулась и едва успела отскочить от пестрого кома, скатившегося по ступеням. Он с рычанием пронесся мимо, распавшись надвое и вновь слившись воедино. Мелькнула чья-то рука и рот, оскаленный звериной пастью. Послышались глухие звуки ударов. В воздух взметнулись клубы желтой пыли, и мечущиеся за завесой силуэты показались очертаниями чудовищ.

Марита прыгнула за спину Яса прежде, чем успела о чем-то подумать. Только недавно успокоившееся, сердце вновь беспокойно заколотилось вспугнутой птицей. Рычащий ком с размаху ударился о бортик, но драчуны не остановились, только завозились еще яростнее. В воздухе замельтешили чьи-то волосы и кулак с выдранным клоком. Яс отвлекся от разговора и спокойно выступил вперед.

– Хватит, – негромко сказал мужчина, но в его тоне проскользнула сталь.

Воздух мгновенно сгустился, казалось, еще чуть-чуть – и можно будет резать ножом. И, хотя выражение лица Яса не изменилось, его прозрачные синие глаза ощутимо потемнели, как грозовое небо.

Куча дрогнула и мгновенно распалась на двух драчунов, уважительно склонивших головы. Марита невольно восхитилась этой разительной переменой. Вот оно, настоящее чудо, рядом с которым меркнут измовские схемы.

Провинившиеся заговорили, перебивая друг друга:

– Простите, командир, виноват. Но эта девка первая меня ударила, я не мог…

Это был кряжистый, невысокий мужчина, зажимающий рукою нос. На его рубашке виднелись пятна крови.

– Еще раз на меня пасть распахнешь, и на тебя ни одна, как ты сказал, девка не посмотрит! – вклинился второй драчун – а точнее, вторая, оказавшаяся молодой загорелой женщиной.

Незнакомка встала, будто спружинив от земли. Крепкое тело выдавало в ней воина, а под мужскими одеждами перекатывались мышцы. Женщина откинула с лица выбившуюся из хвоста прядь. Ее густые волосы ложились крупными волнами и цветом напоминали горячий шоколад. Но в глаза бросилось не это, а уродливые шрамы, испещрившие все лицо. От тонких белых полос до крупных рубцов – кожа незнакомки напоминала жуткую маску.

– Не слушайте ее, командир, – поморщился мужчина и сплюнул слюну вперемешку с кровью. – Я просто рассказывал парням, как мы Мекрика чуть не упустили из-за Ревки, а эта полоумная вдруг накинулась! Где ж это видано, чтоб баба…

Говоря это, он обвиняюще ткнул в женщину со шрамами пальцем. Яс махнул мужику рукой.

– Свободен.

Тот поспешно подскочил и удрал. Ревка ухмыльнулась, продемонстрировав ряд чуть заостренных зубов, и наполовину почтительно, наполовину шутливо склонила перед Ясом голову. Только теперь Марита обратила внимание на россыпь синяков и подтеков почти на всех открытых участках ее тела.

– Все в порядке, командир. Так, поцапались, кровь разогнали, – сказала Ревка.

– Я что-то не заметил, когда Кости превратились в балаган. Может, стоит снять тебя с должности офицера? Похоже, шут подойдет больше, – жестко отрезал Яс и вдруг улыбнулся очень многообещающе: – Или нянька. Вот что: будешь следить за баронессой, пока мы не решим, что с ней делать.

Слова хлестнули в воздухе, будто кнут, но Марита даже не вздрогнула, осененная осознанием. Кости. Ну конечно, разве могло быть иначе? Если что-то могло пойти не так, оно, мать его, шло! Все рассказанные служанкой страшилки мгновенно ожили, но больше не казались ни смешными, ни глупыми. Мариту пробрало, так что смысл последней фразы дошел не сразу. А когда дошел, пробрало еще раз. Следить, за ней? Эта дикарка? Да она даже кота угробит!

Ревка растерянно отступила на пару шагов.

– Не нужно, командир, этого не повторится, – виновато заговорила она, но остановилась и гордо задрала подбородок. – Я воин, а не нянька. Придумайте другое наказание.

Шрамы на ее лице зашевелились от смены эмоций, как живые. Мариту передернуло. Яс приподнял бровь.

– С чего бы мне это делать? Я не твоя мамочка, чтобы потакать капризам.

Спокойный, размеренный голос таил в себе даже не угрозу, а словно бы констатацию неприятного, но правдивого факта. Если ты сунешь руки в огонь, то обожжешься, детка, – в этом роде.

– Но…

Яс поднял в воздух ладонь, почти рубанув ребром.

– Хватит, Ревка. Ты знаешь правила. Если я приказываю прыгать, ты спрашиваешь, как высоко. А если не прыгаешь…

Ревка дернула губой, но продолжила:

– То ноги мне не нужны.

По лицу Яса скользнула улыбка – холодная и острая, как осколок зеркала.

– С баронессы пылинки сдуваешь и задницу подтираешь, если понадобится. Чуть что – спрошу с тебя. Поняла?

Мрачная тень пробежала по лицу Ревки, и та кивнула, а потом повернулась. Янтарные глаза впились в Мариту, и от дурного предчувствия похолодело в животе. Яс только что поручил волку охранять кролика и запер их в одной клетке. Это просто не могло хорошо кончиться.

Когда выжившая в сражении Реплихов с каким-то сбродом девка ушла вместе с Ревкой, Яс невольно выдохнул – как лошадь, с телеги которой сняли лишний груз. Сейчас хватало и других забот помимо свалившейся ему на голову аристократки и решивших устроить склоки раздолбаев. Например, что за чужаки охотились на их территории?

– Ты узнал, кто напал на солдат Реплихов? – задумчиво спросил Яс у Тэкито.

Тот скупо покачал головой.

– Пока нет, командир. Без нашивок и родовых цветов это будет сложно. Но это не Псы. Либо кто-то из баронов начал шифроваться, либо наемники. Для местных слишком хорошо одеты, мы бы не пропустили.

Яс поскреб ногтем родимое пятно. Чутье твердило, что они упускают что-то важное. Это чувство было сродни неприятному зуду, от которого так и хотелось избавиться.

– Узнай. Не нравится мне это. Не знаю даже, что больше: то, что в наших угодьях мог завестись хищник, или что баронская война перешла на новый этап, а мы не в курсе.

– Понял. Кстати говоря, не знал, что одна из дочерей Реплихов глухонемая, – проронил Тэкито, глядя вслед удалившейся парочке.

Яс с деланным безразличием пожал плечами. Он должен был держать лицо, хотя голова полнилась мыслями одна тяжелее другой. Но тут как у волков: стоит вожаку оступиться, и он больше не встанет. Поэтому Яс не собирался оступаться.

– Я тоже, мы ведь только с бароном дело имели. Вот и проверь по своим источникам. Колечко-то похоже на подлинное, – сказал он, продемонстрировав перстень. – И кого-то из своих отправь в городе уши погреть. Только пусть сопровождение возьмут, чтоб не ждать, – и, чуть подумав, добавил: – Главное – не Ревку.

Тэкито, который в этот момент внимательно разглядывал перстень на свету, поднял голову. Солнечный луч коснулся его волос, но те все равно остались блеклыми и тусклыми, несмотря на красноватый отлив. Невзрачные, как и весь Тэкито.

– Как сегодня? Опять в кустах ждать, пока кто-то придет и откроет проход?

Зубы скалит? Ну надо же. Что-то все расслабились, непорядок. Яс медленно вздернул бровь.

– Именно.

Он спокойно и прямо уставился в чужие глаза. Ну-ну, попытайся. Но Тэкито не выдержал и отвернулся, будто невзначай вновь обратившись к перстню. Верно, этот кусок тебе не по зубам.

– Если бы у меня был ключ… – негромко начал мужчина, не отрываясь от своего занятия.

Яс заметил, как чужие ноздри затрепетали от гнева.

– Как изучишь перстень, верни. Доложись, если узнаешь что-то стоящее. Но не тяни – чем раньше объявим о выкупе, тем лучше. Ах, то есть, награде за то, что вернем дочь безутешному отцу, – он сделал вид, что не услышал последние слова, и принялся разворачиваться.

Губы Тэкито едва заметно побледнели. На его невыразительном лице даже сильные эмоции проявлялись едва-едва – будто приходилось разглядывать их сквозь толщу воды.

– Если бы у меня был ключ, все вышло бы быстрее. Командир, может, вы пересмотрите решение? – уже громче спросил Тэкито.

Яс остановился. Проклятый ублюдок, и надо ему заводить этот разговор именно сейчас.

– Тэкито, ты мой казначей, я все равно не отпущу тебя без сопровождения.

– И глава разведки.

– Тем более, – начал раздражаться Яс. – Я не собираюсь поливать мясной пирог медом, чтобы стало еще больше желающих его откусить. Разговор окончен.

– Но…

Между ним и Тэкито вдруг мелькнула матово-белая фигура. Проклятье! Яс отшатнулся, но тут же поспешил взять себя в руки, сделав вид, что просто резко повернулся к собеседнику спиной.

– Разговор окончен, – отрезал Яс, радуясь, что не видно, как нервно дрогнули его губы.

Зря он позволил себе проявить эмоции. Но почему Свечница появилась так скоро? Обычно хмари с поля боя хватало, чтоб она надолго насытилась. Ошибся?

Тэкито подвоха не заметил и потому принял произошедшее на свой счет, посчитал, что перешел черту. Поспешно поклонившись, он ретировался, вжав голову в плечи. Трус, как и всегда. Яс украдкой вытер взмокший лоб.

– Смотри, однажды проснешься с кинжалом под ребрами, направленным рукой этого мальчика, – пропели в ухо. – Жду не дождусь.

Белая рука с капельками застывшего воска, сделавшего пальцы похожими на когти, прошлась по плечу. Яса будто молнией ударило, но он даже не вздрогнул, лишь невозмутимо двинулся вперед мимо домов. Свечница поспешила следом – фигура, похожая на оплавленную свечу, то и дело искажалась все сильнее. Уродливое лицо с горящими провалами глаз плавилось, плача воском. Мерзкая тварь.

– Я знаю, что ты слышишь, – довольно мурлыкнула она. – Слышишь и боишься.

Яс угрожающе сложил пальцы в изгоняющий знак – коснулся указательным большого, формируя треугольник, а остальные прижал к ладони. Свечница ухмыльнулась – рот, похожий на прожженный лист бумаги, разошелся в стороны. Застывшие капли воска на волосах напоминали молочно-белые жемчужины.

– Ты бы еще папочке пожаловался.

В ушах задребезжал смех. Тем не менее, как и обычно, Свечница чуть отступила. Яс отвернулся и попытался больше не обращать на нее внимания – как дети, играющие на земле прямо у покрытых восковыми подтеками ног. Впрочем, им легче – кроме Яса эту тварь все равно больше никто не видит.

Глава 2. Клетки и ключи

«Вот и все» – думала Марита, пока шрамолицая женщина тащила ее за собой.

Чужие пальцы больно стискивали плечо, будто стальные. Мимо летели дома, жмущиеся друг к другу, как котята, шестиугольные окна в выгоревших стенах и двери, окаймленные цветными узорами. То тут, то там виднелись грубо сколоченные загоны с курицами и свиньями и небольшие огородики с зеленью. Наметанный глаз Мариты сразу зацепился за черепицу на крышах, почти не сколотую, и крепко сбитые доски. Похоже, деньги у разбойников водились. Она попыталась рассмотреть ближайший дом получше, но Ревка не дала.

Зенийка неслась, ни на мгновение не останавливаясь. Кометой облетела спорящих женщин, проскочила мимо режущихся в карты мужиков, рыкнула на дерущихся мальчишек – и все это на бегу. Марита еле за ней поспевала, давясь рваными вздохами. Подол платья уже давно истрепался, а руки затекли, заставляя безвольно плестись следом, как овца на привязи.

Обойдя очередной огородик, Ревка ускорила шаг, и впереди будто из ниоткуда выросло высокое двухэтажное здание, единственное на все поселение. Его крыша пугающе нависала острым козырьком, а стены из черного вентонского дерева словно поглощали солнечные лучи. Не иначе – мрачный злодейский замок. Низ здания был выложен бело-желтым камнем, складывающимся в геометрический узор. Такой же бежал по краю шестиугольных окон. Нет, деньги не просто водятся, в них можно искупаться. Черное дерево даже Верис не мог себе позволить.

Не дожидаясь, пока Марита отдышится, Ревка взлетела по крепким ступеням. Марита чуть не запнулась и привалилась к проему. Ее взгляд скользнул по резным панелям вокруг двери и застыл. В животе похолодело, словно кто-то воткнул в него ледяную сосульку. Искусная рука мастера покрыла дерево изящной вязью из переплетенных позвонков, увенчанных ухмыляющимися черепами. Казалось, пустые глазницы глухо мерцают, следя за чужачкой. Проклятье, куда она попала?

– Пошла! – гаркнула Ревка на ухо, заставив испуганно вздрогнуть, и пропихнула Мариту внутрь, в темный просторный зал.

Огромный, почти необъятный из-за высокого потолка, он весь пропах вином и подгорелым жиром. Большую часть зала занимал широкий стол в виде буквы «п», повернутой «ногами» ко входу. На лавках валялись шлема и пара сапог. Лампы, висящие на цепях меж толстых потолочных балок, сейчас не горели, и пробивающийся снаружи бледный свет плясал на кубках бликами. Конечно, никаких человеческих черепов – только металл.

Зато был один звериный. Он венчал пожелтевший медвежий скелет, расположившийся прямо за троном во главе стола. Зверь стоял так, что массивные лапы словно ложились на плечи сидевшего. Правда, сейчас трон пустовал. Белесый медвежий череп щерился оскалом, как живой. Вот-вот кинется. Марите стало не по себе, и она отвернулась.

Быстро оглядев зал, Ревка потащила ее дальше, мимо разномастных гобеленов, мимо черных от смоли очагов и венчавших их барельефов. Пришлось быстро переставлять ноги, цепляя подолом разбросанную по полу солому. У трона Марита все-таки запнулась и чуть не вскрикнула: прямо на полу дремал огромный хряк. Даже не проснулся, и она поспешно обошла его стороной. Рядом тихо фыркнули. Ревка не скрывая ухмыльнулась и шагнула на лестницу.

Марита из последних сил преодолела ступени. Второй этаж в сравнении с первым показался голым: пустые стены, ряды дверей – и свет, очень много света. Он резанул привыкшие к полумраку зала глаза, и Марита невольно зажмурилась. Ревка не стала ждать, пока она привыкнет, потащила дальше и остан,овилась, только когда коридор кончился. Тогда зенийка разжала пальцы. Плечо заныло, но Марита не шевельнулась, оцепеневшая под хищным взглядом.

Спина покрылась холодным потом.

Зенийка сощурилась и, наклонившись, с шелестом вытащила из-за голенища нож. Движение вышло резким и смазанным. Только остро блеснуло лезвие в лучах солнца. Нет! Марита вздрогнула и испуганно вжалась в дверь спиной, не в силах отвести от ножа взгляда. Ревка растянула губы зверином оскале.

– Не думай, что я буду с тобой возиться. Мне плевать, кто ты: хоть принцесса, хоть сам бог, – выплюнула она, не заботясь, будет ли услышана.

Марита растерянно захлопала глазами. Поджилки тряслись уже совсем не наигранно. Надо вырваться, поднырнуть под руку, сбежать по лестнице… Но она так и продолжала стоять, оцепеневшая.

Ревка подступила совсем близко, почти уперевшись в грудь, и просунула руку Марите за спину. Запахло мускусом и мхом, зашелестело. Что-то узкое и холодное, будто обломок льдинки, коснулось запястий, повело вверх по коже – и пропало. Одновременно с этим кисти вдруг обдало жаром. Веревки… они пропали? Марита попыталась шевельнуться, и руки свело от волны болезненного покалывания. Не дав опомниться, зенийка втолкнула ее в комнату и захлопнула дверь. Щелкнул замок, и стало тихо.

Марита кинулась назад и стиснула ручку, но было поздно. Дверь лишь шумно дернулась, но не поддалась – ни в первый, ни во второй, ни в третий раз. Только издевательски поскрипывали петли. Как же так?.. Марита выпустила ручку и бездумно уставилась на собственные испещренные царапинами и пятнами грязи ладони. Замызганные. Некрасивые. Хоть перстень надень, хоть дудочку возьми – такими и останутся. Чужая личина надтреснулась, расползлась, словно бумажная маска. Занавес опущен, некому больше смотреть. Марита с тихим стоном пошатнулась и сползла по двери, уткнувшись лицом в колени.

Ее никто не будет искать. Некому. Это в Вентонии стража сбивала сапоги и загоняла лошадей, только лишь бы поймать беглянку за хвост. А тут, в мертвых землях, Марита просто чужачка, бездарная дурочка, решившая поиграть в шпионов. Уродливая замарашка. Вот бы пришел отец и спас ее, как спасал всегда… Она тихо всхлипнула и тут же зажала ладонью рот. Отец не придет. А даже если б мог – не стал бы. Он никогда не прощал предателей. По щекам покатились слезы, закапали на блузку и подол. Горло болезненно стиснулось, словно в него впились невидимые иглы. Марита плакала тихо и горько, будто скорбящая вдова. А мысли все продолжали жалить.

