Иванович Мирка
РосБаня

Предисловие

«Не» с прилагательными пишется слитно, если их можно заменить синонимом без «не», а потому перед Вами книга немолодого, неталантливого и неопытного писателя (как он сам, видимо, теперь считает). Мы знакомы уже лет сорок, и ни в чём подобном до сего момента он замечен не был. Однако появившийся прецедент заставляет обратить на себя внимание уважаемой общественности с целью строжайшего контроля его дальнейших шагов. Непонятно, зачем всё это придумано, и какая цель преследовалась, а потому: «Как бы из этого чего не вышло», – повторяем мы известную фразу классика. Неужели он действительно считает, что может что-то изменить? – риторический вопрос, т. е. вопрос, не подразумевающий ответа. Ну да это его дело. Раз мы взяли эту книгу в руки, давайте попробуем её прочитать: быть может, нам повезёт, и отыщется пара-тройка удачных мест, например, на странице 43. Совершенно очевидно, что сей труд не станет бестселлером, ну хотя бы по причине своего крайне невнушительного тиража, но, с другой стороны, может стать библиографическим раритетом. Исключительно с этой целью и следует его приобрести и сохранить. Приятного вечера!

С наилучшими пожеланиями,

начинающий критик

ПётрУшкин

Часть первая. Хлеб

Письмо

Вы когда-нибудь испытывали настоящий страх, такой, что, кажется, ещё чуть-чуть, и сойдёшь с ума? Не тот обычный страх, о котором говорят, что пробежали мурашки, перехватило дыхание или сжалось сердце. Всё это ерунда, боязнь школьника перед экзаменом. Есть особый страх: беспричинный, суеверный, не поддающийся определению и пониманию, когда он, первоначально возникший, начинает сам себя увеличивать, пока наконец разум не охватывает невероятный ужас. Нет спасения от него, это страх перед самим собой. Быть может, именно он заставляет людей шагать в открытые окна и вскрывать себе вены.

Я нормальный человек, так говорят психиатры и любые другие врачи. У меня не было черепно-мозговых травм. Я не употребляю наркотиков и не употреблял их ранее. Да что там говорить, я не сделал ни одной затяжки (имею в виду обычную сигарету). У меня не бывает депрессий, я не страдаю частой сменой настроения. Знакомые и там, и тут не считают меня странным. Однако то, что происходит со мной, ненормально для обычного человека по обе стороны границы.

Это началось приблизительно месяц назад. Раньше я редко помнил свои сны. Этот же был реален. Слишком реален… Это вообще был не сон – слишком ярко и почти осязаемо. Параллельная жизнь… Когда я вечером отправляюсь в кровать и закрываю глаза, то вскоре просыпаюсь в другом мире. Мой будильник в одной реальности срабатывает ровно в тот момент, когда заканчивается день в другой. Я помню, где я живу дольше. Это означает, что до некоторого момента я не подозревал о существовании другого мира, но когда же я узнал о нём, то задним числом в нём появилась память. Как будто я открыл дверь в незнакомую комнату, и после этого уже знаю о её содержимом, а по внешнему виду предметов могу восстановить их историю, некоторые факты всплывают из подсознания. Déjà vu – так называют это французы.

Надо сказать, что моя жизнь по разные стороны сильно отличается. С одной стороны, я инженер-атомщик, с другой – врач-педиатр. Странно, но примерно так я хотел бы провести свою жизнь в одном из миров. Я имею в виду то, что в жизни, где я врач, я хочу быть инженером, а в жизни, где я инженер, я мечтаю быть врачом. Я обладаю всеми необходимыми специальными знаниями по своим профессиям только потому, что я оканчивал университеты и там, и тут. Какой мир – вымысел, а какой – реальность? И есть ли вообще «реальность»?

