Алексей Евтушенко
Чужак из ниоткуда

Глава первая
Пробуждение. Чужое тело. Лечи! Мальчишка. Союз Советских Социалистических Республик

– Котика он спасал.

– Не понял?

– Что здесь понимать. Стоял с одноклассницей у Полтавских ворот. Котенок на дорогу выскочил. И тут на тебе – купец-афганец на «студере»-барбухайке[1] с грузом шерсти. Границу прошёл, на таможню торопился, чтобы до закрытия успеть – разгрузиться и назад. Там ограничение сорок, а он семьдесят пёр, козёл обкуренный.

– Ещё и обкуренный?

– Я ему огня не подносил, да только они по жизни обкуренные, сами знаете. Но раньше прокатывало, нашим они на хер не сдались, лишь бы правила не нарушали и котиков не давили. А тут…

– Значит, он выскочил на дорогу – котёнка спасать?

– Сам я не видел, одноклассница его рассказала, мне его уже таким доставили – перелом свода черепа, практически несовместимый с жизнью, перелом позвоночника в двух местах – седьмой шейный и одиннадцатый грудной; множественные переломы левой кисти, четыре сломанных ребра… Это, не считая гематом по всему телу и рваной глубокой раны на внешней стороне правого бедра. В общем, котика он спас, а сам… Жалко, пацана, тринадцать лет всего. Вся жизнь впереди. Была.

– Понятно. И вы, опытный хирург, не смогли его спасти?

– Да, я опытный хирург, это вы, товарищ майор, верно заметили. Более того – начальник этого госпиталя. Однако не бог и не волшебник. Сделал всё, что в моих силах, включая срочную трепанацию черепа, но… Будь под боком окружной госпиталь с его оборудованием, возможно, был бы шанс. Но где мы и где окружной госпиталь? У меня кислородному аппарату сто лет в обед, а койки войну помнят. Не Отечественную. Первую мировую. Хорошо хоть рентгеновский аппарат нормальный, иначе бы вообще хана.

– А вертолёт вызвать?

– А смысл? Он в таком состоянии транспортировке не подлежал. Ни по воздуху, ни по земле. Слушай, майор, кончай цепляться, в рапорте всё написано. Подробно. Я понимаю, работа у тебя такая, но и ты пойми – пацан был не жилец. Мне ещё с родителями его говорить придётся. Как подумаю, так… Коньяка хочешь, майор? По пятьдесят. Самое время, учитывая обстоятельства. Как врач говорю.

– Хм. Не откажусь.

Стук. Лёгкое позвякивание. Звук льющейся жидкости.

– Ну, не чокаясь. Помянем раба божьего Сергея.

Тишина. Кто-то шумно втягивает ноздрями воздух. Выдыхает.

– Хор-роший коньяк. Не обманули.

– Раба божьего?

– Не бери в голову, майор. Я такой же коммунист, как и ты. Хоть и должен по всей истории моего рода быть правоверным мусульманином.

– Да нет, ничего. Просто… Кстати, об усопшем рабе божьем Сергее. Это правильно, что у него открыты глаза, и он ими даже моргает?

– Что?!

Единственная попытка повернуть голову отозвалась такой страшной болью, что я чуть было не потерял сознание.

На глазах выступили слёзы.

Сквозь их мутную дрожащую пелену я разглядел два мужских силуэта, склонившихся надо мной. Подумал вытереть слёзы рукой, но оставил эту мысль, – если попытка повернуть голову привела к таким последствиям, то лучше не рисковать и вообще не двигаться. Пока хотя бы. Тем более кто-то тут говорил о двух переломах позвоночника. Моего, следует понимать. Плюс черепная травма практически несовместимая с жизнью (теперь понятно, почему так болит голова) и прочее по мелочи. Однако я жив, что не вызывает ни малейших сомнений. Значит, поборемся.

Я сморгнул, видимость улучшилась.

Крупный мужчина в белом халате и такой же шапочке. Рукава халата закатаны по локоть так, что видны сильные руки, густо поросшие черными волосами.

Врач? Будем считать.

Другой, ниже ростом, без головного убора, с короткой стрижкой жидковатых русых волос, облачен в какой-то мундир глухого зелёного цвета. Военный? Может быть. Поверх мундира наброшен такой же, как у первого, белый халат. Как к нему обращался первый – товарищ майор? Это воинское звание.