Ну и что она будет делать, когда правда вскроется? Когда все узнают, что Марита самозванка и просто сняла перстень с хозяйки? Перстень… Проклятье, она ведь стащила его прямо с трупа, прямо… Мерзость, какая мерзость. Марита содрогнулась, давясь всхлипами, и перед глазами всплыло другое лицо, тоже мертвое. Покрытые пеной губы зашептали в такт мыслям. Никчемная. Никому не нужная. Сгинешь, сгинешь. Страх, животный и безжалостный, подобрался к горлу тошнотой. Казалось, Марита шла по канату без страховки, отдаваясь лишь на волю ветра, и тот со злостью трепал ее скрюченное тело.

По канату? В голове вспыхнуло: крыши домов, возбужденная толпа и маленькая фигурка, зависшая над пустотой. Марита затихла – даже плечи перестали вздрагивать. Обычно веревки протягивали между деревьев и стелили под них солому. Большую высоту никто брать не решался. Никто, кроме отца.

Он звал это знакомством. Стоило фургончику въехать в ворота нового города, как лицо отца приобретало мечтательное выражение, а взгляд устремлялся к крышам. Не проходило и двух дней, как он уже скользил над городом по веревке, поддерживаемый лишь ветром. В детстве Марита зажимала глаза ладонями, боясь, что он соскользнет, но отец всегда доходил до конца и небрежно кланялся восторженным зрителям, будто не сделал ничего особенного. Как-то она спросила его:

– Неужели тебе вообще не страшно?

И ожидала услышать «нет». Но отец рассмеялся:

– Конечно, страшно.

Тогда это так поразило Мариту, что она на мгновение потеряла дар речи.

– Но как? Ты выглядишь таким спокойным.

Отец улыбнулся. Это был единственный на памяти Мариты раз, когда он выглядел на свои годы – всего на мгновение, прежде чем вновь стать мальчишкой.

– Марита, разница между трусом и храбрецом не в отсутствии страха. Трус боится и отступает. А храбрец боится, но все равно делает, – он нежно потрепал ее по волосам. – Главное – соизмеряй свои силы. Если я вздумаю перейти Безднову пропасть, то буду вовсе не смелым.

– А кем ты будешь?

Отец наклонился, и она увидела в его глазах затаенную грусть.

– Глупым.

Марита резко выпрямилась, выныривая из воспоминаний. И хотя щеки все еще оставались влажными, глаза высохли – она больше не плакала. Мир продолжал расплываться, голова раскалывалась, но где-то глубоко в груди медленно крепла решимость. Она не сдастся. Только не сейчас. Марита вытерла лицо тыльной стороной ладони. Страх не ушел, но сдвинулся на второй план и перестал быть таким всепоглощающим.

Отец, как всегда, прав. Как бы она ни привыкла отрицать это, считать его глупцом и злодеем, ненавидя его кровь в собственных венах, – отец всегда в конечном итоге прав. Нельзя позволять чувствам себя одурманить. Марита обхватила голову ладонями и задышала медленнее и глубже, собираясь с мыслями. Ее затея рискованная, безумная, почти невыполнимая, – но забери тьма, если Марита отступит, не попытавшись.

Как только решение было принято, вернулось и почти отстраненное спокойствие. Будто наблюдаешь за собой со стороны, как трюкачи. Так что, когда Ревка вернулась с чистой одеждой, Марита легко изобразила подобающие своей роли чувства: страх вперемешку с брезгливостью. И хоть принесенные блузка с юбкой восторга не вызывали, переодеться в сухое было очень приятно.

Когда зенийка вновь ушла, Марита позволила себе оглядеться. Комнатка была маленькой, тесной и очень скудно обставленной. К одной из стен притиснута кровать с набитым соломой тюфяком, напротив – маленькое окно, в которое не пролез бы и ребенок. «Ничего, это ненадолго, – уговаривала Марита себя. – Тебя или убьют, или отпустят на все четыре стороны».

Как она ошибалась.

Верис лежал на спине, раскинув руки в стороны, будто спал. Его голова запрокинулась, а глаза закатились. Мутные белки, покрытые сеткой лопнувших сосудов, носили на себе самый явный отпечаток смерти. Прямо грязное, потрескавшееся зеркало.

Марита все еще стискивала на плечах Вериса пальцы. Впивалась ногтями прямо сквозь одежду, шарила по телу взглядом, испуганно и неверяще. Как… как же так… Он правда?..

Поверить было сложно, но каждая черта подтверждала это. Впечатывалась в сознание. Вспенившаяся, розоватая от крови слюна, стекшая со щеки на пол, белая кожа, будто прозрачная, виднеющиеся сквозь нее линии вен… Зеленовато-синий цвет напоминал стухшую рыбу. Ужасно, до тошноты отвратительно. Смерь оказалась совсем не такой, как ее показывали в театре: красивой в своей глубокой трагичности. Нет, нет. Но Марита это и раньше знала. После смерти отца она перестала верить пьесам.

Глаза вновь и вновь вглядывались в побелевшее лицо, искали что-то, чему нет названия. Тело Мариты дрожало, как туго натянутая струна.

– Не могу поверить… – прошептала она.

– Правильно, сучка.

Волна ужаса подкатила к горлу. Глаза Вериса широко распахнулись, молочно-белые и пустые, и он, нечеловечески выгнувшись, кинулся вперед. Чужие пальцы стиснулись на горле металлическими кольцами. Дыхание сперло, мир застлало мутной пеленой. Марита дернулась, засучила руками, но Верис держал крепко, и мир стремительно гас под натиском его хватки. Распадался на части. Рассыпался белыми вспышками.

Нет! Она не умрет так! Только не так!

Марита заметалась, путаясь в юбках, замолотила по воздуху руками, закричала… и проснулась. Уже давно рассвело, и комнату заполнило золотистое сияние. В столпе света неторопливо кружили пылинки. Дыхание, вырывающееся из горла хриплыми вздохами-всхлипами, в тишине было подобно колоколу. Марита вытерла лоб дрожащими пальцами. Сон, всего лишь сон.

Опять.

Она выдохнула, и пальцы опасливо переместились на горло. Ничего. Только липкая от выступившего пота кожа. Марита устало провела по лицу ладонью. Кошмары снились ей все чаще и чаще, будто Урнос насылал их, желая прогнать чужачку прочь. Если б еще она сама хотела оставаться в этих злых и блеклых землях.

Марита пригладила непривычно распущенные волосы и полезла рукой под тюфяк. Пальцы легко нащупали острый камешек и процарапали на стене очередную заческу рядом с уже существующими. Спрятав камешек обратно, Марита сосчитала их. Десять. Прошло уже десять дней, а о ней как забыли. Только Ревка сидела под дверью, как цепной пес, да еду приносила – и все. Ладонь погладила шершавое дерево и опустилась чуть ниже, туда, где под ровным рядом черточек виднелась причудливая клякса. Стоило взглянуть на Тень-хранитель, как на сердце потеплело, хоть и пришлось уподобить ее случайному пятну. А в Вентонии сейчас цветут яблони… В груди защемило от тоски. Может, попытаться поспать еще? Все лучше, чем вспоминать прошлое.

Марита задумчиво уставилась на сбившееся одеяло, как вдруг замок в двери щелкнул. Она резко выпрямилась, мгновенно насторожившись. Тяжелые шаги Ревки всегда были слышны издалека. Значит, это кто-то другой. Но кто? Марита беспокойно огляделась по сторонам, выискивая оружие.

Дверь мягко, совершенно бесшумно приоткрылась, и внутрь зашел человек. Марита сразу же узнала его. Живой коридор из зарослей, Яс, появившийся из ниоткуда мужчина, спор… Точно он.

Стоило появиться «зрителю», как спина сама собой выпрямилась, а лицо приобрело надменно-испуганное выражение. Марита сосредоточилась, привычно отгоняя укол стыда, с каждым разом все менее ощутимый. Играть было так же просто, как дышать, – и настолько же необходимо. Марита чинно сложила руки на груди, следуя роли.

Незнакомец внимательно огляделся и заскользил вперед, словно змея. Он ступал так легко и невесомо, что ни одна доска не скрипнула. Марита напряженно следила за его передвижениями, готовая в любой момент сорваться с места. Но когда до нее оставалось несколько шагов, мужчина остановился. Все еще не произнеся ни слова, он принялся молча рассматривать Мариту, и та сделала также.

Однако глазу было совершенно не за что зацепиться.

Невзрачное, невыразительное лицо, блеклые бурые волосы, сухие и словно бы грязные, непримечательное телосложение. Чужак не был ни высоким, ни низким, ни толстым, ни худым. Он был никаким. Таких людей забываешь почти сразу, как с ними попрощаешься. Единственным, что привлекло внимание, оказалась одежда: чистая и опрятная, она выглядела намного дороже, чем у остальных.

Мужчина чуть кивнул Марите, сложил руки за спиной и кратко поклонился.

– Здравствуйте, леди Бланка. Меня зовут Тэкито, – представился он.

Голос оказался таким же бесцветным и почти напрочь лишенным эмоций, как и его хозяин. Зачем он говорит с ней? Не знает про немоту? Марита поджала губы и покачала головой.

Тэкито помедлил и улыбнулся. Эмоция отпечаталась на его лице, как чужая, и, хотя это чувство длилось всего миг, прежде чем улыбка стала доброжелательной, по спине Мариты пробежали мурашки.

– Я понимаю, что вы напуганы, леди Бланка, но вы можете мне доверять. Понимаете, я сам не одобряю здешние, скажем так, методы, – мягко и покровительственно, почти по-отцовски начал Тэкито. – Но у меня нет выбора. Однако, если бы я был уверен, что могу рассчитывать на вашу благосклонность…

Что? Марита незаметно впилась в ладонь ногтями, скрывая удивление. Мужчина помолчал, будто ожидая какой-то реакции, и, так и не дождавшись, продолжил:

– Я смогу вас вывести, если вы защитите меня. Я знаю другой ход.

В груди ярко вспыхнуло. Тэкито предлагает сделку! Стоит только согласиться, и она вырвется, вновь окажется на свободе, и… Марита вздохнула – и безжалостно потушила огонек надежды. Леди Бланка наверняка согласилась бы не думая, но она не могла позволить себе так рисковать. Кто знает, вдруг неожиданный помощник прирежет спасенную госпожу за ближайшим углом или продаст конкурентам? Марита была осторожной, как стреляная лисица, и не без причин. Она вновь указала на уши.

– Ну же, леди, решайтесь, вы зря меня боитесь, – продолжал мягко стелить Тэкито. – Потому что я не пожалею это личико и распущу на лоскутки, и мне ничего за это не будет. Тебя не то, что мать – даже собственное отражение не узнает.

Что?.. Марита оцепенела. Как ледяной водой окатило – волосы на затылке встали дыбом. Ничто в Тэкито не выдало жестокости его слов: все та же располагающая улыбка, тот же бесцветный тон и расслабленная поза. Это сбивало с ног, обрушивалось тяжестью, это… Нет. Нельзя поддаваться. Нельзя! Марита до боли прикусила щеку, всеми силами стараясь удержать спокойное выражение лица. Ее спина взмокла, а колени, скрытые тканью юбки, мелко задрожали.

Она показывала трюки с дрессированными волками, выступала при дворе, доигрывала роль со сломанным пальцем… но никогда игра не давалась так сложно, как сейчас.

А Тэкито продолжал говорить. И при этом улыбался, словно рассказывал шутку:

– Знаешь, если отсечь человеку конечности и прижечь раны, он все ещё может остаться жив. Здесь таких называют «черепашка». Потому что, если уронить на спину, он будет так же забавно махать обрубками и не сможет перевернуться. Я один раз видел такого. Рыдал и умолял его убить, потому что даже это не мог сделать сам. Ужасная судьба.

Кожа рук покрылась мурашками, как от ледяного ветра. Марита молчала, из последних сил удерживая растерянное выражение лица. Недо бежать, прятаться, лишь бы скрыться от этого чудовища… Надо… Она продолжала сидеть, непонимающе моргая. Воздух почти дрожал от напряжения.

– Знаешь, а выкупа за тебя так и не дали. Если и дальше так пойдет, останется только душу отвести – раз уж информации с тебя не взять.

Марита моргнула – и мгновенно расслабилась, словно кто-то выдернул мешавшую занозу. Выкуп, как же! Его не смогли бы отправить так быстро: одному только письму до замка идти полсрока. И это знание наконец сложило части картинки в одно целое. Да ведь Тэкито просто разыгрывает спектакль! То сверкающие доспехи рыцаря примеряет, то черный плащ злодея в надежде, что глупая баронесса клюнет.

Марита мысленно улыбнулась: грудь переполняло торжество. Фраза, которая бы окончательно уничтожила леди Бланку, воскресила ее из пепла. Нет уж, господин Тэкито. У тебя был шанс победить – но не на этом поле. Марита вздернула подбородок с видом аристократки, чье время занимают впустую, и отвернулась. Тэкито прищурился, разглядывая ее, словно пойманную бокалом бабочку. С холодным, расчетливым любопытством. По спине скатилась капелька пота, но Марита не шелохнулась.

Мужчина вновь кивнул ей и тихо, как тень, двинулся к двери. На пороге он обернулся.

– Говорят, леди Доротея была очень любвеобильна в молодости. Может, нам стоит просить выкуп не у Реплихов, а у Каренов? – сказал он, бросив внимательный взгляд через плечо.

Страшное оскорбление для аристократов, дорожащих чистотой своей крови сильнее, чем жизнью. Меткий удар, точно сработавший бы на леди Бланке. Но Тэкито не повезло. Марита безразлично скользнула по нему взглядом. Мужчина еще немного постоял в дверях и выплыл вон. Марита едва сдержалась, чтобы не броситься следом – все равно это было бесполезно.

Только когда дверь почти бесшумно закрылась, она позволила себе сгорбиться и обнять плечи руками, съеживаясь в испуганно дрожащий комок. Пронесло. Что бы Тэкито ни хотел, ему не удалось это получить.

Но Марита все равно не чувствовала себя победителем.

После прихода Тэкито опять наступило затишье. Количество зарубок на стене перевалило за пятнадцать, и Марите начинало казаться, что она состарится в этой тесной серой комнате, глядя на чужие жизни в окно.

Время близилось к полудню. Марита стояла, чуть прижавшись к окну и привстав на носочках. Солнечный свет золотил доски, отчего в воздухе стоял насыщенный запах нагретого дерева. Он напоминал о прошлом: так пахло в их фургончике в разгар дня – как будто вот-вот появится отец и протянет дичку, сорванную с ближайшей ветки. И это яблоко будет самым вкусным на свете.

В горле встал ком, и Марита едва смогла его проглотить. Интересно, где бы она была сейчас, если бы не… Если бы Верис не… Пальцы стиснулись на крае окна, не чувствуя заноз. Может, есть мир, какой-то лучший двойник этого, где она все еще артистка, счастливая и свободная? Как бы хотелось глянуть хоть глазком… Марита помотала головой, вытряхивая тоскливые мысли, как мусор из корзины, и посмотрела вниз.

Люди сновали туда-сюда, словно муравьи, и в их хаотичном передвижении почти улавливался ритм. Марита скучающе подперла подбородок ладонью. За все дни заключения она успела изучить распорядок разбойничьего логова лучше, чем нотную грамоту.

Каждое с каменного строения, оказавшегося огромным колодцем, снимали крышку. Воду набирали в бочки, грузили на телегу и увозили, вечером возвращая пустыми. Больше ничего интересного. А сегодня Марита и «развоз» проспала. Она продолжила лениво разглядывать двор. Вот дети гоняют кота, вот женщины смеются, развешивая белье… Так, а это что?

На пятачке свободного пространства собиралась толпа. В основном мужчины, все в стеганках и обвешанные оружием, они возбужденно шумели, будто псы перед охотой. Марита заинтересованно подалась вперед, гадая, что происходит. На бунт не похоже. Собрание?

Толпа тем временем продолжала разрастаться, пока не пришел Яс. Тоже приодетый и собранный, он мгновенно заставил всех утихомириться одним своим появлением. Точно не бунт. Марита еще сильнее подтянулась, стараясь не упустить ни одной детали. Смотрела, как жестикулирует Яс, как нетерпеливо толкаются люди и как толпа вдруг взрывается ревом. Ветер донес лишь отголоски, но и это заставило поежиться: было что-то дикое и звериное в голосах, слившихся воедино.

Яс вновь начал что-то говорить, как вдруг толпа расступилась, и вперед вырвалась Ревка. Встрепанные волосы и резкие движения делали ее похожей на разъяренную медведицу. Она почти накинулась на мужчину, яростно размахивая руками. Яс даже не шелохнулся, словно Ревка была ветром, пытающимся сдвинуть скалу. Не было понятно, сказал ли он хоть что-то, но зенийка отступила. Глава разбойников махнул рукой и повел кучку воинов прочь, оставив Ревку стоять одну.