Часто люди жалеют о том, что им даётся одна жизнь. Глупцы, они не подозревают, что станет с ними, если у них будет несколько жизней. У меня всего две, а я уже не знаю, что мне делать со своей совестью, со своими желаниями; мои планы перепутались, мои привязанности перемешались. Как мне распределить себя между двумя мирами? Некоторые великие старались спать как можно меньше, чтобы успеть сделать как можно больше в своей жизни… Им повезло, они не столкнулись с проблемой, что, задержавшись в мире этом, они что-то упустят в ином. Сколько смертей даётся существующему в двух мирах? Религия, загробная жизнь… Было бы познавательно попасть в рай и ад одновременно, только рассказать об этом вряд ли удастся… А вообще, не опровержение ли это всех существующих религий? В последнее время я подумываю выброситься в окно в одном из миров. Смогу ли я после этого рассказать людям о последствиях в другом? Как бы то ни было, пока я решил продолжать этот эксперимент, но страх… Кто бы знал, что это за страх… Возможно, что-то подобное уже происходило с кем-то, я не нашёл описаний ни в одном из миров. Если Вы испытывали это, отзовитесь!

Обыкновенная история про дверной ключ

Так повелось среди авторов художественной литературы, что считается абсолютно необходимым давать имена героям произведений. Часто выбирается такое имя, чтобы сразу настроить читателя определённым образом. Трудно представить Иудушку предводителем восстания, Вронского – трубочистом, а Снегурочку – владелицей сети соляриев. Традиция называть героев так укоренилась в наших умах, что в её разумности никто не сомневается. Обыкновенный читатель вынужден запоминать имена всех этих Белкиных, Мамонтовых и Обезьяновых только ради того, чтобы его могли назвать образованным, культурным человеком. Круг реальных знакомых заядлого читателя оказывается на порядки уже круга литературных персонажей. С этим можно бы смириться, если бы присвоение имён было вызвано необходимостью различения действующих лиц, однако на самом деле читатель вынужден запоминать имена даже тех героев, которые живут в своём мире абсолютно одни. Адам до совершения над ним известного оперативного акта с ребром какое-то время и не рассчитывал, что его кто-то может окликнуть, однако уже был Адамом. Но и это ещё не всё. Абсурд ситуации доходит до того, что имена, клички и прозвища даются в том числе животным и даже предметам, и можно подумать, что автор, проходя короткий путь от своего подъезда до хлебного киоска, заранее знает, как будут звать случайно встретившуюся дворовую собаку.

В противовес сложившимся традициям мы не будем придумывать имени герою этого рассказа. Пусть он встретится нам под местоимением Он. Там же, где употребление именительного падежа окажется невозможным, с разрешения читателя воспользуемся правилами склонения русского языка. Если же понадобится ввести в этот правдивый рассказ ещё один персонаж, то об этом будет оговорено заранее. Скажем только, что в тексте второй герой встретится под именем Она.

Итак, подойдя к двери своей квартиры, Он пошарил в кармане куртки. Что-то заставило его на миг остановиться и задуматься. Пошарив ещё раз, Он изменил место поиска на другой карман. Не найдя ничего, наш герой стал искать одновременно двумя руками в двух противоположных карманах куртки. Трудно сказать, зачем Он это делал, но, видимо, так поступают все в подобной ситуации. Далее та же участь постигла нагрудные, внутренние карманы куртки и карманы брюк. Окончательно убедившись в тщетности подобных занятий, Он огляделся вокруг и вслед за этим вышел на улицу. Мысли его устремились в прошлое, точнее, память судорожно пыталась воскресить тот момент, когда в последний раз ключ попадался на глаза. Но и это не удалось сделать. Разумеется, ключ был потерян, поэтому ни звонок в офис задержавшемуся сотруднику, ни очередной обыск самого себя ничего не дали. Смирившись с этой мыслью, Он решил повторить свой путь к дому в обратном порядке.

