Эльвира Еникеева
Туманный лисий мех

Сначала будь как невинная девушка – и противник откроет у себя дверь. Потом же будь как вырвавшийся заяц – и противник не успеет принять мер к защите.

Сунь-Цзы «Искусство войны»

Сплетались крыльями любовь и смерть над нами

Цыгане с песнями расселись у костров

Мчал поезд глядя вдаль открытыми глазами

Мы вглядывались в ночь прибрежных городов

Гийом Аполлинер «Элегия» (пер. М. Яснова)

O Magali, se tu te fas

Luno sereno,

Iéu bello nèblo me farai,

T'acatarai! ¹

Провансальская народная песня

У кошки девять жизней. У лиса одна, но вечная.

У меня их двенадцать. И если что-то вышло не так в первой, в двенадцатой все точно сложится, как надо.

Клянусь.

Пролог

1

Аист

Вне времени и пространства

– Говорят, Желтый Аист родился где-то в горах Китая давным-давно, когда магия была так же обыденна, как чаша риса на ужин.

Есть много разных версий легенды о прекрасной золотой птице, умевшей танцевать лучше любой красавицы из гарема императора. Некоторые утверждают, что она была дочерью портного, столяра, но чаще рассказывают, что она не рождалась.

Ее нарисовал желтым мелом на стене чайной бедный студент, которого хозяин иногда кормил бесплатно. Студент сказал:

– После трех хлопков в ладоши Аист будет сходить с картины и танцевать, но только для нескольких зрителей. А если она станцует для одного, случится несчастье.

Об этом прознал злой мандарин и захотел, чтобы Аист танцевала для него, но она сплясала лишь один грустный танец и стала обычным рисунком. Мандарин пытался соскоблить картину, увещевал златоперую красавицу подарками – она оставалась недвижима.

Скоро чайную вновь посетил красная панда Ми, поиграл на тростниковой дудочке, и птица ожила и ушла с ним. Больше их не видели.

Но это самая безобидная версия, самая известная в народе.

А есть правдивая, которую знают немногие.

Студент Ми сам старался защитить свое творение, и тогда злой мандарин убил его. Но Аист об этом не знала – висела молча на стене, как картина. И лишь спустя тридцать лет услышала она разговор двух вельмож:

– Старый мандарин скоро умрет. Много дурных поступков он совершил.

И тогда пред изумленными взорами вельмож птица сошла со стены и промолвила:

– А, мандарин умирает? Вот как… Передайте ему, что я станцую для него напоследок.

Мандарин дал Аисту множество красивых украшений, дорогой шелковый наряд и приказал танцевать – только для него, в самой большой комнате дома, красавица сплясала танец, какого в тех краях никогда не видали.

И немудрено – женщины тогда туго бинтовали ступни, так что даже ходили нетвердо. А ноги нарисованной птицы были здоровые, как у маньчжуров.

Танцуя, она кричала:

– Заставлять меня выступать перед тобой – все равно что делать аисту ноги короче, а утке длинней!

И у мандарина, толстого борова в шелковом халатике, закружилась голова и сперло дыхание. Он схватился за горло, да так и свалился бездыханный на пол.

А птица все танцевала, то взмахивая крыльями, то вскидывая ножку, то запрокидывая тонкую длинную шею, и каждое ее движение приносило новую смерть. Звенели золотые украшения, которыми украсил танцовщицу мандарин, взлетали, точно парус, полы одежды шелка, сверкали ее золотые глаза, холодные, как металл. Она никого не щадила – раз сплясав танец смерти для одного, она не жалела его для всех. Деревни мерли десятками – впоследствии эти гибели запишут на совесть «черной смерти».

Дошла весть о ней и до самого императора. Испугался император, но тут же успокоился: сообщили, что неустанная танцовщица двинулась на Север, собираясь покинуть Поднебесную.

И снова испугался он, ведь понял, какая великая сила заключена в теле этой птицы, что может заменить собой целую армию и весь мир поставить перед Китаем на колени.

И он послал целые отряды воинов за нею вслед, но ни один зверь не вернулся.

Ни один, кроме солдата, которому один товарищ в пути выколол глаза, назвав его любовником своей жены. Была ли его ревность беспочвенной – бог весть.

А только слепец, не видевший танца, не мог и погибнуть от него.

Он понял это, однажды ночью услышав тишину вокруг и нащупав трупы товарищей посреди лагеря. Тогда он – а был это лис, – добрался до ближайшего селения и именем императора потребовал сильнейших мужчин завязать себе глаза, чтобы поймать Аиста, пообещав им горы золота и почет самого государя.

Десять рослых кабанов и панд последовали за слепым лисом. Три дня и три ночи шли они по следам танцовщицы, пока не увидели ее саму. Тогда все надели повязки на глаза, ринулись на нее и связали, а потом упрятали в мешок.

Император пожаловал всем героям щедрую награду, а лиса назначил мандарином вместо покойника.

Аиста поселили в тюрьме, держали связанную, а к одной из ног закрепили цепь. Но саму ее осыпали милостями – нарядили в золотой шелк, дали золотом шитые туфли и украсили драгоценностями шею и крылья; приставили к ней нескольких незрячих служанок, которые смазывали ее перья маслами и кормили с лап сладостями. Иногда ее, как любимую игрушку в гареме, посещал сам император, приговаривая:

– Когда нам объявят какую-нибудь войну, мы выпустим тебя. И уж на поле сечи не позабудь, какие блага я для тебя сделал, помоги нам победить. Я пожалую тебе хороший титул или выдам замуж!

– Лучше верните меня студенту Ми, который меня создал, – попросила звонким голоском Аист. – Не нужны мне ни титулы, ни муж.

– Хорошо, хорошо. Мы вернем тебя студенту Ми.

И вот, Китаю объявили войну, и император послал впереди своих войск Желтого Аиста. Она уничтожала армию за армией, пока солдаты императора просто стояли и смотрели, как неприятель ложится, точно трава на покосе.

Так продолжалось день за днем, пока не случилось вот что: лис-слепец перешел другим мандаринам дорогу, и они подставили «зверя не своего круга», обрекли на казнь, которую одобрил император. Государю не так-то и нужен был слепец в чиновничьем кругу. Тогда лис попросил верного слугу написать под диктовку письмо и доставить тайно Аисту. Оно было кратким:

Студент Ми был убит, еще когда вас поймали, милая золотая барышня. Он надеялся вас забрать из рабства и поплатился за это.

Простите, простите, простите меня, если сможете. Я достаточно поплатился, а вот лживый император еще может пострадать.

Делайте, как укажет сердце и совесть.

Ныне покойный

Ваш пленитель и, быть может, избавитель

Письмо застало ее ночью.

Аист сожгла его, чтоб никто не прочел, отдала свои украшения принесшему ей тайно свиток слуге и велела бежать, куда глаза глядят.

А сама наутро вышла на поле боя, как обычно. И уничтожила войско неприятеля.

А потом – войско императора.

Она попыталась покинуть земли Китая, но ее, опустошенную потерей и усталую, поймали снова. Император посадил ее опять под замок и потребовал придворного алхимика придумать способ передать ее силу другому зверю, а саму птицу убить.

Через год способ нашелся, но дар Аиста мог перейти только к женщине.

Император побоялся доверить алхимику императрицу и отдал на опыты фаворитку пятого ранга (ее не жалко), юную собачку. Алхимик напоил ее кровью птицы, золотисто-желтой, как краска. Результат превзошел ожидания: способности перешли к ней, а на шее собачки появился символ в виде желтого пера, похожий на татуировку. Клеймо горело каждый раз, когда собачка использовала силу, но, в отличие от Аиста, могла она танцевать и просто так, без вреда для окружающих.

Император завоевывал земли с помощью собачки, давал ей награды и выдал ее замуж за богатого мандарина. Но однажды она чем-то разозлила мужа, он ударил ее и убил. Силу собачки удалось перенести в тело другой девушки из гарема уже с ее кровью – темно-оранжевой, как краска при смешении желтого и красного.

Так и повелось, что в каждую династию у каждого императора был Желтый Аист, и у каждой из них кровь была все краснее, как у простых смертных. Пока в одну из «птичек», панду, не влюбился придворный алхимик. Они бежали в горы, и их потеряли…

Постепенно история Желтого Аиста стала красивой легендой, сказкой для малышей.

Но сегодня она перестанет быть таковой. Сегодня этот дар перейдет к новому члену ордена: ты станешь новым Аистом. Возьми эту книгу: здесь прошлые Аисты ордена записывали о созданных ими движениях, а те, кто не владел китайским, объясняли жрецам-переводчикам. Используй дар с умом и только нам во благо. Преклони колена, дитя, и скажи: «клянусь».

Хохлатая собачка лет семнадцати опустилась на колени и приняла протянутую чашу с чем-то красным.

– Клянусь. – И выпила залпом.

– Вот и все, Желтый Аист. Можешь встать.

Она поднялась, поклонилась и ушла, прижимая ладонь к горящей шее. Проходя мимо сидящих на узкой скамейке барашка, коня, аллигатора и мопса, она им еле заметно кивнула.

– Каждому Желтому Аисту полагается тот, кто никогда не погибнет от ее смертельного танца. Ты, подойди, я наделю тебя новыми очами… Отныне ты бочи.

Барашек встал. Ему выкололи глаза и поставили клеймо на лбу. Он даже не пикнул.

Следующей была очередь коня. Ему на морду надели маску из змеиной кожи:

– У тебя не будет такой красивой истории. У тебя все проще: эта маска сшита из тела Башэ, змея, проглатывавшего слонов, но убитого слоном же. С этой маской придет к тебе небывалая ловкость, как у змеи, но и небывалый фанатизм. Держи ум в копытах.

Оба глотнули мутной жидкости из разных кубков. Наконец, дошли до аллигатора.

– Тебе даруется сила дракона, способность повелевать погодой, вызывать ветры и дожди.

Его тоже отпустили.

Мопсу дали дар чтение прошлого:

– Ты теперь синсин, пес, зависимый от вина, но способный читать чужие воспоминания. Будь осторожен с алкоголем.

В коридоре все пятеро снова встретились. Собачка, потирая шею, спросила:

– Ну, как вы?

– Ничего, – пожал плечами аллигатор.

Говорить им было не о чем. Все вспоминали десятки других зверей, которые не дошли до дня инициации. Отбор был жестким. Одного участника игры сожрал великан куа-фу (кстати, отличный повар: он аккуратно разрезал туловище вдоль и поперек и запек до хрустящей корочки). Двоих убил одноногий бык куй. Пятерых утопил бык Куй, четверых сожгла огнедышащая лягушка туяминь.

Это не имело значения. Они были никому не нужны. Их отдали добровольны собственные семьи – из страха, неподдельного страха.

– Теперь уж можно поделиться правдой, – дружелюбно заметил барашек, на глазах которого темнела пропитанная кровью повязка. Он стоял спиной ко всем – новые глаза были у него на спине, как у всех бочи. – За что тут кого?

Мопс поднял пухлую лапку:

– Моя история самая трагичная! Мой отец винодел, родом он Синьцзян-Уйгурского района, где умеют делать особое уйгурское вино. Он мечтал сделать меня настоящим знатоком вина и потому отправил сюда. А я всю жизнь мечтал о своем покер-клубе!

– Когда мне в пять лет, – вздохнул конь, – мама сообщила, что мой прапрадедушка был сыном лошади и дракона по имени Лун Ма и что я, если захочу, могу ходить по воде и видеть духов… Я и начал их видеть, но этим лишь пугал свою деревню. Староста потребовал избавиться от меня.

– У меня похожая история, – кивнул аллигатор. – А ты, Даи-Тай? Тоже видела привидений? Или во сне ходила?

– Я не особенная, как вы, – призналась собачка. – Но у нас в селении было несколько непростых. Все мои подруги или их родня… Ну, к примеру, отец свинки Сонг. Настоящее имя его Чжуполун. Свинья-Дракон в шестом поколении. Женился на простой свинье и имеет сейчас лавчонку на углу улицы. Господин Полун внешне почти не отличается от борова, за исключением твердой чешуи на спине, которую он прячет под одеждой. Или отчим моих друзей джейранов Джу и Зедонга – наследственный сечжи, однорогое существо, умеющее различать правду и ложь с первого взгляда. А еще овечка Ронг – дочка бочи Футо, барана с глазами на спине, как ты теперь, Цзе. А я как раз из горного селения…

– Так а отправили-то тебя за что? – настаивал аллигатор. – Яозу, прочти ее память!

Мопс секунду молчал и охнул:

– Она… Она убила пса.

Все застыли. Собачка смело встретила их взгляд:

– Да, убила. Ну и что?

– Он был плохой зверь, – прибавил Яозу, оправдывая ее. – И… О, боже, Даи-Тай, мне так жаль.

– Что? Что с ней было?

– Я не могу сказать, – заявил мопс. – Хоть жгите меня, хоть режьте.

– Спасибо, Яозу, – поблагодарила Даи-Тай.

Пес не ответил, но его трясло. Он увидел в ее душе что-то страшное.

Все разочарованно вздохнули. Маленькой группой они прошли по узкому коридору до двойной двери и вышли на улицу.

– Повезло тебе с подружками, – заметил баран. – Настоящие «особенные», не такие, как мы…

Даи-Тай странно улыбнулась:

– Да… Повезло. Если б не они, я бы не стала тем, кем стала.

***

Июнь 2000, где-то близ Лощины Черного Бамбука, Китай

– Я доведу вас только до перевала, – сообщил мрачный тигр из народа инь. – Никто не проведет вас дальше ни за какие деньги. Мы не зря называем Хэйчжоу Долиной Смерти.

– Мы знаем, на что идем, – кивнула хохлатая собачка.

– И будем благодарны, если вы покажете дорогу хотя бы до перевала, – почтительно добавила овечка с черным пятнышком на глазу.

– Хорошо. Но будьте осторожны: тут полегло столько опытных зверей, что четырем хрупких девушкам…

Он не договорил: «хрупкие» собачка, овца, свинья и антилопа-джейран обменялись веселыми взглядами. Тигр нахмурился.

– Вы зря смеетесь.

– Опытные звери, должно быть, были по одному, – сказала за всех собачка. – А мы работаем командой, и у нас есть важная цель. Мы не просто туристки.

– Я понимаю. Но через перевал Ши-Мень никто не ходит…

– Ши-Мень?

– На нашем наречии это значит «каменные ворота».

– А что там? – спросила джейран, теребя легкий шарф из белого шелка.

– Поверья говорят, что там находится путь в мир духов черного бамбука.

Девушки опять переглянулись.

– Ох и дурное вы выбрали время для путешествий, – пробормотал тигр. – Летом из Лощины живыми и здоровыми не возвращаются… Говорят, когда сюда забрели однажды панды, то туман превратил их в монстров. И теперь они пожирают путников.

Собачка повернулась к подругам:

– Девочки, еще не поздно. Я могу пойти одна.

– Мы вместе это начали и вместе закончим, – заявила антилопа.

– И победит сильнейшая, – улыбнулась овца.

– Могу я все же спросить, что вы ищете там? – поджал губы тигр. – Быть может, это найдется и в месте побезопаснее.

Собачка вопросительно посмотрела на спутниц. Свинья пожала плечами.

– Расскажи ему. Мне он кажется порядочным хищником.

Та кивнула.

– Ладно… Господин, мое имя Лю Даи-Тай. Мой покойный отец по имени Ливей был алхимиком. Он получил докторскую степень по химии, но посвятил жизнь поискам Бессмертия. Никто в него не верил. Однажды несколько лет назад папа уехал испытывать какой-то состав, а вернулся через несколько месяцев чуть живой. Умирая, он дал мне в лапы конверт и взял с меня клятву, что я не открою его до своего восемнадцатилетия. Но недавно моя тетушка по ошибке открыла его, перепутав с обычным письмом. Это оказалась последняя воля отца. Он рассказал, что приезжал сюда, в Лощину Черного Бамбука, что прошел ее всю в одиночку и не побоялся пересечь перевал. И здесь некто или нечто открыло ему секрет Бессмертия. Отец написал его на свитке и спрятал где-то в Лощине. Он сказал, что эта тайна предназначена только для женщины. И что я, как его единственная дочь должна взять самых верных подруг и отправиться на поиски тайны. Это дочери близких друзей семьи. Секрет он завещал той, кто первая найдет его. – И сколько же вам?

– Я родилась в ноябре года Собаки.

– Значит, всего семнадцать?

– Да.

– Так ли нужно вам Бессмертие? – покачал головой тигр. – Вы все юны и прекрасны. Стоит ли добровольно выбирать это бремя?

– Мой отец пожертвовал жизнью ради этой тайны.

– Но обязаны ли вы ею жертвовать?

– Мне так велит долг дочери. А они не обязаны… – Даи-Тай посмотрела на подруг. – Ронг, Джу, Сонг, последний шанс.

– Мы тебя не бросим! – заявила овечка.

– Вам повезло с друзьями, – заметил тигр. – Ну а больше знают лишь духи… Пойдемте.

Он, как и уговорились, довел их до перевала. Дальше они пошли сами.

Узкие горные тропки лентами петляли меж деревьев и камней; путницы шли гуськом, то и дело начиная и возобновляя беседу, чтобы не было страшно. Они, и правда, были юны – совсем дети. Овце и антилопе было по двадцать один, они обе появились на свет в год Козы. Свинке недавно исполнилось семнадцать, она родилась в год Свиньи. Бессмертие, и правда, было не нужно никому из них. Но бросать собачку они не собирались.