Марита быстро облизала губы. Интересно, что Ревка хотела? Впервые за последние дни к апатии примешалось любопытство, словно кто-то поворошил затухающие в груди огни, заставив их вспыхнуть вновь. Может, письмо пришло? Или граф взялся-таки за хищников, охотящихся в его саду? Перемены предвещали возможности. Свежий глоток воздуха. Шанс.

Взбудораженная этим, Марита проторчала у окна весь день. Однако разбойники не вернулись ни к обеду, ни после – только когда начало темнеть, вновь открылись ворота. Сгустившийся воздух прочертили красные всполохи факелов. За людьми следовали тяжело нагруженные лошади, и даже в неровном свете было видно, как устало вздымаются их бока.

Не успели разбойники вылезти из седел, как вокруг них собралась галдящая толпа, которая ярким, шумным потоком хлынула в главный зал. Здание тут же ожило, загудело, как улей, наполняясь голосами и смехом. А вот снаружи все, наоборот, опустело, будто вымерло. Марита подождала еще пару минут и с разочарованным вздохом вернулась на кровать. Вряд ли это выкуп… Неужели Марита застряла в своей темнице навсегда?

Дверь вдруг громко скрипнула, и внутрь ввалилась Ревка с деревянной миской и глиняной кружкой в руках. От еды шел густой белесый пар, и пахло тыквой и развареной говядиной. На мгновение показалось, что чужие глаза сверкнули в начинающихся сумерках, как звериные. Марита уже привычно приосанилась, одарив вошедшую пренебрежительным взглядом. Та в ответ сморщила нос, явно жалея, что не может убить наглую аристократку. Марита ее понимала, но роль диктовала свои правила.

– На.

Ревка грубо пихнула миску Марите в руки. Пальцы обожгло, и лицо само собой болезненно скривилось. Марита с шипением опустила миску на ноги, но зенийка только злорадно хмыкнула, и не вздумав извиняться. Со стуком поставив кружку на пол, она отошла к стене, где и стала прохаживаться туда-сюда с хмурым взглядом. Был бы хвост – верно хлестала б по бокам. Марита осторожно подула на полную ложку, пытаясь остудить. Еда в Урносе была непривычной: пряная и острая, она горела на языке и обволакивала горло теплом. Первое время местные блюда вышибали у Мариты слезу, но она успела приноровиться. А супы и вовсе полюбила – воду почему-то приносили редко.

Пока Марита ела, Ревка продолжала метаться по комнате. Будто зверь, запертый в клетке, она то напряженно замирала, то вновь начинала наматывать круги. Марита кинула на нее косой взгляд из-под ресниц. Волосы будто вздыблены, рубаха скомкалась, а глаза скачут туда-сюда и болезненно блестят. Зенийка явно была взбудоражена, и это передалось телу, делая из него открытую книгу.

Суп потихоньку кончался, и Марита нарочно растягивала последние ложки. А когда жижи не осталось, принялась скрести по стенкам, собирая остатки. Все ради роли – убеждала себя, но не верила. Просто не хотелось, чтобы Ревка уходила. Пусть скалит зубы, смотрит кровожадно, обзывает и даже тычет в лицо ножом. Лишь бы осталась еще ненадолго. И тогда можно будет притвориться, что никакого одиночества нет, а дыра, выгрызенная им, просто мерещится.

Марита едва заметно покачала головой, коря себя за малодушие. Снизу вновь донеслись радостные возгласы, сменившиеся смехом и нескладным пением. Ревка начала нетерпеливо притоптывать ногой. В скудном свете из окна ее шрамы казались ненастоящими, будто нарисованными. Глаза в обрамлении белой сетки рубцов блестели, как две золотые монеты.

Марита неторопливо опустила ложку в тарелку, постаравшись, чтобы жест вышел в равной степени царственным и утомленным. Играть было приятно, прямо как воину вновь потренироваться после долгого простоя.

Ревка раздражено дернула губой и в пару шагов оказалась рядом. Наклонившись, она вырвала тарелку прямо из рук и поспешила к двери. Марита почувствовала, как склизкие щупальца, до того чуть разжавшиеся, вновь кольцом сжимаются на сердце. Ну вот. Она вздохнула, провожая зенийку долгим взглядом. Ревка шагала быстро и размашисто, но у двери вдруг почему-то остановилась. А потом и вовсе, развернувшись, замахала рукой. Марита непонимающе вздернула бровь, на что Ревка ответила разочарованным кошачьим ворчанием:

– Пошли, дура глухая. Ну? – гаркнула зенийка и вновь медленно показала на дверь.

Она, что, предлагает выйти?.. Сердце часто-часто забилось, зашиваясь от радости вперемешку со страхом. Сдерживаясь, чтобы не вскочить на ноги, Марита медленно поднялась, чопорно придерживая подол. Ревка тут же исчезла в проходе. Пришлось поспешить следом, пока та не передумала.

Внизу было людно и светло. Обдало жаром – горели оба очага, распустившись красными цветами, и зал обволакивало приятное тепло. Взгляд зацепился за танцующих скелетов, украшающих барельефы. Костлявые руки держали бокалы, полные вина, а сапоги с длинными носами высекали искры. В одном из очагов жарилась свинья, и жир шипел на обгоревших бревнах.

Дальше, где свет очагов сменялся красноватыми бликами факелов, высились окованные железом сундуки и разложенные неровными рядами мешки и ящики. Их было так много, что зал напоминал королевскую сокровищницу. У притаившегося за ними стола мелькали несколько совсем молодых девушек, еще по-подростковому вытянутых, как жеребята, и расставляли еду. В воздухе пахло жареным мясом, медом и свежим хлебом, отчего в животе, несмотря на съеденный суп, заурчало.

Но этот звук тут же потонул во всеобщем гомоне. В зал набилась целая толпа, копающаяся в добыче с жадной увлеченностью. На Мариту внимания никто не обращал. Ревка поставила посуду на стол и указала на стену у лестницы, пару раз красноречиво ткнув туда пальцем.

– Стой. Тут.

Марита помедлила, для виду выдержала паузу, но стоило Ревке вновь начать злиться – сразу послушалась. Зенийка широко улыбнулась, продемонстрировав крепкие зубы, и мгновенно исчезла среди пестрых завалов. Только копна каштановых волос и мелькнула.

Марита выдохнула, прислоняясь к стене. Ее взгляд жадно шарил вокруг, а на душе звенело ликование. Просто не верится, что она правда снаружи! Только зачем это Ревке? Не хотела оставлять одну? Марита задумчиво прикусила костяшку пальца, собирая разбежавшиеся было мысли обратно в кучу. Сейчас важнее не это, а как воспользоваться выпавшим шансом.

А вокруг тем временем бурлила веселая суматоха. Две девушки, смеясь и болтая, рылись в сундуке, складывая полюбившиеся цацки в непрестанно растущие кучки. Чуть дальше мальчик с девочкой дрались за игрушечную лошадку. Подошла женщина со свертком цветной ткани под мышкой и треснула обоих по лбу. У стола какой-то пухлый мужик горстями запихивал в рот сушеный виноград.

А ведь если сейчас сбежать – и ловить никто не будет. Одной пестрой птичке затеряться в стае таких же не сложно – стоит только плащ из любого сундука накинуть. Но Марита осталась стоять на месте. Слишком уж высок риск, да и выпустит ли ее логово без проводника? Стена из зелени казалась непроходимой, ну добежит до нее, и что?

В груди кольнуло досадой. Уходить с пустыми руками как-то совсем обидно. Жаль, волшебный ключ к ее свободе Яс носит на шее… Точно, ключ! Мариту осенило, и она принялась сосредоточенно обшаривать завалы взглядом. Отмычка ей пригодится.

Вскоре глаз выцепил несколько подходящих заколок, но возле каждой толпились люди. Марита закусила губу.

– Да окрасится солнце алым, да станет день ночью!

Громкий голос разнесся над рядами, заставив вздрогнуть. Он был звонким и четким, но каким-то странным – будто принадлежал ребенку, который еще не научился говорить, но подслушал слова у взрослых. Марита невольно завертела головой и почти сразу увидела высокую клетку, стоящую на груде ящиков. Тонкие прутья красиво изгибались куполом, переплетаясь на верхушке. Вокруг клетки топталось несколько детей, загораживая обзор. Звук шел оттуда.

– Пробьет колокол – и вспомните! – не унимался голос.

Марита фыркнула. Ну и нелепица. Кто же так смешно треплется? На всякий случай оглядевшись по сторонам, она медленно двинулась в сторону клетки. Человеческий поток охотно впустил Мариту внутрь и принес прямо к цели. Она вновь осмотрелась и, привстав на носочки, заглянула за детские головы.

Внутри клетки сидела птица. Крупная, чем-то напоминающая измовского попугая, но с головой галки, она деловито расхаживала взад-вперед по жердочке. На фоне серых перьев явственно выделялась ярко-красная грудка – как пятно свежей крови. Ну надо же, говорушка! К любопытству примешалось восхищение.

Птица вновь прошлась вдоль своего насеста – застучали коготки.

– Слышу тяжелую поступь, слышу.

Дети весело рассмеялись, подпихивая друг друга локтями. Марита тоже улыбнулась – невольно, сама того не заметив. И бросила мимолетный взгляд вниз. То ли низ клетки хотела рассмотреть, то ли по привычке поискать сор на полу. Но вместо этого взгляд зацепился за лежащие возле клетки заколки: парные, с длинными тонкими застежками. То, что надо! Марита нетерпеливо шагнула ближе.

– Явится знамение миру! – продолжила вещать птица.

Как часто Марита слышала такие же речи из шатра очередного шарлатана. Раньше это раздражало, даже настроение портило, но теперь громкие пророчества радовали. Не худшее прикрытие. Детям не до нее, а взрослые если что решат, будто леди заинтересовалась диковинкой. Марита мягко отодвинула зазевавшегося мальчика в сторону и наконец добралась до ящиков.

Птица заметила ее: склонилась голова, заблестели черные бусинки глаз. Чуть подумав, Марита медленно протянула к прутьям пальцы, второй рукой незаметно зашарив по ящику. Ну же. Ну! Сердце зачастило, вторя торопливым движениям. Говорушка с интересом вытянула шею, и на ее голове встопорщился красный гребень. Марита улыбнулась ей, еще левее сдвинув ладонь, и в ту наконец ткнулось что-то холодное. Пальцы тут же сомкнулись на добыче, и в этот самый миг голоса вокруг стихли. Тишина оглушила, и Марита развернулась несколько более резко, чем стоило, едва успев спрятать заколку в кулаке.

И мысленно выругалась.

Люди расступались в стороны, почтительно опуская головы. Твердо чеканя шаг, сюда шел Яс.

Наводка оказалась верной. Яс не знал, что грело больше: богатая добыча или то, что они добрались раньше, чем купцы попали на территорию Псов. Он стоял недалеко от входа, вальяжно прислонившись к стене, и с легкой улыбкой наблюдал за тем, как его люди роются в сундуках, будто дети.

– Удачное дело, командир?

Как не вовремя. Яс внутренне выругался и поспешно стер улыбку с лица. То, как тихо умеет Тэкито подкрадываться, могло бы напугать даже подготовленного человека. Глава разведки без единого звука встал рядом, скрестив руки на груди, и обвел зал взглядом.

– Не нравится мне это, – с легким неодобрением произнес он.

Мимо прошел молодой парень, попеременно дуя в глиняную свистульку и гыгыкая. Яс потер подбородок, пряча в ладони смешок.

– Самое ценное уже в хранилище, – негромко сказал он, довольно щурясь. – А больше, чем можно унести в руках, брать все равно не позволено.

– Хорошо.

Лицо Тэкито тут же поблекло, словно тот сразу потерял к сокровищам интерес, едва получив ответ. Они постояли молча еще какое-то время, прежде чем глава разведки вновь подал голос, глядя прямо перед собой и едва шевеля губами:

– Леди не раскололась. Или она умнее, чем мы думаем, или раскалывать нечего, – Тэкито постучал пальцами по сгибу локтя.

– Что ты пробовал?

– Предлагал помощь, сочувствовал, угрожал, пугал – все как обычно, командир, – мужчина слабо пожал плечами. У него даже жесты выходили скудными, будто не доведенными до конца. – Даже обругал ее матушку – ни мускул не дрогнул.

Яс хмыкнул.

– Очень, хм, необычный способ, – с легким ехидством отметил он. – Что вообще удалось узнать?

Тэкито едва заметно нахмурился – на мгновение на лбу пролегла морщина. А потом его глаза словно подернуло туманом – как всегда, когда он обращался к чертогам памяти.

– Ее зовут Бланка, она – младшая дочь барона. Любит танцы, красивые платья, украшения – ничего особенного. Владеет собственным поместьем недалеко от места боя. Реплихи заявлений не делали, но и похорон не было. Тела-то мы сожгли. Может, пытаются с помощью колдунов что-то выяснить, – начал перечислять Тэкито. – В поведении леди ничего интересного нет: спит, смотрит в окно, в первый день плакала, но быстро перестала. Только воды много пьет и… Командир, разве Ревка не должна сторожить комнату?

Яс непонимающе проследил взглядом за рукой Тэкито и не поверил своим глазам: зенийка скакала недалеко от стола, вертя в руках охотничий рог. Ну и наглость! Яс сжал челюсти и, стараясь не шуметь, медленно подошел к ней со спины. Ревка не заметила, увлеченная. Удалось даже положить ей ладонь на плечо и прошептать, стиснув пальцы:

– Красивый?

– Да, я…

Ревка вздрогнула и запнулась. Радость в ее голосе мгновенно померкла, и ей на смену пришел испуг. Зенийка обернулась, сгорбившись и понурив голову, будто провинившийся пес.

– Командир, – пробормотала она, пряча глаза.

В груди бутоном распустилось мрачное удовлетворение. Яс разжал пальцы и отступил на шаг, почти машинально приняв ту самую позу, которая делала людей шелковыми. Чуть задранная голова, прищуренные глаза, правая нога выставлена вперед, а одна из рук покоится на поясе, поглаживая рукоять меча. Ничего особенного, но работало безотказно. Вблизи все мгновенно притихли, и тишина продолжила расходиться волной все дальше и дальше.

– Кажется, я не заметил, как зал перенесся на второй этаж, – задумчиво сказал Яс, привычно двинув уголком губы так, чтобы на лице появилась холодная ухмылка. – Не объяснишь?

Интересно, если бы они знали, что Яс часами тренировал этот жест перед зеркалом, боялись бы так же сильно? Он качнул головой, отгоняя посторонние мысли. Лицо Ревки стремительно побелело и пошло красными пятнами. Надо же, она все еще может испытывать стыд.

– Простите, командир, я не должна была спускаться, – негромко сказала Ревка, но тут же яростно тряхнула головой. В желтоватых глазах сверкнули искры. – Но я воин, а не нянька.

Она все еще вжимала голову в плечи, будто собака, оскалившаяся на хозяина и теперь ожидающая удара. Яс незаметно вздохнул. Все же в чем-то Ревка права. Она заслужила наказание, но с тем же успехом можно было бы резать хлеб мечом. Теперь стоило подумать, как и по носу щелкнуть, и вернуть ее в строй.

– Где леди?

Ревка развернулась, указав пальцем куда-то в сторону лестницы.

– Она там, – сказала уверенно, но тут же застыла в ужасе. – Я… Она же была… Командир, я сейчас!

Ревка шумно втянула носом воздух и нырнула в толпу. Послышались вскрики и ругань. Яс двинулся следом, с трудом сдерживаясь, чтобы к ней не присоединиться.

Конечно же, леди в указанном месте не было. Но она нашлась среди башен из ящиков, что-то увлеченно разглядывающая. Яс поймал Ревку за плечо и удержал на месте, прежде чем она смогла их выдать. Наблюдал. Бланка любовалась птицей. Нежно касаясь пальцами клетки, она улыбалась, и Яс невольно засмотрелся на эту улыбку. А потом леди вдруг резко развернулась и встретилась с ним глазами. Неужели почувствовала, что он смотрит? Яс досадливо поморщился, но вышел вперед.

Леди смиренно опустила голову и спрятала руки за спиной, но ее плечи остались все так же горделиво расправлены. Птица подскочила ближе к прутьям и попыталась втащить в клетку оказавшуюся рядом прядь. Бланка все так же сдержанно отступила в сторону, поправляя волосы. Яс рассмеялся.

– Леди понравилась птица? – сказал он, отлично зная, что не будет услышан. И тут его осенило. – Леди может забрать ее себе. Конечно же, в счет доли Ревки. Ты же оплатишь леди птицу и будешь за ней убирать, верно, Ревка?

– Но…

Яс вновь сощурился и краем глаза заметил, как Бланка вздрогнула.

– Ведь тогда леди не заскучает одна.

Ревка тут же замолчала, поняв намек. Яс предоставил ей самой решать, хочет ли платить за свободу названную цену. Зенийка думала над этим, глядя в пол, только желваки ходили ходуном. Наконец, она подняла на Яса полные раздражения и решимости глаза.

– Конечно, командир, – буркнула Ревка и с показательным почтением улыбнулась.

– Тогда отведи леди в ее комнату вместе с новым другом и спускайся.