Дорога до метро занимала тридцать минут довольно быстрым шагом. Руководствуясь канонами, здесь следовало бы поместить описание погоды и окружающего ландшафта. Самое время было бы разыграться лютой буре или, по крайней мере, должен подняться пронизывающий ветер, и пойти проливной дождь. Но ничего такого не случилось, нам вообще неизвестно, какая была погода, какое было время года и какова плотность городской застройки. Исследуя находящийся под ногами тротуар и лишь слегка отводя взор в стороны от основной траектории движения, наш герой не заметил ничего вокруг, пока не дошёл до метро. Поняв всю тщетность дальнейших поисков, Он решил вернуться к дверям квартиры.

Собственно, на этом наша история заканчивается, и тут, кажется, пришло время прервать повествование, если бы не два момента, на которых стоит остановиться отдельно. Во-первых, читающий эти строки может задаться вопросом, с какой целью всё это написано, и какая здесь мораль. Особо критичный ум упрекнёт автора в бессмысленности и незавершённости произведения. Отвечая на эти претензии, хотим заметить, что далеко не всё, что происходит в нашей жизни, имеет определённый результат, который мы наделяем атрибутами высокого смысла или завершённости. Наоборот, большинство событий, происходящих с нами, имеют так мало общего с тем, что могло бы остаться в нашей памяти. Посмотрев на себя со стороны, уже совсем не трудно признать, что поступки наши так часто бывают бессмысленны и даже, случается, абсурдны, не говоря уже о моральной стороне вопроса, которой мы здесь не касаемся. Не свойственно ли нам жалеть о потерянном впустую времени, о том, что мы сделали, о том, что мы не сделали, и размышлять, как бы мы поступили на чужом месте. И с этой точки зрения рассказ наш представляется гораздо реальнее многих созданных до того литературных произведений.

Наконец, у нас осталось одно невыполненное обязательство перед читателем, которого мы никак не хотим обмануть в его надеждах. Спешим выполнить своё обещание о втором персонаже незамедлительно и о чём предупреждаем заранее.

Он прождал во дворе дома около двух часов, то стоя на месте, то неспешно прогуливаясь, после чего Она, вернувшись с работы, обняла его, открыла дверь своим ключом и впустила домой.

Есть разряд

Есть такой разряд людей…

– Иван Иванович! Какое сегодня число?

– Понимаете, когда я был высоким худеньким мальчиком, и моя мама посылала меня за молоком, я бежал по ещё не отстроенным после войны улочкам нашего городка… Теперь мне вспоминается одно августовское солнечное утро, подобное тем, когда ещё тепло, а днём даже жарко. Ночью же обильно выпадает роса, стелется густой туман, и ты не спишь, чтобы наблюдать в окно, как он медленно укрывает всё в парке. Утром пыль на улицах прибита осенней свежестью, ещё есть время до занятий, но уже скучаешь по товарищам. Испытываешь незабываемое чувство свободы. Поют птицы… Представляете, я всегда очень плохо разбирался в птицах, сколько ни пытался, никогда не мог запомнить. Вот голуби, вороны, воробьи… Ещё зимой синицы, снегири, а дальше бесконечное разнообразие прекрасных пичужек. Прекрасно, но непостижимо. С другой стороны, а не таков ли весь наш мир – прекрасный и непостижимый? Не теряется ли его прелесть, загадочность, поэтичность, как только мы начинаем его постигать чуть глубже? Вот я не знаю…

Иван Иванович всё говорит и говорит. И тут ты осознаёшь, что если он понял вопрос, если ещё помнит его, если дойдёт в своём неудержимом повествовании до уже и не столь нужного ответа, если все доживут до этого знаменательного события, то абсолютно уже будет непонятно, какую дату назовёт он: ту, когда он начинал повествование, или когда, дай бог, закончит.

Хлеб

Тимофееву В. Я.

Мы сидели вдвоём: я и мой дед Владимир Яковлевич. Собственно, и назвали меня в честь него, долго не могли выбрать имя, всё думали, дед ворчал. В разговорах взрослых я тогда фигурировал как «мальчонка». И вот в один вечер возвращается он с работы домой, а родители протягивают моё свидетельство о рождении. Дед медленно читает фамилию, имя и отчество.

