Юлия Лихачёва
Жертва

‒ Догоняй, Катюха! ‒ взлохмаченный светловолосый мальчишка бежал по тропке, что тянулась через луг к лесу. Его босые ноги задорно перескакивали лужи, собравшиеся в ложбинках после летнего ливня. В некоторые он, не особо осторожничая, наступал, поднимая пятками тучи серебристых брызг, обдавая водой подвёрнутый край застиранных и залатанных домотканных штанов.

‒ Погоди, Колька, погоди! ‒ девочка лет девяти бежала за ним следом, то и дело поправляя рукой платок, норовящий соскользнуть с головы.

Ей досталось тащить большую корзину, и та сильно мешала, ударяя при каждом шаге по ногам. Колька это нарочно придумал, она нисколько в этом не сомневалась. Любил он мудровать над младшей сестрой, а потом потешаться. Эх, быть бы ей старшей ‒ то-то братец поплясал бы!

Мальчик уже сильно убежал вперёд, и его спина, обтянутая старой шерстяной курткой, до того ветхой, что не уберегала уже ни от холода, ни от надоедливого гнуса, мелькала далеко среди высокой июльской травы и поросли молоденьких берёзок, жиденькой армией которых лес наступал на старое поле.

‒ Колька-а! Ну погоди же! ‒ обиженно крикнула Катя, и спина брата вдруг замерла, перестала покачиваться и подскакивать в такт его движениям. Он остановился, будто решил всё же пожалеть сестру.

Девочка тут же воспользовалась этим, зная, что великодушие братца весьма переменчиво и непродолжительно, и припустила во весь дух, стремясь побыстрее сократить расстояние.

‒ Ага! Попался! ‒ торжествующе выкрикнула она, наскакивая сзади на застывшего посреди тропы Кольку.

Тот не шелохнулся, точно наткнулся на невидимый забор или увидел что-то занятное.

‒ Ты чего, Колька? Чего там?

Катя привстала на цыпочки и осторожно выглянула из-за плеча брата. Громкий девичий визг, полный ужаса, разбил утреннюю тишину, вспугнул несколько пичуг из густой луговой травы. У тропинки, наполовину скрытый порослью молодых ёлочек, лежал человек. Бледная, синюшная рука была вытянута вперёд, словно перед смертью он пытался выползти на тропу. Рваные края шеи зияли кроваво-багровым, голова же отсутствовала вовсе.

*

Глазов встретил его неприветливо. Нахмурился свинцовыми тучами, а потом и вовсе разразился холодной слякотью, как девка на свадьбе. Подвода, которая забрала бы его с вокзала, запаздывала. К тому моменту, как чалая лошадка, грохоча, втащила телегу на привокзальную площадь, Николай уже успел изрядно промокнуть.

‒ Ты из Чабья-Луд будешь? ‒ спросил он возницу, худощавого рыжеволосого мужичка с пронзительными, как угли чёрными глазами.

‒ Я, ‒ хрипловато ответил тот, натягивая вожжи.

‒ Товарищ Колычев, Николай Иваныч, ‒ представился Николай, протягивая руку.

‒ Гондырев Кузьма, ‒ мужичок осторожно ответил на рукопожатие. ‒ Садитесь. Путь неблизкий. Я вам там кумышки прихватил для сугрева.

‒ Спасибо, воздержусь.

‒ Н-но! Пшла, родимая! ‒ Кузьма тронул вожжи, и лошадка, быстро цокая по брусчатке, потащила телегу прочь.

За городом погода смилостивилась, перестала сыпать холодной моросью, приоткрыв в разрыве туч небесную лазурь. Вокруг повеселело, и на душе у Николая стало не так погано.

‒ А что, товарищ Гондырев, ‒ решил он прервать затянувшееся молчание, ‒ скажите, как у вас в деревне к товарищу Кизякову относились? И точно ли это его труп был найден?

Кузьма кашлянул, приосанился для разговора с народным комиссаром.