Долго предлагать не пришлось, и вскоре Ревка вместе с напуганной Бланкой и выкрикивающей случайные фразы птицей исчезла наверху. Со спины все так же неслышимо подошел Тэкито.

– Надо же, леди не попыталась сбежать. Либо она трусливая, либо благоразумная, – сказал он, глядя, как все в зале вновь оживают.

– Предпочту второе.

– Почему?

Яс хмыкнул и придержал пробежавшего мимо ребенка, не дав запнуться и пропахать пол носом.

– За глупую меньше заплатят.

Марита стояла и глядела на птицу, все еще не веря в произошедшее. Почему Яс так поступил? То ли просто решил наказать Ревку, то ли причина в другом. Идей не было, и вскоре Марита махнула на это рукой. И правда: какая, тьма, разница? Сейчас она была рада любой компании.

Марита вновь взглянула на говорушку. Прежде чем уйти, Ревка пнула клетку, вымещая злость, и теперь та тихо звенела, не переставая вздрагивать. Птица перепуганно металась внутри, будто попрыгунчик. Марита подошла ближе и опустилась на колени.

– Тихо, тихо, – негромко зашептала она, удерживая клетку на месте.

Звон и грохот прекратились, и птица тоже замерла, нахохлившись на жердочке. Теперь в том, что она ручная, никаких сомнений не осталось: чистые, ровные перья, блестящий клюв и небольшое колечко на лапке только подтверждали догадки. Марита позволила себе улыбнуться. Похоже, «удача вновь решила с ней станцевать». Она осторожно прижала к прутьям ладонь, и говорушка с готовностью ткнулась в ту клювом – не больно, но ощутимо.

– Красавица, – вновь едва слышно похвалила птицу Марита. Тонкие стены были палкой о двух концах. Впрочем, сейчас все звуки перебивал кипящий внизу праздник. – И как же тебя зовут, а? Имя? У тебя есть имя?

Говорушка издала звук, похожий на что-то между скрипом несмазанной двери и мяуканье. Марита разочарованно отстранилась, и тут вдруг птица вновь заговорила:

– Слушай оракула. Оракул умный. Оракул коварный.

С губ сам собой сорвался смешок.

– Оракул так Оракул.

Марита хмыкнула и, перебравшись на кровать, разжала кулак. Сердце все еще не успокоилось, и пальцы мелко подрагивали, но это не помешало разглядеть добычу. На ладони лежали две небольшие заколки с два пальца в длину. Они слабо поблескивали в лунном свете, словно маленькие звезды. Марита перевернула одну и попыталась отогнуть край. Тот поддался на удивление легко, и вскоре в руках уже был длинный тонкий прутик, чуть загнутый на конце. Удовлетворенно кивнув, Марита проделала то же со второй, только оставила кончик кривым.

Вот и ключик от всех дверей.

Снизу вновь донеслись пьяные крики, перетекшие в нестройное пение. Возможно, сейчас лучший момент, чтобы его испытать. Марита покосилась на дверь, колеблясь, но в итоге со вздохом спрятала импровизированные отмычки под тюфяк. Нет, она еще не готова. Но скоро… очень скоро… По губам скользнула легкая улыбка. Знать, что можешь выйти из темницы, оказалось приятно. Почти так же опьяняюще, как пить вино.

Оракул лениво покусывал прутья клетки и продолжал наблюдать за новой хозяйкой, блестя глазками-бусинками.

– Сегодня над нами двоими дождь пошел, как тут принято говорить, – сообщила птице Марита. – Почти безбожно повезло.

– Жди стрелы в спину и злых знамений, – философски заметила птица.

И они замолчали, думая о своем.

Глава 3. Ночные секреты

Заколка слабо, но маняще поблескивала – словно сокровище в глубине пещеры. Марита сидела, склонившись над сложенными лодочкой ладонями. Разглядывала. И думала.

Рядом скакал по клетке Оракул, время от времени заставляя прутья издавать противный звон. Бряк-бряк. Казалось, птица дерется с невидимым противником. Это сбивало с мыслей, и без того не шибко складных. Марита вздохнула и, сдавшись, спрятала импровизированные отмычки обратно под тюфяк.

– И зачем я их стащила? – спросила она у птицы.

Та с интересом наклонила голову набок, но промолчала. Марита еще раз вздохнула, уже тяжелее, и поднялась на ноги. Прошлась по комнате уверенной походкой зверя, не только изучившего свою клетку, но и успевшего с ней примириться. Теперь, когда ключ действительно был, отпирать темницу не хотелось.

Зачем, когда и так неплохо?

С Маритой обращались, как с диковинной птичкой: кормили, поили, сдували пылинки и ничего не требовали. А если высунется? Крылышки-то могут и подрезать, если вообще шею не свернут… Как бы ни хотелось это признавать, она оставалась под защитой своей ложной личности лишь пока не дергалась. Все-таки прутья клетки, хоть и удерживают, хищникам добраться тоже не дают. Стоит ли самолично прыгать в пасть?

Марита прошла очередной круг по комнате и плюхнулась на кровать, безразлично уставившись в потолок. Неравномерно выцветший, он, казалось, хранил неясные образы. Птица продолжала прыгать по клетке, и хаотичное бряканье начало убаюкивать. Веки отяжелели, а тело будто укрыло невидимым одеялом. Нет, нельзя спать… разве что… чуть-чуть…

Хлоп!

Марита подскочила на месте и испуганно заозиралась, но сбившееся было дыхание быстро выровнялось. Ревка. Стоящая в проеме зенийка довольно оскалилась, радуясь, что смога напугать свою «жертву». Из-за шрамов казалось, что на смуглом лице не одна ухмылка, а минимум три. Марита поежилась. Проклятая девка.

– Вставай, неженка, – сказала Ревка, шагнув внутрь комнаты, и шумно втянула воздух носом.

Будто пыталась буквально унюхать чужой страх. Марита нахмурилась, капризно скривив губы. Ложная личина налезла поверх своей, как разношенная рубаха – легко и привычно. И только в мыслях тревожно заметалось: что ей надо? Вряд ли просто поглумиться – не осмелится. Но плечи все равно напряглись.

– Вот курица тупая! – раздраженно рыкнула Ревка и помахала руками снизу вверх. – Пошли, говорю.

Марита медленно встала, выискивая в чужом лице хотя бы намек на подвох, но его не было. Только что-то все равно зудело на краю сознания, как назойливый жук. Какая-то ускользающая деталь, острая неправильность происходящего… Будто… Будто она радуется – осенило Мариту. Всегда недовольная ее компанией, зенийка светилась от почти мстительного удовольствия. В груди стремительно похолодело.

И все вокруг только усиливало тревогу. Пустующий зал с будто брошенными кубками и тарелками, раздающийся снаружи гомон, нестройная толпа, образовавшая неровный полукруг, и воздух, звенящий от напряжения. Кто-то что-то выкрикивал, рядом плакал ребенок. Молодая девица испуганно таращилась поверх чужих голов.

Дойдя до толпы, Ревка вдруг схватила Мариту за запястье и потащила вперед, грубо распихивая людей в стороны. Та тихо охнула сквозь зубы и едва успела вжать голову, как они оказались в первом ряду. Марита, морщась, потерла бедро – точно синяк будет. Зато дышалось здесь, впереди сбившихся в кучу тел, свободнее. Марита с облегчением пригладила сбившееся платье и только потом подняла глаза.

И оцепенела. Впереди, на пятачке земли, стоял разрубленный пополам кусок бревна. Совершенно обычный, если не считать стоящего за ним на коленях мужчину. Он дрожал, и расширившиеся от ужаса глаза метались туда-сюда, то словно выискивая что-то в толпе, то вновь утыкаясь в топор в руках палача.

Тот держал оружие почти небрежно, умудряясь при этом вяло пожевывать зажатый между зубами колосок. Из-под закатанных рукавов замызганной рубахи виднелись застарелые ожоги, убегающие куда-то вверх. Застывшая на лице палача скука выглядела так дико, что Марита не сразу заметила стоящего чуть поодаль Яса.

Главарь разбойников словно нависал над всеми остальными, неподвижный и непоколебимый. Чуть сощуренные глаза смотрели с холодом и… разочарованием? Или это было презрение? Яс медленно обвел собравшуюся толпу взглядом. У Мариты тут же перехватило дыхание, словно это к ее шее приставили топор.

Это же не казнь?

Сердце предательски зачастило, словно уже зная ответ.

– Многим, наверное, интересно, в честь чего такое представление, – сказал Яс, жестко улыбнувшись. – Кардо, расскажи-ка нам, почему мы здесь собрались?

Несмотря на этот обманчиво ласковый тон, мужчина на коленях вздрогнул, словно его ударили кнутом. И Марита вместе с ним.

– Командир… не надо, – принялся умолять Кардо.

На лице Яса не мелькнуло ни намека на сочувствие. Он властно махнул рукой, и палач, даже не поворачиваясь, схватил мужчину за волосы и дернул. Тот вскрикнул, но вывернуться не попытался.

– Я воровал из сокровищницы. Подделывал записи, которые отдавал главному казначею, и забирал часть себе, – заговорил Кардо, запинаясь и проглатывая слова. – Командир, пожалуйста, дайте мне шанс, я исправлюсь…

По толпе пронесся ропот, заставив мужчину вжать голову в плечи. Он так и застыл, скорчившись с мольбой в глазах.

– Заткнись, – отрезал Яс, как только заслышал извинения, и невозмутимо обратился к палачу. – Кажется, у нас завелась крыса. Что мы делаем с крысами, Фел?

– Сворачиваем им шеи, – безразлично отозвался тот.

Кардо взвыл, почти по-животному отчаянно, и от этого звука Мариту бросило в дрожь. Она попятилась в тщетной попытке сбежать, но уперлась в плотный строй, словно в стену. Дернулась еще раз – и остановилась. Бесполезно. Толпа жадно, по-волчьему сгрудилась, словно готовясь по команде разодрать провинившегося в клочья. Вдоль позвоночника скользнула волна липкого ужаса.

Яс же продолжил, показательно не обращая на Кардо внимания:

– Фел, крыса может стать кроликом, если очень захотеть?

– Нет. Она останется крысой.

– Какая жалость.

Сухой тон противоречил сказанным словам, а в прищуренных глазах стоял лед. И совершенно не хотелось знать, что за ним.

Марита тихо сглотнула, пытаясь избавиться от шума в ушах, но тот только стал сильнее. Она и раньше бывала на казнях, но такой сплоченной ненависти не видела ни разу. Обычно будущие вдовы плакали, случайные зеваки скучали или смотрели с ленивым любопытством, кто-то и вовсе кривился от отвращения. Но не тут. И Марита не оборачивалась, страшась того, что может увидеть.

Яс вновь повелительно махнул рукой. Палач перекинул колосок во рту на правую сторону и пихнул Кардо вперед, шеей прямо на бревно. Тот вскрикнул и затих, больше напоминая куклу, чем человека. Лезвие топора блеснуло огненным полумесяцем и рухнуло вниз.

Марита поспешно отвернулась, а потом и вовсе уставилась на небо и на бегущие по нему сизые облака. Прямо как на отцовской казни. Только дождя в этот раз не было, и солнце нестерпимо жгло глаза. Но лучше так. Видеть последний вздох, конвульсии, лицо, искаженное смертью… Нет, больше никогда. Марита стиснула челюсти, болью отвлекая себя от происходящего. Но не вышло – мир сузился, и она словно могла ощутить запах стального лезвия, занесенного над чужой шеей, и услышать звук, с которым палач жевал стебель колоска.

По виску скатилась капля пота.

Свистнул рассеченный воздух. Раздался вскрик, потом влажный хруст, и все стихло. Только в воздухе неуловимо повеяло кровью. Небо вдруг стало слишком ярким, слишком невыносимо живым, и Марита опустила голову.

На мертвеца смотреть не хотелось, так что она посмотрела на Яса. И вздрогнула, когда их взгляды пересеклись. Главарь разбойников тоже смотрел на Мариту, внимательно и словно бы со значением, с пробирающим до дрожи весом. Да нет, не может быть… Чужие глаза сощурились.

– Так будет с каждым, кто вздумает, что меня можно облапошить, – Яс сделал паузу, все так же не отводя взгляда. – Или ослушаться и уйти безнаказанным.

Все внутри похолодело, схватилось ледяной коркой. Он все знает? Знает и сейчас вытащит ее следом, кинет на то же бревно и… Ноги дернулись, вторя мыслям: бежать, бежать как можно дальше, пока еще можно! Но ослабевшее тело не послушалось, и Марита продолжила стоять, едва живая от страха. Все кончено. Она внутренне съежилась, готовясь к удару, но Яс не спешил подходить. Почему он медлит? Решил насладиться ее ужасом перед тем, как казнить?

Но, спустя несколько мучительных мгновений, мужчина просто отвернулся.

– Уберите тут все, – бросил он.

И, крутанувшись на каблуках сапог, ушел. Все вокруг тут же засуетились, загородив обзор.

– Эй, хватит зенками лупать, ну! – раздался рядом хриплый голос.

Марита вздрогнула, все еще оцепеневшая, и медленно повернула голову. Ревка нетерпеливо дергала ее за рукав. Легкие запекло от вновь наполнившего их воздуха. Пронесло.

Увидев, что удалось привлечь внимание, Ревка довольно осклабилась.

– Пошли, – лениво сказала она и потянула Мариту за собой.

Глаза зенийки все еще взбудоражено блестели, а ноздри трепетали, как у гончей перед охотой. Марита поглядела на остальных, но все разбойники выглядели так же.

Звери. Дикие, острозубые и слушающие только вожака. Потому что его нрав был еще хуже, а клыки – в много раз острее.

Марита поежилась, будто пытаясь стряхнуть холод, объявший плечи, но тот только стал крепче. Это Яс велел притащить ее на казнь? И наверняка не просто так. Не из обычной кровожадности, не из забавы или глупого каприза. И уж точно не потому, что в чем-то заподозрил.

Нет, это было предупреждение. Жесткое и хладнокровное, чтобы точно дошло даже до расфуфыренной аристократки, привыкшей никого и ничего не бояться. Холодок спустился ниже, проник сквозь ткань блузки и угнездился в груди.

Золотая клетка больше не казалась Марите ни безопасной, ни уютной. А значит, пора рвать когти, пока не сожрали вместе с чужой шкуркой.

Она наклонилась и прижалась к шершавой двери ухом. В коридоре стояла тишина. Ночь легла на крыши домов плотным черным одеялом, и только лунный свет выхватывал очертания предметов из темноты. Никого. Марита удовлетворенно кивнула и вытащила заткнутые за юбку самодельные отмычки.

Этому трюку ее научил Рик, который до того, как заделаться акробатом, промышлял на теневой стороне улиц. Правда, пришлось пообещать, что отец ни о чем не узнает, но оно того стоило.

«Представь, что ты занимаешься любовью в темноте. Действуй медленно и нежно, постарайся прочувствовать каждое движение отмычки», – говорил ей Рик. Марита мысленно фыркнула. Совет тот еще, но почему-то работал безотказно. Сперва шевеля пальцами медленно и неловко, она вскоре поймала нужный ритм, и спустя какое-то время замок сдался и с щелчком провернулся.

Марита спрятала отмычки и осторожно потянула ручку на себя. Засквозило, и в проеме показался янтарный шестиугольник света, падающий из соседнего окна. Из-за него все линии казались тонкими и непостоянными, как мираж, готовый в любой момент развеяться легкой дымкой. Но главное – коридор был пуст. Марита сделала пару шагов и остановилась, не решаясь переступить порог. Закусила губу, оглянулась через плечо на спящую комнату, на кажущуюся сейчас такой теплой и уютной кровать. Не поздно вернуться. Запереться, выбросить отмычки и, забравшись с ногами под одеяло, уснуть. Стоило об этом подумать, как веки отяжелели. Может, ну его?..

Марита сделала шаг назад, и тут в голове мелькнуло изуродованное страхом лицо Карго. Дыхание перехватило, словно на горле сомкнулись металлические пальцы. Марита стиснула зубы и безжалостно заставила себя вспомнить больше. Отчаянный, почти животный вскрик. Вспыхнувшее на солнце лезвие. Влажный хруст перерубленных позвонков.

Холодный взгляд Яса, словно проникающий под ребра.

«Это все еще клетка, – повторила она решительно. – Или ты успела по ней соскучиться?»

Это отрезвило лучше ушата ледяной воды, и Марита выскользнула наружу, тихо прикрыв за собой дверь.

Плечи тут же обнял холод, запустив свои длинные щупальца под ткань блузки. Она поежилась и осторожно двинулась вперед, стараясь не скрипеть досками. Шла медленно и тихо, то и дело застывая на месте и прислушиваясь, но кроме стрекота сверчков снаружи ничего не доносилось. Здание было погружено в сон и казалось мертвым и заброшенным. Около одного из окон Марита выглянула наружу – осторожно и опасливо, как дикий зверек. Дома стояли безмолвными и темными – свет нигде не горел. Только на крыше мелькнула быстрая тень. Тень?

