Katerina Husser
О чём плачут на Руси

Тимур, сын Тарагая из Барласов

Когда степь ворожит закатами,

когда ветер шепчет шарадами,

я смотрю на пустыню застывшую,

что, глаза мне слегка приоткрывшая

говорит о твоей об истории,

о великий эмир, Тарагая сын!

Преклоняю колено с молчанием,

прикасаясь к земле с замиранием,

опускаю главу перед памятью,

пред твоею бессмертной туманностью…

I

Рассветный ветер весть разносит

По всей Земле и в каждый край,

Последний час дитя мать носит –

О, дивный миг, предначертай!

Ты, как паук, плетёшь зарницей

Судьбу великую ему

И притаился же лисицей,

Да, знаешь, видишь всё в дыму.

Лишь мир в неведенье, наивный,

Не догадался ни о чём…

Барласов род не стал унывней,

Омылся утренним дождём.

Он встретил грозного потомка,

Что руки кровью здесь омыл,

Чьё имя зазвучит так громко –

Никто в веках, чтоб не забыл!

Рожденье! Чудо и загадка,

Оно секрет в себе таит,

А дальше с жизнью будет схватка,

Но он пред ней не задрожит.

II

О, смелый воин возрастает,

В руке своей сжимает меч,

Ретивый конь в седле качает,

Тимур готов любого сечь.

Любого, кто к нему не дружен,

Любого, кто готов предать,

Но кто сегодня безоружен,

Тот для Тимура не под стать.

И, как бы кровь ни закипала,

Куда б отвага ни вела,

Всё ж совесть трезвый ум держала,

Величием переплела!

И равных нет младому волку,

В военном деле он мастак,

С ним атабеки, да подолгу,

Побед не ведали никак.

Он тетиву держал за ухом,

Точнее всех копьё метал,

И телом крепок он, и духом,

Часами в шахматы играл.

Таким возрос, таким и будет,

Единственный на всей Земле!

Никто не сможет, не осудит,

А только лишь предаст хвале!

Ведь нарекли его железом,

Таким и будет он в летах,

Застынут перед ним черкесы,

Аланы, нахи – весь Кавказ!

Взбурлит и вспенит Терек гордый

От крови южного врага,

И в пепел будет он истёртый,

Сбегут стыдливые войска!

Каган великий, это видишь?

Твоей сильнейшею рукой,

Которой слабых не обидишь,

Накрыл ворога смертной мглой!

И нет сравненья твоей мощи,

Слова сминаются в пути,

Они теряются в той роще,

Где рядом вьются ковыли.

III

Отважный, сдержанный и грузный,

Он ясным днём гулял в степи,

Пред ней он не эмир, а узник,

Лишь перед ней он уступил.

Монгольский взгляд томил и грезил

Гордыней несгибаемый стан…

Предателя в сей миг зарезал

По кровной мести Хаттулян.

Ведь говорил Тимур Великий

Всем, кто намерен обмануть,

Предупреждал ведь светлоликий –

Кому придётся смерть вдохнуть…

Но не услышал суетливый,

Неугомонный друг Хусейн,

Всю жизнь он противоречивый,

Как будто хмелем вдохновлен.

Закончил путь свой близко к Балху,

Не видел пыль двух сыновей,

Предательство свело всё к праху,

Что затерялся средь камней.

А на руинах вражьей дружбы

Тимура нарекли «Гурган»,

Он с чингизидами по службе

Роднился в клятве на Коран.

Жена почти что ренегата,

Поверженного в этот день,

Навеки стала как услада,

Как главный козырь: свет и тень.

IV

И воспевали «Катта Ханы́м»,

Склоняли головы пред ней,

Она же взглядом волевым

Давила тех, кто был мощней.

Безоговорочно же верил,

Любил всю жизнь одну её,

Тимур свой пыл слегка умерил –

Не подвело его чутьё.

Она встречала с поля боя

И принимала в дом гостей

Да при дворе держала слово,

Что было всех клинков острей.

А если праздник затевала,

То напивались все сполна,

Что пьяная толпа стонала

У ног её, да дотемна.

Лишь для него шёлк собирала,

Он золотом лучистым ткан,

Да жемчугами орошала

Вокруг себя густой туман.

Величественно, безмятежно,

Подле Тимура восседав,

Она была чиста, прилежна,

А он не помнил, что кровав.