Вскоре, на очередном повороте тропы, все четверо остановились: перед ними простиралась сама бамбуковая роща. Густой туман походил на огромное белое озеро, окаймленное темными силуэтами гор. Из этого облака, подобного пышной многослойной юбке невесты, острыми пиками торчали верхушки тростника.

– Вот она, Лощина, – только и вымолвила Даи-Тай. Джу взяла ее за лапку.

– Не бойся. Спустимся вместе. Ну?

Собачка осторожно, шаг за шагом спустилась в туман, не отпуская копытца подруги. За ними медленно пошли остальные.

О том же, что случилось в Лощине, знает только туман и духи черного бамбука.

Одно известно наверняка: что-то там произошло. Вернулись из Хэйчжоу все четверо, но сначала – овца, антилопа и свинья, помятые, измученные, почти безумные. А потом, почти через неделю после их отъезда из провинции Сычуань, вышла из Лощины Даи-Тай.

Она заглянула к тому тигру и дала ему денег вдвое больше, чем то, сколько они заплатили за его работу проводником, и еще раз поблагодарила его.

– Вы были правы, – сказала она. – За Ши-Менем живут духи.

– Вы их видели? – испуганно, но с любопытством спросил тигр.

Собачка улыбнулась странной улыбкой, похожей на оскал.

– Да. И потому говорю вам: никогда не ходите за перевал. Никогда. Особенно с кем-то. Потому что живые страшнее духов, господин.

И она уехала из Сычуаня в одиночестве, унося в памяти горы страхов, боли и ужасов, но еще целые заросли счастья и лощину побед. Потому что в рюкзаке у нее лежал испачканный землей свиток, заполненный родной лапой.

2

Даи-Тай

Дневник Лю Даи-Тай

3 мая 1999, года Кролика

(4697 от ²первого дня восхождения на престол Желтого императора)

Д жу говорит, что дневники полагается начинать с приятных новостей.

Сегодня я помогала маме убираться на чердаке: Ченга раздражает, сколько там колб, стаканов, реторт и прочего папиного оборудования. Мама не решилась с ним спорить, вот мы и отправляли все, что помнило папины сожженные химикатами лапы, на помойку. Я всплакнула, но ничего не попишешь. Матушка права: Ченг о нас заботится, а какому мужчине понравится, что дом пропах его покойным соперником?..

Она простая швея, а в доме нужен хозяин, чтобы вести учет деньгам. Правда, по-моему, с появлением Ченга и его сестры в доме мы зажили намного хуже…

Хотя в нашем селении все небогаты: рыбу мы едим только по праздникам, а в школу все ходят со своими стульями. А еще у нас нет электричества – я слышала, в городах, на равнинах, оно уже есть, а мы пользуемся керосиновыми лампами.

Учителя мы все почитаем, как бога, но сам он скромно говорит, что в столице образованных зверей много. Может, это и правда: как-то наш сосед, почтенный Футо, ездил в город к доктору лечить сломанную ногу – она неправильно срослась. Потом он клял равнины последними словами, говорил, что лучше, чем у нас, в горах, нигде быть не может. А там и воздух не тот, и звери не те, все суетятся.

Сама я была в столице лишь раз – когда мне было пять, мама свела меня к предсказателю-слону. Он посмотрел мою мордочку, уши, составил карту ба-цзы по дате рождения и заключил:

– Она ярчайший представитель янского металла – этакий острый, хорошо наточенный цзянь, остра на язык. Коли вобьет себе что в голову – не отступит, пока не получит.

Маму так и распирало от гордости, а предсказатель посмотрел внимательно мне в глаза:

– А в сердце ее вижу принца. Принца с золотой шерстью, который заберет ее за море…

– С золотой? – спросила я. – Как солнце? Папа говорит, в алхимии золотом управляет солнце, а серебром – луна…

Мать зашикала на меня и сделала страшные глаза. Слон покачал головой:

– Она воин, госпожа Ксу, но воин одинокий.

Папа тоже был в некотором роде воином, и тоже одиноким. Он говорил, все алхимики одиноки, потому что Бессмертие и золото равны одиночеству, как пион равен красоте, а сердце – любви.

Так вот, какая-никакая приятная новость: мы нашли сундук еще с бабушкиными вещами. Ее я знаю только по фото, да и мама помнит ее весьма смутно. Бабушка не одобряла их с отцом брака, так как папа был беден, не имел даже своего дома. Мамой она дорожила: она была ее поздним и единственным ребенком.

У старушки были еще «золотые лилии», поэтому мы отыскали несколько пар туфель-лотосов с красивой вышивкой. Но главное – ее старая одежда, шелк, бархат лучших цветов, почти не выцветший… Сколько оттенков, какие рисунки, изящество форм и линий!

Мама щедро отдала мне все, зная, как я обожаю шить и перешивать. Я изрисовала целый альбом набросками. Я уже точно знаю, что изящное красный чонсам ³ надо лишь слегка обновить, а синий хлопковый халатик пойдет на блузу…

Ченг зовет. Мне нужно бежать, закончу позже.

_____

Ченг не одобрил моего занятия – сказал, дневник отнимает у меня слишком много времени, и даже порвал бабушкино чудесное белое платье, которое я хотела переделать под себя. Больше я писать не буду.

30 июня 1999, года Кролика

(4697 от первого дня восхождения на престол Желтого императора)

О, Небо! Слава всем нашим предкам – «милый дядюшка» наконец-то отправился к ним.

«Дядюшка» Ченг был отчаянный игрок. Он спускал баснословные суммы в маджонг, в кости и в карты, таскал из погреба запасы байцзю 4 , крал хорошо спрятанные мамой сбережения и устраивал по выходным игры прямо у нас дома, приглашая всех друзей.

Сегодня развеяли прах чунцина – не над пропастью, где папин, а на заднем дворе.

Сейчас объясню, как дело было.

Недели две назад Ченг серьезно задолжал и пригласил к нам домой большую компанию, чтобы отыграться – надеялся, что дома и стены помогут. Он заставил меня делать раздачу, говоря, что молодая девушка привлекает удачу.

Может, и привлекает, но не к нему.

Его друзья привели своих друзей, те – своих, и гостиная оказалась полна незнакомцев, даже иностранцев – несколько собак неизвестной мне породы, морж, волк, кот и лис. Этот лис был невероятно красив, с роскошной шерстью, в черных перчатках и в бархатном пиджаке – красном, шитом золотом… Я никогда не видела на мужчинах столь яркой и кокетливой одежды! Я вообще не думала, что мужчин интересуют наряды: папа мог ходить неделями в одной рубашке и отказывался ее менять, говоря, что запах порошка мешает химическим опытам, у Ченга было всего двое брюк, и те вылинявшие.

Как-то (мне было лет семь) мама спросила отца, пойдет ли мне платье, сшитое вот так-то и так-то, он сказал:

– Дурочка, я в этом ничего не понимаю.

– Ну, хоть цвет-то мне подходит? – настаивала мама. – Лиловый? Или лучше перешить мое старое, сиреневое?

– Они же совершенно одинаковые! – рассмеялся отец. – Различать оттенки, подбирать платьица! Этого нет в нашей, мужской природе. Мужчины созданы, чтобы править государствами, решать проблемы мирового масштаба, а такие мелочи – удел женщин. В следующий раз проконсультируйся у меня, какого цвета белье надевать!

Все мужчины, с которыми Ченг играл, были примерно того же мнения, только их одежда была опрятнее и немного дороже.

Этот лис походил на изысканную фарфоровую статуэтку.

Именно он и уничтожил чунцина. Долг Ченга увеличился в пятнадцать раз.

Лис оказался потрясающим шулером. Я давно поднаторела и умею не только играть и раскладывать, но и по глазам угадывать, кто жулит… А по нему не могла, так он хорош! Но не может же обычный зверь выиграть у всех без исключения?

Он обыграл всех, и долги Ченга увеличились раз в двадцать. Он обвинил меня: якобы, я слишком восхищенно любовалась лисом, и удача ушла от Ченга к нему. Даже ума не хватило ставки поменьше делать. Все я виновата, все я.

Болван.

Он замахнулся, чтобы ударить меня при всех, но лис вдруг встал и сказал, что простит чунцину долг, если тот позволит хоть подержать в лапах диковинный цветок, так часто битый бурями.

Я оказалась на улице один на один с незнакомым лисом. Но он не позволил себе вольностей. Нет, мы с ним поговорили, только и всего. Лис чудесно владел китайским, его выдавал лишь легкий акцент.

– Почему вы захотели побыть в моем обществе? – спросила я. И лис улыбнулся:

– Потому что во всем этом хлеву вы кажетесь единственной, с кем можно нормально побеседовать. Единственной жемчужиной среди доброго десятка никчемных булыжников. Или пока не нашлась служанка Хайлуо, которая бы прибралась в вашем хлеву?

– Какая служанка?

– Хайлуо? Та прелестная русалочка, которой возвели памятник в парке культуры Санье?

– А вы были в том парке?

– Да, там огромная выставка раковин, а я падок на изящные творения природы. И стоит скульптура этой Хайлуо. Мой экскурсовод рассказывал об этой красавице…

– А что именно?

– О, эта история совсем короткая. Хайлуо была тысячелетней раковиной, устрицей, которая имела неосторожность влюбиться в рыбака и обернуться смертной, чтобы жить с ним. Королева моря узнала об этом и забрала свою служанку назад. Но рыбак отправился за Хайлуо в море, и его поступок был так благороден, что им дали жить на земле долго и счастливо. И говорят, что если сфотографироваться у ее статуи, то непременно обретешь любовь… Вы не были в этом парке?

– Нет, увы. Но, возможно, когда-нибудь…

– Если вспомнить историю появления Афродиты и знаменитое «Рождение Венеры», где богиня красоты тоже стоит на раковине, то задаешься вопросом: сколько же море прячет красавиц, не выпуская из раковин? – сказал он.

– На то и прячет, чтобы находили достойные, – отвечала я. – Говорят, что белым жемчугом усыпано дно, а черный лежит меж зубов морского дракона. И его могут достать только храбрейшие.

Я спросила его, где он выучил китайский.

– Я много путешествую и стараюсь из каждой поездки почерпнуть для себя что-то новое, – ответил он. – А в этот раз я приехал из Нидерландов по туристической путевке, но отклонился от маршрута…

– Что-то новое? К примеру? – спросила я.

– Учу языки, узнаю чужие традиции…

– Как интересно! Вы весь мир видели? На скольких языках вы говорите?

– Свободно? На шестидесяти. Не считая мертвых языков вроде древнегреческого и латыни.

– Вот как! – ахнула я. Я сама немного знаю латинский: им владел папа, как и любой алхимик, и научил меня. Он ведь получал образование в университете в Пекине, но мне это не светит…

– История – моя страсть. А вы? Нигде не бывали?

– Я не слишком много видела. Но меня учили, что путешествие в тысячу ли начинается с одного шага. Только вот никто не предупреждал, что шаг делать сложно, когда лапы связаны…

Лис склонил набок голову и вздернул бровь, пытаясь понять, что я имею в виду. Но открывать душу первому встречному я была не намерена.

– Когда я ездил в Китай в прошлый раз, – медленно произнес лис, – то одна панда сказала мне: не бойся идти медленно, бойся стоять на месте. Вы идете. Вы не видите дороги, но вы идете. А темнота впереди – лишь следствие страха сжечь мосты. Но какой в них смысл, если они позади вас?

– А вы американец? – спросила я, чтобы сменить тему. – Или англичанин? Не пойму по вашему акценту.

– Я француз.

– Француз?

– Я родился в городке Арль.

– А где это? Это далеко от Пекина?

Он засмеялся.

– Да, неблизко… Бывшая столица Арльского королевства, чудесный городок, вдохновлявший еще Винсента Ван Кота. Он был гением. Гением, не продавшим ни единой картины за всю жизнь. Арль чем-то походил на его жизнь. Там красиво, но этот город пережил столько напастей. Захватчики, смены названий и статусов…

– Но, может, так и должно быть?

– В каком смысле?

– Чем безжалостнее закалка стали, тем красивее и прочнее меч. Я думаю, трудности Арль только закалили.

– Вы правы, милая! К тому же, если бы не эти неприятные эпизоды, там бы не осталось стольких потрясающих античный построек! У вас оригинальная точка зрения. Я никогда не думал об испытаниях в таком ключе…

– Меня учили, что небеса дают ровно столько трудностей, сколько тебе нужно.

– А если их слишком много?

– Их не может быть слишком много. Они могут лишь прийти не вовремя. Но я отвлекаюсь от темы. Пожалуйста, продолжайте.

– Мой отец любил карты, хотя не был их рабом, как ваш отец…

– Он мне не отец.

– Вот как…

Его нефритовые глаза странно сверкнули, и он спросил:

– Вы умеете играть в покер?

– Нет, – соврала я, – но я отлично играю в маджонг и в го. У моего покойного отца была даже фамильная доска-гобан и набор камней, доставшийся ему от прадеда. Но тетушка продала их год назад. А в школе я была…

– Были? Простите за бестактность, сколько вам?

Я потупилась.

– Я закончила учебу в пятнадцать 5 . Так пожелал дядюшка. Хотя в рейтинге успеваемости я была лучшей. Я хорошо рисую, умею танцевать… Быть может, я бы смогла пойти по стопам отца, или стать художницей, или поступить в Пекинскую академию балета, но…

– Простите, я не знал.

– Что вы, пустяки. Знаете, я была хороша в сянци. Это игра-стратегия.

– Я не удивлен.

– Почему же?

– По вашим глазам видно, что стратегия – ваш конек. Не хватает лишь эрудиции.

Я чувствовала себя Йе Сянь ⁶ из сказки, так он был обходителен и учтив! И мы даже не назвали друг другу имен… Да и зачем? Ведь он знал, что я так и останусь в этом доме в горах, а он уйдет в счастливое завтра. Его комплименты – лишь слова.

Мы поболтали еще немного, сидя на скамейке, расписанной мною пионами – краски старые, и рисунок немного облупился.

– Эта ситуация так напоминает «Пионовую беседку», – пробормотал он.

– Я слышала о ней, но не читала.

– Это пьеса. Я даже смотрел однажды ее на сцене. Хотите, расскажу сюжет?

– Конечно!

– Давным-давно жила была лисица Линян из семьи Ду, и ее лелеяли, как жемчужину. Но Линян горевала о недолговечности своей юности и красоты и мечтала встретить свою любовь. И вот однажды ей пришел во сне прекрасный лис по фамилии Лю, Ива, и она в него влюбилась. Проснувшись, она затосковала, ведь какая огромная пропасть между сном и реальностью! И скоро от тоски она умерла, успев, однако, нарисовать свой сон – себя и незнакомого возлюбленного в окружении цветов пиона и сливы. Еще она написала стихотворение, где призналась в своем желании выйти за лиса по фамилии Лю. И завещала похоронить ее под сливовым деревом. Но на отпевании Линян в дом явился гонец императора: отцу покойницы дали новый высокий чин и он благополучно забыл о горе, закатив роскошный пир. Служанки выставили картину среди деревьев в саду, как завещала Линян. И случилось так, по дороге на сдачу императорского экзамена один студент по имени Яо Мэнмей заболел, и старый учитель Линян приютил его в ее гробнице, чтобы никто не знал. Когда ему стало лучше, он вышел в сад и узнал на картине себя, а в лисичку с картины влюбился. Он еще не ведал, что Линян незримым призраком будет преследовать его наяву и во сне, ведь господин Ду из-за пира не вспомнил, что нужно поставить на поминальной дощечке Линян точку – так принято было делать, если зверь умирал… Как-то ночью Линян встала со своего смертного ложа и заговорила с Мэнмеем. Ему понравилась собеседница, но неописуем был его ужас, когда лиса призналась, что она лишь дух. Но он не испугался, нет! Он поставил на ее дощечке точку, открыл ее гроб, и она ожила. Они поклялись пожениться, но без ведома родителей это было запрещено. И все-таки Линян и Мэнмей заключили брак и пришли к госпоже и господину Ду. Они сперва не поверили, что дочь жива, приказали бить Мэнмея, полагая, что он совершил колдовство, а после – испытать Линян. Лисица должна была отбрасывать тень и оставлять от лап следы, а ее подол должен был пачкаться в грязи… Когда же все оказалось позади, влюбленные смогли быть вместе по-настоящему. И жили долго и счастливо.

– Это очень красиво…

– Вы бы хотели так?

– Что именно – влюбиться или умереть?

– Просто – хотели бы?

Тут из открытого окна дома донесся пьяный смех Ченга. Я вспомнила, что этот лис скоро покинет наш дом и уйдет, как уйдет и этот вечер, и опять начнется ужасная, беспросветная жизнь: ведь лис простил чунцину долги, но другие его друзья нет. А как хотелось, глотнув этого вина, допить бокал до дна! Даже если в нем замешан яд. Ведь что может сравниться со сладким ядом, если твоя жизнь такая горькая?

– Да, – обронила я и опустила голову.

Лис снял перчатку, взял меня пальцами за подбородок, посмотрел своими нефритовыми глазами в мои и заявил:

– Тогда мы еще обязательно встретимся, моя устричка.