Марита прищурилась и напряженно всмотрелась в темноту. Пальцы, обхватывающие край окна, сами собой стиснулись. Неясный силуэт вновь двинулся, заставив тревогу шевельнуться в груди, а когда выступил на свет, – сложился в фигуру ребенка. Марита облегченно выдохнула. Паршивец расставил руки в стороны и медленно прошествовал по краю, как по канату. У самого конца крыши его нога соскользнула. Но не успела Марита испугаться, как ребенок легко восстановил равновесие и, по- обезьяньи спустившись на землю, исчез. Прямо отец в детстве… Сердце неприятно кольнуло. Постояв еще немого, но больше ничего не заметив, она продолжила путь.

Ветер вновь потрепал волосы и принес с собой неясные шепотки и шорохи. Марита шествовала сквозь ночь, как сквозь густой кисель. Ее чувства обострились, словно свежезаточенный нож, а тело уподобилось туго натянутой струне. Вот-вот порвется. И каждый звук, каждый шаг отзывался в ней дрожью.

Вскоре впереди показалась погруженная в темноту лестница, и Марита ускорилась. Она прокралась мимо очередной закрытой комнаты, почти не оглядываясь по сторонам, и лишь когда за спиной прошелестело, порывисто обернулась. И застыла с занесенной в воздухе ногой. Дверь качнулась, распахнутая ветром, и в коридор упала неровная полоска света.

Проклятье!..

Марита быстро пригнулась, съежившись на корточках и прижав голову к ногам. Ее сердце сжалось, словно в преддверии удара, а ладони, обхватившие колени, покрылись липким слоем пота. Попалась. Стоит только выглянуть, и ее заметят – даже бежать нет смысла. В голове вновь всплыло лицо палача и сверкающий на солнце топор.

Но мгновения шли, а ничья рука так и не сомкнулась на шивороте. Только ветер лениво шевелил загнувшийся ворот. Что там происходит? Кое-как успокоив дыхание, Марита прислушалась. Стрекот кузнечиков, стук сердца, отдающийся в виски, далекий скрип покачивающейся ветка. Но изнутри не донеслось ни звука. Тогда, сглотнув подступивший к горлу страх, она осмелилась выглянуть из-за двери, придержавшись за косяк.

Комната была почти полностью погружена в темноту. Маленькая масляная лампа позволила разглядеть лишь высящийся у стены книжный шкаф, массивный стол, заваленный неровными стопками бумаг, и сидящую за ним сгорбленную фигуру. Марита вздрогнула – она узнала Яса.

Мужчина сидел, уперевшись лбом в сцепленные замком руки, и не двигался, даже словно бы не дышал. Его лицо было скрыто в тени, как и большая часть тела, а волосы, наоборот, будто сияли мягким ореолом. Яс устало выдохнул – опала грудь – и откинулся на стул. Марита собиралась было отпрянуть, но так и замерла, застигнутая врасплох увиденным.

Казалось, за столом сидит незнакомый ей человек. Лицо Яса словно осунулось, постаревшее и изможденное. Тени услужливо залегли в каждой складке на лбу, выделили мешки под глазами и морщины в уголках губ. Сейчас Яс не казался ни уверенным, ни сильным, только совершенно потерянным. Это точно он без малейших колебаний отдал приказ о казни? Заставил толпу замолкнуть одним своим появлением?

Это он одним взглядом обращал кровь в жилах в лед?

Еще раз вздохнув, Яс провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость, и упер взгляд в потолок. Сейчас в его глазах не было ни властности, ни твердости – только пустота. По спине Мариты пробежались мурашки. Она сидела, едва дыша, напуганная и завороженная открывшейся картиной. Яс вновь медленно поднял в воздух руку, будто пытался коснуться чего-то невидимого, и вдруг резко махнул ею в сторону, стиснув пальцы в кулак.

– Уйди! – глухо рявкнул он, уставившись в проем.

Гнев в чужом голосе опалил, как огонь. Марита вздрогнула и отшатнулась, притиснувшись обратно к стене. Ноги дернулись, готовые бежать, но тут же застыли. Поздно. Дура, и с чего сразу не ушла, с чего сидела и подглядывала, как деревенская девка? Она досадливо закусила губу. Сердце дико колотилось, отдавая пульсацией в висках, и казалось, что когда Яс выйдет и вновь посмотрит Тем Самым Взглядом, грудь разорвет на части. Но Яс не вышел, шагов не раздалось. Марита медленно распрямилась и, проклиная свое любопытство, вновь заглянула в комнату. Он все так же сидел, глядя в потолок и обхватив себя за плечи руками.

Не заметил? Но зачем тогда замахивался? И… на кого? В кабинете же больше ни души. В груди похолодело, и темнота в углах комнаты словно сгустилась и зашевелилась, как живая. Марита сглотнула и вновь вспомнила одеяло и теплую кровать. Но теперь об этом точно можно было забыть. Она тихо встала и, отряхнув подол, скользнула к лестнице. Возможно, когда вернется, Яс уже уйдет. Все лучше, чем торчать в коридоре, как ворона на снегу.

В зале тоже никого не было, только лунный свет блестел на боках брошенных кубков. В воздухе витал едва различимый запах кукурузных лепешек и дешевого вина. Горы объедков, тарелок и кубков высились над столом, словно сторожевые башни. Под ближайшим стулом валялась чья-то камиза.

Да-а-а, Верис бы пришел от такого зрелища в ужас. Марита улыбнулась, тонко и чуть злорадно, и прошла мимо погасших очагов. Угли медленно тлели в них, вспыхивая красным в трещинках. В углу что-то жевал хряк, водя носом по усеянному соломой полу. Он проводил Мариту безразличным взглядом. Та задержалась у выхода (с трудом удалось подпихнуть плечом тяжелую дверь) и вышла в ночь. В лицо тут же кинулся ветер, впился в плечи ледяными иглами, заколыхал юбку. Вновь малодушно захотелось вернуться и отсидеться в зале, но Марита решительно продолжила идти. Она добудет зачарованный ключ, чего бы это ни стоило. Жалкий холод – пустяк.

Под ногами скрипнули доски, тоскливо и протяжно, но вскоре и этот звук затерялся где-то между домов. Логово встретило Мариту тишиной – и уже ставшими непривычными просторами. После маленькой комнаты они показались необъятными. Задрав голову, Марита с наслаждением вдохнула прохладный воздух. Сегодня было ясно, и небо казалось бездонным озером, а звезды – тысячей золотых рыбок. Их чешуя мерно блестела, будто волшебная.

Тиски, до того сжимавшие грудь, вдруг разжались, и Марита поняла, что на губах сама собой появляется пьяная ухмылка. Впервые за долгое время она улыбалась по-настоящему. Не играя, не скрывая другие чувства за маской, как за щитом, не следуя привычке. Просто улыбалась, радуясь мимолетному глотку свободы, который почти что украла, как вор. Марита вдохнула еще раз, ощущая травяную горечь и земляную пыль на языке. Ее ноги нетерпеливо переступили с места на место, отдаваясь зудом в ступнях. Ничего страшного ведь не случится, если она пройдется? Совсем чуть-чуть. Все равно все спят, и никто кроме луны не сможет увидеть этой прогулки.

Марита сбежала по ступеням, дурачась и хлопая юбкой, и рассмеялась от переполняющих ее чувств. Казалось, она осталась одна во всем мире. Единственная хозяйка. Улыбнулась вновь, уже сдержаннее, и двинулась вперед, пригибаясь и держась теней. Ее голова все еще кружилась, как после пары бокалов вина, а взгляд то и дело возвращался к чернильному небу. И почему она не сделала этого раньше? Почему торчала взаперти, как трусиха, хотя свобода – вот она, только руку протяни.

Ответа не было. Ни поучений Яса, ни едких мыслей – только звенящая пустота. Прекрасная, освобождающая пустота.

Марита завернула за угол, глазея по сторонам, как ребенок. Она то и дело останавливалась: разглядеть цветной узор вокруг дверей, причудливую резьбу шестиугольной оконной рамы или погладить металлическую окантовку дождевой бочки. Вдоль стены одного из домов тянулась, как причудливые бусы, нить с нанизанными на нее ломтиками мяса и красного перца. На очередной бочке обнаружился кот. Он дремал, вальяжно развалившись на крышке, словно на мягких перинах, но, заслышав шаги, лениво приоткрыл один глаз. Марита наклонилась и осторожно прошлась по пушистой голове пальцами. Кот довольно зажмурился и заурчал.

– …а она говорит: «на меня разбойники напали», ха-ха, – вдруг раздалось пьяное совсем рядом. – А в кусте ее дружки сидят. Ну я эту шпану всю разогнал.

– Тихо ты. Моя спит уже.

Марита замерла с поднятой в воздухе рукой. Кот потянулся следом, не заметив ни побелевшего лица, но словно одеревеневшей конечности. А голоса стремительно приближались. Кто-то шел прямо сюда, громко топоча и смеясь, и их разделял всего один поворот. Проклятье! Туман из головы мгновенно вышибло вместе с блаженным спокойствием. Магия разрушилась.

В голове вновь застучало: «Дура, какая же дура, бездарная идиотка, возомнившая себя ловкой и хитрой». Марита метнулась к ближайшему проходу, но, не добежав, замерла, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Она не знала, откуда идут разбойники. Одна ошибка – и вылетит прямо под ноги. Побелели стиснутые в кулак пальцы.

Смех раздался снова, совсем рядом.

Внутри все обмерло, и Марита вновь зашарила по сторонам взглядом – и уткнулась в маленькую, невзрачную дверь. Не украшенная ни узорами, ни резьбой, такая могла вести только в кладовку или склад. Марита в сомнении закусила шубу. Разбойники приблизились так быстро, что можно было различить звук шагов. Выбора нет. Тенрис защити!

Марита быстро взлетела по ступеням и, с силой дернув за ручку, ввалилась внутрь. Со всех сторон тут же обступила темнота, совсем непроницаемая после ясной ночи, и ноги тут же обо что-то запнулись. Марита рухнула на пол, болезненно ушибла локоть. Дверь захлопнулась прямо за спиной.

– Проклятье, – выругалась Марита шепотом и, приподнявшись, опасливо осмотрелась.

Внутри царил плотный, густой полумрак. Все шторы были задернуты, и из окна не проникало ни лучика. Марите удалось различить очертания стола со стульями, шкафа, кровати. На последней бугорком вздыбилось одеяло, под которым кто-то спал, мерно дыша.

По какому-то наитию Марита задрала голову и оцепенела. Над дверью болтался колокольчик, подскакивая на ниточке, но ни звука не издавал. По спине пробежался холодок, ледяной глыбой застыв в животе. Вот дерьмо! Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Надо убираться. Марита медленно, сдерживая порыв тотчас же сорваться с места, поднялась на ноги и крадучись двинулась обратно к выходу.

– Подожди.

Глубокий, словно обволакивающий голос застал почти у двери. Марита замерла, как застигнутый охотником зверь, и медленно обернулась. Из-под вороха одеял выбралась тонкая фигура и слепо зашарила по столу. Проклятье! Теперь точно надо бежать, пока чужак не разглядел ее лицо! Сердце загрохотало малийским барабаном. Марита подхватила юбку, стиснув ткань во взмокших пальцах, но сдвинуться с места не успела.

Чиркнуло. Жилистая рука махнула, высекая искру, и стоящая у кровати лампа загорелась. А одновременно с ней и все остальные. Стены словно вспыхнули, и свет потоком хлынул в глаза. Марита ахнула и зажмурилась, ослепленная.

– Как интересно, – сказали рядом. – А я-то думала, моей двери боятся, как огня. Или ты мотылек?

Бело-желтые круги продолжали вспыхивать под веками – пришлось потереть кулаками, чтобы они рассеялись. Марита отняла руки от лица и удивленно выдохнула. Она словно очутилась в пестрой городской лавке. Пузатые лампы из цветного стекла бросали на пол разноцветные блики, а под потолком извивались вырезанные на дереве узоры. Но все меркло рядом со столом. Он был весь заставлен глиняными горшками с бусинами, шкатулками с цепочками и мотками нитей. Позади, на стене, словно растянулось сверкающее полотно из развешанных на крючках браслетов.

Раздался шорох, и Марита резко повернулась на звук. В кровати, завернутая в одеяла, будто в кокон, сидела старушка. Маленькая, сухонькая, она походила на согнувшееся под весом собственной кроны дерево. Только пожухшие листья заменяли аккуратные волны волос, окружавшие голову белым ореолом.

– Как ты сюда попала? – спросила старушка.

Сердце, затихшее было, вновь заскакало, отдаваясь шумом крови в ушах.

Марита быстро пробежалась по комнате глазами. Добротная мебель, чистый пол, одеяло плотное и без заплат. Незнакомка явно занимала в шайке не последнее место. Какое же? Ценной пленницы? Советницы?

Личной мастерицы?

Так или иначе, опасной старушка не выглядела: глубокие морщины, крупный нос, округлый подбородок… будто добрая бабушка из сказки. Выбивались только глаза: веселые, искрящиеся, они могли бы принадлежать молодой девушке, но не пожилой урнийке.

В окно просочился ветер, заколыхав белые пряди, и двинулся дальше, затерявшись где-то в складках одеяла. Вдалеке хлопнула дверь и взвыли коты.

Марита продолжала стоять и молчать, откидывая мысль за мыслью. Убежать? Договориться? Если бы у нее был нож… Всего один удар, точный и выверенный, никто даже не услышит, если зажать старухе рот и… Она мотнула головой. Нет. Через эту черту нельзя переступать.

– Я слышала, как ты ругалась, – будто по секрету сообщила старушка. – Я проснулась до того, как ты вошла.

Но как?

И тут все сложилось. Безмолвный колокольчик, лампы, вспыхивающие одновременно, огонь в глубине выцветших глаз. Старуха, похоже, из нодоистов. Эти колдуны, связывающие вещи друг с другом, могут сотворить с любыми предметами что угодно. И не только с предметами… В груди резко похолодело, словно при очередном вдохе легкие покрылись изморосью. Попала, как же попала. Проклятье!

Пальцы невольно дернулись, словно пытаясь нащупать рукоять несуществующего ножа, чтобы суеверно вонзить прямо в морщинистую шею. Марита сглотнула, едва не поморщившись – во рту пересохло.

– Простите, я ошиблась дверью. Уже ухожу, – сказала, глупо хлопая глазами.

Старушка подалась вперед и подслеповато сощурилась, вглядываясь в ее лицо. Скрипнула кровать.

– А ты разве не та выжившая леди, которую недавно притащил Яс? Как там имя, Блинка?

Пальцы стиснулись в кулак. Нож, всего лишь нож – и проблема решена. Если напасть внезапно, даже колдунья среагировать не успеет. А может, удастся обойтись без него? Марита прикрыла глаза, усилием воли охлаждая разгоряченный разум. Внутри нее все дрожало от напряжения, как туго натянутая струна.

– Бланка. Да, это я, – призналась наконец, привычно приосаниваясь. – Дверь была открыта, а я так соскучилась по свежему воздуху… Не говорите никому, пожалуйста.

Марита тонко улыбнулась, спрятав за изящным изгибом губ зубы, готовые в любой момент превратиться в оскал. Носки ее туфель, покрытые разноцветными бликами, сами собой повернулись к двери.

– А меня зовут Амаранта. Или Амара, – старушка довольно улыбнулась, и морщинки в уголках ее глаз стали заметнее. – Давай заключим сделку, Бланка, и я никому не расскажу.

– Какую еще сделку?

Марита подозрительно сощурилась. Сделки с колдуньями в любых сказках заканчивались плохо. Но отказы – еще хуже.

Амара указала рукой в сторону стола. По хрупкому запястью скользнула нить с нанизанными на нее белыми бусинами.

– Сделай себе браслет по вкусу и отдай мне, развлеки старуху. Видишь ли, я их коллекционирую.

Вместо ответа Марита нетерпеливо постучала пальцами по сгибу локтя. Еще не хватало! Ее могли хватиться в любой момент – не время в игры играть. Но опыт вынуждал попробовать воду лапкой, прежде чем заходить.

– А иначе что? – поинтересовалась Марита, склонив голову набок.

От роли в этом взвешенном, скупом жесте было мало, но Марита перестала пытаться ее поддерживать – все равно посыпалась. Наверное, она и правда бездарность, если попалась так быстро и просто.

«Видишь, ты все и сама знаешь, хватить врать», – рассмеялся внутренний голос.

Амара лукаво улыбнулась – на мгновение даже показалось, что последняя мысль случайно слетела с языка.

– А иначе я закричу, – спокойно ответила она.

Ни страха, ни сомнений в этих словах не было. Лицо Амары осталось все таким же спокойным и слегка отстраненным. Казалось, урнийка соткана не из плоти и крови, а из снов и волшебной дымки, которая следует за ней зыбким шлейфом. И только в глубине глаз пряталась твердость стального лезвия. Закричит – и сомневаться не стоит.

Под ребрами закололо: представилось, как грудь пронзит меч, когда Мариту обнаружат тут. Она вздохнула, успокаивая все еще частящее сердце, и подошла к столу.

Бусины горами возвышались над мисками, переливаясь на свету, словно драгоценные камни. Глиняные и стеклянные, деревянные и металлические, разных форм и размеров, они посылали на стену разноцветные блики. Повинуясь порыву, Марита задрала голову выше, на сверкающее полотно браслетов. Тут краски горели еще ярче и почти резали глаза.