– Владимир Константинович, – читает он, – Владимир! Ну спасибо, ребята, спасибо, – улыбается, – приятно.

Научившись говорить и начав мыслить независимо, я понял, что это сейчас я Владимир Константинович, а когда вырасту, стану Владимиром Яковлевичем.

К тому времени прошло лет тридцать. После смерти своей супруги, моей бабушки, дед какое-то время решил жить один. Мы все, его родственники, разъехались по другим городам, но старались подгадать отпуска так, чтобы сменять друг друга и жить с ним по очереди. В один из таких приездов мы сидели рядом, и он занимался одним из своих любимых дел, воспоминаниями. Я же стенографировал за ним.

– Отец спрашивает, что это у тебя одни тройки? А когда мне учиться? Я учился, что ли? – Не-е-е-е-ет. Я спал!

Разговор шёл о сорок шестом годе. Ему тогда было тринадцать лет. Жили семьёй на посёлке Сакко и Ванцетти в послевоенном Сталинграде: мой дед, его родители, брат, сестра и дядька с женой – всего семь человек. В это время стали продавать на СталГРЭСе коммерческий хлеб. Пекли его в Бекетовке. Эта пекарня существовала ещё долго, может быть, существует и сейчас. В руки давали не более двух килограммов хлеба, а привозили его не больше чем на 30–50 человек. Десять рублей за килограмм, двадцать рублей буханка… Отец тогда зарабатывал рублей девятьсот в месяц. Дорого, но больно дефицитным и вкусным казался хлеб голодным, измученным лишениями людям. Очередь выстраивалась с вечера, чтобы утром получить свою норму, и за ночь пересчитывались по три-четыре раза. Тот, кого при очередной проверке недосчитаются, из очереди выбывает.

Было это осенью… И вот он среди прочих мальчишек после школы на попутном железнодорожном транспорте добирался на место. Одежды хорошей не было, обуви не хватало, зимой валенки носили по очереди. Хорошими считались подшитые валенки, войлоком со старой обуви. Кто умел, подшивал сам, остальные ходили к сапожнику. Хуже считались «чёсанки» – короткие, тонкие валенки, но а чаще всего ходили весь год в ботинках. Разве простоишь в такой обуви и одежде всю холодную ночь? Мальчишки спасались в колодцах: займут очередь – и туда. Сразу после войны рядом построили кирпичные дома и недалеко от магазина проложили трубы парового отопления. Но в колодце помещались не более пяти-шести подростков.

– Считаются! – слышен крик.

Мальчишки выбираются наверх и бегут к магазину. Когда добегают, то понимают, как коварно их обманули. В колодце уже сидят ребята постарше: «Дайте и нам погреться!»

Обычно в очереди удавалось быть во втором десятке, иногда даже получалось занять место восьмое-девятое. Утром в магазин привозили хлеб. Особым удовольствием было получить к тяжёлой буханке маленький довесок. Не было ничего предосудительного, чтобы съесть его по дороге домой. Ребята ждали кусочка с горящими глазами, но чаще всего вместо этого продавщица, наоборот, отрезала угол. Весила ли буханка положенные два килограмма или перевешивала, об этом можно было только гадать. Могло быть и так, что продавщица отрезала уголки для своей семьи. Кто её проверит?

В обратный путь всё так же на попутном поезде. Утром контролёры не ходили, и можно было сесть в угол вагона или где-нибудь в проходе на ступеньках. Принесённую домой буханку делили на всю семью. Часть хлеба маленькими кусочками съедалась с чаем. В семье тогда появилась плохонькая коза. Плохонькая потому, что надой был небольшой – литр-полтора в день. Отец выменял её на отрез, который ему выдали в военкомате на форму. Получить такой отрез считалось выгодной сделкой. С молоком от этой козы и пили чай. Это казалось очень вкусным. Остальная часть хлеба шла в суп: хлеб, лук, соль и вода. Отдашь буханки матери, поешь – и в школу. Что-то услышишь, а больше спишь с открытыми глазами, вот и всё учение. И так до зимы… А потом продажу коммерческого хлеба прекратили. Приходилось довольствоваться тем, что можно было достать на карточки.