И удалился, а я осталась сидеть – вдыхать шлейф аромата его парфюма – такой приятный, цитрусовый, и мечтать, думать, думать…

Я жалела лишь, что не поцеловала его, как в сказке. Он все равно ушел бы, все равно никто не узнал бы. Я, может, никогда больше не встречу кого-то такого же красивого, такого же умного, а упустила шанс прикоснуться к чужому огню, в котором сочла бы за счастье сгореть.

Моя мать сказала: так зарождается любовь.

Я видела, как гости покинули дом, как мама затворила за ними калитку сада, слышала, как умчались в ночь автомобили…

И только тут обнаружила, что на скамейке осталась лежать одна черная перчатка.

Но он был не так глуп и рассеян, чтобы забыть ее! Я поняла, что лис оставил ее нарочно, чтобы мы еще встретились, и поспешно спрятала перчатку, чтобы не увидели мать, тетушка и Ченг.

Сонг, Ронг и Джу меня, кстати, долго дразнили, когда я им по секрету рассказала, мол, я замахнусь скоро на волшебную лису хули-цзин и улечу к Бессмертным на небо. А так охота было взаправду улететь – с неба и видно больше…

По правде сказать, подруги меня никогда не понимали. Они особенные, а я… А я не особенная. Но это не мешает нам общаться. Даже когда они меня не понимают, я их люблю и я знаю, что они любят меня.

Отцу они не нравились. Но он, как говаривает мать, «пес равнин». Был.

Я пишу это и у меня из глаз льются слезы.

Однажды он отправился в путешествие в Лощину Черного Бамбука – он нашел в каких-то бумагах нечто очень и очень любопытное… Через пару недель отец вернулся – еле живой, больной, и мама стало ясно, что скоро мы останемся вдвоем.

О чем я? Да, о лисе.

Этот лис оказался для меня, как глоток свежего воздуха.

А на следующий день принесли посылку на мое имя – вот такусенькую коробочку, в которой лежали скромные сережки из черного жемчуга. Без отправителя.

Ченг разорался, догадавшись, от кого они, а мама погладила по голове и сказала:

– Быть может, это не просто встреча, а юаньфэнь – судьба, знакомство по предопределению свыше? Если вас соединяет красная нить, то вы точно еще встретитесь.

И в сотый раз рассказала легенду о лисе по имени Ико, которому один старик сообщил, что его красная нить судьбы привязана к щиколотке щенка, которому всего три года, и что это грязная дочка одноглазой старухи. Ико велел убить ребенка, и его слуга рассек ей лоб мечом. Через четырнадцать лет Ико женился на собаке со шрамом на лбу. Это оказалась та самая девочка.

Я с детства люблю эту историю, потому что верю в лапу судьбы и потому, что у мамы на левом глазу шрам – она упала со скалы в детстве и чудом выжила… Может, через четырнадцать лет и я…

Ах, глупости.

Хочу написать правду. Я устала, устала, устала изображать радость или скорбь, хочу быть настоящей!

Тетка нашла папино письмо, мама под крики Ченга дала мне денег на дорогу, и мы с подругами уехали далеко-далеко: сначала в сам Пекин, потом оттуда в Хэйчжоу.

Так вот, несколько дней назад я вернулась домой, но пишу только сейчас: надо было собраться с мыслями.

Свиток я нашла, но там написано папиной лапой мое имя: он, разумеется, все знал – свиток был мой, не их… К чему это было? Показать, какая я сильная, или какая слабая? Или что я одинока, как луна, и помощи мне ждать было бы не от кого?

Ну, так он ошибся. При всем моем уважении и любви: он не бог, он не мог знать всего.

Я не одинока, у меня есть мама.

Возвращение мое выпало на пасмурный, мрачный летний день – в отличие от меня, природа знала, что над нашим домом, нашим маленьким домом с серой крышей давно сгустились тучи. Ченга не было дома. Он работал в поле с другими мужчинами.

Тетушка, да пошлет ей Небо всех мук диюя еще на земле… А, я, кажется, не упоминала. Сводная сестра матери, тибетский терьер, переехала к нам где-то полгода назад. У нее умер муж, а дом ее забрали дети мужа от первого брака, и тетушка нынче бездомная.

Так вот, она кинулась мне навстречу, ведь она уже считала меня мертвой, и сквозь слезы призналась мне:

– Я… Я не случайно открыла конверт.

Я заметила за ее спиной маму – ее глаза были сухие и горячие от гнева. Мама сжимала и разжимала кулаки.

Я сказала:

– Продолжай.

– Ты же знаешь, Даи-Тай, что господин Лян так часто прощал твоему отчиму Ченгу, бедняге, долги… К тому же, Зедонг неплохая партия, мы знаем его семью и…

– Да, – опять кивнула я.

– Так вот, я… Когда твой отец уже был болен, он бредил каким-то бессмертным женихом для дочери. Ксу никого не подпускала к нему, но я случайно подслушала, проходя мимо приоткрытой двери… Я по секрету сообщила матери Зедонга о словах Ливея.

– Что? – вскочила я. – А я-то еще гадала, откуда они… Зачем?!

Тетушка заломила лапы.

– Не знаю… Я так испугалась… Ах, ну подумай сама – ведь уговор…

– Плевать на уговор, тетушка!

– Да, да… Я гадала, правда ли это. Потому что – ну, вдруг ему просто в горячке что-то эдакое снилось? Ты конверт упрятала, но я потом наткнулась – случайно, клянусь тебе! И не утерпела, открыла. Я думала, что там-то и написан секрет. Но оказалось, что это только карта и…

– Ты выдала тайну госпоже Лян, – простонала я. – Каким-то чужим, даже не мне или маме!

– Имени твой отец все равно не сказал…

– Да какая разница!

Тетушка внезапно тоже встала.

– Какая разница?! Она твоя будущая свекровь, она должна была знать!

Я сжала кулаки.

– Знаешь, тетушка, что из-за тебя случилось? Зедонг поехал за нами следом, и они вместе хотели меня убить.

Тетушка прижала обе лапки ко рту и в ужасе замотала головой. А я продолжала медленно, наслаждаясь производимым эффектом:

– Да, тетушка. Он вошел в Лощину через несколько часов после нас. Все это знали, кроме меня! Он взял с собой лопату. Семья Лян так боялась позора, что решила похоронить меня в Лощине, свалив все на тамошние темные силы. А Ронг и Сонг согласились, потому что Джу обещала отдать свиток им, ведь они обе свободны. И, представь, они завидовали, потому что были особенными, но не вечными… Меня избили и хотели закопать заживо… – На ресницах моих задрожали слезы. – Но меня отпустили.

– К-как это? – вымолвила она. – Разве чудища тумана отпускают?

– Это ли имеет значение, если мнение будущей свекрови было для тебя важнее жизни собственной племянницы? Как только матери хватает сил смотреть тебе в глаза?

Я вышла из беседки к маме и достала из грязного рюкзака свиток:

– Я уеду как можно скорее. Не хочу оставаться с этой тварью в одном доме.

– Ты точно решила? – спросила мама.

– Да, – кивнула я. – Ты можешь поехать со мной, чтобы не быть с этой…

– Да одумайся! Поехать на чужбину искать незнакомого зверя в большой стране! Я не поеду и тебе не советую… – Но, видя, что меня не отговорить, вздохнула: – Ты пиши мне часто-часто. А если что-то не выгорит – я дождусь тебя, как всегда дожидалась твоего отца. Помни одно, девочка моя, – добавила мама, глядя мне в глаза, – ты можешь остаться или уйти на край света, вернуться победительницей или проигравшей или даже не вернуться вообще, можешь остаться, какая есть, или стать пародией или лучшей версией себя. Неважно, кто ты и где – я твоя мать и я буду любить тебя всегда.

И я впервые за долгое время расплакалась.

Но, должно быть, надо написать что-то про саму Лощину?

Мы отправились в Лощину вместе, вчетвером, решив, что победа достанется, кому достанется. Мы приехали в Хейчжоу и хотели нанять у местного народа, зверей инь, проводника. Местные не ходят в Лощину ни за какие деньги. Но мы были одарены той смелостью юности, которую характеризует отсутствие не страха, но опыта. Нам не было дела ни до того, сколько зверей пропало в этом проклятом месте, ни до китайских пирамид.

Как описать мне все, что я там видела? Правду говорят, в Лощине живет большая панда-чудовище, пожирающее путников. Но туман, которым окутано это место, хранит очень много страшных тайн. И теперь там навеки поселилась еще одна. Я победила, отец, но по свитку поняла, что ты это уже предрек. Едва ли меня это удивляет.

Мать меня благословила и дала все оставшиеся от ее матери драгоценности и деньги. Тетушку никто не спросил.

Зедонг, кстати, не вернулся. Его семья в глубоком трауре. Но когда я пришла и невинно спросила, где же мой жених, моя несостоявшаяся свекровь отвела взгляд. Мне было бы ее жаль, не будь она такой дурой.

С девочками я больше не разговаривала. Видимся иногда, но даже глаз на меня они не поднимают. Только раз, когда мы встретились в магазине – обе покупали деньги для сжигания, Джу спросила у меня:

– Как же ты выжила?

А я ответила:

– Я еще не выжала из тебя, чего хочу.

Она вздрогнула и убежала.

У нее стали очень страшные глаза – красные, с желтыми белками и безумно бегают.

Там, в тумане, навеки похоронено наше обещание быть друзьями… Впрочем, как могло быть иначе? Нас, девочек, было четверо, а четыре – это смерть.

В Лощине закопана навеки Даи-Тай, папа. Та Даи-Тай, которой ты рассказывал на ночь сказки о Восьми Бессмертных 7 , которая подавала тебе колбочки во время опытов и свято верила в Жизнь. Она мертва, отец! Этого ты хотел?! Я новая собака, которую ты не знаешь. Я сама ее не знаю.

Но я верю, отец, что эта собака достаточно идеальна, чтобы стать одержимой. А одержимые рано или поздно добиваются своего. И я думаю, этот лис достаточно обходителен и добр, чтобы мы с ним были счастливы!

Как еще мне исполнить свой долг?

Дома я останусь, пока не кончится Фестиваль Голодных Духов… У меня есть парочка дел. Хочу сжечь для папы письмо и картину. Я нарисовала специально для него картину тушью – помнится, он говорил, что я талантлива. Я хотела послать ему Лощину (часто я ее изображаю, почти машинально), но ведь он итак ее видел. Поэтому я нарисовать себя и маму.

И хочу позлорадствовать. Пока семья Джу убивается по сыну, семья Ронг собирает вещи – они уезжают насовсем куда-то на север, – а Сонг тронулась умом. Но не так, как я, а похлеще. Ее уже можно забирать, а меня так легко не поймать.

Что еще? Да верно, нужно достать денег. Сбережений Ченга едва хватит на билет в один конец, а в Америке еще надо где-то жить и что-то есть.

P. S.: К черту, к черту: никто это не прочтет. Слушай же секрет, о старая красная тетрадка, которую можно бросить в топку и не заплакать: Лощина – это райское место, где все твои желание сердца, все заветные мечты становятся реальностью. Как и страхи. Ты в них тонешь, как в воде, и не можешь пошевелиться, потому что иллюзии давят на тебя, как камни. Тогда-то и приходит монстр, который заглатывает тебя – с полными грез легкими, мешающими дышать…

Я выбралась, но нахлебалась порядочно. Зедонг утонул.

Что грозит остальным? Сухое утопление, я полагаю. Воду можно выкачать из легких, но глупые мечты из головы – вряд ли.

P. P. S.: Еще потеряла в Лощине золотую шпильку с ярко-зелеными изумрудами, которую на удачу дала мама. Ту, что папа ей когда-то подарил… Сейчас таких не делают, боюсь, не найду похожую…

Господи, как сбивчиво пишу… Я же так и не рассказала про смерть Ченга…

Я сделала яд без запаха и вкуса. О, мамочка сохранила все черновики, все рецепты отца! Каким бы он стал химиком, сколько премий получил бы, если б только пошел навстречу деньгам, а не мечте…

Я приготовила ужин для Ченга после его возвращения с поля.

Он умер у моих лап. Когда мать это увидела, она испугалась и спросила, что я натворила. Я взглянула ей в глаза и сказала прямо: «Он выпил вина, вдруг упал и умер. А я рядом была, помочь не смогла…». Она ужаснулась, как искусно я ей лгу, и сказала:

– Как ты могла отомстить ему подобным образом? Разве ты забыла великую мудрость: если взялся мстить, вырой две могилы?

Тетка грозилась заявить, куда следует, чтобы забрали маму. Тогда я предложила ей солгать вместе, иначе бы я свалила вину на нее… Или лучше – отравила бы и ее, а потом закопала бы их обоих в саду. Смогла бы она воскреснуть?

Мы сбросили тело в пропасть ночью, а утром заголосили, что пес пропал. Его тело насилу нашли и решили, что он сорвался спьяну или покончил с собой. Разбираться особо и не стали.

На поминках на мне были те самые серьги и изумительно красивое траурное платье с вышивкой – я сама сшила его из белого хлопка. Очень элегантное, взрослое платье, на кокетке, с оборками на рукавах… Оно сшито из бабушкиного, того, порванного Ченгом, только со вставками из молочного шифона по бокам.

Я дала себе страшную клятву – сохранить его и, когда буду выходить замуж, вшить хоть лоскутик от этого платья в подкладку. Как знак моей силы. Я больше не позволю мужчинам повелевать моей судьбой.

Письмо из свитка, вклеенное в дневник Лю Даи-Тай (дата не указана)

К орни этого зверя связаны с одной романтической историей. Его мать, рыжая лисица, была дочерью плотника Жюля из французского городка Арль, у них был хороший дом и персиковое дерево в саду. Ее отец был небогатый француз, а мать вела род от еврейских ростовщиков; родители запретили ей и думать о Жюле, но в одну прекрасную ночь она сбежала с возлюбленным и тайно обвенчалась, лишив себя наследства и имени, но не лишив любви. Но счастье было недолгим – она скончалась в родах. Муж ее горевал.

Жюль мечтал женить единственную дочь на каком-нибудь почтенном, честном звере, а она связалась с проезжим лисом-богемцем, bohème. То есть цыганом. Когда лисичка поняла, что ждет ребенка, он увлек ее за собой туда, за горизонт, где пылают костры и алеют цепочки кибиток…

И родился у них сын. Родился и впитал тягу к путешествиям, к открытиям, к свободе и к картам. Его назвали Николя.

Мать его умерла через пару лет после его рождения, не выдержав кочевой жизни. Когда суеверные жители какой-то деревеньки убили отца, обвиняя весь цыганский род в колдовстве, Нику было шестнадцать лет (к цыганам тогда относились спокойно, но лишь к осевшим, а кочевых не признавали).

Юный лис хотел остаться в таборе, но все словно охладели к нему.

– Тебя ничто больше не держит здесь, – сказали Нику. – Ты нам чужой. Иди к себе на родину.

И лис опять отправился в странствия – но уже один, без кибиток и друзей, только с котомкой за спиной. В котомке лежали скудные припасы в дорогу, пара монеток, колода карт и золотой крест матери.

Путь занял почти год, но Ник все же отыскал Арль и родной дом матери; дед признал его по крестику дочки и по рассказу о жизни. Непросто было лису, привыкшему к вольной степи и грабежу осесть, нелегко было отказаться от карт и гаданий. С горем пополам старый Жюль научил внука столярному ремеслу и оставил свой небольшой домик и персиковое дерево в саду единственному наследнику.

С того времени в жизни заскучавшего по приключениям тридцатитрехлетнего лиса и начались чудеса.

О том, как к нему в гости однажды пришел сам Господь Бог и Святой Петр, односельчане сложили легенды и сказки. Хитрый плотник Ник не подавал виду, что узнал гостей с первого взгляда, но когда его спросили, чего он хочет за щедрый стол и гостеприимство, он дал волю фантазии.

– Проси место в раю! – шипел Петр.

А Ник его не слушал.

Во-первых, он признался, что любит играть в картишки.

– И хотел бы я всегда в карты выигрывать. И в джокера, и в экарте, и в марьяж, и в три листика, и в trente et quarante… Да чтоб гадания мои на картах всегда сбывались.

Вторым желанием лиса было, чтобы кто сядет на тюк полотна в углу домика, тот бы не встал без его воли.

Третьим же – чтобы кто поднимется на персиковое дерево в саду дома, тот бы без его воли не слез.

Благодаря дару Ника всегда в карты выигрывать, он быстро разбогател: ведь если кто-то выигрывает, кто-то обязательно проигрывает. Стал лис богатым и уважаемым зверем в городе. Но потом…

Потом во Францию явилась без приглашения госпожа Чума – она порою заглядывала еще с прошлого столетия и наносила визиты аж до девятнадцатого века. А вслед за ней шла неспешно Смерть, укутавшись черным плащом. Постучалась она однажды и в дом лиса Ника.

Но он не пошел с ней, а попросил:

– Дай крест матушкин припрячу, чтоб прислуга не сыскала. А ты пока посиди на тюке, подожди меня…

И, конечно, Смерть села, а встать не смогла. Отпустил ее Ник только с уговором, что явится она к нему лишь через сто долгих лет, а он обязуется через век вернуться в этот дом, чтоб Смерти не пришлось его искать. А началось это в пятнадцатом веке и оказалось очень полезно: в конце пятнадцатого века звери Европы сильно страдали от «люэса», то есть сифилиса – его привез из завоеванного Неаполя тогдашний король, – а лиса болезнь даже не коснулась. Он побывал в зараженной Италии и Германии, где много играл, пил, дарил вниманием бессчетное количество женщин, и вернулся домой ровно через сто лет здоровехонький, молодой и никем не узнанный – назвался дальней родней покойного хозяина дома.