Стоп. Откуда я это знаю?

Нет, не так. Откуда я знаю язык, на котором они говорят? Более того. Я готов поклясться, что никогда прежде этого языка не слышал…

Зададим себе другой вопрос. Где я, и что вообще случилось?

Тем временем мужчина, которого я определил как врача, подошёл ближе, придвинул к себе табурет, сел и приложил большой палец к моему правому запястью (левое, перебинтованное, пульсировало болью).

Пульс считает, догадался я, исподволь разглядывая его рыхловатое лицо, на котором выделялись внимательные, чуть навыкате, карие глаза и крупный мясистый нос.

– Сто двадцать, – сообщил носатый врач, обернувшись к своему собеседнику. – Много, но не критично. Если бы не видел своими глазами, то сказал бы, что так не бывает. Однако – вот оно, – он умолк и опять склонился ко мне:

– Ты меня слышишь? Если не можешь говорить, просто моргни. Один раз – «да», два – «нет». Слышишь меня?

– «Да», – моргнул я.

Проверять, могу я говорить на этом языке или нет, не стал. Сначала разберёмся хоть немного в происходящем, потом говорить будем.

– Сейчас я посвечу тебе в глаза, старайся держать их открытыми. Хорошо?

– «Да».

В руке врача появился фонарик. Луч света коснулся сначала одного глаза, затем другого.

Понятно, реакцию зрачков проверяет.

Фонарик исчез.

– Рот можешь открыть?

– «Да», – я моргнул один раз и открыл рот.

– Язык в норме. Сомкни зубы и улыбнись так, чтобы я их видел.

Я оскалился.

– Хорошо. Боль чувствуешь?

– «Да», – моргнул я.

– Сильную?

«Нет» – дважды моргнул я.

Это было неправдой, но сильнодействующих лекарств я не хотел. Попробуем справиться сами – это надёжнее и полезнее для моего организма. Который, как мне кажется, и не мой вовсе. «Жалко пацана, тринадцать лет всего», – так сказал носатый врач, хорошо помню. Пацан – это я, и мне тринадцать лет. Это не слишком много, с учётом того, что средняя продолжительность жизни здесь – около семидесяти лет. Плюс-минус. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Оттуда же, откуда язык и, вероятно, многое другое. Надеюсь. Но это всё потом, а пока необходимо заняться поломанным организмом. Как можно скорее.

– Хорошо, – сказал врач. – Хоть и весьма странно. Но самое главное, что ты жив. Остальное починим, не сомневайся. Это я тебе говорю, подполковник медицинской службы Алиев Ильдар Хамзатович. Веришь мне?

– «Да», – моргнул я.

– Это правильно, – улыбнулся он. – Порадовал ты меня, Сергей свет Петрович, если честно. Не ожидал. Лежи пока, отдыхай, я скоро вернусь. Пойдёмте, товарищ майор, поговорить надо…

Они вышли.

Сергей свет Петрович. Это он так меня назвал, на старинный манер. Значит, меня зовут Сергеем, а моего отца Петром.

Кемрар, произнёс в голове внутренний голос. Тебя зовут Кемрар. Кемрар Гели. Тебе тридцать два года, и ты инженер-пилот экспериментального нуль-звездолёта «Горное эхо».

Произнёс совсем на другом языке. Моём родном.

Но ведь и тот язык, на котором говорят этот врач, Алиев Ильдар Хамзатович, и товарищ майор, я прекрасно понимаю. Мало того, я только что на нём думал, даже не осознавая этого… Что происходит, я с ума сошёл? Раздвоение личности? Ага, и тела заодно. Ты – тринадцатилетний мальчишка, который кинулся спасать котёнка из-под колёс «студера», за рулём которого сидел обкуренный купец-афганец, и чуть не погиб. Зовут тебя, как уже выяснилось, Сергей. Отчество – Петрович. Фамилия…

Ермолов, всплыло в мозгу. Сергей Петрович Ермолов. А «студер» – это «студебеккер», марка грузового автомобиля. Не нашего, американского. Купец-афганец – подданный страны под названием Королевство Афганистан. Это наш сосед на юге, мы с ним торгуем и вообще.