‒ Точно его, вернее некуда, ‒ ответил сразу на второй вопрос. ‒ По одёже мы его опознали.

‒ А вдруг кто другой одежду надел? Головы-то так и не нашли, верно?

‒ Верно, не нашли. Но Клавдия, вдова Агаева, его вернее всего опознала. По особой примете. Он к ней, бывало, захаживал. Она-то точно не ошиблась. И без головы узнала…

Колычев досадливо поморщился, услышав о непотребном поведении члена волисполкома, но вслух ничего говорить не стал. Был бы товарищ Кизяков жив, они бы потолковали, а с мёртвого и спрос невелик. Но Клавдию Николай сразу взял на заметку: вот с ней потолковать обязательно надо.

‒ А ссоры у него ни с кем не было? ‒ продолжил он расспросы.

‒ Нет, не было, ‒ ответил Гондырев, слегка замявшись.

«Значит, были, ‒ решил комиссар. ‒ Оно и не удивительно. Где баба ‒ там свара. Ничего, разберемся».

Чалая лошадка резво несла телегу по ухабистой дороге, мимо проплывали луга, перелески, промелькнула вдалеке на пригорке деревенька и скрылась за густым бором, который сменил светлый смешанный лес, а потом и вовсе берёзовая роща. Кузьма затянул себе под нос заунывную песню на вотяцком, вгоняя в дремотное состояние. Голова Николая, утомлённого долгой дорогой, сделалась тяжёлой, норовила упасть на грудь. Тело стало неповоротливым, как набитый мякиной тюфяк. Чтобы не свалиться с телеги, Колычев откинулся на спину, глядя в расчищающееся от дождевых туч небо. В нём носились легкокрылые ласточки в погоне за гнусом, где-то в неразличимой вышине звенел жаворонок. Звуки постепенно отдалились, небо поблекло, затянутое пеленой дрёмы. Телега покачивалась, как огромная зыбка, погружая всё более и более в мягкую вязкую тьму. Она закручивалась бурунами, влекла в бездонные омуты. Покачивание стало настойчивым и как будто тревожным. Колычев вздрогнул, выныривая из тёмных глубин сна, приподнялся на локте, уставился на Кузьму, сгорбившегося над вожжами. Тот, подавшись вперёд, покрикивал на лошадь, несущуюся уже почти галопом.

‒ Ты б полегче, ‒ сказал комиссар в спину вознице. ‒ Чай не дрова везёшь.

Кузьма чуть повернул голову на голос и снова уставился на резво подскакивающий лошадиный круп.

‒ Держитесь, товарищ комиссар, ‒ сказал он. ‒ Сейчас рощу проедем, и я вожжи поослаблю маленько.

‒ А сейчас-то к чему спешка? ‒ Колычев невольно оглянулся по сторонам, на проносящиеся мимо берёзки.

‒ Место неспокойное, ‒ ответил Гондырев коротко.

Среди белых стволов промелькнуло что-то серое, метнулось от одного ствола к другому и исчезло в поросли молодых деревьев. Волк что ли? Колычев зябко поёжился, припомнив вдруг собственное детство, и как под волчий вой возле деревни бабка его стращала россказнями про то, как в голодные годы звери накидывались на людей и рвали нещадно. С той поры в его душе, где-то на самом дне, гнездился страх перед серыми.

‒ Много их у вас? ‒ спросил он у Кузьмы.

‒ Кого? ‒ полуобернувшись спросил тот.

‒ Волков.

‒ Да случаются…

Плотные ряды берёзок поредели, роща стала почти прозрачной ‒ не скрыться. Серый преследователь пропал, не рискуя выйти на вид, показать себя. Потом деревья уступили место высокой луговой траве. Лошадь, будто успокоившись, пошла тише.

‒ Ну, вот, и приехали почти, товарищ комиссар, ‒ сказал Кузьма, указывая рукой вперёд, на виднеющуюся вдали деревеньку.