Там-то Ник и почувствовал, что все-таки болен: разгульная жизнь не пошла лису на пользу. Он стал лечиться, как лечились тогда все – накладывал на раны мазь из дождевых червей, принимал «потовые ванны», пил гвяковый настой; ему делали кровопускания. Но опять явилась к нему Смерть, и он снова ее обдурил – заставил подняться на дерево в саду, а спустил лишь с условием, что вернется она еще через сотню лет. Ник выздоровел и уехал.

Но когда и это время прошло, Смерть его забрала. Места в раю ему не дали, а из ада он честно удрал: сыграл с Сатаной в карты, победил и ушел.

Так хитрый лис обманул Смерть и избежал неизбежного.

Когда он вернулся в мир смертных, его желтые глаза стали зелеными, как нефриты, которые в Китае кладут покойникам на глаза.

С того момента он обрек себя на вечность в одиночестве: он не мог иметь детенышей. Небеса распорядились так, что отцом Ник мог стать лишь после венчания. И избранница должна была разделить участь супруга – вечную жизнь и вечную молодость. Их детеныша тоже не приняли бы ни в рай, ни в ад, и избранника этого детеныша, и детеныша их детеныша, и так на поколения и поколения…

Ник отправился вновь путешествовать – но уже уважаемым, небедным зверем, о цыганских корнях которого говорила разве страсть к картам.

Ник прожигал жизнь. Он влюблялся и кружил девицам головы, играл, наживал себе врагов и заводил друзей. В карты ему не доводилось проигрывать, в то время как мода на них не проходила. Менялись игры и названия, но колоды оставались прежними, прежними были и победы Плотника.

Лис имел связи везде, где только можно, целовал лапки королевам и принцессам, танцевал с дочерями миллионеров и курил дорогие сигары. В кругу его знакомых были и Их Светлости, и Их Величества, и Кротшильды, и Догфеллеры… Он не думал о завтрашнем дне, но наслаждался сегодняшним.

Ник не женился ни на ком, неся свой крест с присущей ему элегантностью. Не желая повторять поступков отца, лис нашел способ превратить свое живое сердце в золотое, чтобы никогда никого по-настоящему не любить. Он частенько инсценирует собственную смерть, а потом вдруг появляется в другом городе или стране и под другой фамилией. Не в том ли, чтобы получать удовольствие и избегать всячески боли, заключается сам смысл жизни? – именно таков его девиз.

Я собрал эту историю буквально по крупицам. Сейчас этот лис живет то в Европе, то в Америке, но основная его квартира в Нью-Йорке. Его имя Николас Плот. Большего не скажу.

Если ты, Даи-Тай, примешь его веру и повенчаешься с лисом, то обретешь Бессмертие для себя и потомков. Ты исполнишь мою заветную мечту.

Ты отлично разбираешься в алхимии, и все-таки я напомню тебе ее основы, более красочное описание которых ты читала в тщательно спрятанной мною копии «Rosarium Philosophorum» 8 . Ты отлично знаешь, что существует несколько стадий алхимического цикла, каждая из которых равна стадии любовных отношений Короля и Королевы.

Последняя стадия зовется Священный Брак. Так вот, твой союз с лисом – это будет словно Священный Брак – соединение Солнца и Луны, Дракона и Тигра. Все старое и нежизнеспособное умрет, и родится само Бессмертие во плоти. Вы станете единым целым.

Помни, пожалуйста, главное: никогда не бывает все сразу идеально. Никогда десятая стадия не достигается сразу, больше того – само заключение брака, сама свадьба, это еще не Священный Брак.

Нужно миновать Фонтан Меркурия, то есть место трансформации, соединения Короля и Королевы. Меркурий двойственен, и потому на старых гравюрах Король и Королева лежат в нем, как в гробу, точно мертвецы. Помни: бессмертие невозможно без смерти. Помни: перед возрождением (альбедо) и окончательным совершенствованием (рубедо) должно произойти полное разложение, то есть нигредо.

Это моя последняя к тебе просьба. Да помогут тебе небеса.

2 июля 1999, года Кролика

Мать и тетка все же от меня избавились.

Боюсь, поиски жениха отложатся на неопределенный срок, особенно если я умру.

Это все.

***

Вне времени и пространства

– Будем честны. Мы заблудились.

– Ерунда! Вот сейчас перейдем по мостику и…

– Тут нет мостика.

– По карте есть.

– Но его нет!

– Баи, ты просто пессимист: у тебя всегда то воды в стакане нет, то моста перед носом.

– Хей, у тебя со зрением все нормально?

– Как сказать. Я не вижу рядом никого адекватного, так что…

– Ребята, не ссорьтесь… Если мы тут подохнем, я не хочу, чтоб потомки раскопали меня с раздражением на мордочке.

– Милая, когда тебя откопают, мордочку уже не увидят, а вот безвкусную куртку…

– Гуан, ты невыносима!

– Прекратите обе!

Голоса раздавались и темноты – три мужских и три женских. А вот и их обладатели – вышли на освещенное луной место, чтобы поднести факелы к карте и еще раз проверить дорогу. На мордочках всех – маски из тонкого, но непрозрачного черного материала, как чулок с дырой для рта. Но по фигурам, форме мордочек, ушам и прочему можно определить, кто это – барашек, конь, мопс, аллигатор, харза, тигрица, кианг и хохлатая собачка.

У пса в лапах была карта.

– Я почти уверен, что теперь налево, – сообщил он.

– Когда доберемся, – процедил аллигатор и, подумав, поправился: – Если доберемся, я из тебя подушку сделаю.

– Я обеспечу тебе бессонницу, – улыбнулся мопс. – И проблемы в личной жизни.

– Личная жизнь, – томно вздохнула тигрица, косясь на коня. – Еще чуть-чуть – и она начнется!

– Так ты пожелала любви? – улыбнулась собачка. Тигрица сочувственно усмехнулась:

– Гуан, как ты еще наивна! Любовь! Кому она нужна, любовь? Одни проблемы с ней!

– А я загадала любовь, – призналась та.

– Слишком абстрактно, – покачала головой кианг.

– Так я конкретного зверя загадывала…

– Наша Гуан влюблена! – восторженно объявила тигрица. – Какая досада, мальчики, что не вы те счастливцы!

– Мне лично в нее влюбляться не позволяет статус, – заявил барашек. – Мое желание куда проще: я сделаюсь жрецом Главного Зверя. Вот это счастье!

– Когда я стану самым успешным игроком азартных игр Китая, – самодовольно вздернул нос конь, – в меня все будут влюблены.

– Если станешь, – уточнила кианг. – А возможно – кончишь как Тенгфей.

– Стоило ли вспоминать такое! – покачал головой харза.

Все опустили глаза, и дальше шли в молчании. Трава и сухие ветки шуршали и трещали под ногами. Где-то во тьме пел поминальную песню сверчок. Через десять или пятнадцать минут собачка тихо произнесла:

– Я однажды тоже была ночью в лесу. Нас было четверо. Вернулась только я… Вышли мы все, но вернулась только я.

В воздухе повисло напряжение, запах смерти, как на поминках.

– Ты думаешь, сегодня тоже ты будешь единственной? – осведомился аллигатор.

– Да. Может быть. Я знаю, что я точно найду храм и вернусь. Я не ручаюсь за вас.

– Думаешь, ты особенная? – оскалился аллигатор.

– Я не особенная, я одержимая.

Аллигатор клацнул зубами:

– Отлично. Тогда я иду один, всем удачи!

– Бохай! – окликнула его тигрица, но он уже растворился во тьме. Харза бросился за аллигатором:

– Бохай, погоди! Мы же…

И тоже исчез.

– Зачем ты так? – упрекнула собачку кианг. – Надо их вернуть. Они ж друзья, вот и…

– Нет, нам надо найти храм. С ним или без него.

– У тебя, тихоня, резко голос прорезался? – хмыкнула тигрица.

– У меня он хотя бы красивый. Тебе же лучше молчать.

– Когда я стану известной певицей, ты прикусишь язычок!

– Ты? Певицей? – спросил мопс, переглянулся с конем, и оба расхохотались. Тигрица осклабилась.

– Да, певицей! Я красивая, а этого нынче достаточно! Я еще стану круче… Круче…

– Круче пенопласта по стеклу, – прыснул конь и осекся: во тьме раздался рваный рев. Кричал аллигатор. Кианг зажала копытами уши.

– Значит, тут, действительно, живут мертвецы цзянши, – содрогнулась тигрица.

– Живут мертвецы, – повторил конь. – Мертвецы живут, а живые умирают. Чертовски поэтично. Слушай, – спросил он кианга, – ты не сможешь тут взлететь, глянуть сверху?

Кианг оторвалась от земли и тут же упала:

– Нет. Наверху ветки. Я запутаюсь, я не поднимусь высоко.

Смерть Бохайя и харзы не расстроила почти никого: все радовались, что умер кто-то другой. У каждого была одна цель, одно желание: добраться до храма, скрытого за черной вуалью темноты. Храма никто никогда не видел, все слабо представляли даже чей он. Но если добраться до него, все прошлые испытания окажутся мелочью, потому что великий Некто, которого тоже никто не видел, исполнит одну мечту каждого. То, что они писали на белых листочках при заключении договора и складывали в фигурки оригами: кто-то сложил неумелый кораблик, кто-то – цветок. Потом жеребьевкой их разделили на команды по десять зверей и стали давать задания, одно сложней и невыполнимей другого.

Некоторые погибли еще до «шорт-листа», когда оставшимся даровали способности: синсина, Желтого Аиста и так далее. Кианг и тигрица получили магию чуть раньше.

Собачка запомнила фигурку каждого и давно заметила: все «кораблики» выбывают, рано или поздно.

Тенгфею повезло меньше всех. Он пропал в районе Хайдянь в Пекине. Там есть парк Сяньшань, Душистые холмы. До парка и от него ходит автобус с номером триста семьдесят пять. Последний в сутках, полуночный автобус непростой. Туда заходят духи. И они едут не до парка, не от парка, а дальше. Туда, за черту. Только автобус продолжает свой страшный маршрут лишь в первый день Фестиваля Голодных Духов либо осенью, в годовщину первой своей аварии. И тебе придется выйти прежде, чем автобус переедет черту, не то вернуться будет… сложно. Как-то, кажется, в девяносто пятом, один из автобусов нашли в озере под Пекином. Как раз перед тем туда вошли двое в традиционной одежде, но в автобусе позже нашли только тела водителя, кондуктора и одного пассажира. Так вот, этот автобус увез оронго, который получил невыполнимое задание: успокоить духов проклятого места.

Собачка помнила, что Тенгфей сложил четырехугольную звезду.

Остались из всех они шестеро, точнее, уже пятеро. Им вручили карту, чтоб добрались по темноте до храма. Если доберутся – исполнятся их заветные мечты.

Двое из них сделали желания лодочками, кианг – лебедем, тигрица – самолетиком, а собачка – лисом. Она сложила фигурку в технике мокрого оригами: в отличие от большинства неуклюжих в обращении с бумагой соперников собачка с детства занималась оригами, рисованием и каллиграфией.

Бохай был последним «корабликом». Корабли тонут. А лодки? Лодки пока плывут.

Но тьма густа, карта запутанна, и идти то ли два шага, то ли всю жизнь.

– Вот, – неожиданно сказал мопс, и все подняли глаза.

В свете факелов были видны ступени заброшенного, обветшалого храма с изуродованными мхом пагодами. Одна фигура собакольва у входа была цела, вторую исполосовали трещины.

Они, тесня друг друга, метнулись за двойные двери и застыли. Внутри все было разбито, разграблено – статуи стояли безголовые, потолок зиял дырой.

– Как этот храм исполнит наши просьбы! – простонала тигрица.

– Клык подери! – Конь пнул какой-то камень. – Ради чего все это было?!

Все разочарованно побрели к выходу. Мопс пробормотал:

– Мне кажется, скоро будет дождь… Успеть бы добраться до темноты…

И только собачка осталась стоять. Она смотрела на алтарь, который уцелел и даже тускло поблескивал в свете факелов. Белела маленькая ваза с пожухлыми цветами, стояли курительницы, мисочки для подношений с гнилыми фруктами. Но главное – маленькая фигурка Будды, целая, без единой трещинки.

– Гуан! – позвал ее с улицы конь. – Идешь?

– Нет, – тихо отозвалась она. – И вы не уходите.

– Что?

– Если преподнести новые дары, если войти сюда с должным почтением, обойдя его сперва три раза, храм оживет. Я уверена, что оживет!

Остальные переглянулись. Они устали, но надежда в них еще не умерла.

– Идти все равно далеко, – заметила кианг. – Давайте попробуем. Хоть ночь скоротаем.

– У меня остались припасы, – покопался в рюкзаке мопс. – Шесть яблок и хлеб. За вычетом комиссии могу дать одно яблоко.

– Хей! – возмутилась кианг.

– Но я голодный, Будда должен понять!

– Где мы возьмем цветы? – нахмурилась тигрица.

– Сделаем бумажные, – решила собачка.

Они отмыли алтарь, налили в чашу своей воды и положили в миску для даров еду. Свечи зажгли от своих факелов. И в мертвом храме словно снова забилось сердце.

Перед Буддой опустили пять фигурок.

Уже когда они уходили, кианг заплакала. Мопс похлопал ее по локтю:

– Не беспокойся. Я почти уверен, что это было не зря.

– Ты не понимаешь, – всхлипнула кианг. – Я так жалею, что написала то желание… Будь моя воля, я бы вернула всех, кто не дошел. Тенгфея, Бохая, всех…

– А будь моя воля, – усмехнулась собачка, – я бы попросила, чтобы такие, как они, никогда не возвращались.

– Какие?

– Проигравшие.

К утру они вышли из темноты, в глубине которой догорали свечи, как точка белого в черной половине знака инь-ян.

Книга первая

Баннимен

Рыжий Лис был восхищен сверх всякой меры; на испещренном алыми пятнами снегу они устроили пир, и кровь длинноухой жертвы скрепила их брачный союз.

«Рыжий лис» Ч. Робертс

Июнь 2003

Записка, оставленная Дитой в кабинете мужа накануне ее отъезда

Ты не Гефест, верный муж Афродиты, не пьяница Дионис и даже не хитрец Локи. Ты Аполлон, ты Феб, ты само двуличие в чистом виде! Когда жрецы спрашивали этого смазливого красавца о будущем, то его пророчества всегда были с подоплекой, всегда двусмысленные. При этом он умен, возможно, образованнее всех на Олимпе и уж точно всех красивей. И любвеобильный, да. Чертовски. А какой Фэб оборотень! Кем не прикидывался – и красавцем, и женщиной, и старухой. Совсем как ты из жизни в жизнь – цыган, плотник, дворянин, буржуа, бизнесмен… Ты сам-то в этих масках не путался, нет?

Одного тебе не удастся обмануть, и имя ему Баннимен. Поэтому сегодня я уезжаю. Уезжаю, чтобы спасти тебя, спасти себя. Ты все равно вернешься из своего сольного медового месяца нескоро, может, я приеду раньше и успею сжечь эту записку…

Я очень хочу найти себя, понять себя, вспомнить себя, прежде, чем засну, как Спящая Красавица. Я не Дафна, я не соглашусь быть лавровым деревом – хотя бы потому, что сама хочу пожинать лавры. Нет, я Герофила – жрица Аполлона, что отдалась ему всецело, получив за это дар прорицания и столько лет жизни, сколько наметет пылинок. Кстати, к концу жизни она этому не радовалась – она постарела и сморщилась настолько, что жила в бутылке. Я вечно молода, но уже хочу забраться целиком в бутылку того сицилийского вина, что мы пили на первом свидании и тоже, как та жрица, шептать «Желаю смерти». Но я не жалуюсь, поверь. Это был мой выбор – даже воля отца была поводом, не причиной.

Я люблю жизнь сильнее, чем люблю тебя. Или себя.

Д.

Глава 1

Собачка с сюрпризами

1

Август 2003, Куба

– Забыл тебе сказать… Сегодня к нам приедет лис Плотник, и мы поедем во Францию к Собирателю Вещиц. Ну, к Пропле. По дороге к нам присоединится Аремезд, мы встретимся на месте… Помнишь их?

Зайчиха наморщила лоб.

– Кажется… Отец, а разве ты не рассорился со всеми тремя?

– Рассорился, – хмыкнул старый белый заяц. – Это они со мной рассорились! Рыжий бес совратил твою сестру, а тупоголовый каркаданн…

Зайчиха не стала говорить, что кто кого совратил – большой вопрос, а лишь спросила:

– Так зачем они нам?

– Боюсь, иных способов спастись у нас нет, дочь… Кстати, лис недавно женился.

Зайчиха удивилась:

– Женился? На ком?

– Какая-то хохлатая собака, совсем ребенок. Ума не приложу, что в ней есть такого, чего не было в Елене…

– Странно. Она красивая?

– Нет, не особенно.