И одновременно ты – инженер-пилот экспериментального нуль-звездолёта «Горное эхо» Кемрар Гели, тридцати двух лет от рождения.

Попытка совместить эти два несовместимых знания и вспомнить что-нибудь ещё привела лишь к тому, что головная боль резко усилилась.

Нет, так не пойдёт.

Сам же сказал – первым делом разобраться с поломанным организмом. Всё остальное потом.

Закрыл, глаза, привычно расслабился, стараясь вытеснить из раскалывающейся головы любые мысли. Теперь медленный, от живота, вдох и такой же выдох. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Перед внутренним взором – спокойные воды реки, неспешно бегущие между низких берегов. Но одном – луг. На другом – лес, вплотную подступающий к берегу. Я сижу в траве на том, где луг, и смотрю на воду и лес. Вода течёт, листва шумит под лёгким ветерком. Лето. Покой.

Боль уходит, уходит, уходит в текущую воду, уплывает вместе с ней подальше от меня; вот уже почти вся ушла, осталось совсем чуть-чуть.

Хватит, всей утекать не надо, пусть малая толика останется. Как сигнал, что ещё не все в порядке. Теперь убираем воображаемую реку и переключаем внутренний взор.

Так. Багровое горячее пятно в районе головы – трещина в черепе, слева. Начинается в височной части, тянется до теменной. В височной – звездообразный пролом, крупный треугольный обломок кости вдавился в мозг, но уже поставлен на место. Мелкие осколки убраны, гематома осталась, но лишнюю кровь откачали. Вовремя, скажем прямо. Не будь этого, я бы, пожалуй, умер по-настоящему. Спасибо тебе, умелый хирург Алиев Ильдар Хамзатович. Коммунист, так и не ставший мусульманином (забавно, но, кажется, я понимаю значение обоих слов). Главное – мозг функционирует. Главнее не бывает.

Что ещё?

Два багровых, пульсирующих болью, пятна в районе позвоночника. Перелом двух позвонков. Без смещения. Уже хорошо, хоть и больно. Спинномозговые нервы целы. Ну, почти. Хорошо, что не разорваны, хотя справился бы и с этим.

Левая кисть. Из восьми костей запястья сломаны четыре. Всё уже вправлено и зафиксировано. Опять же, спасибо товарищу военврачу.

Рваная глубокая рана на внешней стороне бедра. Зашита, обработана, перебинтована. Спасибо.

Рёбра. Три слева, одно справа. Здесь тоже всё зафиксировано, слава Создателю.

Создателю? Какому ещё Создателю, богу, что ли? Бога нет, это вам любой советский пионер скажет. Или товарищ майор.

Отставить советских пионеров, что бы это ни значило, бога и всё остальное вместе с товарищем майором. Сосредоточься. Только переломы, раны и травмы. Сутки глубокого сна, и станет легче. Лучше – двое суток. Это не моё тело, уже ясно. Или тело, которое я по каким-то причинам не воспринимаю, как своё. Но это человеческое тело, и управлять им я могу практически, как своим. Сейчас дадим команду на излечение и – спать. Глубокий долгий сон – вот всё, что мне сейчас нужно. Мозг справится сам. Надеюсь.

Я послал мысленный сигнал в гипоталамус, активируя и усиливая его работу. Это не слишком трудно, когда знаешь, как это делать. Я знал. И второй – в продолговатый мозг, самую древнюю часть человеческого мозга, в которой сосредоточена память миллионов лет эволюции. Третий – в мозжечок. Четвёртый – в спинной мозг. Хватит, пожалуй. Дальше они сами.

Лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь, как поднимается внутри организма прохладная волна, наполненная тысячами, сотнями тысяч мельчайших, несущих радость и здоровье, невидимых пузырьков (воображаемые пузырьки в воображаемой волне, но какая разница, если это работает, верно?) и медленно погружался в сон. За дверью бубнили, – я смутно различал голос Алиева и товарища майора. К ним примешивался ещё один – женский, очень знакомый. Голос, полный любви и тревоги. Тревоги и любви.