Через год отменили карточки, да вот завершить своё образование деду тогда так и не удалось. Много позже он оканчивал семилетку в вечерней школе. Трудно нам понять теперь ту жизнь, тот быт, ту страну. Трудно представить, сколько пришлось испытать людям того поколения, сколько совершить, через какие усилия и жертвы пройти. Может, поэтому интересны истории их жизни, отсюда их мудрость, оптимизм. Вот уже два года, как нет деда. Остались его рассказы, всё больше с юмором, в своё время до боли в животе смеялся над ними, записывал. Есть рассказы, да перечитывать их теперь невесело.

На будке

Тимофеевой М. Т.

Кто путешествует нашими поездами, кто отъезжал от Москвы в направлении отличном от Петербурга, может представить, какими были наши железные дороги ещё пятьдесят лет назад. Огромные просторы вспаханных полей сменяются посёлками советской стандартной застройки. Реже случаются остановки в городишках и городах: Ельце, Липецке, Борисоглебске, Волгограде. Въезжаешь в них, и несколько вёрст по ходу движения ни души. Первое время наблюдаешь ветхие одноэтажные постройки с огородиками и чахлыми фруктовыми деревцами, гаражи с разрисованными и исписанными стенами, разрушенные и поваленные заборы разворованных заводиков, затем мрачные серые бараки, малоэтажные панельные дома, кое-где купола низеньких церквей. Только ближе к вокзалу, да и то где-то вдали от замусоренной канавы, можно увидеть девятиэтажные кирпичные здания центрального района и резко выделяющиеся среди них шестнадцатиэтажки, – угнетающий контраст со столичными городами и только что виденными бескрайними пейзажами. Скоростной поезд из Петербурга ползёт на юг часов тридцать, все разговоры закончены, читать надоело, и только смотришь в окно, пока не стемнеет. Решаешь лечь спать, но никакого сна нет. И снова таращишься в окно, ищешь далёкие огни в абсолютной темноте, ловишь редкие переезды со шлагбаумами и слушаешь, как готовятся к выходу подъезжающие пассажиры. Засыпаешь уже за полночь, а поднявшись с утра, находишь себя в забытом богом месте. Поезд стоит не меньше сорока минут при закрытых дверях вагона, а вокруг только замученные зноем кустики, корявые деревца, камыш и одинокая неказистая постройка из кирпича, досок и бог знает чего ещё, обитого жестяными листами. Неожиданно из-за неё появляется откормленный лохматый кобелёк неопределимой масти с умными глазами и на всякий случай машет хвостом. Наконец ему надоедает, он зевает и исчезает так же неожиданно, как появился. Скучно, и не терпится убраться подальше.

В одном из таких заброшенных мест Воронежской области в октябре 1934 года стояла на редкость тёплая погода. Субботний день выдался солнечным, пели птицы, и шелестела на ветру ещё не опавшая листва. Работать уже не хотелось, настроение соответствовало приближению выходного дня. Но тут, как назло, Екатерине приспичило рожать. Муж её Трофим, обычный железнодорожный обходчик, каких тысячи на белом свете, несмотря на наличие уже троих детей, в подобных вопросах разбирался слабо. Находясь за несколько десятков километров в обе стороны от крупных станций и с трудом осознавая, в чём дело, на немой вопрос дражайшей половины, куда ей деваться, он в сомнении смотрел то на крышу своей будки, то на жалкий лесок. Поймав растерянный взгляд мужа, Екатерина выбрала первый вариант, вздохнула, приставила старенькую скрипучую лестницу и, грациозно виляя бёдрами, полезла наверх. Трофим остался у лестницы. Сначала он собрался отойти в сторонку, но потом, на всякий случай, вернулся и нервно курил одну папиросу за другой. Как долго пришлось ему ждать, нам не известно. Точно знаем, отцом и мужем Трофим был примерным, а потому ни за ребёнка, ни за супругу нам переживать не стоит.