– Тогда еще страннее…

Отец и дочь сидели на террасе бунгало на берегу моря. Зайчиха с минуту смотрела на силуэты пальм на фоне синего неба.

– А ты ее видел? – поинтересовалась она.

– Только свадебное фото. Ник там такой самодовольный, а она – как статуя.

– А платье какое?

– Какая разница?.. Бархатное…

– Бархат летом? Видимо, она провинциалка…

Заяц кивнул на приближающиеся к ним два луча автомобильных фар:

– Кажется, это они.

В десятке метров от берега остановился ретро-автомобиль ярко-оранжевого цвета. Морж-водитель нажал несколько раз на клаксон. Из авто вышел лис в соломенной шляпе, полосатом вискозном свитере и джинсах; он подал лапку высокой стройной хохлатой собачке в платье с пышным подолом.

Машина уехала.

Лис помахал зайцам, и они с женой подошли к бунгало.

– Ну, вот и встретились, Мун, любезный мой! – раскинул лапы лис. Заяц поморщился:

– Не вздумай меня обнимать.

– И не подумаю, тебе жирно будет. Сел, иди сюда!

Он сделал вид, что собирается обнять зайчиху, но только поцеловал ей лапку.

– Сел, позволь представить тебе мою супругу. Дита Плот. Дита, это Селена.

– Очень приятно, – улыбнулась собачка и пожала зайчихе лапку. – Николас много о вас рассказывал.

Селене она показалась туповатой и пустой, но зайчиха не забывала о вежливости:

– К примеру?

– О вашем вкусе в одежде, о том, как хорошо вы владеете японским и какие вы с ним добрые друзья.

– Ник мне польстил. Дита, я с нетерпением жду истории о вашем знакомстве. Не каждая выдержит его… буйный нрав.

– Пока скорее он выдерживает мой, – доверительно поделилась собачка. – Я – его карма. Да, любимый?

Ник наигранно рассмеялся. Заяц пожал лису лапу:

– Николас, мы можем пройти ко мне. Ваши вещи пока отнесут в ваше бунгало, а дамы пообщаются здесь…

Мангусты ловко подхватили чемоданы супругов и проворно понесли в соседнее строение, такое же маленькое и с мохнатой крышей.

Зайчиха и собачка остались на террасе одни. Селена пригласила гостью сесть на стул отца и указала на столик с фруктами:

– Прошу. Как вы добрались?

– Все хорошо. Правда, дороги – жуть.

Дита скривилась и отщипнула от кисти винограда пару ягод. Селена усмехнулась:

– А сколько вам, простите?

– Двадцать один. А вам? Лет двадцать восемь?

– Не угадали. Мне ровно сто. День рождения справила месяц назад.

– Возраст Ника или вашего отца я бы тоже никогда не угадала. Сложно это? В смысле, быть ребенком такого… ну, знаете…

– Я не единственный ребенок. У меня есть старшая сестра. Она сейчас живет в Лондоне.

– Я знаю, – кивнула Дита. – Я знаю про всех женщин, с которыми у Ника что-то было. Особенно живых.

И что-то в ее карих глазах было такое, что зайчиха вздрогнула. Нет, эта девица не пустышка, далеко не пустышка…

– Не хотите ли войти? Становится прохладно.

– Если вам холодно.

– А вам нет? С моря дует.

– Ерунда! В горах ветры страшнее, а здесь… Здесь жарко.

Селена присмотрелась к ней повнимательней.

– А вы с гор?

– Я? Я из Китая, из горной деревушки.

– О! Ну, английский у вас отличный, почти без акцента. Где вы учились?

– Меня учила сама жизнь.

Они зашли в бунгало, в комнату зайчихи, и сели в кресла друг против друга. У Сел наконец-то появилась возможность рассмотреть гостью в свете электрических ламп.

Собачка была красивая. Наряд, показавшийся зайчихе безвкусным в темноте, оказалось очень элегантным платьем, хоть и несколько старомодным из шифона в черно-желто-оранжевую клетку. Из той же ткани была ее изящная шляпка. На ногах собачки были туфли на очень высокой шпильке.

Да, повторила про себя Сел, не пустышка… Но старается казаться таковой.

– Когда и где вы с Ником поженились? – осведомилась она. – Мы с отцом не получали приглашения…

По глазам Диты зайчиха поняла: они с Ником и не собирались приглашать их. Но собачке хватило такта произнести:

– Церемония была очень закрытая. Только мы, пара свидетелей, Морж да священник. Мы венчались в Арле.

– О! И какого дизайнера платье, если не секрет? Не «Вульфсаче»? В нем сейчас столько женятся.

– На гражданской церемонии был наряд от «Мяора». Такой же безвкусный, как почти все люксовые бренды. А для венчания я сшила платье сама.

Селена с трудом скрыла презрение.

– Сами?

– Да… Боже, не хотела оскорбить ваши чувства, – вздохнула Дита. – Примерно такая же реакция была у всех друзей Ника, да и не только друзей. Но я не люблю бренды. Я ценю внешний вид и качество, а свадебное платье должно быть таким, чтоб через двадцать лет за него не было стыдно. А это повальное увлечение митенками? Мне жаль теперешних невест. На их месте я бы уничтожила все фото!

Селена прыснула.

– В этом есть доля правды. Но я не очень верю в домашнее шитье.

– Правда? А вам нравится вот это мое платье? Тоже моя работа.

Зайчиха заинтересовалась.

– Правда?

– Моя мать была швеей. Она не очень любила мои прогрессивные идеи, но однажды я «приучу мир к своему вкусу», как великая создательница «Шарпель № 5». Я не доверяю так называемым профессионалам многого. Я сама крашусь, сама завиваюсь, сама себе шью, сама целую мужа… В общем, все те мелочи, ответственность за которые многие перекладывают на других… Только обувь еще делать не научилась, но вы же понимаете: правильная колодка равняется половине успеха.

Макияж у Диты был отличный – ровные сапфировые стрелки и немного желтых теней в тон платью.

Селена прониклась к собачке уважением. Они проболтали часов до трех.

***

Двумя днями позже, Марсель, Франция

Кенгуру спустил очки на нос и оглядел сидящих за столом гостей – старого белого зайца, его молодую дочь, каркаданна, рыжего лиса и хохлатую собачку. С минуту он внимательно изучал каждого.

У зайца в темно-сером костюме были седые усы и властная челюсть. Ему едва можно было дать шестьдесят, он был сухонький и невысокий, но с таким яростным, недобрым огнем во взгляде, от которого поежились бы и молодые. Он держал дочь за лапку, как бы контролируя. Ей было на вид около тридцати. На ней было серое шифоновое платье. Она сидела, выпрямив спину, и искоса смотрела на отца, как слуга на хозяина.

Каркаданн – статный зверь, похожий на белого коня, но имеющий некоторое едва уловимое сходство с носорогом. На нем было нечто вроде синего шелкового плаща. Его темные, как гагаты, глаза напряженно посверкивали из-под тени капюшона. Жемчужного цвета рог на лбу, похожий на длинную раковину, был того же оттенка, что и крохотный рог на носу. Алел камень на тюрбане, который каркаданн иногда приспускал, скрывая рог. Каркаданн глядел на всех свысока. Лишь глаза выдавали его беспокойство.

Лис лет тридцати с роскошным рыжевато-золотым мехом, высокий, элегантный, в красной «двойке», закинул лапу на лапу. На его губах играла веселая, но хитрая улыбка. На передних лапах красовались многочисленные кольца, среди которых – впервые за три века их с кенгуру знакомства, – блестело обручальное кольцо.

Кенгуру с любопытством рассматривал его жену.

Собачка была красива, высока, худа, как кипарис, с острой мордочкой, тонкими лапками и шеей, с большими глазами цвета стволов сосен. На вид ей было не больше девятнадцати. Ее кожа была серовато-розовой, как отцветающий пион, мордочка вокруг носа темнее, чем черный бамбук, а волосы на ушах, голове и кончике хвоста – белее лепестков белого лотоса. На ней был желтый костюм с вставками из черно-белой ткани. Она сидела, сцепив пальцы, скрестив лодыжки длинных лап.

– Итак, вы пришли ко мне за советом? – произнес, наконец, кенгуру. Разговор шел на английском. – Или хотите заполучить топор? Скажите прямо.

– Не виделись лет пятьдесят, а ты вопросы в лоб! – протянул лис, разведя лапами. – Нехорошо, право слово.

– В последний раз, когда мы вели с Муном светскую беседу, он украл у меня проклятый рубин с Ямайки, – процедил кенгуру.

– Спас тебя от проклятия! – просиял лис, обняв зайца за шею. – Практически святой!

– Проклятие пробудилось, когда его украли, – сообщил кенгуру. – Мне пришлось заново отстраивать дом.

– Мотивация ремонт сделать. Я всегда говорил, что обои у тебя были жуткие, а теперь – смотри, какой цвет, какая фактура!

– Это старые обои. Отстраивал я другой дом, в Нидерландах.

– О, – натянуто улыбнулся лис. – Так тот дом был еще хуже!

– Ты там не был, Ник. Дом был совсем новый. Был, да… Был.

– Так ты сами виноват, милый мой! Кто проклятые артефакты складирует в новом доме? Проклятия – они же как родня, их выгнать нереально.

Кенгуру протер очки бархатной тряпочкой:

– Николас, я уважаю тебя. Правда. И я бы рад помочь, но, по правде сказать, топор продал еще лет пять назад. А учитывая, что он нужен не только тебе, но и этим, – кивнул он на зайца и каркаданна, – боюсь, покупателя я не укажу.

Лис хлопнул по коленям:

– Отлично! Мун, Аре, поздравляю вас и благодарю! Именно так я и хотел помереть, только начав жить!

– Ты старше нас всех, – напомнил заяц.

– Не моя проблема, что ты, дружище, так кошмарно сохранился! – закатил глаза Ник.

– Ты не можешь по-настоящему бросить нас! – вскочил каркаданн. – Почему не сказать лишь имя покупателя?!

– Я все сказал, – спокойно ответил кенгуру. Заяц прищурился:

– Это некто опасный, не так ли?

– Я думаю, вам уже пора, – сухо заметил кенгуру, бросив взгляд на часы. – Мой дворецкий вас проводит.

Дворецкий-лягушка молча открыл дверь кабинета.

Гости нехотя поднялись. Лис пожал кенгуру лапу. Остальные вышли, даже не кивнув на прощание.

Когда посетители уже были во дворе уютной маленькой виллы с черепичной крышей, собачка вдруг остановилась:

– Нет, я так не могу. Надо попытаться поговорить еще раз.

У нее был сильный китайский акцент.

– Если я что и знаю о Пропле, так это – слово его твердо, устричка, – поморщился лис. Заяц вздохнул:

– Боюсь, придется искать иной спо…

– А я все-таки попробую, – заявила собачка и вернулась в дом, стуча каблуками.

Остальные сели в черную «классическую» машину, припаркованную неподалеку. Ждавший их за рулем Морж усмехнулся:

– Что, не выгорело?

Он хрустел чипсами. Ник шлепнул его плечу:

– Прекрати есть! Ты угробишь мою машину. Она новая.

– Новая? Ты ж говорил, он древний, больше сорока лет назад сделан…

– Это ретро-авто! «Chatvrolet» шестидесятого года!

– Если его не доломали за столько лет, то уж мои чипсы не испортят ничего.

Лис фыркнул.

Диты не было пять минут, десять, пятнадцать…

– Неужели он так долго говорит ей «нет»? – скривился каркаданн. Мун до побеления сцепил пальцы.

– Скорее она не дает ему вставить и слово. Ник выбрал жену по себе, я сразу понял…

Их морды вытянулись, когда из дома вышли под лапку кенгуру и собачка, о чем-то негромко беседуя. Он задавал ей какие-то вопросы и увлеченно, внимательно слушал ответы.

Когда они подошли к машине, остальные услышали конец разговора:

– Это было больно?

– Что именно, мсье Пропле?

– Вы понимаете… Это…

– Боюсь, не понимаю.

– Этот статус лишь однажды получила собака… – мялся кенгуру. – Не поймите меня превратно…

– А, – улыбнулась собачка. Она поняла. – Знаете, сначала было очень больно. Боль такая острая, как будто вам в горло опустили длинный меч, и он проникает насквозь, разрезая ваши внутренности. А потом его убирают, тебя заливает, как какой-то сосуд, теплая кровь, и становится так спокойно. И ты… Ты тонешь. Медленно опускаешься куда-то в туман, летишь и знаешь, что не разобьешься. Все ниже и ниже, и ты понимаешь, что ты – уже не ты. Что ты был кем-то «до», а «после» уже не случится… Это не больно! Это как… Это как трепет перед встречей с любимым.

– Потрясающе, – выдохнул кенгуру. – А вы были в белом?

– Белый для меня – цвет траура, поэтому я отказалась от этой традиции. Я надевала белый только на свадьбу. Лучшего повода для траура не придумать… Нет-нет, на мне был черный костюм мужского покроя. Это вечная классика, образ как бы говорит и «Здравствуйте, рада познакомиться!» и «На колени, грешник!». Причем скорее второе.

Она усмехнулась. Кенгуру покачал головой.

– Вы невероятная. В вас столько жизни, столько силы… Вы особенная.

– Я не особенная. Просто одержимая.

– И красивая! Ник счастливчик.

Собачка покосилась на вышедшего из авто лиса и рассмеялась:

– У него не было выбора! Он просто обречен быть счастливым! Да, любимый? Мсье, я была безмерно рада встрече с вами. – Она протянула кенгуру лапку. Тот ее поцеловал:

– Как и я. Рассчитывайте на меня… Огромная честь…

– Что вы, пустяки. Правда.

Она помахала спутникам и уселась в машину рядом с мужем, спереди.

– Он назвал имя и адрес, – прошептала она. – Это в пятом округе Парижа. Покупателя зовут мсье Перле. Пропле говорит, милейший зверь… У него небольшая квартирка в старом доме.

Черное авто отъехало. Все молчали. Их удивили две вещи: во-первых, собачка поладила с кенгуру. Во-вторых: она говорила на чистейшем французском языке.

– Устричка, – пробормотал Ник, – я не знал, что ты говоришь по-французски.

– Ты не спрашивал, – без акцента ответила собачка по-английски и сделала удивленные глаза.

– Разве вы выросли не в горной деревушке в провинции Китая? – уточнил заяц, сидевший сзади с дочерью и каркаданном.

– Да, это так, – кивнула собачка.

– И там была возможность изучать языки?

– Помилуйте! Конечно, нет.

– Тогда как…

– Я записалась на курсы. Ники, разве ты не знал?

Ложь была неубедительна. В глазах собачки блестела насмешка.

– Ты могла бы обратиться ко мне, – проронил лис.

– Может, французский ты бы мне и подтянул… А итальянский? А немецкий? А японский? Мистер Мун, поговорим по-японски, как вы вчера с Ником говорили… Сейчас вспомню дословно… «Я бы не женился на этой деревенской простушке, если б не проклятие…» – «О, понимаю вас прекрасно. Уверен, вы кинете ее так же, как любую другую, и вспомните о моей старшей!». Да, о той старшей, которая так безвкусно одевается и говорит в нос! Если уж Ник расхочет быть моим мужем, автоматически перейдя в статус моего раба… Думаю, я найду ему девицу поинтереснее. Ты, любимый, может и рыжий черт, не способный гвоздь в стенку забить…

– Эй, я был плотником… пятьсот лет назад.

– И что, тебе за это медаль, умник?

Все это было сказано на чистейшем японском. Мун и Ник потеряли дар речи. Собачка повернулась к окну, пряча в уголках рта улыбку.

2

Они хотели ехать поездом, но Мун решил, что на машине будет быстрее. Несмотря на протесты лиса, решено было ехать на его драгоценном ретро-авто.

– Он не старше тебя, любимый, – успокоила его Дита с довольно ехидной улыбкой.

Они хотели ехать сразу после визита к Пропле, но начался ужасный дождь, и пришлось укрыться до утра в ближайшей гостинице.

– Где, говоришь, вы познакомились? – осведомился Мун, когда они с Ником играли в шахматы в номере зайца. Мун никогда не играл с Плотником в карты.

– В клубе, – коротко ответил лис, обдумывая следующий ход.

– Осторожнее, Николас, еще немного – королева для тебя потеряна.

– Не думаю. Ты своих-то королев удержать не можешь. Куда, говоришь, делась мать Селены? Не помню, как ее… Такая миленькая… немка, да?

– Англичанка вообще-то.

– А мать Елены?

– Ты должен помнить. Ты имел удовольствие изучить их обеих.

Ник промычал что-то невнятное и, наконец, сделал хитрый ход – провел атаку с разменом королевы на ладью и слона.

– Да, не впечатлен, признаться… Мат, любезный.

Лис легким щелчком пальцев снес черного короля. Фигура со стуком упала на доску.

Заяц прищурился:

– О чем они говорили с Пропле?

– Понятия не имею.

– Что-то про статус, про боль… Она какая-нибудь ведьма? Волшебница? Почему ты выбрал именно ее, когда была Еле… То есть, когда вокруг столько женщин?

– Не думаю, что должен обсуждать с тобой свои отношения, дражайший, – посмотрел на свои когти Ник. – Если ты думаешь, что мы перестали быть врагами из-за твоей ошибки молодости…

– Твоей ошибки.