Мама, успел подумать я, прежде чем уплыть в страну сновидений. Но перед тем, как соскользнуть туда окончательно, самым краем ещё бодрствующего сознания понял – слово «мама» звучит одинаково на обоих языках, которыми я владею, и значит одно и то же.

Её – маму – я и увидел, когда снова открыл глаза. То, что эта молодая симпатичная женщина, которой, вероятно, нет и сорока, – моя мама, понял сразу. Нет, я её не узнал. Но понял, догадался, что это она. Точнее, мама Сергея Ермолова, в чьём теле я оказался. Этот момент – нахождение в чужом теле – я тоже осознал быстро и окончательно. Как и то, что шизофренией – так называют здесь психическую болезнь, при которой больной испытывает раздвоение личности, – я не болен. Во всяком случае, мне так кажется. Правда, я почти ничего не помню о себе – Кемраре Гели, тридцатидвухлетнем инженере-пилоте экспериментального нуль-звездолёта «Горное эхо» но, очень надеюсь, со временем память вернётся. Потому что о бывшем хозяине этого тела – советском пионере Сергее Ермолове я тоже почти ничего не знаю и не помню. Например. Моего папу зовут Пётр. А маму? Уже не говоря о том, где мы с мамой сейчас находимся.

«К чёрту подробности, на какой планете?» – вспомнился старый анекдот.

О, анекдоты пошли, уже легче. Если дальше так пойдёт, глядишь, на самом деле вспомню, на какой я планете. Потому что точно не на моей. Здесь всё другое. Начиная от примитивной медицины и воинских званий и заканчивая коммунистами, мусульманами и советскими пионерами. Нет у нас ничего из этого. За исключением, вероятно, примитивной медицины, приёмами которой владеет любой нормальный врач.

А что есть?

Не помню. Но точно помню, что этого нет. Ладно, оставим пока. Как и тот факт, что я очнулся в другом теле. Примем как должное, а серьёзно над этим подумаем потом, когда будет больше информации.

Кстати, об информации и о теле.

Самочувствие меня информирует, что тело почти восстановилось. На девяносто восемь процентов, скажем так. Там, где было сломано, – срослось. Где разорвано – тоже. И ничего не болит. А вот чешется – это да, сильно.

Я отстегнул две эластичные ленты, которые прижимали меня к кровати, осторожно приподнялся на локтях и покосился на маму.

Мама спала. Рядом стояло простенькое кресло, в нём она и спала, трогательно склонив голову набок. На полу, у ножек кресла, лежала закрытая книга.

«Н.В. Гоголь», – прочитал я. – «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Ни фамилия автора, ни название ничего мне не говорили.

По-прежнему соблюдая осторожность, сел.

Нормально, ничего не болит. Однако под повязками всё чешется просто нестерпимо. И очень хочется в туалет.

Было непривычно ощущать себя в мальчишеском теле. Даже не с чем сравнить. Я помню себя сильным высоким и широкоплечим тридцатидвухлетним мужчиной. Чёрные волосы, синие глаза, упругая походка, железная хватка и такая же воля. А сейчас?

Я посмотрел на свою правую руку (кроме черных широких трусов, на мне ничего не было, если, конечно, не считать одеждой фиксирующую сломанные рёбра повязку на груди). Моим глазам предстала худая бледная рука подростка, явно далёкого от спорта и даже обычной физкультуры. А ведь я в тринадцать лет мог спокойно пять-шесть раз подтянуться на одной руке и задержать дыхание на семь-восемь минут. Ладно, это мы исправим. Со временем.

Тихо, чтобы не разбудить маму, встал с кровати. Сделал шаг, второй. Тело слушалось, голова не кружилась. Небольшая слабость, но это пройдёт. Сколько я спал, интересно? Потом, потом, сначала туалет. Поискал глазами какую-нибудь обувь, не нашёл. Ну и ладно. Прошлёпал босиком к двери по крашеным чисто вымытым доскам пола, нажал на ручку. Дверь отворилась.

Надо же, не скрипит. Затворять не стал, только прикрыл. Вышел в коридор. Те же крашеные в тёмно-коричневый цвет доски пола, белые стены. Двери палат слева, окна (я насчитал четыре) справа. Первый этаж. За окнами какие-то голые кусты, мокнущие под мелким дождиком. Несколько деревьев, разбросанных по лужайке там и сям. Тоже голых. Поздняя осень? Тёплая зима? Ранняя весна? За кустами и деревьями виднеется ровная утрамбованная земляная площадка с сеткой посередине.