V

Тебя, мудрейшая, забыли,

Когда стенали на Руси,

Ум верой снова подменили,

Но правду стоит воскресить.

Не Богородицей единой

Чудесной, чистой, как слеза,

А просто женщиной любимой

Была задержана рука.

Рука, что в несколько мгновений

Похоронила б Русь в полях,

И если б не было сомнений,

Пришли б христианам боль и страх.

VI

О, покровительница неба,

Науки, музыки, искусств,

Весь мир к тебе одной хвалебен

И муж, что переполнен чувств.

И жизнь такая, как сложилась,

Но только есть в ней соль да грусть,

Что извивалась и крутилась,

Проклятье вторя наизусть.

Не знала ты ни слёз, ни смеха

Родного, милого дитя,

Больнее нет в жизни огреха

Одной остаться, уходя…

Чужое дитятко лобзаешь

И учишь жизни день за днём,

Они его – ты понимаешь

И знаешь, что вы не вдвоём.

Но голову свою склоняешь

Пред мужем и перед судьбой,

От преданности ты сияешь,

Сверкаешь жертвенной слезой.

Десятки лет, хранивши верность,

Ты шла по Млечному Пути,

Забыв про бренность и про тленность,

Ты возвела любви мосты.

VII

И каждый раз в бою эмира

На поле брани – не добра

Его охватывала сила,

Что ты с собою принесла.

И чёрный мир, омытый кровью,

Что знаменем горел в огне,

Менялся светлым, будто новью,

И вопли гасли в тишине…

Великий воин – громовержец,

Чья поступь царственно тверда,

Эмир – застывший самодержец –

Перед тобой не скрыл стыда,

Перед тобой склонил колено

Во имя клятвенной любви,

И эта ценность неизменна,

Как душу ты ни надорви…

Иш Таб

Путешественник великий,

может, странник для души

иль загадка для религий,

как меня ни назови,

я останусь, словно дикий,

потерявшийся в ночи,

удручённый, многоликий

пеший, чьи мечты мертвы.

I

Поникшие лица

и злые дома,

сутулые улицы крючит,

дым серый клубится,

висит бахрома

с крыш чёрных и страшно ползучих.

Невидимой тенью

сквозь толпы зевак

я к ней приближаюсь устало,

замрёт без движенья

таинственный стяг,

что ознаменует начало.

II

Такое юное дитя

Предстало старику седому

В день первый злого ноября,

Что раньше был едва знакомым.

Теперь он, вросший тёмным сном,

Бьёт по пятам, горестно плачет.

Продрогшим, сиплым холодком

Сперва обнимет, озадачит,

Потом припустит, ослабив

Вожжи, изъезженные вдоволь,

И, голову свою склонив,

Свершит с прекрасным новый сговор

Среди цветов, под щебет птиц,

Как будто благостный оазис,

Среди обмана, небылиц

Предстал пред ним, был безотказен,

Шепча на сотне языков,

Ползком тащилась на коленях –

Ему привиделась любовь

И здесь осталась в этих стенах.

Он верил, что в закате дня,

В закате жизни дерзкой, нервной

Обрёл наивность. Тишина

Стала родной и совершенной.

Ты мудрецом напрасно слыл,

Храня ту пафосную верность.

Философ вечен! Ты забыл.

Поэтому погубит ревность.

Ревность не к женщине, отнюдь!

Ревность к рассудку, он изранен.

Придётся ревности хлебнуть,

Когда любовью одурманен.

Уйдя под руку то ль с женой,

То ли с проклятием на грани,

За ними шлейф стыл затяжной

Листьев осенних в том тумане.

III

Как светел день! И как приятен!

Такое чувство, необъятен

Весь мир! Он так красив,

Так необычен и учтив,

Что плакать хочется от счастья,

Когда настолько жизнь прекрасна,

Когда не ведает границ

И манит сотнями частиц!

Открыты двери! Забеги!

Мечты свои в миг воплоти.

Живи, пожалуйста, живи

И, если нужно, позови

С собою в лёгкую дорогу

Тех, кто шагает бодро в ногу,

Тех, с кем разделишь ты мечты,

От чьей душевной теплоты

Рассыпятся в труху невзгоды!

Не выйдут никогда из моды

Милейшие в свету черты,

Ведь в них есть ты!