– Нет, любезнейший, твоей, твоей ошибки. Не я свел Менна с ума, не из-за меня он…

– Хорошо, хорошо, – нехотя согласился Мун.

А дождь все стучал и стучал по окнам.

***

Пока муж играл, Дита сидела у них в номере и рисовала тушью. В половине двенадцатого ее отвлек стук в дверь. Пришла Селена.

– Прости, что поздно, – пробормотала зайчиха. – Мне нужна твоя помощь в одном деле. Можно войти?

Собачка отступила на шаг, пропуская зайчиху. За спиной Дита прятала какой-то блокнот в кожаной обложке, который поспешно сунула в тумбочку.

– Я тебя не разбудила?

– Нет, я не спала. С чем тебе помочь?

Селена облизнула губы:

– В общем…

Тут она заметила на столе незаконченный пейзаж – густой туман, из которого проявлялись очертания стройного черного бамбука.

– Какая прелесть! Ты умеешь так красиво рисовать? Ты художница?

Дита расцвела.

– Нет, что ты… Так, рисую для себя.

– Я тебя отвлекла, да?

Собачка снова взялась за кисть.

– Нет, ничуть. Так с чем тебе помочь?

Тонкая кисть пересекала белую бумагу изящными линиями и точными штрихами, выхватывая из пустоты горы, растения и нечеткие силуэты зверей.

– О чем вы говорили с Пропле? – спросила Селена. Дита подняла на нее недоуменный взгляд:

– В смысле? Он рассказывал о своей коллекции. Ну, о том, как он стал Собирателем Вещиц, как нашел своей первый проклятый бриллиант у старого креольца, как ему потом дали выбор – умереть или продолжить копить. О всяких смешных случаях рассказал. Мне тоже было, чем поделиться.

– То есть ты связана с магией? – допытывалась зайчиха. – У тебя у самой дар или проклятье?

Дита рассмеялась.

– Так тебя старик Шинджи подослал? Так бы и сказала.

Селена нахмурилась.

– Тебе Ник сказал его настоящее имя?

– Нет. Я просто знаю. Я много чего знаю.

Зайчиха смутилась. Собачка молча продолжила рисунок, изредка окуная тонкую кисть в баночку с тушью.

– Вот ты сказала: я хорошо рисую. А я лишь вижу и знаю больше других. Каждый пустой лист – это либо туман, либо снежное поле во время метели. И задача художника – показать, что скрывает эта белая фата. А для этого надо увидеть скрытые фигуры и обвести.

Селена молчала. Дита испытующе посмотрела на нее:

– Ты не только из-за поручения отца пришла, Сел. Говори, я обещаю, даже Нику не скажу.

Зайчиха опустила глаза.

– Да так. Знаешь, Аремезд сказал, ты, скорее всего, умеешь читать мысли, раз так обаяла кенгуру и я… Я почему-то подумала, что ты могла бы прочитать мысли моего отца. Я должна узнать кое-что.

– О чем?

– О моей матери.

Дита склонила набок голову.

– А что с ней случилось?

– Я не знаю. Отец никогда не давал прямых ответов, не показывал фотографий. Я знаю, что произошло с матерью Елены, но не с моей. Я просто хочу правды. Почему отец не дал ей бессмертие, как ее звали, в конце концов! Я ничего не пожалею. Я заплачу хоть деньгами, хоть собственной кровью. Все, что попросишь.

Дита облизнула губы.

– Хорошо. Дай мне времени до утра, я отвечу на все твои вопросы. Но пообещай, что примешь любую правду. Даже неприглядную. Даже безумную.

– Я обещаю.

– Хорошо. Я не возьму с тебя ни денег, ничего, – подумав, сказала собачка. – Только отдай мне что-нибудь о себе на память. Что угодно – серьгу, браслет, хоть носовой платок. Что не жалко.

– Зачем тебе?

– Просто так. Это называется отдарок. Есть вещи, которые нельзя делать бесплатно, иначе проситель потеряет больше, чем заслуживает.

Селена, не колеблясь, сняла с запястья серебряный браслет с большим лунным камнем.

– Вот. Подойдет? Это мне отец подарил на совершеннолетие.

– Тебе точно не жалко?

– Аремезд говорит, когда платишь за нечто ценное, расплачиваться тоже надо ценным. А он маг и в прошлом правитель. Ему виднее.

Собачка провела пальцами по выгравированным на браслете японским иероглифам: «Луна», «Заяц», «Вечность».

– Ты давно Аремезда знаешь? – спросила она.

– Давно, да. Папа с ним сотрудничал когда-то. Покупал у него рога каркаданнов – это ценные амулеты. Но когда Аре убил всех каркаданнов на своих землях, договор потерял силу.

– А что за земли?

– Ну, я знаю только со слов отца. Когда-то давно, – рассказала Селена, – он был султаном, завоевывал земли и имел красивейшую жену, прекраснее, чем богиня Серасвати. Никто толком не знал, от чего она умерла и как, но – после ее смерти каркаданн Аремезд добровольно отдал свои земли завоевателям – птицам Рурх, а сам с несколькими слугами сел на корабль и навсегда покинул территорию современной Индии.

На маленьком острове он отстроил огромный дворец белого мрамора, окруженный садами, достойными Семирамиды, и жил со слугами в этой крепости одиночества века и века напролет, забыв о любых грехах, хотя Ник утверждает, что он увез с собой большой гарем, сотню танцовщиц и ящиков тысячу вина.

– Ого. Ему этого хватит еще века на три, если особо не перебарщивать. А кем была жена Аремезда? – сменила тему собачка.

– Никто не знает.

– Никто не знает… – повторила Дита. – А Ник? Он был женат? Мне он не говорит.

– Официально – ни разу, это точно. Но женщин было много, конечно. Во все века, в разных странах – с некоторыми он даже жил, некоторые случайные. Если честно, нас всех удивило, что он женился именно на тебе. Ты же…

– Совершенно обычная, – кивнула собачка, в последний раз взмахивая кистью. – Ну… Чудеса случаются.

Рисунок был готов.

***

Когда Ник вернулся в свой номер, Дита была уже в постели, но не спала. Она крутила в лапах браслет с лунным камнем.

– Я обыграл Муна дважды, – сообщил лис, расстегивая рубашку. Переодевшись в пижаму, он проглотил белую таблетку и запил водой – для спокойного сна без сновидений. Собачка не удивилась: Ник всегда засыпал только после таблетки или двух. Когда-то он избавлялся от кошмаров, надевая маленькие ловцы снов на шею, но их надо было менять каждые два-три дня, иначе они приходили в негодность.

– Поздравляю, – равнодушно отозвалась собачка. Только тут Ник заметил, что она плачет – не всхлипывая, даже не моргая, только слезы медленно льются по ее щекам на подушку.

– Что случилось, устричка?

– Ничего.

– Тогда почему ты…

– Ты не поймешь.

Ник не стал допытываться, лишь молча лег и повернулся к ней спиной, сказав напоследок:

– Этот ушастый болван хочет, чтобы мы отправлялись в полшестого. То есть он хотел вообще в пять, но я и Морж сумели отговорить его… Поставь будильник.

3

На следующее утро дождь, продолжавшийся всю ночь, так и не прекратился.

Аремезда разбудил стук в дверь номера. Каркаданн глянул на часы – половина четвертого, – и сонно крикнул:

– Что там?

– Господин Аремезд, это Дита. Мне нужно поговорить с вами.

– О чем? – простонал каркаданн и только тут сообразил, что собачка ответила на санскрите. Сжигаемый любопытством, он накинул халат и открыл.

Дита стояла на пороге в платье из зеленого креп-жоржета с вырезом-лодочкой и невинно улыбалась.

– Можно я пройду, Аре?

– О чем вы хотите говорить? – осведомился каркаданн.

– О Меруерт.

Аремезда бросило в жар.

– Простите?

– Я не обсуждаю такое на пороге.

Каркаданн запер за ней дверь. Собачка уселась на край еще теплой постели.

– Вы считаете меня обыкновенной?

– Откуда вы знаете ее имя?!

– Вы считаете? Как думаете, Ник мог бы меня полюбить по-настоящему?

Аремезд усмехнулся:

– Полюбить! Помилуйте, он не знает, что такое любовь. Его сердце покрыто тонким слоем золота. Он ничего не чувствует.

Дита сжала кулаки.

– Совсем? Он никогда и никого не любил так, как ты любил камышовую кошку Меруерт? До дрожи в пальцах, до жара в сердце, до самой последней минуты…

– Что ты можешь знать об этом? – воскликнул каркаданн, но собачка продолжала:

– …Когда ты взмахнул камнем и ударил ее по голове, до того мгновения, как ее безупречную мордочку залила кровь, до собственного крика, который был последним, что она слышала?

– Хватит!

Аремезд повалил Диту на кровать, сжав копытами горло. Собачка только ахнула и обхватила лапами его шею так, как когда-то Меруерт. И так же, как Меруерт, прохрипела:

– Нет ничего прекрасней… чем… умереть твоей…

Ошеломленный каркаданн отпустил ее. Глаза Диты горели. Она улыбалась.

– Значит, я был прав, – заключил он. – Ты телепат.

– О, едва ли, – вздохнула собачка, опуская ресницы.

– Никто не знал ее имя, – прошептал Аремезд. – Я стер память всем, кто еще мог помнить. Никто не видел, как я ее убил! Как?! Говори, как ты узнала!

– Да, ты стер память всем, – покачала головой Дита, – кроме самой Меруерт, чей труп ты сбросил со скалы в море. И я пришла сюда, чтобы сообщить тебе всего одну вещь: ты напрасно это сделал. Она была тебе верна. Ее оклеветали.

– Откуда тебе знать?

– Я знаю.

Каркаданн уселся с ней рядом.

– Но откуда?

– Ты всегда так мечтал познать истинную сущность всего, – улыбнулась Дита. – Просто удивительно, как ты докатился до… этого всего. Сотрудничество с Шинджи, убийства… Ты мог бы стать великим магом и лучшим из алхимиков. Что с тобой стало, Аре?

– Ты все-таки колдунья, – пробормотал Аремезд. – Теперь ясно, почему Ник женился на тебе.

– Призрак зайца в маске кролика убьет нас через каких-то две недели, а вы все гадаете, почему я вышла за Ника? – скривилась Дита и встала. – Вы все стали такими жалкими, такими тупыми! Еще тупее смертных! Но хочу сказать тебе одно, Аре: последним желанием отвергнутой и оклеветанной Меруерт была месть. Она подумала: «Если море не похоронит его, то он лишится магии» И сегодня ее годовщина.

Она вскочила и ушла, хлопнув дверью.

***

Селена зашла к Дите в пять. Собачка сидела посреди груды чемоданов в гордом одиночестве за французской книжкой: Ник нанимал машину, не желая мучить свое новое авто, коих у него был не меньше семидесяти, по наблюдениям жены.

– Вот и ты. Садись, – пригласила зайчиху Дита, похлопав по дивану рядом с собой.

– Ты выяснила? – спросила Селена, сцепив пальцы. – Ты ни разу не оставалась с папой наедине.

– Мне это и не нужно. Но, – Дита облизнула губы, – ты обещала, что примешь любую правду.

– Да, конечно.

– Хорошо. Тогда слушай. Твоя мама была очень красивой белой зайчихой по имени Меган. Меган Эар.

– Меган Эар, – повторила Селена, вся трепеща.

– Она родилась в год Кролика, совсем как ты… В пригороде Лондона, в сельской местности. Мать умерла в родах, отец погиб, когда Мег было шесть. Ею занялись родственники. В восемнадцать Меган устроилась гувернанткой.

Она познакомилась с твоим отцом, когда он нанес визит семье, где она работала. С белым зайцем Бон Шинджи, который представился ей мистером Элвисом Муном. Тогда ей было двадцать.

Он сделал ей предложение, как в романе, через пару недель. Мег бросила работу, бросила все, и последовала за Муном. Он, как ты понимаешь, много путешествовал, таскал ее с собой повсюду… Она восхищалась им – его красотой, умом, знанием языков. В двадцать четыре Мег сообщила, что ждет зайчонка.

Элвис отнесся к новости спокойно, но как раз тогда в Италию, где они жили, приехала Елена. Она возмутилась присутствию около отца какой-то незнакомки и закатила скандал:

– Ты бросил мою мать в глуши, не дал ей ни бессмертия, ни надежды, а какую-то жалкую официантку пригрел за моей спиной?!

«Бессмертие» – вот слово, поразившее Мег больше всего. В тот день Елена поведала ей, что Шинджи – низложенный Лунный Заяц, у которого остался запас зелья бессмертия, которое он пьет сам, которое дает Елене, но которым не захотел делиться с единственной своей законной женой.

Меган пришла в ужас и хотела бежать, но Шинджи запер ее и не выпускал из дома, пока не родилась ты. А потом он выставил зайчиху за порог. Ему не нужна была жена. Ему хотелось только ребенка, чтобы было кому оставить секрет зелья. Он боялся выдать его своенравной Елене.

Мег работала несколько лет прислугой, пока не собрала денег на билет в Англию, где с огромным трудом нашла место гувернантки. Просто дежавю… К тому времени Шинджи был неизвестно где с ее дочерью.

Но однажды, пару лет спустя, она случайно увидела в окно своего возлюбленного с девятилетним зайчонком, дочкой, и гувернанткой девочки, старенькой крысой. Они гуляли по Лондону. Мег поспешно оделась и выбежала на улицу, боясь подойти слишком близко. Ты не заметила ее. Но Шинджи заметил.

Ее труп бросили на помойке недалеко от дома, где она снимала комнату. У нее было два последних желания: увидеть свою дочь еще раз и отомстить лживому зайцу.

Селена сидела молча, глотая слезы. Дита взяла ее лапки в свои:

– И первое ее желание уже сбылось, Сел.

Зайчиха поморгала:

– Она здесь, да? Ты вызвала ее дух?

Собачка отдернула лапки:

– Нет. Нет, Селена, ее духа здесь нет. Но она прямо здесь.

– Во мне?

– Нет. Во мне.

– Что?

Дита облизнула губы:

– Селена, я понимаю, что в это трудно пове…

Кто-то забарабанил по двери. Дита крикнула:

– Да, кто там? Открыто.

На пороге возник каркаданн в рваном синем халате.

Зайчиха вскрикнула. Собачка раздраженно оскалилась:

– Выглядишь великолепно. Это костюм к Хэллоуину? Если да, то ты малость поторопился: июль месяц на дворе.

– Что случилось? – спросила зайчиха.

– Полаялись немного с Муном, – прошептал конь. – Он, видите ли, хотел, чтоб я ускорил нас. Как будто я двигатель, а не маг, ей-богу… Работники гостиницы и звери из аренды рекомендуют воздержаться от поездки, но этого зайца попробуй убеди!..

Улыбка сползла с мордочки собачки:

– Мун что, совсем спятил?!

Тут к ним заглянул Морж:

– Говорят, выходить немедленно, а то Мун поедет один. На Никовой тачке. Лис бесится.

Дита подскочила к тумбочке, достала блокнот в кожаной обложке, надела поверх зеленого платья коричневое пальто и спрятала блокнот во внутренний карман. Потом прихватила средних размеров сумочку на ремешке, зонт и объявила:

– Ну, я готова.

Дамы вышли вслед за каркаданном. Морж забрал чемоданы Плотов.

Но на середине лестницы на первый этаж Селена вдруг остановилась:

– Боже мой, я же забыла серьгу в номере! Дита, ты не вернешься со мной? У меня заедает замок, только у папы выходит открыть, а отвлекать его сейчас…

– Да, конечно.

Они дошли до двери Селениного номера, и зайчиха зашипела:

– Что ты имела в виду?

– Ты мой единственный ребенок за двенадцать жизней, Селена. За пятьсот с лишком лет.

В карих глазах собачки блеснули слезы.

– Я ничего не понимаю, – призналась зайчиха. – Это что, те буддийские легенды про перерождение души?

– Да. Да, почти. Я перерождалась в телах разных животных несколько веков. Я была женой Аремезда, была возлюбленной твоего отца… Много кем была. Японский, например, был моим родным языком, когда я была енотом… Но главное – я первая любовь Ника. Слушай, я понимаю, насколько бредово это звучит, но…

– Ник не способен любить, – возразила Селена.

– Был способен. Это из-за меня он стал тем, чем стал. Если б я когда-то его не отвергла, он бы не попал в психушку и не увидел бы ту сцену на мосту. И он бы не был под проклятьем, понимаешь? Я должна исправить это. Я знаю, что могу.

– Баннимен преследовал нас всю жизнь. А скоро столетняя годовщина, он убьет нас, или усыпит, или что-то еще.

– Я занималась мертвецами, это была моя работа, ясно? Неупокойники, призраки… К тому же, я…

– Если ты это умеешь, то останови ушастого монстра! – воскликнула Селена. Дита оскалилась.

– Я сделаю все возможное, но потом отомщу Шинджи и Аремезду. Он меня убил и выбросил в море. То есть он думал, что убил меня. Но я еще дышала. Я боролась до последнего, я всегда борюсь до последнего… Мне удалось доплыть до скалы в моде. Во время отливов она была видна, и там можно было стоять, но прилив затапливал ее полностью. Я разорвала юбку, перевязала рану и лежала там до самого прилива. Я думаю, если б не прилив, я бы выжила.