– Я всех прошу их сделать, – пояснила Амара, заметив ее заинтересованность. – Вон тот, третий в первом ряду, делал Расим. – Старушка подождала, пока Марита рассмотрит аккуратную гроздь. По деревянным бусинам вился узор из золотистых птичек. – А этот, первый в четвертом, Ревка.

Глаза скользнули выше. Эта безделушка оказалась корявой, словно детская поделка: нанизанные на нить шарики разного размера, расположенные вразнобой. Все в оттенках красного, кроме одной бусины, прозрачной.

Марита задумчиво запустила пальцы в миску, пошевелила ими, перебирая бусины. Что-то не давало ей покоя, ерзало в сердце червячком. Потом пришло осознание. Амара называла только тех, кого Марита уже знала. Случайно или?.. Почувствовав себя бабочкой под колпаком, девушка поежилась и спросила:

– А Тэкито?

– Отказался.

– Что, не сделал браслет?

Она внутренне усмехнулась.

– О нет, сделал. Но толку-то? – ответила Амара загадочно и замолчала.

Марита поджала губы. Подпустили совсем близко и как по носу щелкнули… Все пытаются играть с ней, как с мышкой, забавляются и веселятся, а если игрушка сломается – плевать. Можно найти новую. Челюсть заныла – слишком сильно стиснулись зубы, – пришлось с усилием разжимать.

Ладно. Хотят, чтобы она плясала – спляшет. Пока что.

Марита наклонилась и подхватила одну из пустых заготовок. Повертела в руках, рассматривая. Какие бусины бы выбрала леди Бланка? Пальцы пробежались над мисками, подхватили одну, вторую – и принялись нанизывать. Фиолетовая, с цветами, сиреневая… Нежно розовая, будто молодой бутон. И вот эта еще, белая.

Последняя бусина скользнула по нити и со стуком ударилась об уже собранную гроздь. Марита щелкнула застежкой и придирчиво рассмотрела браслет на вытянутой руке. Яркий, изящный – все как надо. Кивнув сама себе, она вернулась к Амаре.

Старушка подхватила браслет бережно, будто ребенка. Погладила, поднесла к глазам. Какое-то время она разглядывала его молча.

– Очень красиво, – наконец, задумчиво проронила Амара. – Нежный, элегантный, изящный. Прямо вижу его на балу…

– Ну, я тогда пойду?

Марита развернулась. По ногам скользнула юбка.

– …а теперь вернись и сделай по-настоящему.

– Как?

Вопрос вырвался сам собой, слетел с губ, как стрела с лука плохого охотника, не удержавшего тетиву.

Где она прокололась? В лице, в движениях? В лишнем взгляде? Чем выдала себя и свою маску?

А главное, когда успела повернуться?

Не ясно. Вот она идет к двери, а вот стоит и вглядывается в лицо урнийки с недостойной актрисы жадностью. Словно зверь, промахнувшийся в прыжке и теперь озадаченно рассматривающий добычу, когда стоило бы прыгнуть вновь или бежать.

Амара хитро улыбнулась.

– Ты не подумай – каждая бусинка к бусинке, как в песне, – сказала колдунья, подцепив браслет пальцем и подвесив в воздухе. – Но у меня глаз наметан. Эта девушка выбирала бы дольше, пытаясь сделать все идеально, – объяснила она, сделав упор на слове «эта». – А ей незачем выкручиваться и просить, ведь можно просто приказать. Впрочем, такая девушка бы вовсе до меня не дошла.

– Но дверь…

Марита запнулась и замолчала. Ей не просто не верили – над ней смеялись. Над глупым, корявым оправданием, игрой, не способной обдурить даже ребенка, чужой шкурой, сидящей не там и не так.

– Я здесь настолько давно, что скоро прирасту к кровати, цветочек, – весело заметила старушка. – Никто не оставил бы твою дверь открытой случайно. Нет, нет. Но замок, говорят, несложный.

Марита силой стиснула челюсти. Проклятая колдунья! Она ведь знала все с самого начала, и что пленница должна быть немой – тоже. Марита потерла переносицу.

– Если я не сделаю нового, ты закричишь, верно?

Амара промолчала, но глаза ее засияли, как монеты на свету. Закричит – и гадать не недо. Марита вздохнула и вновь подошла к столу. Надо просто сжульничать. Сделать очередную пустышку, более правдоподобную, но такую же бесполезную. Однако, подбирая первую бусину, девушка уже знала, что не станет. И дело было даже не в том, что она прокололась.

Марита всегда считала себя сложным замком. Массивной дверью, запертой на множество засовов, часть из которых фальшивая, а часть не имеет замочной скважины. Однако Амара не «взломала» ее, нет, она просто прошла насквозь, будто двери и вовсе не было. И это не могло не восхищать.

Когда Марита отдала свой браслет в этот раз, урнийка разглядывала его дольше, беззвучно шевеля губами. Одинаковые, серые с оранжевыми прожилками бусины казались заурядными. Но почему-то смотреть на них было неприятно. Как в зеркало.

– Ну вот, другое дело, – удовлетворенно причмокнула губами Амара и махнула рукой. – Ну, беги-беги, цветочек.

Свобода была в паре шагов. Но Марита, сделав всего один, помедлила.

– А какой браслет сделал Яс? – спросила она неожиданно для самой себя.

И тут же прикусила язык. Дура, нашла что спрашивать! Сейчас Амара еще решит, что «Бланка» влюбилась или, того хуже, ищет слабые места.

Колдунья в ответ лишь насмешливо сощурилась.

– А ты угадай, – хихикнула она, словно маленькая девочка, но в глазах так и осталось что-то хищное и лукавое.

– Не хочешь, не говори, – нахмурилась Марита и толкнула дверь.

Колокольчик опять безмолвно дернулся – будто муха в паутине.

– Приходи, когда угадаешь, цветочек, – послышалось прежде, чем дверь с шелестом закрылась.

Разбойников снаружи не было – и вообще никого. Но после случившегося гулять расхотелось совершенно, и Марита поспешила обратно, молясь, чтобы Яса в кабинете не было. Повезло – дверь вновь была закрыта, хотя девушка все равно проскочила мимо так быстро, как только могла. Но сердце успокоилось, лишь когда она защелкнула замок обратно.

В комнате было все так же тихо и темно. Бледный свет луны нарисовал на полу желтоватый прямоугольник. Марита медленно оглянулась по сторонам и внезапно обнаружила в груди не привычные печаль и пустоту, а приятное, словно согревающее спокойствие. Комната, еще недавно казавшаяся темницей, теперь выглядела какой-то уютной и даже… родной? Каждая черточка, каждое пятнышко и царапина были знакомы – хоть ищи с закрытыми глазами.

Странное чувство.

Марита вздохнула и подошла к окну. Выглянула в ночную темноту, в которой бродила еще недавно, поежилась. А ведь ей придется вновь отсюда выйти. А потом еще. И еще, пока в руках не окажется ключ. Рисковать не хотелось, но выбора не было. Оставаться в логове опасно. А Яс… Перед глазами вновь всплыл неясный образ: изможденное мужское лицо и пустые глаза, устремленные в потолок. Совсем не похоже на хладнокровное чудовище, увиденное на казни. Марита тряхнула головой. Не важно. Несмотря на увиденное, Яс с все еще был жестоким, умным и опасным. Ждать от такого милосердия…

Нет, от птички избавятся сразу, как узнают, что золотых яиц от нее не дождешься.

Значит…

Марита нахмурилась, но мысль, только что совершенно ясная, ускользнула из ее пальцев. Усталость навалилась резко и безжалостно, заставив веки отяжелеть, а конечности стать тряпичными. Марита зевнула и попыталась хотя бы раздеться, но сил хватило только на то, чтобы плюхнуться на кровать и накрыться одеялом.

Потом ночь влилась в окно чернильным потоком и накрыла с головой.

– Смотри-ка, что у меня есть, – сказал Расим, вытаскивая из-под бесконечных слоев одежды пузатую бутылку.

Они сидели в кабинете Яса и отдыхали. Лампа бросала оранжевые пятна на стопки бумаг, на плотно забитые книжные полки, и на Расима, развалившегося в кресле, вальяжно закинув сапоги на стол. Пара листов торчала из-под них, словно диковинное украшение. Яс сидел напротив, вытянув ноги в проход, и его взгляд блуждал по стенам и развешанному на них оружию – вот меч в позолоченных ножнах, вот кинжал с рукоятью в виде древесной коры. Бесполезные, на статусные вещи. Ветер лениво трепал занавески, принося снаружи то шелест листьев, то отдаленные крики ночных животных.

– Надеюсь, это не настойка на скорпионе, – хмыкнул Яс.

– Обижаешь!

Расим скорчил оскорбленную мину, но не выдержал и рассмеялся. Ну конечно, бутылку с белой лентой вокруг горлышка невозможно было не узнать. Верен Таро, «Нежную смерть», можно было найти только в Урносе.

Во время Выцветания большинство старых виноградников погибло, но часть, так сказать, приспособилась. Растения привыкли к хмари и стали впитывать ее наравне с водой. Поговаривали, если выпить такого вина слишком много, можно и умереть. Но это была бы очень дорогая смерть, которую не каждый аристократ мог бы себе позволить.

– Кого ты ограбил? Короля? – покачал головой Яс.

Расим ловко выхватил спрятанный под туникой изогнутый нож, который на юге звали уруном, и протолкнул пробку. Та с хлопком упала внутрь бутылки.

– У купца были не заказчики, а кошельки на ножках, – сообщил он и принялся разливать вино по бокалам.

Мертвенно-белая с желтоватыми прожилками жидкость заставила Яса почувствовать себя неуютно. Верен Таро одним своим видом вызывало тревогу, схожую с чувством, испытываемым при взгляде на труп. Кажется, раньше его даже пытались подкрашивать, но вино или упрямо сохраняло цвет, или напрочь теряло вкус. Поэтому Верен Таро обычно пили из черных бокалов, которых у Яса не нашлось.

Так что он просто закрыл глаза и прикончил свой за пару глотков.

Во рту защипало, но терпкий, вяжущий язык вкус быстро сменился обволакивающей прохладой, принесшей облегчение. Это было так же приятно, как приложить лед на ожог. Яс расслабленно откинулся на спинку стула, и какое-то время они молчали.

– Да-а, хорошо богачам, – мечтательно протянул Расим, потирая бороду. – Даже слишком. Так и тянет излишки снять.

Яс потянулся через стол, подхватил узкое горлышко и, подлив вина, выпил еще. Холод опустился ниже и застыл в груди. Взгляд удачно упал на серп из голубоватого, похожего на лед металла.

– Ты ведь и сам придворным был.

– А ты – бароном.

Они обменялись ухмылками, довольные собой. Яс невольно позавидовал спокойствию и мягкости, скрытых в уголках чужих губ. Он так не умел, да и не учился. Вожаку пристало вызывать страх. Так ведь? На мгновение прохлада, принесенная вином, стала почти неприятной, и он поежился. К счастью, Расим не заметил: покачав бокал в пальцах, он с сожалением отставил тот в сторону. По тому, как посерьезнели чужие глаза, Яс сразу все понял, и последние остатки веселья мгновенно выветрились. Однако он понадеялся, что ошибся.

Увы.

– Как продвигается дело с баронессой? – спросил Расим, плавным, почти театральным жестом спустив ноги на пол.

Дурной знак. Яс поморщился, чувствуя, как надежды на приятную встречу спикируют куда-то вниз вместе со смахнутыми другом листами.

– Я позвал тебя как друга, а не как офицера, – недовольно сказал Яс и вновь потянулся к бутылке.

Всего один глоток – и вернется этот приятный дурман, дымкой наполняющий голову. Пальцы почти коснулись горлышка, когда Расим схватил бутылку и отставил в сторону. Теперь, чтобы достать до нее, пришлось бы встать. Проклятье. В груди полыхнуло раздражение, уничтожив последние остатки прохлады, а вместе с ней – и хмеля.

Расим, явно разглядев что-то в лице командира, покаянно поднял вверх ладони.

– Знаю, знаю, опять наседаю тебе на голову, прости. Просто я боюсь, как бы Псы не сочли, что мы лезем на их территории. Если они так осмелели, что отправили лазутчика…

Яс с тоской поглядел на недосягаемую теперь бутылку, вздохнул, смиряясь с неизбежным, и выпрямился. Всегда так делал, когда речь заходила о делах. Сцепив руки в замок, он подпер ими подбородок.

– Дороги принадлежат нам.

– Но аристократы и города…

– Если курица забредает к соседу, яйца собирает он, а не хозяин. Нужно было лучше следить, – жестко отрезал Яс.

Усталый человек, собирающийся хорошенько отдохнуть с другом, исчез, и ему на смену пришел командир, собранный и хладнокровный. В первое мгновение от этого сдавило виски – как от резкого перепада давления, – но потом привычная личина села, как влитая. Расим тоже почувствовал это и невольно вытянулся по струнке, как солдат.

– Все равно я бы хотел разобраться с этим побыстрее, – все же не отступил он. – Пока хозяин курицы не потравил наших наседок в отместку. Тем более, как бы барон Реплих не решил, что мы зарываемся.

– Мы не зарываемся, – уверенно соврал Яс. Барон действительно мог бы, и эта мысль возвращалась раз за разом, как ее ни отбрасывай. Но это решение было просчитанным риском. – Просто благородно принимаем награду за сопровождение девушки, попавшей в беду. Не мы напали на карету.

Расим неопределенно покачал головой. Даже это движение вышло у него легким и плавным, как у танцора.

Они с Тэкито были чем-то похожи. Однако если глава разведки незаметно диктовал свою волю, заставляя собеседника думать, что тот сам принял это решение, то измовец великолепно умел располагать к себе. Он ничего не навязывал, но вызывал такую симпатию, что это было и не нужно. Вот и сейчас Яс ощутил себя так, будто ему на плечи опустилось теплое одеяло.

Как-то Амара сказала: «Тэкито подбирает отмычки, будто вор, поэтому люди злятся, когда его ловят. А на Расима сложно злиться – как на барда, привирающего в попытке сделать тебе комплимент». Старая колдунья знала, о чем говорила.

– Я отправил письмо… – начал было Яс и запнулся.

Мимо проплыла, роняя восковые капли на пол, вытянутая белая фигура. Она двигалась нарочито медленно, давая как следует рассмотреть ужасающие подтеки, застывшие на спине, словно наросты. Тепло и спокойствие, баюкавшие Яса, мгновенно пропали, будто его выкинуло из дому на холод.

Ну почему именно сейчас?

– И что?

Расим непонимающе обернулся, проследив за его взглядом, и почти уткнулся носом в когтистую лапу, которой Свечница перебирала в воздухе. У Яса перехватило дыхание, но удалось сдержаться, только пальцы стиснул в кулак. Хитрая тварь – знает, что он не станет складывать изгоняющий знак при друге. Слишком рискованно.

– Я отправил письмо, но ответ еще не пришел, – продолжил Яс, концентрируясь на тоне своего голоса. Вроде не дрогнул.

Свечница ухмыльнулась. Почувствовала, как напряглись мышцы на его шее, словно у быка. Уголки губ твари остро разъехались в стороны, будто по щекам пошли трещины, края оплавились. Постояв так немного, Свечница хихикнула, словно девчонка, и подошла к окну. Оперлась о край ладонями, пустив по стене тонкие белесые ручейки, и выглянула, почти на половину высунувшись наружу.

– Барон наверняка потребует доказательств.

Расим продолжал говорить, но смысл слов доходил с запозданием. Яс рассеянно кивнул, не в силах отвести от Свечницы взгляда. Что она там высматривает? Рука в восковых подтеках прижалась к губам, плечи вздрогнули. Смеется? По спине пробежались мурашки. Свечница никогда не радовалась просто так.

– Яс? Ты меня слушаешь?

Голос донесся будто издалека.

– А? Да.

Яс встал и подошел к окну, поморщившись от отвращения, когда Свечница осталась рядом. Он почти ощущал идущий от нее жар и запах воска, хотя и знал, что все это не настоящее. Но сейчас оно существовало яснее, чем чернильная темнота за окном. Тварь, зная это, придвинулась ближе – обдало до взмокшей кожи.

– Смотри, птенчик сейчас полетит. Бедная мамочка-птица, – прошептала она Ясу на ухо.

Врет. Просто блефует, как обычно. Но в груди задрожало, и Яс, не сдержавшись, оттеснил тварь в сторону и выглянул наружу. Темные дома, залитые лунным светом крыши… Ничего. Так, а это что? Яс пригляделся, и сердце екнуло. Ребенок! Цепляется за край и болтает ногами, но пальцы вот-вот соскользнут, и он рухнет вниз.

Надо… Надо…

Яс остался на месте, до боли стискивая кулаки. Он никак не успеет, даже если побежит со всех сил.

– Что там такое? Яс?

Расим встал – жалобно скрипнуло кресло. Его голос, непонимающий и обеспокоенный, в этот раз почти ударил по ушам. Мир сузился, сжался до маленькой фигурки, барахтающейся на краю. А потом пальцы разжались, и ребенок с пробирающим до костей криком рухнул вниз.