В этих глазах, во всех изгибах

И в звуках, может даже в скрипах,

В маленьких гладеньких руках,

В которых исчезает страх,

Когда поверх сжимает матерь,

Тогда вселенной жест понятен,

Но этой мало глубины,

Когда намеренья темны…

Когда в чёрной воде разлуки

Подло таятся в бездне муки,

Что с визгом тащат мать ко дну

И, к сожаленью, не одну.

IV

Губой обветренной целуя,

Рукой шершавой обнимай,

Еле живая, негодуя,

Дитя своё оберегай.

Природой истина шептала,

Людским пороком прикрывав:

Есть только ты, что пострадала,

Но эта боль – всего лишь страх.

Неси свой крест, иди, шатаясь,

Не смей о помощи просить,

Дыши свободой! Задыхаясь,

Не смей супруга тяготить.

Теряешь ум свой – нет виновных.

Есть лишь бракованная жизнь,

Что делит грубо на условных,

И с этим лучше примирись.

О, в этот час пред мною матерь,

Что хуже мачехи стократ.

И вижу, что с тебя уж хватит,

Ведь путь без помощи чреват…

V

Однажды утренним звоном

Открылся базар у селян,

Пронзительным, важным тоном

Созывали сюда горожан:

«Ярмарка! Люди, ярмарка!

Что может быть веселее?!

Сюда подходи, дамочка,

Корзину набей пополнее!»

Не забудутся никому

Широченные прилавки

И колбасы на булавке,

Сладости, что на подставке

Разложились –

Только чавкай!

И глазами загребу

Две корзины, не одну!

Солнце расцелует щёки

После настоящей склоки!

Грусть в вине да утоплю,

Всю печаль, а не одну!

Для чего ж ещё гулянье,

Сладострастьем испытанье?

Всё в угоду животу,

Даже похоть одному

Человеческому чреву

Я на праздник подарю!

Среди этого шума,

Среди голосистых торговцев

Внезапно настиг сумрак

Да выпала горсть червонцев,

Ох, бились они о брусчатку,

Катились под ноги прохожим,

Казалось, внутри без остатка

Он душу ей вмиг изничтожил.

Стоял и глядел так медленно,

Тягучим волнением мучая,

И был он весьма болезненным,

И сердце его дремучее…

Сомкнув свои губы, он произнёс:

«Спаси ты меня, блаженная».

И тело его сильно затряслось,

Исчезла улыбка надменная.

Она подбежала и, вся дрожа,

Кричала, просила о помощи,

Но в недоумении шла толпа

И поодаль, между проёмами.

В мгновенье потупив печальный взор,

Привстала с колен порадница,

Окинула разом пустеющий двор

И ринулась вон неудачница.

VI

Спустя пару дней, окрепнув слегка,

По улице темной домой она шла,

Когда вновь его повстречала,

Того незнакомца, что исподтишка

Её опозорил среди городка

За то, что ему жизнь спасала.

Столько раз слово «прости»

ей никто не говорил,

но она молчала,

он смеялся,

убедил

в том, что ею дорожил,

она ж им задышала…

С этой встречи жизнь плыла –

Друг всему замена,

Мужу каждый день лгала,

Избегая плена,

Дочь ей горечь и упрёк,

Послевкусие тлена,

Слишком тяжкий ждёт урок –

Ангелов измена.

VII

Сколько пройдено троп

Ногами.

Сколько сказано было слов

Ртами.

За горами, садами

Местами им казалось,

Что за небесами

Кто-то смело шутил

Их сердцами,

Режет тонкими

Лоскутами.

Томными, долгожданными

Вечерами

Вы это знали?!

Скажите, знали

Любовь, умываясь слезами?

Любя лишь рывками?

Клочками живя –

Ворами.

Для мира презреньем,

Мышами,

С выбитыми из рук

Щитами.

Годами. Годами. Годами…

VIII

О, мудрейший!

Твой голос святейший

и взгляд добрейший,

скажи мне сейчас,

поскорей же,

но без прикрас:

почему, согласясь,

обручаясь,

обрекла себя мать на разлуку,

поддалась она адскому стуку,

что звенел, словно дикий,

в ушах,

впопыхах,

ты сбегал впопыхах,

расскажи, мудрый муж,

на досуге,

не теряйся

в испуге,

заслуги

я готова услышать…

Шепчи,

если хочешь – кричи,

не молчи,

заклокочи

упрёком,

пролепечи,

ведь рана кровоточит

у дочери твоей,

что у реки

страдает от болезненной руки,

что гибель ей, несчастной,

напророчит,

а ты главу смущённо опустил…

IX

И разве станешь отрицать,

Что знал недуг, мудрейший?