Кто-то возразит, мол, таких историй не бывает. Но давайте вспомним, а не сопровождалось ли появление на свет каждого из нас в отдельности неординарными событиями. Конечно, история Трофима и Екатерины не дотягивает по чрезвычайности до рождения Христа, так ведь и появление его приукрасили всем миром. Об обстоятельствах же, при которых родились мы, обычные смертные, могут поведать разве что наши родители и ещё иногда два-три родственника. Со временем истории эти неминуемо приедаются и теряют для нас всякую новизну и интерес. Но если подумать, бывают ли вообще обычными появления детей? Ну только что нежеланных… Как могут мать и отец, ждущие любимое чадо, готовившиеся в течение нескольких месяцев, не запомнить до мельчайших подробностей всех деталей последних часов перед его появлением? А раз так, способны ли они рассказать о случившемся вяло, блёкло, без эмоций? Самое необычное заключается в том, что наши герои действительно существовали, и даже имена их были точно такими же. Существовала и их дочь, Мария, автор в этом убеждён, ведь познакомились мы также при весьма интересных обстоятельствах. Но это совсем другая история. События же, описанные здесь, имеют продолжение по той причине, что одна нестандартная ситуация почти всегда тянет за собой другую.

Через несколько дней, расправившись с преумножившимися домашними хлопотами, Трофим поехал регистрировать новорождённую. После очевидных пунктов про имена ребёнка, родителей, дату появления на свет неожиданно встал вопрос о записи места рождения. Трофим замялся.

– Ну что же вы молчите? – подняв глаза от бланка, спросила паспортистка.

Трофим тихо и неуверенно произнёс:

– Так ведь на будке.

Не разобравшись, так и записали. Долго ещё городские кадровые работники восхищались затем местом рождения уважаемой Марии Трофимовны.

– Хорошее название! – говорили они. – И место, должно быть, красивое. Посёлок Набудки.

Ирка

1

В тот вечер Ирка после универа зашла в магазин, чтобы прикупить новую куртку и рюкзачок, провела вечер с друзьями в кинотеатре за просмотром нового триллера и поэтому возвращалась уже затемно. Погода стояла преужаснейшая: невыносимо душная, но при этом, поднимая пыль и сбивая в клочья волосы, как будто перед грозой после стольких дней непрекращающегося зноя, порывами дул ветер. Небо было ещё в значительной степени чистым и только начинало затягиваться тучами. Решив срезать путь, Ирка свернула в знакомый с детства частный сектор. Луна слабо освещала дорогу сквозь раскачивающиеся ветви вязов, тополей и дикорастущих фруктовых деревьев. Ирка шла вдоль заборов, то и дело спотыкаясь о вздыбленный корнями асфальт и один раз до полусмерти испугавшись внезапно залаявшего за кирпичной стеной цепного пса. Неожиданно вызванный страх будит в сознании человека осторожность и мнительность, видимо, поэтому Ирка начала присматриваться к каждому тёмному кусту, каждой тени и уже думала о том, что лучше бы идти ей между домов по освещённым улицам. Дорогу перебежала кошка, нет, не чёрная, но столь же жуткая в этот вечерний час. Проходя мимо помойки, Ирка заметила пару здоровых кобелей со светящимися глазами, роющихся в кучах мусора, и поспешила быстрее миновать их. Преодолев метров пятьдесят, она оглянулась и убедилась, что собаки не преследуют её, но на всякий случай прислушивалась. Неожиданное лёгкое металлическое постукивание за спиной привлекло её внимание, ритмичное и приглушённое, подобно звуку копыт, ударявших по запылённой каменистой дороге. Ирка остановилась и обернулась – звуки прекратились. Она стояла и еле дышала, наступила полная тишина, даже ветер, казалось, совершенно стих. Ирка наклонилась вниз, чтобы ветви не загораживали обзор, и всматривалась в темноту ночи, но ничего нельзя было различить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.