– Полетел, смотри, полетел! – довольно рассмеялась Свечница. – Мамочка будет им довольна, так ведь, Яс?

Ее голос стал злым, отчего смех начал неприятно резать слух. Яс с ненавистью развернулся к Свечнице. Вцепиться бы в это потекшее восковое лицо и разломать его на маленькие кусочки, растереть в пыль! Боль, сдавившая грудь, сменилась удушающим гневом, и Яс даже успел отвести руку для удара, когда крик оборвался. Улыбка на губах Свечницы, внезапно померкнув, пропала, будто стекла вместе с мутными каплями. Тварь стремительно развернулась и, проплыв сквозь стены, исчезла.

Яс растерянно обернулся к окну – и задохнулся в этот раз уже от облечения. Ребенок барахтался в тюке сена, а возле него утирала лоб запыхавшаяся девушка, которую мужчина мгновенно узнал. Серый шел ей меньше, чем желтый, но горделивую осанку было видно издалека. Заглянувший за плечо Расим удивленно присвистнул.

– Ну и ну, – проронил он, словно не веря своим глазам. – Эта баронесса прямо-таки в каждой бочке затычка. Только как она вышла?

В легких закололо, Яс понял, что уже какое-то время не дышит. Он торопливо глотнул воздуха и тут же закашлялся. Расим осторожно похлопал его по спине. Этот жест, одновременно почтительный и заботливый, привел Яса в чувство. Нашел время терять лицо – так и хватку потерять недолго. Он распрямил плечи и холодно прищурился.

– Хороший вопрос. Ее дверь все время на замке.

Ребенок тем временем выбрался из тюка и, бросившись к девушке, обнял ее за ноги. Та застыла, но уже спустя пару мгновений принялась успокаивающе гладить его по голове. И тут захлопали двери, на улицу принялись высыпаться разбуженные криком люди.

– Пошли, – бросил Яс, быстрым шагом направляясь к выходу. – А то разорвут еще со сна, не разобравшись.

Расим покорно поспешил следом.

Первым, что Марита подумала, когда увидела соскальзывающего с крыши ребенка, было подлое: «Если он разобьется, о тебе никто не узнает». Эта мысль, будто червь, свернулась в самом сердце, и на какое-то долгое мгновение Марита замерла, обдумывая ее. А потом девочка, теперь это было четко видно, тихо захныкала от ужаса.

В кругу артистов было принято говорить: «Чужих детей не бывает». Это впитывали с молоком матери, с этим знанием росли и делали первые шаги. Даже будучи женой Вериса, Марита покупала хлеб бродяжкам и защищала от стражников. Потому что следующий попавший в беду ребенок вполне может быть твоим, и каждый надеялся: если я помогу, то когда-то, если что, и моему помогут.

Узнают – и пусть.

Больше не думая, Марита огляделась, злясь на судьбу и саму себя. Она была так близка к цели! Знала, где чей дом, кто спит крепко, а кого не поднять и пушкой. И за сколько поворотов открывается дверь Ревки, хранящей один из ключей за шиворотом – тоже. Пальцы все еще стискивали отмычки, которые Марита как раз собиралась пустить в дело. И теперь приходится отказываться от этого всего ради какой-то девчонки! Обида отозвалась болью в груди, поднялась выше, встав комом в горле…

Марита коротко вздохнула и заткнула отмычки обратно за юбку. Не сейчас. Только вот что делать? Забраться наверх она не успеет и не сможет, а звать на помощь – только время терять. Проклятье! Что же?.. Глаза, лихорадочно обшаривающие все вокруг, вдруг зацепились за золотистый тюк. Сено! Здесь невысоко, так что если смягчить удар…

Марита стремглав кинулась к тюку. Схватила, дернула, но тот не поддался, только спина мгновенно взмокла, хотя ночь была свежая. Дыхание сбилось и задрожало на языке. Тюк все не желал поддаваться. Ну же! Ну! Марита стиснула зубы и толкнула сильнее, и тот, наконец, сдвинулся, оставив на земле неглубокую борозду.

Девочка на крыше тонко вскрикнула. Одного взгляда хватило, чтобы понять: еще чуть-чуть, и не выдержит. Давай же! Марита навалилась на тюк всем телом, чувствуя, как бешено колотится сердце и мышцы буквально гудят от напряжения. Пот стекал со лба и щипал глаза. Тюк дрогнул и наконец встал на нужное место, и в тот же миг девочка с визгом рухнула вниз.

Время будто остановилось. Марита в мельчайших деталях разглядела, как топорщит одежду ветер и как маленькое тельце барахтается в воздухе, прежде чем камнем упасть. Послышался глухой звук удара, в воздух взметнулся ворох соломинок, и вновь воцарилась тишина.

Марита нерешительно сделала пару шагов к неподвижному, будто тряпичному тельцу. На какое-то мгновение показалось, что девочка мертва, и от этого в груди все сжалось, заставив замереть на вдохе. Но тут тонкая рука дрогнула. Девочка замычала и принялась барахтаться, пытаясь выбраться. Марита с облегчением кинулась к ней на помощь. В ушах все еще стоял противный гул, будто по голове прилетело чем-то тяжелым, а сердце не желало успокаиваться.

Успела. Смогла.

Девочку удалось выпутать не сразу, но как только вышло, та вдруг доверчиво уткнулась Марите в живот, стискивая руки вокруг юбки. Девушка вздрогнула от неожиданности, но нашлась и неловко погладила ребенка по голове.

Хлопнула ближайшая дверь, потом еще и еще, и воздух будто наполнился нестройной мелодией. Все высыпали на улицу, обеспокоенно вертя головами. Марита невольно попятилась, все еще по инерции придерживая девочку руками.

– Что ты делаешь с моей дочерью? – донеслось из толпы, и где-то в середине заойкали. – Да пустите же меня, пустите!

Толпа отхлынула, и вперед вырвалась заспанная женщина в одном нижнем платье. Ее волосы топорщились в разные стороны, а на лице злость мешалась со страхом.

– Мама!

Девочка вывернулась и бросилась в объятия женщины. Марита запоздало махнула руками, словно попытавшись ее удержать, и вдруг почувствовала себя страшно усталой. Так, будто все, что держало ее до этого: какой-то внутренний стержень, хрупкий каркас – разом треснуло и рассыпалось на тысячу осколков. Глядя, как эта незнакомая женщина прижимает к себе дочь, словно самое ценное сокровище, Марита особенно остро ощутила свое одиночество. Ее никто не обнимет вот так, никто даже не расстроится, если она исчезнет. Даже Яс трясется не над ней, а над леди Бланкой. А если быть уж совсем точной – над деньгами, которые может получить.

Верно. Такая глупая и бездарная девица никому не нужна. Разве что Верису была, а теперь…

Мысли, гудящие в голове, были не новыми, но в этот раз Марита не нашла в себе силы им противостоять. Обессиленно прикрыв глаза, она привалилась к стене дома, не пытаясь ни сбежать, ни защититься. Плевать. Пусть кричат, если хотят.

– Это что за собрание? А ну разошлись! – раздался вдруг уверенный, жесткий голос.

– Но командир…

Яс не дал договорить, перебил сразу:

– Молчать! Тут и без вас разберутся, нечего уши греть. А если не спится, я вам всем сейчас работу найду.

Это подействовало как щелчок кнута, и толпа мгновенно поредела, пока не растаяла совсем. Только женщина с девочкой остались стоять, да парочка самых смелых зевак.

Яс внимательно обвел их взглядом, спугнув еще несколько человек. Неровно заправленная в штаны рубашка, встрепанные волосы, раздраженное выражение лица – все говорило о том, что главарь разбойников отдыхал и был вынужден сорваться с места из-за шума. Стоящий рядом с ним измовец, напротив, был воплощением спокойствия.

– Что за крики, Варка? – требовательно спросил Яс.

Женщина ожила и обвиняюще ткнула в Мариту пальцем. Та встрепенулась, но только беззвучно открыла рот. Нельзя. Даже защитить себя нельзя. Это отозвалось горечью на языке. Марита обреченно закусила губу.

– Она… – начала Варка.

– …спасла твою дочь? – закончил за женщину Яс с усмешкой. – Действительно, грубо вмешиваться в замысел богов. Но я надеюсь, ты ее простишь.

Он знает? Откуда? Марита едва сдержалась, чтобы не вытаращиться от удивления. Женщина же и стараться не стала.

– О чем вы, командир? – робко спросила она, округлив глаза.

Яс холодно прищурился, вынудив ту отступить.

– Будто ты не знаешь, чем твоя дочь занимается по ночам, Варка, – ядовито выплюнул он и скривился. – Еще раз увижу ее на крыше – использую как мишень. Я не такой добрый, как баронесса.

Лицо Варки мгновенно залилось краской. Заохав, она принялась кланяться Марите, как игрушка-неваляшка, рукой надавливая девочке на спину, чтобы та делала так же.

– Простите, бога ради! Спасибо вам, добрая госпожа, огромное вам спасибо!

Это должно было быть приятно, но Марита лишь поежилась и отвела взгляд. Благодарность ощущалась неправильной, будто украденной, и от нее чувство отчужденности только усилилось.

– Она тебя не слышит, – остановил поток благодарностей Яс. – Иди, Варка, иди.

Женщина еще раз глубоко поклонилась и потащила девочку прочь, на ходу отвешивая звонкие подзатыльники. Расим послал той ободряющую улыбку. Яс же внимательно окинул застывшую Мариту взглядом. Грусть тут же отошла на второй план, сменившись дрожью, пробежавшей под кожей. Из-за ветра, наверное. Марита приобняла себя за плечи и потерла кожу ладонями, но не помогло.

– И почему ты постоянно оказываешься снаружи? – задумчиво и опасно вкрадчиво спросил Яс. – Хоть приковывай.

Холодный прищур пригвоздил Мариту к стене, словно острый осколок льда. Она тихо сглотнула, обдумывая чужие слова. Он шутит? Или правда рассматривает варианты? Дрожь опустилась ниже, к коленям.

– Наверное, дверь не закрыли, – предположил Расим, выглянув из-за плеча главы разбойников. Его мягкий, теплый тон удивительным образом звучал органично, хотя ситуации не подходил. – Вы же ночью приказали сторожей не выставлять.

Яс раздраженно поиграл желваками.

– Сейчас дверь, а потом что? «Забудут» и сдадут нас страже? Совсем от рук отбились. Попроси-ка Тэкито этим заняться. Не люблю такие совпадения.

На лбу выступил холодный пот – тут же захотелось вытереть. Но Марита осталась недвижима, словно кролик, боящийся привлечь внимание проходящего мимо логова хищника.

Расим кивнул и мазнул по ней мимолетным взглядом. В глубине карих глаз словно вспыхнули искры.

– Знаете, командир, может быть, вам стоит иногда опускать ее погулять? – вдруг ненавязчиво предложил он, пряча ладони под мышками.

Марита не поверила своим ушам. И не она одна. Яс скептически хмыкнул, постукивая по сгибу локтя пальцами.

– А следить за ней кто будет? Умертвитель? – помянул он проклятого короля.

Расим качнул головой, и его длинные, шелковистые волосы заскользили по плечу – словно водопад потек.

– Зачем же такие сложности? – сказал он. – Я могу. Компания молодой девушки получше, чем общество головорезов.

– По этой логике она сама не захочет с тобой водиться, – усмехнулся Яс и вновь окинул Мариту взглядом, в этот раз более долгим и цепким. Та даже дыхание затаила. – Скажи честно, ты просто хочешь побездельничать, пока остальные работают?

Расим широко улыбнулся, и его лицо будто засияло изнутри

– Раскусили. Ладно вам, если бы не баронесса, пришлось бы яму копать.

– Зато бабы б лучше за своими щенками глядели, – отмахнулся Яс, но не очень убедительно. – Смотри: сбежит – проблем не оберемся.

– Да куда она сбежит без ключа? Вряд ли кто из нас его передаст, – Расим рассеянно вытащил из волос непонятно как попавшее туда перышко и начал крутить в руках. – Но крючок я повешу.

Слова царапнули слух, но волнение было слишком сильным, чтобы придать этому значение. Марита слушала перепалку, все еще не дыша. Отпускать погулять? Ее? Неужели Яс на это правда пойдет?

Ага. Как же.

Но несмотря на мысли, в сердце все равно вспыхнула надежда. Слабая, будто огонек на ветру, она могла бы погаснуть в любое мгновение. Или, разгоревшись, вспыхнуть настоящим костром. Что же будет? Сердце зачастило в груди, забилось испуганной птицей.

Яс задумчиво поскреб ногтями щетину.

– Хочешь возиться – возись, – наконец, решил он и предостерегающе добавил: – Если хоть волос упадет, я отдам твою голову Реплихам на блюде.

Расим покорно кивнул в ответ.

– Я сам повяжу ее лентой.

И оба рассмеялись, как с веселой шутки. Под кожей невольно пробежали мурашки, но они почти сразу стихли, сменившись распирающим изнутри ликованием. Марита спрятала улыбку, низко опустив голову, потому что губы сами собой раздались в стороны. Все внутри нее пело, вспыхивало разноцветными искрами, то рассыпаясь, то вновь складываясь в три одних и тех же слова.

Костер. Все-таки костер!

Глава 4. На длинной цепи

Когда Каллисто зашел в Синюю Залу, Терний стоял, сложив руки за спиной, и рассматривал коллекцию бабочек. Заключенные в изящную резную рамку, под толщей стекла, насекомые казались игрушечными. Единственная вещь, оставшаяся от Бониты, которую Каллисто не убрал. В качестве напоминания. Это было заметно – яркая коллекция сильно выбивалась из аскетичной обстановки.

Сейчас в Зале поселились сизые сумерки, примешав ко всем цветам серый – словно смотришь сквозь вуаль. Резные панели над камином, будто расписанные вьюжными узорами, голубой бархат, которым оббиты кресла и диван, светлые стены, почти лишенные украшений, бегущая под потолком нить синей росписи – все поблекло. Слуги еще не успели разжечь огонь, поэтому в помещении было зябко.

Пользуясь тем, что начальник стражи отвлечен, Каллисто попытался тихо пройти мимо.

– Добрый вечер, виконт… ах, простите, барон, – поприветствовал Терний, не поворачиваясь.

Каллисто остановился.

– Был добрым, – прямо ответил он, неискренне улыбаясь, и ядовито добавил: – …пока не встретил вас, дядюшка Толли.

Терний развернулся и поглядел на него с прищуром, хитрым и холодным. Первое время это вызывало оторопь – настолько не вязалось с образом праздного и добродушного толстяка. Казалось, Терний был волком, выпотрошившим овцу и влезшим в ее шкуру. По виду не отличить, но запах крови выдавал.

– Красивая вещица, – сказал начальник стражи почти льстиво.

– Да. Жена любила все прекрасное и идеальное, поэтому потратила много времени и «неудачных образцов», прежде чем добилась совершенства.

– Похвально, – разулыбался Терний, спрятав в комплименте колкий намек – словно убийца, скрывший в рукаве кинжал. – Уделите мне немного времени, есть разговор.

Он вразвалочку подошел к креслу и, крякнув, развалился в нем, забросив ноги на стол. Будто хозяин. Каллисто поморщился и незаметно стиснул кулак. Чувствовать себя гостем в собственном замке было невыносимо, особенно когда подчиняться приходилось какому-то вшивому стражнику. Но у Терния в руках была ниточка, которая легко могла бы повиснуть на шее Каллисто петлей, так что приходилось терпеть. Пока что.

Каллисто прошел ко второму креслу и, сев с идеально выпрямленной спиной, кивнул:

– Слушаю.

– Ну зачем же так холодно! – хохотнул Терний и махнул рукой в сторону стола. – Вот, выпейте чаю.

Каллисто только сейчас заметил две чашки на темно-синих блюдцах. Пар уже не шел – чай успел остыть. Значит, Терний спланировал это заранее. Мужчина вздохнул и изящно подхватил чашку. Конечно, с Терния сталось бы и попытаться его отравить, но если бы за каждое такое неудачное покушение Каллисто платили – был бы уже богаче герцога. Впрочем, много выпить и не вышло – чай оказался приторно сладким.

Терний шумно выхлебал всю кружку и со стуком поставил ее обратно. Невоспитанный боров. Сложив руки на животе и окончательно растекшись в кресле, толстяк вперился в Каллисто внимательным взглядом.

– Как продвигается наше дело, барон? – вкрадчиво спросил он.

– В соответствии с планом. Уже скоро я… – начал было Каллисто.

– О, неужели? – оборвал его Терний. – Как интересно! Почему тогда я все еще прячусь в вашем замке, барон, как девица, сбежавшая от отца к любовнику? А не шью у портного камзол управляющего Каменным, как вы мне, барон, обещали? В отличие от вас, я свою часть сделки выполнил.

В груди вспыхнул гнев, опаляя языками пламени. Каллисто терпеть не мог, когда его отчитывали вот так – словно мальчишку. Будто опять вернулся в армию. Он стиснул челюсти и молча задавил раздражение в зачатке.