Селена прижала лапки к губам.

– Я говорила с Аре вчера, – призналась Дита. – Я думала, что увижу в его глазах хоть проблеск раскаяния, но… Боюсь, они неисправимы. Они все. Аремезд, твой отец…

– Ты их убьешь?

Собачка зажмурилась.

– Да. Прости меня, но да. Я обещаю, что с тобой ничего не случится. Я позабочусь о тебе, о твоих будущих детях. Я клянусь тебе, Селена, ты проживешь счастливую вечную жизнь, только без Шинджи. Моя месть свята. Я слишком часто умирала неотмщенной.

– Он мой отец! – помотала головой Селена. – Если убьешь его – убивай и меня!

– Он отнял тебя у меня!

– Но я люблю его! Откуда мне знать, вдруг ты все врешь? Может, тебе отца вообще заказали? У него полно врагов!

Дита замерла на мгновение, потом развернулась на каблуках и пошла к лестнице. Селена, помедлив, догнала ее. Они спустились молча.

Ни на ресепшн, ни на улице не было и следа их спутников, равно как и машины. Собачка раскрыла зонт и оглядела залитую дождем улицу.

– Вы ищете того красивого лиса? – по-французски спросила их белая пуделиха в белом пальто, чересчур теплом для лета, и черных очках, неуместных в дождь.

– Я его жена, – хмыкнула Дита.

Пуделиха ухмыльнулась:

– Месье лис со своими друзьями уехали. За рулем черного ретро автомобиля был морж. Они заказывали еще машину отдельно для багажа, но там долго укладывали чемоданы, произошла небольшая ссора… С ними были еще конь в чалме и старый заяц… Видимо, ваш муж, мадам?

Селена оскорбленно тряхнула ушами:

– Отец, вообще-то.

– Ну, видимо, мальчики решили устроить день непослушания, – рассмеялась пуделиха и добавила по-английски с сильным акцентом: – Простите, я тороплюсь. Мой багаж уже погрузили в машину.

– Куда едете? – поинтересовалась Дита.

– В Париж, мадам.

– Не возьмете к себе двух пассажирок? Мы заплатим. Просто мы очень спешим, и если ехать на вокзал, то это займет…

– Увы, не могу. Может, ваши спутники еще вернутся за вами.

– Они даже не знают точного адреса нашего… друга, к которому мы едем, – усмехнулась хохлатая собачка. – Будет занятно, если они вернутся, а нас уже нет, не находите? По-моему, они заслужили… Поймите меня, как собака собаку.

Пуделиха сняла очки.

– Вы очень интересная, мадам. Вы не местная?

– Я родилась во Франции, но почти здесь не жила.

– О, понимаю. А ваша подруга?

– Не местная, но язык знает.

Пуделиха протянула лапу.

– Тереза Диссолю.

Дита протянула свою, в черной перчатке.

– Дита Плот. А это Селена Мун. Сел, нас любезно подвезут.

Зайчиха помрачнела, но села в машину. Когда они отъехали, пуделиха, крутя руль лапами с маникюром, спросила:

– Дита, в какую часть города вы едете? Может, я подскажу дорогу.

– В пятый округ.

– А, Латинский квартал! Там много студентов. Ваш друг, наверно, студент?

– Нет, наоборот. Одинокий старик. Мы едем его навестить.

– Как это трогательно.

– А вы?

– О, я возвращаюсь домой. Я снимаю квартиру в районе Биржи… Продала на днях дом покойной матери в Марселе, теперь буду искать жилье. Кстати, Дита, а вы не в Марселе родились? У вас явный южно-французский акцент.

– Почти. В Арле.

– О! Арль! Чудный городишко. Любимый уголок Ван Кота… Сто лет там не была.

– Не поверите, но я еще дольше.

В такой милой беседе и продолжалась поездка. Селена не участвовала в разговоре. Она мечтала оказаться подальше, но отец, уехав, вынудил ее терпеть компанию сумасшедшей жены Плотника.

Дита же, убирая в карман перчатки, не нащупала там блокнот. Сердце ее замерло от ужаса: видимо, он выпал. Но где, где? Однако ни один мускул не дрогнул на ее точеной мордочке.

Глава 2

Собачка с секретами

1

– То есть как это ты не можешь сократить дорогу?! – взревел Мун. – Всю жизнь колдовал, а тут не можешь ни ускорить нас, ни портал сварганить! Ты, Аремезд, просто…

И посыпался поток ругательств на смеси английского, японского и итальянского.

– А итальянский-то ты откуда знаешь? – недоумевал Ник, оборачиваясь на них с переднего сиденья.

– Уж точно не от тебя.

– Конечно, нет. Я никогда не ругаюсь по-итальянски. Только по-французски. Французские ругательства красивы уже своим звучанием, тем более, когда едешь в Париж.

– Вам так сложно помолчать? – кипел меж тем Аремезд. – Вся моя магия будто испарилась, ясно вам? Это сработало проклятье Меруерт! Это ее месть, месть моей жены! Еще утром все было нормально, а после того, как один заяц порвал мой халат…

– За что ей мстить, за то, что она сбежала от тебя? Сама, насколько я помню, – хмыкнул заяц. У Ника отвисла челюсть:

– А я думал, твой рог бутафорский.

Аремезд кинул в него барсеткой – всем, что у него было при себе, но лис поймал ее на лету и забрал себе. Внутри обнаружился кошелек.

– Не ссорьтесь, – обстоятельно посоветовал Морж, медленно поворачивая руль. – Лучше скажите, куды поворачивать-то?

– Налево, любезный.

– Расслабьтесь, не ссорьтесь, покурите, съешьте чего-нибудь…

– У нас нет зажигалок, – раздраженно сообщил Мун.

– Ну, сейчас чиркнем спичечкой…

– У нас нет спичек, милейший, – развел лапами Ник. – И даже сигарет нет. В спешке забыли в чемоданах. А машина с багажом, кажется, поехала длинной дорогой.

Морда Моржа непроизвольно вытянулась.

– Тогда что вы, балбесы, брали? Ни спичек, ни сигар, ни даже еды не взяли. Я вас не понимаю, ребята! Кстати, а как мы найдем этого Перле без точного адреса? – уточнил Морж.

– Во всем Париже есть лишь один Перле, скупающий проклятые штучки, – усмехнулся Ник.

Лис сжимал в лапах книгу в кожаной обложке. Заяц поинтересовался, что это. Ник пожал плечами:

– Я вернулся в номер за Дитой и нашел это на полу. Видимо, она хотела ее взять, но не успела. Или уронила. А теперь мы еще и оставили наших милых дам одних по милости… ну, не будем пальцем…

– С ними ничего не случится, – шипел Мун. – Они были бы обузой, особенно твоя женушка. Мне не понравилось, как она говорила с Пропле. К тому же, им с Селиной не стоит знать всех тонкостей ситуации с Баннименом… Ты ведь тоже Дите не доверяешь, я прав? Она для тебя – лишь инструмент.

– Все же надо позвонить им из ближайшей гостиницы, дражайший. Хотя бы ради приличия.

Ник откинулся на сиденье и бережно раскрыл книгу.

Это оказался нелинованный блокнот. К внутренней стороне обложки был приклеен большой конверт, куда вложили тонкую красную тетрадь, «Дневник Лю Даи-Тай» на китайском. Блокнот был наполнен рисунками карандашом и тушью с подписями на французском.

На первой странице был портрет коня в маске змеиной кожи и написано: «Это Эйгуо. Мы с ним работали какое-то время… Коллеги по несчастью, можно сказать. Рубились по ночам в карты, все такое… Он слегка не в себе, поэтому именно к нему я обратилась, когда кошмары, наполненные бессвязными воспоминаниями о веках и странах, что я не могла видеть, стали особенно сильными. Его методы жесткие, но действенные. Он пробивал меня несколько раз электрошоком. А мопс Яозу, умеющий читать воспоминания, окуривал воздух вокруг меня благовониями и проводил сеансы гипноза. Не знаю, чьи методы лучше, но – помогло»

Стоило лису увидеть второй рисунок, и сердце замерло у него в груди.

Это был портрет молодой лисицы, обыкновенной на любого другого зверя, но только не для Ника: эту мордочку, эти глаза он сам нарисовал когда-то на своем сердце.

Подпись гласила: «Катлин. Цыганка. Моя самая первая ипостась. Родилась на юге Франции. Названа в честь матери, которая вскоре бросила дочь и мужа, сбежав с цыганом из другого табора. Катлин так и не смогла простить мать, поэтому мечтала о более-менее стабильной жизни. Когда юнец Николя, красивый и несерьезный, как его отец, пообещал на ней жениться… Нет, она его ждала. Она очень верила, но с каждым годом, с каждым днем эта вера таяла. Но когда Николя вернулся в ее жизнь, богатый и прекрасный, она соврала, что уже замужем. Она спасовала, она боялась испортить лису жизнь. Если он богат, зачем ему какая-то цыганка?.. Катлин прожила довольно долгую жизнь и покинула сей бренный мир, вернее, сие несовершенное тело, почти в шестьдесят. Весь табор считал ее сумасшедшей, помешавшейся от несчастной любви. И только мы знаем правду, Николя, ты и я: когда в нашем сердце угасает любовь, мы засыпаем. И лишь новый свет любви способен нас разбудить»

Лис несколько раз перечитывал эти строчки, раз за разом, и в его собственной голове вспыхивали воспоминания, одно ярче другого. Катлин, которую он веками жаждал забыть, пришла к нему снова ниоткуда, такая же легкая и прекрасная, как была.

***

Конец 15 века, Франция

Рыжий лис с желтыми глазами сорвал белый, будто фарфоровый ландыш, на лепестках которого еще блестели жемчужинки росы. Было ясное утро; солнце – большая золотая птица, – еще не успела взлететь совсем высоко, чтобы осушить на траве и цветах ночные слезы луны.

– Николя! – послышалось из-за деревьев, оттуда, где примостились цепочки кибиток и доносился запах костров. – Николя, где ты?

Голос был звонкий и принадлежал юной худенькой лисичке в синем платье.

– Я здесь, Катлин!

– Где?

– Здесь, Катлин, здесь! – отозвался лис, пряча ландыш за спину.

– А я уж думала, куда ты запропастился, – делано сердито сказала подошедшая лисичка, сминая весеннюю траву босыми лапками.

– Искал тебе подарок! – серьезно ответил Николя.

– Подарок? В лесу?

– Да. Смотри!

Лис протянул Катлин драгоценную находку.

– Первый ландыш в этом году, такой же нежный и красивый, как ты!

– Ну ты скажешь! – смутилась лисичка и приколола цветок к корсажу. – Я – просто цыганка, а это – просто цветок.

– Нет, не просто. Это – моя к тебе любовь. Помяни мое слово, когда-нибудь именно ландыш станет символом счастья!

– Ай, еще один предсказатель на наши головы!

– И нечего смеяться!

– Ах, нечего? Тогда погадай мне! Ну, давай!

Катлин протянула переднюю лапку. Лис погладил ее ладонь пальцами и начал тем же тоном, каким говорили в таборе все лисицы, умеющие гадать:

– Ну-ка посмотрим… Линия жизни широкая, как река – это значит, ты сильная. К тому же, она двойная – это сулит успех и богатство. Ой, ты посмотри! Ай-ай-ай, с ума сойти…

Николя поцокал языком, и Катлин насторожилась.

– Что?

– Твоя лапа уже в моей лапе, а я даже не просил – значит, ты, хочешь или нет, будешь моя.

– Дурак! – вскрикнула лисичка и отняла лапу.

– Сегодня я пойду к твоему отцу, – серьезно сообщил Николя.

– Ты итак ему с детства глаза вечно мозолишь – там твой золотой хвост мелькнет, тут, здесь Ник напроказничал, там набедокурил.

– Это давно было. А нынче я жених, ты невеста, и мы поженимся с тобой по цыганскому обычаю. Буду я богатый, и куплю тебе все, чего не попросишь: и жемчужные бусы, и коралловые серьги, и вообще все. Будут у нас лисята – мальчик и девочка, а лучше мальчик и две девочки, чтобы в семье было три красавицы вместо двух, и умрем мы в один день… Нет, мы никогда не умрем. Я даже на тот свет тебя не пущу, так ты мне по нраву.

– Какой прыткий! – фыркнула Катлин. – Так-таки лисята?

– Да.

– Так-таки не умрем?

– Да!

– Никто не обманет Смерть, дурачина.

– А я обману, клянусь, что обману, если ты поклянешься тогда быть моей.

– Размечтался! Сначала ты обмани, а там поглядим.

– Нет, поклянись!

– Ай, дурак! Ну, клянусь, клянусь, отстань…

– И клянешься, что не выйдешь за другого, не дождавшись меня?

– Клянусь, сумасброд!

И, не дожидаясь ответа, лисичка убежала. Николя ухмыльнулся ей вслед.

***

Через несколько лет

– Покажите еще сережки. Нет-нет, вон те, изумрудные. Вы бы купили такие своей жене?

Бобр-ювелир подал покупателю серьги и почесал в затылке.

– Она у меня не больно серьги носит, ежели только бусы, и то недорогие. Потерять боится. Она у меня, понимаете, из простых…

– Понимаю. Сердцу не прикажешь.

– Есть такое. Она и платьями особо не щеголяет. Только вот кулон с иконой и колечко носит обручальное…

Зеленые глаза лиса лет тридцати, облаченного в так называемое «бургундское» платье, состоящее из нескольких слоев дорогой ткани, загорелись.

– А какие у вас есть кольца? Перстни? – жадно спросил лис. – Что угодно. Я ищу нечто особенное для особенной девушки. Денег не пожалею.

Бобр и сам видел, что клиент зашел не просто языком трепать: одна темно-синяя куртка котарди с рукавами-буфами чего стоит, а про роскошную шляпу с пером и говорить нечего!

– Господину нужно порадовать супругу или сделать предложение? – лукаво уточнил бобер, сразу заметив, что обручального кольца у покупателя нет. – Есть рубины, изумруды. С гравировкой в виде сердца и надписями. Например, «Я не могу жить и не могу выжить без тебя». А еще – модные нынче кольца из желтого золота. Вот, взгляните, прошу вас… – услужливо предложил ювелир. – Изволите видеть, они искусно сделаны…

– Это потрясающе.

– Правда, они очень дорогие.

– Я же сказал, цена не играет роли. Но это изумительная идея – показать, что супруги одно целое. Жаль, мой дед родился и умер раньше этих новшеств.

– Уверен, дед господина оценил бы эти милые вещицы.

Меж бровей лиса пролегла горькая складка.

– Он подарил бабушке в честь их помолвки жемчужную нить…

– О, жемчуг нынче в моде! – подхватил бобр и крикнул в боковую дверь: – Пнина, милая моя, какие там придумали правила для дам? Не больше одного жемчужного колечка на одной лапе или на двух?

Его жена, немолодая, но свеженькая толстенькая бобриха в опрятном фартуке, высунулась из-за двери и строго отрезала:

– Откуда мне знать, ты ведь ювелир.

– Вас зовут Пнина? – спросил лис. – «Жемчужина», да?

– Да, – зарделась бобриха и уточнила: – А вы ищете подарок?

– Для невесты.

– О, никто не подскажет вам лучше, чем женщина! – заявила Пнина и по-хозяйски посоветовала: – Возьмите вон то колечко с жемчужинкой, оно очень мило будет смотреться на лисьей лапке, просто и со вкусом. И какую-нибудь брошку. Но главное – не забудьте про свою любовь к этой счастливице и про самые нежные слова.

– Благодарю вас, – улыбнулся лис и купил и кольца, рекомендованные бобром, и кольцо, указанное бобрихой, и – на свой вкус, – золотую с эмалью брошь в виде аиста.

Путь лиса лежал за город, в степи. Туда пару дней назад прибыл цыганский табор, и карты подсказали, что это те самые кибитки, в которых он вырос.

Как все изменилось за эти годы! Он обрел Бессмертие, обманув Смерть: целых сто лет ему ничто не страшно. Меньше, чем за год, лис сколотил приличное состояние на картежных вечерах и теперь, когда ее величество Фортуна пригнала кибитки родного табора к окраине Арля, лис не мог не пойти туда.

Потому что его любовь осталась неизменной.

Узнает ли его Катлин? Жив ли ее отец? Теперь-то он точно отдаст за Николя дочь, ведь тот небеден и не будет держать ее в клетке, как птицу, потому что сам намерен путешествовать.

С этими мыслями лис дошел через бурелом до костров, вокруг которых резвились босоногие дети, и притаился за деревом невдалеке. У кибиток, на жухлой августовской траве сидели старики – лис узнал старушку-чернобурку, умеющую гадать, и отца одного задиры, очень Николя не любившего.

Он заметил и других знакомых, постаревших или повзрослевших. Были и новые мордочки – все больше малыши.

Лис вдруг остро почувствовал, что жизнь здесь идет своим чередом, а ему в ней места нет. Что он сделает? Придет к ним в своем нелепо щегольском наряде? Задарит Катлин драгоценностями? А если она и вовсе умерла?

Наконец, он разглядел знакомую острую рыжую мордочку, миндалевидные ореховые глаза и ушки, в которые звенели все те же серьги.