Волейбольная, всплывает слово.

Земля на площадке раскисла от дождя – не поиграешь.

За площадкой – грязно-белый сплошной забор. Не высокий – в мой рост, пожалуй. В мой теперешний рост.

В конце коридора – стол и стул. Ни на стуле, ни поблизости – никого. Я один.

Ладненько.

Неслышно, аккуратно, с пятки на носок, иду по коридору. Здесь довольно тепло – батареи отопления, расположенные под окнами и выкрашенные белой краской (любят здесь белый цвет), работают нормально. Прикладываю руку к одной из них. Горячая. Откуда-то мне известно, что по ним бежит нагретая в котельной вода. Чем греют, интересно? Электричество здесь есть – вон лампочки в стеклянных плафонах под потолком, и выключатель на стене. Выключатель как раз слева от двери, на которой тёмно-красной краской неровно намалёвана буква «м». Значит, для мужчин. В том числе и для меня.

Щёлкаю выключателем, захожу. Две кабинки, закрытые на невысокие фанерные дверцы, выкрашенные всё той же белой краской. Справа – раковина. Над ней – медный кран с белым фарфоровым вентилем. Из прямоугольного зеркала над раковиной на меня уставился вихрастый русоволосый мальчишка. Чуть вздёрнутый нос, серо-зелёные глаза под тёмными бровями, твёрдый подбородок с ямочкой посередине.

Так вот ты какой, Серёжа Ермолов, сын Петров. Симпатичное лицо, меня устраивает.

Глава вторая
Мама. Чудесное исцеление. Папа. Своя чужая память. Совпадения и различия. Дом

Пол в туалете выложен мелкой керамической плиткой невзрачного синеватого цвета. Стены покрыты снизу, примерно до высоты моего подбородка, зелёной краской с тонкой синей окантовкой, выше – белые, как и потолок. Чистые стены, кстати, ремонт, что ли был недавно?

Открываю дверцу кабинки. За ней – унитаз с поднятой седушкой из многослойной фанеры. Над ним, высоко, – бачок со сливной ручкой на цепочке.

Терпеть уже нет никакой мочи. Быстро опускаю седушку, снимаю трусы, сажусь. Уф, успел…

Пока суд да дело рассматриваю фанерный «карман», пришпандоренный к стене на расстоянии вытянутой руки. «Карман» набит обрезками и обрывками газет, которые используют здесь вместо туалетной бумаги. Протягиваю руку, вытягиваю один. В глаза бросается название: «Красная звезда». Сверху, над названием, лозунг – «За нашу Советскую Родину!». Курсивом, я знаю, что курсив – это такой наклонный шрифт, и уже не удивляюсь тому, что знаю. Видать, мальчик Серёжа был начитан, и часть того, что знал он, теперь буду знать и я. А может быть, и всё. Пусть и не сразу.

Перевожу взгляд ниже.

«ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ОРГАН МИНИСТЕРСТВА ОБОРОНЫ СОЮЗА ССР»

Ещё ниже, мелким шрифтом: «29 октября 1969 г., воскресенье». Правее: «Цена 2 коп.». И ещё ниже – кусок чёрно-белого фото. Видны два атакующих танка и цепь пехоты, идущей за ними.

Значит, сегодня 29 октября 1969 года, и я нахожусь в Союзе ССР или в Союзе Советских Социалистических Республик – великой и даже величайшей стране на планете Земля. Третьей планете Солнечной системы.

Дверца в память Серёжи Ермолова, советского пионера, ученика школы номер тридцать один города Кушки – самой южной точки Советского Союза, слегка приоткрылась.

Итак, сегодня двадцать девятое октября тысяча девятьсот шестьдесят девятого года…

Точно?

Хм, скорее всего, нет. Газета сильно пожелтела, что говорит о том, что она никак не сегодняшняя. Возможно, прошлогодняя или даже старше. Откуда я знаю? Бумага – она и на Гараде бумага, тоже желтеет от солнца. Да и Серёже Ермолову это известно, не маленький.

– Серёжа! – через две закрытые двери до меня долетел женский крик. – Серёженька!!