– Вы же отлично знаете, что барон Реплих спутал мне все планы, Терний, – сказал Каллисто достаточно резко, чтобы это было заметно, но недостаточно, чтобы счесть его тон оскорбительным. – Но я уже заручился поддержкой Авелти и главаря местной шайки. Дело за малым. Можете снимать мерки.

Каллисто безукоризительно вежливо и безэмоционально улыбнулся. Терний прищурился: словно на скачках оценивал, на ту ли лошадь поставил. Это длилось недолго, но в воздухе успело повиснуть напряжение, прежде чем начальник стражи широко, маслянисто улыбнулся и хлопнул по подлокотнику.

– Отлично. Уж простите мне мою навязчивость. Смешное дело: я было подумал, будто барон Каллисто запамятовал, что мой господин не любит ждать, – Терний изобразил на лице виноватую ухмылку. – Однако вам стоит поторопиться. Нас вполне устраивает лояльная фигура на месте виконта в вашем лице. Но если это все затянется – легче поискать кого-то порасторопнее. Мне не хотелось бы видеть вас в белом, барон, мы ведь так сдружились.

Терний посмеялся, как с хорошей шутки, и с кряхтением встал, словно и не было этой угрозы, сказанной невзначай. Мягкая кошачья лапка, скрывающая когти. Иголки в бархате. Ядовитые цветы, собранные в красивый пышный букет. Каллисто так и не научился любить эти игры, хотя стал в них мастером.

Он доброжелательно, почти тепло улыбнулся.

– Мне тоже, Терний, мне тоже. Тем более из нас двоих белый мне едва ли к лицу.

Терний хохотнул, отмахиваясь:

– Скажете тоже. Хорошего вечера!

И, довольный жизнью, направился к двери. Казалось, это взаимное демонстрирование зубов его ничуть не побеспокоило. Стоило начальнику стражи отвернуться, как улыбка Каллисто стала холодной. Грязная свинья. Прибить бы его огромной булавкой, как бабочку, и смотреть, как корчится в муках. Но для попадания в коллекцию Терний выглядел слишком уродливо – Бонита бы не оценила.

Только на следующий день Марита поняла, что же упустила из-за ослепившей ее радости. Расим сказал про ключ: «вряд ли кто из нас его передаст». Не «вряд ли удастся украсть», не ключи надежно спрятаны». И верно, их не прятали совсем. Марита легко узнала, что один из амулетов носит Ревка, просто увидев тот у зенийки на шее. А еще Ревка спокойно снимала ключ на ночь, оставляя на тумбочке без присмотра. Просто безумие, верно?

Если только ключ не будет совершенно бесполезен для вора.

И вот теперь картинка складывалась. Конечно, Марита могла быть не права в своих догадках. Конечно, Расим мог специально путать.

Но под ложечкой засосало.

Поэтому, пока обыскивали комнату, Марита только об этом и думала. В воздухе стояла пыль, и ее сухой, въедливый запах щекотал ноздри. Девушка в очередной раз потерла кончик носа, убеждая себя не нервничать. Два обыскивающих ее комнату разбойника, молодой и старый, чуть не столкнулись лбами и выругались.

– Проклятье! И что этот слюнтяй хочет тут найти? – спросил молодой, вытряхивая одеяло и заставляя серую взвесь танцевать.

– Тихо ты! – прикрикнул на него старый и отвесил затрещину.

Молодой вскрикнул от неожиданности и выронил одеяло на пол. Марита поморщилась.

– Змей те в зад! Больно же.

– Больно – когда иглы под ногти. А это пустяк. Велено – значит ищем, – пробурчал старый, и они продолжили.

Марита стояла, прислонившись к окну спиной и скрестив позади руки. Солнце приятно грело затылок. Что бы разбойники ни искали, она знала: этого тут больше нет. Отмычки покоились на дне колодца, куда Марита смогла их незаметно выкинуть, когда ее проводили мимо. И все равно колени то и дело сводила нервная дрожь.

Заглянув под кровать, молодой вылез и с раздражением отряхнул бороду от паутины.

– Пусто. Да и что они ожидали от высокородной девки? Они ж все тупые.

Старый почесал затылок.

– М-да, – проронил он и сплюнул. – Ну, мы свое дело сделали, можно и по стаканчику пропустить.

Они удалились, даже не попытавшись убрать бардак, который развели. По комнате будто прошелся ураган. Марита, скривившись, переступила через плевок и подняла одеяло. Вроде бы не сильно испачкалось.

Дверь вновь отворилась, и девушка резко повернула голову. На пороге появился Расим, лениво опираясь о косяк плечом. Весь излучая дружелюбие, он поманил Мариту к себе – осторожно, как пугливого зверька. Она уронила одеяло на кровать, но осталась стоять, хотя сразу поняла, в чем дело.

Расим поймал ее взгляд и улыбнулся. Марита ощутила, как против воли расслабляется, будто околдованная. Спокойствие Расима было по-настоящему заразительным. Нет, нельзя поддаваться! Она моргнула, осознав, что почти сделала шаг, и остановилась.

– Госпожа, пройдемте со мной, – мягко позвал Расим и вдруг церемониально поклонился.

Марита узнала эти движения сразу же, хотя видела их всего лишь раз, выступая на пиру. Так приветствовали при дворе и на официальных приемах.

Девушка показательно поджала губы, но все же двинулась следом, сама не желая признаваться, что идет на поводу у любопытства. Человек с такими манерами – и здесь, в пусть и явно процветающей, но шайке?

Снаружи пахло весной – нагретой почвой и молодыми ростками. Марита с тщательно скрываемым наслаждением прошлась по земле, нагоняя Расима. Он шагал, будто танцуя, как и большинство измовцев, но делал это на удивление естественно.

Однако поразило Мариту другое. С Расимом все здоровались: грузная женщина у колодца, мастерящие тряпичных кукол девочки, играющие в кости мужики. Измовец кивал в ответ и щурился, будто кот. Вновь подумалось, какие же они с Ревкой разные.

Легко лавируя между людьми, он провел Мариту к небольшому домику. На потертых ступенях грелся поросенок, которого Расим привычно переступил.

– Вечно ты у моего дома спишь… Осторожнее, леди.

Марита с преувеличенно недовольным видом подхватила юбку, и они оказались внутри.

Первым, что бросилось в глаза, было количество окон. Высокие и широкие, они занимали собой почти всю стену. Занавесок ни на одном не было, и солнечный свет заполнял собой комнату, ничем не сдерживаемый. Желтые пятна блестели на боках выстроенных в один ряд винных бутылок. Рядом с ними, на распахнутых ставнях, Марита заметила полукруги замысловатых схем.

Заинтригованная, девушка оглядела комнату еще раз, уже внимательнее, и едва сдержала удивленный возглас: дом Расима буквально полнился птицами. Статуэтки, гобелены, деревянные висюльки, перья, вазы с узорами и даже картины в тяжелых рамах. Скудная мебель просто терялась на этом фоне, погребенная под стопками пожелтевших листов и различным мусором.

Пока Марита торчала на пороге, растерянная, Расим легко проскользнул мимо и принялся расчищать стол. Тот появлялся из-под бумажных башен медленно и неохотно, словно из-под снега. Закончив, Расим стряхнул ворох бумажных птичек с кресла, которое после и подвинул к столу.

– Садитесь, госпожа, – сказал он, приглашающе похлопав по спинке.

Марита вздохнула и принялась пробираться сквозь завалы. Чем ближе становились улыбающийся измовец и пресловутое кресло, тем сильнее дрожали колени. От мысли о том, что придется подставляться под неизвестную магию, все внутри холодело. Но Марита не могла упустить этот шанс. Переступив через плетеную корзинку, девушка села в кресло, положив руки на подлокотники.

Расим подбадривающе улыбнулся и, закатав рукав расшитой туники, демонстративно положил на стол ладонь. А потом повторил движение еще раз и еще, будто имел дело с ребенком.

– Не бойтесь, госпожа, это вообще не больно. Даже красиво, – продолжил болтать измовец, то ли надеясь, что подопечная различает хотя бы тон, то ли просто из любви к процессу.

Марита медленно, изображая пренебрежение, протянула руку и прижала пальцы к дереву. Стол оказался теплым и приятным на ощупь. Расим кивнул и неторопливо выудил из ящика баночку с золотистой жидкостью и тонкую длинную кисть. Открутив колпачок, он склонился над столом так, что несколько коричневых прядей занавесило лицо, и обмакнул кончик. Кисточка тут же налилась цветом.

Сверяясь с лежащим на столе листом, Расим принялся рисовать. Черты его лица сгладились, а глаза словно стали глядеть насквозь. Отстраненное, отсутствующее выражение завораживало, так что первых мазков Марита даже не ощутила, отвлеченная. Только потом тыльную сторону ладони защекотало.

Кисть двигалась плавно и размеренно, почти невесомо. Прислушиваясь к ощущениям, Марита пропустила момент, когда Расим вывел последний штрих и упал на ближайший стул, устало запрокинув голову. Как если бы происходящее его истощило. Девушка опустила глаза.

Переплетение четких линий, заключенных в круг, глухо сияло. Сперва показалось, что это солнце заставляет краски блестеть, но потом свечение усилилось, запылало, отпечатываясь в воздухе, и вдруг впиталось в кожу.

На мгновение у Мариты появилось странное чувство, будто у нее из груди вытянули нить и привязали к кому-то другому, но это длилось недолго. Наваждение пропало вместе с бесследно растворившейся печатью. Девушка поднесла руку ближе к глазам, но теперь кожа выглядела совершенно чистой.

Наверное, у нее на лице отразилось удивление, потому что Расим рассмеялся. Каким-то образом это вышло у него совсем не обидно и так заразительно, что Марита едва удержалась, чтобы не улыбнуться в ответ.

– Вот и все. Ладно, раз уж я отлыниваю от работы, по мнению командира, то прогуляемся, – Расим лениво потянулся и вдруг ойкнул. – Так вот где она…

Он с растерянным видом вынул из-под ноги свистульку в виде ворона. Спрятав птичку в складках одежды, измовец поднялся и направился к выходу. Марита украдкой пошевелила пальцами, потом потерла кожу на руке и поежилась. Оставалось надеяться, что в случае чего ей не оторвет кисть вместе с исчезнувшей схемой.

Поросенок с порога исчез, и теперь стало заметно, что ступени, как и часть стен, загажены птичьим пометом. В пыли возились воробьи, которые явно были тут частыми гостями – и не только они. На крыше стояла большая деревянная кормушка, из которой торчал чей-то полосатый хвост. Ну и чудак. В труппе Мариты были укротители зверей, но с такой искренней любовью, граничащей с одержимостью, она сталкивалась впервые.

Проходя мимо воробьев, Расим вынул откуда-то кусочек подсохшего хлеба и раскрошил его на землю. Птицы тут же накинулись на крошки, суматошно хлопоча перьями. Взгляд Расима потеплел, и тот, будто поддавшись порыву, выставил в сторону локоть, как делали благородные кавалеры на прогулках с дамами.

Марита замешкалась. Ее забавляло происходящее – не хуже шутливой пьесы. Но Бланка точно бы не стала ходить под ручку с разбойником. Тщательно скрывая сожаление, Марита качнула головой и отступила на шаг. Расим воспринял ее отказ спокойно – казалось, ничто не могло поколебать его безмятежность. И они начали прогулку.

Даже теперь измовец болтать не перестал. Причем делал он это таким особым тоном, какой бывает у сказочников, так что Марита и сама не заметила, как начала слушать с неподдельным интересом.

– Давайте-ка я покажу вам, где у нас что. Смотреть, правда, особо не на что: по большей части тут дома вроде моего. Только во-о-он там ребята старый склад облюбовали, – Расим кивнул в сторону здания с намалеванным на боку черепом: изо рта лилась пенящаяся жидкость, смахивающая на пиво. – Но вам туда, пожалуй, ходить не стоит.

Марита отвернулась, стараясь скрыть любопытство. О большинстве мест она уже успела узнать и сама во время разведки, но внутри не бывала. Расим воспринял этот жест по-своему и успокаивающе улыбнулся:

– У нас в логове много что со смертью связано. Например, здание, где вы живете, зовется Черепом, – продолжил рассказ он, ткнув в нужную сторону пальцем.

А потом постучал себя по голове, словно надеялся, что так Марита сможет понять смысл сказанного. Уголки губ сами собой дернулись. Расим умел располагать к себе так же легко и естественно, как ласковый кот. Они прошли дальше, обогнув разноцветный бортик. Измовец мягко огладил камни ладонью.

– А вот колодец, наше главное сокровище. Осторожно, леди, смотрите под ноги.

Мужчина выставил руку, и Марита вовремя притормозила, переступая камешек. Захотелось тоже прикоснуться к бортику – с такой нежностью говорил Расим. Как же странно это было. В Вентонии колодцы были обычным делом, и привыкнуть к порядкам Урноса удалось не сразу. Отец говорил, за порчу колодца тут могли и убить.

– О, здравствуй, Ририви.

Что-то резко изменилось в чужом тоне, и Марита невольно повернула голову вслед за Расимом. У опрятного домика с цветочными узорами на стенах стояла, согнувшись над землей, крыланка и срезала растущую за оградой траву серпом. Покрытые пухом пальцы подхватывали стебли и складывали в корзину.

Эта крыланка «роднилась» с цаплей: длинный узкий клюв, тонкая изящная шея, доверху закрытая металлическими браслетами, серебристый окрас. Одно из больших крыльев волочилось по земле, а второе поджималось к спине. Крыланка явно услышала приветствие – клюв дрогнул, – но даже головы не подняла.

Лица Расима словно на мгновение коснулась тень, но он тут же вновь засиял изнутри, растянув губы в улыбке. Тогда-то Марита и поняла, что ее насторожило: это несвойственное измовцу напряжение, появившееся в голосе, словно бы внутренний надрыв, просачивающийся сквозь показное спокойствие.

– А вот домик лекаря. Хорошо бы, чтоб вам и сюда не понадобилось, госпожа, но откуда знать заранее? Верно, Ририви?

– Зачем ты с ней разговариваешь? – спросила крыланка. – Она же немая.

Ее голос напоминал хриплое птичье чириканье – и прозвучал неожиданно презрительно. Ририви говорила с отвращением, которое даже не пыталась скрывать. Марита не успела решить, как к этому относится, когда поняла: презрение направленно не на нее. Крыланка разогнулась, но волочащееся по земле крыло не шевельнулось. Обвисшее, будто неживое, оно напоминало мятую бумажку.

– Развлекаю сам себя, раз уж командир на меня это повесил, – шутливо ответил Расим.

– Тебе больные кажутся чем-то веселым?

Крыланка неприязненно сощурилась. Марита поежилась. Это так разнилось с тем, как с Расимом общались остальные. От слов крыланки измовец едва заметно отшатнулся и поднял руки в успокаивающем жесте.

– Нет, Ририви, я…

И тут раздался детский крик.

Они все трое резко обернулись, и Марита внутренне обругала себя за несдержанность. К счастью, остальные были слишком заняты, чтоб заметить ее реакцию.

К домику крыланки, спотыкаясь и торопясь, почти бежала женщина средних лет с девочкой на руках. Марита неожиданно для себя узнала обеих. Не удивительно, после таскания сена забудешь… Не ребенок, а кузнечик.

Ририви с Расимом тут же забыли о разногласиях, и их лица приобрели одинаково обеспокоенные выражения.

– Что случилось? – поинтересовалась лекарь, нетерпеливо шевельнув здоровым крылом.

– Ририви, ну как Умертвитель сглазил, сил моих больше нет! – начала тараторить Варка.

И тут обиженно поджавшая губы девочка вдруг вывернулась из материнских рук и кинулась бежать прочь, словно дикий зверек. Прежде чем кто-нибудь успел что-то предпринять, Расим неуловимым движением поймал ее. Та завопила и задергалась, как лисица в капкане. Одна из рук, замотанная в кусок ткани, забарабанила по бедру измовца.

– Отпусти ее, – сказала Ририви, сверкнув глазами.

– Не могу, тогда она убежит.

– Мне нужно ее осмотреть.

– Да на здоровье. Но… Ай, – Расим поморщился, когда девочка укусила его за ладонь. На коже остался полукруглый след. – Если даст деру, осматривать будет некого.

Мужчина оставался безукоризительно спокоен, хотя Ририви уже щелкала клювом от раздражения. Варка, переводя взгляд с одного на другого, не выдержала.

– Осмотрите ее, пожалуйста!

Спорщики замолчали. Ририви заколебалась – в черных глазах отразилась внутренняя борьба. Встопорщенные перья опустились, а крыло расслабленно сложилось и перестало подрагивать.

– Ладно, пошли внутрь, – неохотно распорядилась крыланка и вспорхнула по ступеням.

Мариту никто не звал, но оставаться на улице не хотелось, так что она двинулась следом.

Дом Ририви разительно отличался от берлоги Расима. Опрятный, чистый – что внутри, что снаружи – и очень по-аскетичному обставленный. В воздухе стоял горьковато-терпкий аромат сушеных трав, дешевого мыла и топленого жира. Свет из многоугольного окна бил в одну из стен, расплываясь на ней золотистой занавесью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.