Ах, Катлин! Все так же хороша, только совершенно по-иному, не как девочка, а как взрослая лисица. Семнадцать лет только прибавили ей красоты и грации, которых не могли испортить ни залатанные юбки, ни старая блуза, ни стеганое одеяло, которое она теперь драпировала поверх одежды не как подросток, а как взрослая женщина. У нее были проколоты оба уха, и в них поблескивали серебряные сережки, а голову покрывало подобие вуали глубокого зеленого цвета. А задние лапки, стройные ножки были так же босы…

На счастье, к дереву приблизился лисенок лет пяти. Лис схватил его за шкирку и прижал палец к губам:

– Не бойся меня. Вот тебе монетка. Позови мне Катлин.

Малыш подозрительно сощурился:

– А откуда вы ее знаете?

– Во сне видел.

– Правда?

– А то! Ну, позовешь?

Лисенок попробовал монетку на зуб и кивнул:

– Ладно, ждите.

Лис видел, как малыш подбежал к Катлин и зашептал ей что-то на ухо, показывая в ту сторону, где прятался Николя. Лисица немедленно направилась к нему.

Николя поспешно стряхнул с пышного хвоста сухую веточку и расправил смявшиеся рукава.

– Здравствуйте, – тихо поздоровалась Катлин, зайдя за дерево и настороженно уточнила: – Мы знакомы с вами, месье?

– Неужели не признала? – грустно улыбнулся лис. Лисица покачала головой, и он развел лапами: – Хотел принести тебе ландыш, да вот беда – ни одного не нашел. Видно, не сезон.

Глаза Катлин стали круглыми, как золотые монеты.

– Николя?

– А кто же еще?

– Почему твои глаза зеленые?

– И это все, о чем ты меня спросишь после стольких лет?

– Какой ты стал…

– Какой?

Лисица сделала неопределенный жест и смущенно потупилась:

– От вздорного мальчишки и следа нет.

– О да! Я теперь взрослый мужчина, Катлин, с деньгами и головой на плечах. Представляешь, я только позавчера вернулся в Арль из самого Парижа!

– Из Парижа?

– Да! О, ты сама скоро увидишь. Весь Париж – и Нельскую башню, и Лувр, и кладбище невинно убиенных – ты не смотри, что так жутко звучит, там все гуляют. А как велик остров Ситэ! Как живописен Монмартр! Сначала ты увидишь Париж, а потом, потом и всю Францию, и весь мир! Он большой, он необъятный, и он весь, весь будет у твоих лап!

– Я? У моих? О чем ты?.. Уж не пьян ли ты?

– Где твой отец? – вместо ответа перешел к делу лис.

– Умер десять лет назад, – вздохнула Катлин.

– Мне очень жаль. Но оно и к лучшему.

– Почему это?

– Я могу ни у кого не спрашивать, только у тебя.

– О чем?

Лис достал из кармана колечко с жемчугом и надел на безымянный палец ее правой лапки:

– Станешь ли ты моей невестой, чистой и нежной, как ландыш… – он достал одно из колец желтого золота и надел на безымянный ее левой: – И женой, чудесной, как…

Катлин поспешно отдернула обе лапы и стянула кольца:

– Да ты с ума сошел…

– Не волнуйся, для меня это не траты, – настаивал лис. – Ты… Ты моя жемчужинка, моя единственная любовь. Я Смерть обманул, слышишь? На целых сто лет! Целый век меня не убьет ни одна болезнь, ни одно оружие!..

– Что? Что ты говоришь?

– Мы поженимся, – продолжал вдохновенно лис. – И я всегда смогу нас обеспечить. Как я обещал. Лисята, помнишь? Мальчик и две…

– Помню, – сконфуженно подтвердила Катлин. – Но прошло семнадцать лет…

– У любви нет возраста.

– Да, только… Я ведь уже замужем.

Улыбка сошла с губ Николя. Он негромко спросил:

– Как? Ты же клялась…

– Помню, клялась… Да ведь мы детьми были, Николя, – протянула Катлин. – Тебя прогнали, а мне не хотелось в старых девах засиживаться.

– И… за кого ты…

– За пса Жеана.

– Так он двух слов связать не умеет!

– Да… Но он в общем неплох…

Боль причиняли лису не только признания возлюбленной, но и ее тон: она оправдывалась, но не из чувства вины, а из страха. Конечно, ведь сейчас он богат, захочет – убьет и ее, и Жеана, и сойдет ему все с лап. От этого было невыносимо горько.

– На, бери назад кольца, – бормотала Катлин, засовывая подарки в окаменевшие лапы Николя. – Найдешь лису по себе, отдашь ей… А мне, прости, пора бежать… Я…

– Ты клялась, – прошептал лис. – Ты дала слово. Ты должна была меня дождаться. Я бы ничего для тебя не жалел, мы бы жили лучше короля. Я бы положил к твоим лапам весь мир.

– Мне пора бежать, – повторила лисица и метнулась прочь – только рыжий хвост с белым кончиком мелькнул среди ветвей.

Николя посмотрел на кольца у себя на лапе – одно с жемчужинкой, одно с крошечной лапой, а брошку он даже вручить не успел, – и по щекам его текли слезы.

Последние, последние слезы в его вечной жизни.

– Пес… Ненавижу собак… – тупо пробормотал он.

Для чего теперь ему коптить небо? Надо было пойти с самого начала со Смертью в ад, ведь даже там нет таких мук, как здесь, на земле, где Катлин принадлежит другому.

Прижавшись к теплому шершавому стволу, лис тихо неестественно рассмеялся. Жемчужинка. Его жемчужинка… Она же поклялась! Клятва – не пустой звук.

И, убрав кольца обратно в карман, Николя побежал через лес.

Не от страха. Не от Катлин. А от себя.

2

Август 2003, Франция

Ник сделал над собой титаническое усилие, чтобы не выдать эмоций. Он перевернул страницу и увидел портрет косули в зеленом платье с узким корсажем, пышными рукавами-фонариками и завышенной талией. Ага, явно Италия шестнадцатого века. Подпись гласила:

«Перлита. Родилась в год смерти Катлин во Флоренции в небедной семье. Получила неплохое по тем временам образование, вышивала, немножко пела… Жила очень долго. Кончила век в монастыре. А, в сущности, такую скучную жизнь врагу не пожелаешь. Вспомнить-то нечего… Ведь Ника она никогда не встречала. А какой смысл жить без этого ненормального?»

Дальше была красивая зебра.

«Лулу, Танзания. Влюбилась в португальца, чуть не попала к работорговцу и утопилась в кровавом озере Натрон в восемнадцать лет. Одна из самых красивых моих смертей. Я не преувеличиваю»

Теперь Ник увидел портрет камышовой кошки с босыми задними лапами, одетой не то в плащ с капюшоном, не то в несколько платков, под которыми темнело старое пыльное платье.

«Меруерт. Появилась на свет в Индии времен раздробленности. Она была пери. Девой невиданной красоты с даром оборотничества – она могла обратиться в одно мгновение огнем, ветром, песком. Когда она говорила, с ее уст сыпались жемчужины. Она умела летать и колдовать. Когда кто-то ей нравился, она дарила его своей любовью и богатством. Когда не нравился – награждала бешенством и злыми видениями. Ее подарили султану Аремезду, каркаданну, но меж ними вспыхнула любовь, мне кажется, настоящая… Не знаю. Он был ревнив. Он убил ее, когда ей было тридцать два. То есть меня. Но я отомщу…»

Новый разворот был посвящен мышке в платье времен Возрождения и белом чепце.

«Мышь Маргарет. Из семьи колонистов, жила в Новой Англии. Была очень набожна, скромна. Замуж выдали родители, прожила немыслимо долго – почти девяносто пять лет, ее за это даже называли ведьмой. Детей не было – еще бы, муж-то кролик»

Далее следовал портрет енотихи в кимоно.

«Тамаки. Япония, север Ивате, эпоха Эдо. Дочь собирательницы жемчуга. Работала в увеселительных кварталах. Тоже жила на удивление долго»

Лис перешел к следующему портрету – белки в простом бордовом платье с белым воротничком, с пышными рукавами.

«Гретхен Браун. Родилась в Кёльне. У Гретхен были две старшие сестры, целая армия племянников и все шансы на хорошее местечко в жизни. Но она рано осталась вдовой и, получив порядочное состояние от покойника-мужа, предпочла остаться независимой. Относительно независимой… Имела доходный дом. Скончалась от чахотки в преклонном возрасте»

Изображение белой голубоглазой зайчихи в роскошном розовом платье времен Викторианской Англии.

«Ее звали Меган. Она в совершенстве знала французский и мечтала о деньгах и любви. Но в жизни все сложнее, чем в романах.

У нее была дочка. Я не могу про это писать, больно думать об этом… Шинджи, я убью тебя за то, что ты отнял у меня девочку. До сего момента я даже не знаю ее имени».

Ник посмотрел в зеркало заднего виденья на скучающего зайца. Так та англичанка – это Катлин, то есть Дита. И Селена – ее дочь! Подумать только…

Затем он увидел портрет рыжей лисички в сером платье по моде начала двадцатого века. Он весьма смутно помнил эту мордочку, но что-то знакомое в ней было.

«Перл. Америка. Мать ее была падшей женщиной, а об отце никто ничего не знал. Но поговаривали, что лис, не друживший с законом. Прислуживала в кабачке и в кабачке же пела – у нее был дивный голос. Она… Она очень хотела другой жизни. Мечтала выбраться из грязи, купить ферму и стать женой и матерью. Но умерла в тысяча девятьсот тринадцатом. И все-таки она счастливее всех, кого ты видела до этого. Все предыдущие, не считая Катлин, Риты и Мингжу, не знали Ника. А Перл умерла его невестой»

Невестой! Воспоминание вспыхнуло в мозгу Ника, как искра.

***

1913, маленький городок в штате Вашингтон, Америка

Перл, юная рыженькая лисичка, пригладила подол серого платьица, накинула пальтишко и бросила быстрый взгляд в зеркало. Она так торопилась, так волновалась, что едва не забыла обуть новенькие туфли на каблучке, с маленькими пряжками – прежде она осмеливалась надеть их лишь в церковь по воскресеньям.

Перл не сомневалась, что нынче вечером ее возлюбленный сделает ей предложение.

Рыжий лис Николас ждал ее в назначенном месте с букетиком трогательных синих цветов. Какой он нарядный, какой милый! Как он с ней обходителен! Перл слыхала, что он какой-то миллионер, который у них лишь проездом. Но какая разница? Он такой добрый, милый, красивый, что деньги не играют значения!..

Подруги ей невероятно завидовали – из всех собак, кошек, зайчих и крольчих он выбрал именно ее, скромную Перл, у которой и всего-то богатства, что дивный голос!

Но именно этот голос свел их вместе недели три назад, в кабаке.

В тот день Николас прибыл в городишко на юге Америки вместе с несколькими друзьями. Холеный и дорого одетый, откинулся на спинку скрипучего стула в кабаке и закурил массивную глиняную трубку. Вторая его лапа лежала на талии миловидной колли в муслиновом платье.

Был канун Рождества, что Ник, разумеется, не мог позволить себе не отметить за кружкой чего-нибудь крепкого и за одним столом с друзьями-приятелями. На столе стояли бутылки самых разных вин, закуски и устрицы с зеленью и сыром – любимое блюдо лиса.

Тысяча девятьсот тринадцатый год был поистине непростым для всех, но кому-то эти трудности принесли доходы, а кому-то одни огорчения – впрочем, то же относится и к прошлому, двенадцатому году, когда кто-то погиб на «Титанике», а кто-то прославился, рассказывая истории о своем спасении.

Тринадцатый год был черно-белым, нет, даже трехцветным, как зебра в платье из рваного шелка.

В марте в Вашингтоне состоялся парад за женское избирательное право.

– Женщины никогда не получат этого права, сколько бы парадов ни проводили, – выплюнул конь Боб, сидящий напротив Ника. – Миром правим мы, а они – слабый пол с пушистыми хвостами и тупыми глазами… Они даже платья не наденут самостоятельно⁹.

Лис весело подмигнул колли:

– А по-моему – они его вполне заслуживают. Получат-получат. И года не пройдет¹⁰!

– Фантазер ты, – добродушно заметил медведь Джек, но возражать не стал. Разговор пошел по другому руслу. Буквально вчера, двадцать третьего числа, создали Федеральную Резервную Систему – денежный печатный станок, – о чем всех американцев без исключения оповестили газеты, едва сошедшие с собственных станков.

Эта новость очень взволновала Боба, который крайне болезненно воспринимал все, что связано с деньгами. Ник же был спокоен, как удав. Азартные игры и идиоты, которые в них играют, будут в любом случае. Не в экарте – значит, в фараона, не в фараона – значит, еще во что-нибудь. Лис никогда не обанкротится и всегда найдет, как начать все с чистого листа, если что-то не склеится.

– А вы слыхали про Баннимена? – осведомилась колли.

Ник поперхнулся. Джек наморщил лоб.

– А, тот, про которого газеты в ноябре писали?

– Да, тот.

– Слыхал, что кроличья лапка несет удачу!

– Только не тогда, когда уже несет топор! Он убил толпу подростков на Хэллоуин. Говорят, в этой истории есть что-то мистическое! Потому что до этого из-за Баннимена засадили в психушку одну собачку, которая якобы видела, как заяц совершил преступление, но все свалили на нее и…

– И теперь ее отпустят? – предположил лис.

– Ах, если бы. Бедняжка вконец помешалась, хотя до лечения была совершенно здорова. Вот вам и совпадение!

– Собачка, правда? – делано равнодушно повторил Ник.

– Да-да, спаниель или пудель… Говорят, она была хорошенькая, даже умненькая, но дурочка.

– Умная, но дурочка. Как ты, а?

– Ах, сэр, не говорите ерунды, я ни за что не согласилась бы пойти ночью на какой-то мост и лишаться рассудка… А то и жизни. Я даже ради мэра на такое не пойду! И ни за какие деньги!

– Даже за миллион баксов наличными?

– Даже за два!

– А ради любимого? Любимый и мэр – это же не одно и то же!

– Скажете тоже! Никакой любимый такого не стоит… И каждая девушка вам скажет это, поняли?

– Таки-таки каждая?

– Да, каждая! Согласится если только сумасшедшая…

– Никогда не верил во всякие бредни про кроликов и мосты, – выплюнул Боб. – Очередной дурак без головы и с дубинкой.

– Нет-нет, у него топор.

– Ах, топор! Ну, тогда, конечно, это все меняет!

Лис вздернул бровь.

– А что за Баннимен? Впервые слышу.

– Ой, это в Вулфджинии, – охотно рассказала собака. – Далеко от нас, в общем… В нашем старом добром Вашингтоне ничего не происходит.

– А что же там происходит у них?

– Да какой-то маньяк объявился, – просветил медведь. – Говорят, мол, призрак зайца, убитого давным-давно. Глупости, да ведь?

– Да, конечно, – согласился Ник. – Бредни.

Но сердце у него в груди забилось сильнее. В кабаке было жарко, но лис весь похолодел.

Тогда-то на скрипучую, прокуренную сцену, и вышла Перл в несвежем платье. Ник едва глянул в ее сторону без особого интереса, но вот она запела и…

– Кто та куколка? – полюбопытствовал лис.

Колли усмехнулась.

– Перл, ее зовут Перл. Сиротка, живущая в подвале у хозяина кабака, дикобраза мистера Жука. Ей восемнадцать, и это она помогает готовить устрицы в соусе, которые вы с таким аппетитом поглощаете. Неплохо поет, да?

– Недурственно.

– А рыжий наш ни одной юбки не пропустит, – хохотнул Джек. – Как считаешь, Ники, ради такой медной грудки можно задержаться подольше, верно?

– Время покажет, – пожал плечами Ник.

И оно показало. О, сколько всего он подарил Перл, какие комплименты делал, как танцевал! Лисица уже строила планы – уехать в другой штат, завести лисяток…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

О Магали, если ты станешь

Тихой луной,

Я стану прекрасным туманом,

Спрячу тебя!

Вернуться

2

«Внутренний» китайский календарь начался с первого дня восхождения на престол императора Хуан-ди в 2638 году до н. э

Вернуться

3

Чонсам или ципао –  распространённое в Китае женское платье. В современном китайском термины считают синонимичными, хотя они имеют разное происхождение.

Вернуться

4

Байцзю – традиционный китайский алкогольный напиток

Вернуться

5

В Китае обязательным считается образование начальной (с 6 до 12 лет) и неполной средней школы (с 12 до 15). Дальнейшее образование не является обязательным.

Вернуться

6

Йе Сянь – главная героиня народной китайской сказки, похожей на европейскую «Золушку». Ее туфля не хрустальная, а золотая

Вернуться

7

Восемь Бессмертных –  восемь святых даосского пантеона. Они живут на островах блаженных и чаще всего изображаются пересекающими море на лодке.

Вернуться

8

Алхимический трактат 16 века. Был опубликован в 1550 году как часть II книги De Alchimia Opuscula complura veterum philosophorum. Включает серию из 20 гравюр по дереву с подписями на немецком языке, а также титульный лист.

Вернуться

9

Платья того времени застегивались сзади на несколько мелких пуговиц, так как молнии еще не изобрели. Девушка не могла одеться без помощи горничной.

Вернуться

10

Ник оказался почти прав: женщины получили избирательное право, но только 18 августа 1920 года. Женское избирательное право ввела девятнадцатая поправка в конституцию США.

Вернуться