*

Изба старосты Фёдора Булдакова была большой, добротной, что явно указывало на зажиточность хозяина. «С этим, пожалуй, надо держать ухо востро», ‒ тут же решил Колычев, припомнив кулаческие восстания в восемнадцатом и расправу над членами волисполкома. Как знать, не назревает ли и тут нечто подобное?

Староста нашёлся во дворе, правил косу. Увидев гостей, отложил занятие и застыл изваянием, с лёгким прищуром рассматривая прибывших. Невысокий, крепко сколоченный, с блеклыми, чуть рыжеватыми волосами. Скуластое, покрытое красноватым загаром лицо не выражало ничего, лишь слегка раскосые светло-карие глаза смотрели с пристальным любопытством.

‒ Вот, Фёдор-агай, привёз тебе начальника из города, ‒ отрапортовал Кузьма, стаскивая с головы картуз.

Колычев выступил вперёд, представился, староста в ответ назвался сам, всё так же буравя гостя пристальным взглядом. Ответил, предвосхищая многие вопросы:

‒ Мы его хоронить не стали, вас ждали. В церковь пока отнесли.

Колычев коротко кивнул и спросил:

‒ Обнаружил его кто?

‒ Дети Лукиных, Катька с Колькой, ‒ ответил Фёдор. ‒ За ягодой в лес пошли и увидели.

‒ Поговорить с ними надо, ‒ произнёс Колычев. ‒ Но сначала на тело взгляну. Проводите, куда следует.

*

Церквушка, как и полагается, стояла на залитом солнцем пригорке. За нею притулилась приземистая изба ‒ школа.

‒ Тр-р-р-р! Стой! ‒ скомандовал Кузьма кобыле, натягивая вожжи.

Лошадь покорно встала, помахивая хвостом и отгоняя назойливых мух. Колычев соскочил с телеги и размашистым шагом направился к церкви. Чуть помедлив, следом за ним пошли и Гондырев с Булдаковым. Тихо скрипнула церковная дверь, будто вздохнула, сетуя на что-то. Комиссар без церемоний шагнул внутрь, в безмятежный полумрак и тишину, под взгляды святых, то ли печальные, то ли осуждающие. Теплилась лампада перед ликом Богородицы, у изображения которой замер человек в рясе.

‒ Прекратить! ‒ рявкнул Колычев, даже не разобравшись, что происходит и что именно стоит прекратить. ‒ Кто позволил?

Его голос взорвал хрупкую тишину, рванулся ввысь, к сводам, прокатился бесстыдным эхом по всем закоулкам. Человек у иконы вздрогнул и оглянулся. Окинул удивлённым взглядом Колычева, перевёл взгляд на стоящих позади него вотяков. Снова отвернулся к иконе, прошептал что-то одними губами, неспешно перекрестился и только после направился к пришедшим.

‒ Здравствуйте, отец Сергий, ‒ подал голос Фёдор. ‒ Комиссар прибыл. К покойному.

‒ Здравствуйте, люди добрые! ‒ поздоровался отец Сергий, останавливаясь возле них.

Голос у него был низкий, глубокий, словно обволакивал собеседника, обезоруживал и располагал к неспешной беседе. Колычев нервно дёрнул плечом, будто сбрасывая окутавшее было его спокойствие, как сбрасывают участливо положенную на плечо руку.

‒ Кто разрешил панихиду устраивать? ‒ спросил комиссар, но уже сдержаннее, чем собирался.

‒ Помилуйте, никто панихиду не устраивал и не собирался, ‒ ответил отец Сергий и жестом попросил всех выйти на улицу.

‒ Отец Сергий, ‒ представился он, оказавшись снаружи. ‒ В миру ‒ Сергей Иванович Зайцев.

Колычев представился тоже и тут же перешёл к делу:

‒ Мне следует немедленно осмотреть тело, чтобы составить протокол. Произошло зверское убийство, и я это дело просто так не оставлю.