Иль будем вместе вспоминать

Её путь тяжелейший?

Ты видел милую жену

В беседе со стенами

И слышал лишь её одну,

А хоры с голосами

Принадлежали ей в бреду:

Смешалась явь со снами

И породила череду

Тревог и бед кругами.

И вот проклятый чёрный день

Под сатаны крылами.

Она пришла под ту сирень

За вашими церквами

И топит дитятко в реке,

От вражьих рук спасая,

А друг стоит всё вдалеке

И смотрит, не мешает.

Но был ли друг? И я скажу,

Пока в слезах скорбящий.

Он пустота и наряду

С тобой лишь зло сулящий.

X

Для них и я в веках бреду,

Для них. И талый вдох

Несёт к багровому стыду,

Заставший их врасплох.

На сейбу из окна смотрю:

Старается, растёт.

Я дух земли. Жертв не корю.

Иш Таб народ зовёт.

Страдалицу я не кляну,

Хоть страшен крест и грех.

Новорождённую жену

И мать казнят из тех,

Кто знает нравственность и жизнь,

Кто ведает уклад,

Чьи идеалы улеглись

В статичный, скучный такт.

Виднее им её судьба,

Мудрейший, поднимись,

Ими услышится мольба,

Спадёт вина – гордись!

Отдай мне душу. Обернись.

Тебе она к чему,

Её душа? Освободись

И тело брось в тюрьму.

Но кажется, что долгим был

Наш томный разговор,

Уж на луну и пёс завыл.

Ночь. Поздно жать затвор.

Уже качается петля,

Уже исполнен долг,

Но будет глупая толпа

Везде искать подлог…

Лабрис

I

Шестая осень, шелестя листом,

Шептала нам о тихом счастье,

Перебирая бисер на запястье,

Подаренный тобой тайком.

Мне не мечталось с рыжей пеленой,

Всё в ней сливалось, гибло без остатка,

Наш мир лишь становился шатким,

Но у людей ведь это не впервой?

Осень шестая. Она ведь не твоя.

Чужая. Этим и злосчастна,

Ну почему твоя любовь опасна?

Она, как проклятая колея.

Снесла всю жизнь мою, плюя

На дряхлые, скрипящие устои,

Но сердце беззащитное, смешное

Кровоточит, коснувшись острия.

И сколько же играть мне эти роли,

Где я верна бесчувственной толпе?

Повесят на позорном на столбе

Лишь оттого, что ты самодоволен.

Да, больно, и прощения прошу

За унижение, податливость и волю,

Которые себе не зря позволю,

С которыми немного подышу…

II

Щелчок. Так загорается искра,

Она не вспыхнула слегка,

Я долго мучала простой моторчик,

Который был неряшливо узорчат,

Но не помог мне прикурить,

Нет, невозможно больше позабыть

Её глаза, возникшие напротив,

И, вредным жестом всё вокруг облагородив,

Она сумела голову вскружить!

И как мне дальше жить?!

Когда намёк отчётлив,

Как поворот заносчив

На жизненном пути,

С него мне не сойти,

Но разве же нужна дорога

Иная и без эпилога?

Как не поверить мне ему,

После того как с ней иду

Рука в руке и год от года –

Такая у меня свобода,

И я другую не хочу!

Мечтаю, громко хохочу,

Ведь я люблю! Я так люблю!

От всей души благословлю –

Мне не нужна чужая злоба,

Мы от неё устали обе,

В толпе лишь молча растворюсь

И за любовь не извинюсь –

Она не ведает подлога,

Она даётся нам от Бога.

III

Есть продолженье у меня,

я им жива,

её глаза,

из них наивная слеза,

когда нарушена игра,

когда все правила учла,

но на другое поле

вновь фортуна перешла,

да, милая, обида обняла,

и кто бы знал,

что так предельно ясно

мне резонирует недоуменье

страстно,

как и тебе в забытой, крошечной игре,

вот только я словно в огне

и из него гляжу испуганно и томно,

молю отца,

молю – довольно,

прошу, опомнись,

ведь ссора наша

больше чем никчёмна,

ну, хочешь, я весь мир переберу,

сотру,

историю всю вновь перепишу,

умру,

а хочешь, я во сне молча уйду?