Отец Сергий внимательно глянул на собеседника синими глазами, какая-то тень лишь на миг заслонила его лицо и тут же исчезла. Он кивнул:

‒ Если вам угодно осмотреть покойного, я распоряжусь, чтобы его перенесли в школу.

‒ Не нужно никуда переносить! ‒ отрезал Колычев. ‒ Прямо на месте и осмотрим.

На открытое, усеянное едва заметными веснушками лицо священника снова набежала тень, задержалась чуть дольше, коснулась золотисто-русых бровей, на миг сведя их вместе, но вскоре растаяла, уступив место смирению.

‒ Как вам будет угодно, ‒ ответил отец Сергий, чуть склонив голову. ‒ Если у вас нет ко мне вопросов, я вас оставлю.

‒ Не хотите присутствовать при осмотре? ‒ Колычев сощурился.

‒ Дела, ‒ коротко ответил Сергей Иванович и неспешно удалился, сопровождаемый колким подозрительным взглядом оппонента.

*

Трупный запах ударил в нос, как только приподняли крышку гроба. От нестерпимой вони не спасало даже то, что тело обложили камфарой. Фёдор с Кузьмой, снимавшие крышку, дрогнули от вида обезображенного трупа, чуть не выронили её. Колычев поморщился, но глаз не отвёл. И не такое на фронте доводилось видеть. Он склонился к покойнику, деловито раздвинул складки савана, обнажая тело, уже тронутое тлением. Богородица печально взирала на него сверху.

‒ Доброго здоровья! ‒ голос в густой тишине храма прозвучал столь неуместно и бесстыдно громко, что Фёдор с Кузьмой дружно охнули, и даже Колычев вздрогнул от неожиданности, на мгновение решив, что это покойный поприветствовал его.

Выпрямился и раздражённо оглянулся через плечо. В дверях стоял долговязый человек в потрёпанном сером сюртуке, накинутом поверх домотканной рубахи, штаны были заправлены в сапоги. Шляпу он снял и держал в руке. Колычев окинул его цепким взглядом, отмечая худощавое лицо, светлую полоску усов под тонким, с небольшой горбинкой носом, оттопыренные слегка уши, торчащие из светлых жиденьких волос.

Человек шагнул вперёд, перекладывая шляпу в левую руку, а правую протягивая для рукопожатия.

‒ Сомов Андрей Алексеевич, ‒ представился он. ‒ Школьный учитель. Из ссыльных. А вы, стало быть… э-э-э…

Колычев назвался, отвечая на крепкое рукопожатие. Сомов кинул быстрый взгляд на стоящих в стороне вотяков и произнёс:

‒ Мил люди, вы бы вышли на двор, право слово, нечего здесь смотреть. Один тлен и уныние. А нам с товарищем комиссаром потолковать не мешало бы. Тет-а-тет, так сказать.

Мужики кивнули и покинули церковь с видимым облегчением. Сомов же шагнул было ближе к гробу, но был тут же остановлен исходящим из него смрадом. Колычев усмехнулся краешком губ, расстегнул сумку, вытащил оттуда бумагу и карандаш.

‒ Что же, товарищ Сомов, поможете мне протокол составить? ‒ поспросил он. ‒ Быстрее управимся.

‒ Ваша правда, ‒ согласился учитель, заметно побледнев. ‒ А потолковать мы и в школе позднее сможем.

*

Кизяков занимал отдельную избу на окраине деревни, слишком просторную для него одного.

‒ Располагайтесь, товарищ Колычев! ‒ Сомов отворил дверь и жестом пригласил войти. ‒ А я сейчас ставни открою.

Николай переступил порог, огляделся, впотьмах пытаясь рассмотреть убранство избы. «Хорошо тебя тут встретили, товарищ Кизяков, ‒ подумал он. ‒ Да плохо проводили. Кому же ты досадил крепко? Ничего, разберёмся». Снаружи раздался стук: учитель управлялся со ставнями. В избе сразу стало светлее, лучи заходящего солнца пустились плясать по большой печи, столу и скамье, на которой с краю кто-то примостил большой тюк.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.