Какой мне смысл

быть и жить забытой

без маленьких, клубничным мылом мытых,

нежнейших и святейших рук…

Мой друг,

какой бы ни был мой недуг,

ты не услышишь от меня отказа,

ты хуже, чем любая метастаза,

если так хочешь всю любовь убить,

если дитя и мать топить

в страданиях и муках

каждодневно…

А может, похороним ревность,

которая съедает так напевно

всё твоё сердце,

разум глохнет вслух,

прогоним этих чёртовых старух,

что вьются, будто вороны, над телом,

тяну к тебе я руки, пусть несмело,

ведь сгорело,

наше счастье догорело,

очаг давно уже потух,

остался едким воздух,

ну и пусть,

что на свободу рвусь,

я не смирюсь,

если по разным побредём перронам,

если примкнём к чёрным воронам,

поклонимся чужим иконам –

я не за это бьюсь,

с тяжёлым сердцем расстаюсь,

если врагами,

если на года…

IV

Полотно враз рукой прикрыв,

Ты считаешь – на этом всё.

Счёт закрыт, и на нём гриф –

Переписывай лист, Руссо.

Всё равно это был миф,

Всё равно, что судьбу грызём,

Это каторга – не жизнь:

Сгинем, коли не пропадём.

Посмотри, раз нетерпелив

Издали. По проспекту втроём…

И, сполна яда вкусив,

Мимо счастья без слов пройдёшь.

V

Люто. Не щадишь.

Не шутка

Холодная твоя улыбка.

К чему она?

К чему молчишь?

Ты весь дрожишь,

Как никогда.

Так никогда

Ты не держался.

Сорвался.

С тех цепей сорвался,

Которые так гнут.

Согласие как кнут,

Его ты не приемлешь,

Им внемлешь,

Словно дремлешь,

И неужели тоже сплю?

Не верю,

Даже не хочу

Лишать тебя

Святого чувства,

Допустим,

Я прошу,

Допустим.

Мысль подпустим –

Оскорблён,

Нет, не распутством,

Не безумством.

Окружён

Любовью,

Как стрелою поражён

И потрясён,

Что не нашла тебе замены,

Иной любовью полны вены,

И будто бы под вой сирены

Признаюсь

И в головокружении клянусь,

Лишь по любви

С тобою расстаюсь,

Я без неё сквозь воздух не пробьюсь,

Под первыми лучами растворюсь,

Не встав с кровати, насмерть разобьюсь,

Я не жилец без рук её…

Позвольте

Оставить мир в покое,

На весу,

И так уже три года на посту,

Изображая сироту,

В поту

Кричу, как сумасшедший,

В пустоту,

И пересохло всё живое в моём рту:

Ни языка, ни связок.

Важен.

Мне этот миг сомненья

Важен,

Ну почему ты не отважен?

Каким ты был,

Каким ты стал.

Как сглажен.

Зачем наигранно вальяжен?

Не любишь.

Честно говорю,

Я чувствую

И не молчу.

Так отпусти,

Коли неважен

Давно разрушенный союз.

Боюсь.

Не за себя ночью молюсь.

Я ангелу святому отдаюсь,

Но не смирюсь,

Раз к тёмным мыслям

Тебя склоняет разум,

Не веришь моему рассказу,

А хочешь, я тебя спасу?

И к небу гордо вознесу

Сейчас же. Сразу.

Поверь, что я её люблю.

Прими и пожелай мне счастья,

Эта любовь без твоего участья

Не выживет,

Кто что б ни говорил.

Остыл.

Я вижу, милый,

Что остыл.

И знаю: я любила,

Ты любил.

Простил.

Я благодарна.

Отпустил.

Так лучше,

Ведь во лжи сгорают свечи,

А без огня и света

Мы не вечны.

И звёзды на пути остроконечны,

На млечном, обездоленном пути…

VI

Это её слова,

её печаль,

и мне так жаль,

что в этом споре бесполезна,

что лишь сейчас

эту историю вам говорю,

но честно,

она томилась безызвестно,

и как же всё же мракобесна,

болезненна толпа,

которой поводом нужна

любовь одна,

судьба одна,

полутона,

а мы хотели просто счастья

без вашего участья.

Одни страданья

и старанья

весь мир переменить,

хотя б на миг зашить

ту рану,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.