Ага, мама проснулась. Увидела, что меня нет и теперь сходит с ума от беспокойства. Женщины. Везде одинаковые. Что ж, пора выходить.

Вымыть руки после туалета я смог, а вот вытереть было нечем. Посему обтёр о трусы и повязку на груди. Мельком глянул в зеркало, подмигнул своему отражению и вышел.

– Серёженька! – мама кинулась ко мне по коридору, добежала, хотела обнять порывисто, но вовремя затормозила. – Ты встал? Сам? Ты с ума сошёл?! Как ты себя чувствуешь? А ну-ка быстро в постель!

Всё это она выпалила практически без пауз, глядя на меня встревоженными серо-зелёными глазами – того же цвета, что и у меня.

– Встал. Сам. Не сошёл. Прекрасно. В постель не пойду – надоело, – я улыбнулся, шагнул к маме, обнял её.

Она громко всхлипнула и обняла меня в ответ. Мы оказались почти одного роста, я даже чуть выше.

Я погладил маму по волосам:

– Не плачь, мам, всё хорошо, правда, ничего не болит, только все бока отлежал. Лучше пошли в палату, поможешь все эти повязки снять. Чешется под ними – сил никаких нет терпеть. Только это… скажи, пожалуйста, какое сегодня число?

– Семнадцатое февраля, среда. Ты пять суток спал беспробудно, мы уже не знали, что думать…

В коридоре послышались уверенные шаги, из-за поворота появилась внушительная фигура начальника госпиталя.

Увидев меня и маму, он резко остановился, закрыл глаза и потряс головой.

– Это не галлюцинация, товарищ подполковник, – сообщил я. – Всё зажило, правду говорю. Прикажите снять повязки, а то я их сам сдеру. Чешется же страшно!

– Я тебе сдеру! Ну-ка быстро в палату на осмотр. Надежда Викторовна, подождите здесь, пожалуйста. Вон, присядьте на стул. Мы недолго.

Однако получилось долго. Где-то около часа, включая рентген. Всё это время мама (теперь я знал, как её зовут – Надежда Викторовна) терпеливо ждала в коридоре, – авторитет начальника госпиталя и его властная манера общения, судя по всему, не оставляли шансов на противодействие. Да и зачем? Врачам нужно верить. За исключением тех случаев, когда верить не надо.

К чести товарища подполковника, он принял моё, по его же словам «чудесное исцеление», как профессионал. То есть быстро и без обиняков. С другой стороны, куда ему было деваться, когда даже рентгеновские снимки показали, что пациент практически здоров, а тщательный осмотр это подтвердил?

– Если бы мне ещё неделю назад сказали, что тринадцатилетний мальчишка с твоими травмами встанет с постели через пять дней, я бы рассмеялся такому человеку в глаза. Пятьдесят – ещё куда ни шло. И то… – он неопределённо пошевелил пальцами. – Жалобы есть? Хоть малейшие?

Повязки и гипс с меня сняли, как только рентген показал, что всё в норме. Рана на бедре тоже затянулась до такой степени, что товарищ подполковник, недоверчиво качая головой, снял швы.

– Нету, – сообщил я, с наслаждением почёсывая левое запястье. – Хотя нет, вру, имеется одна.

– Какая? – взгляд Ильдара Хамзатовича обострился.

– Есть хочу. Сейчас бы борща да пюрешки с котлетами. А сверху компотом запить. Эх… – я сглотнул слюну.

Есть и правда хотелось. Сплошная физиология, подумал я. В туалет, почесаться, борща с котлетками. А узнать, какой сейчас год, например, или как зовут моего здешнего папу, если он есть, и кто он, ты не хочешь? Хочу. Но спрашивать не буду. Сумасшедшим, возможно, не сочтут, но на долгое медобследование куда-нибудь могут запросто отправить. В Мары или даже в Ташкент.

Так, уже какие-то другие города вспоминаю, хорошо. А ну-ка, столица нашей Родины? Москва. Ещё есть Ленинград. Но это бывшая столица, при царе была и какое-то время после революции. Великой Октябрьской социалистической. И Киев – древняя столица Руси. Я и мои родители – русские люди, но сейчас мы живём в Туркмении. Точнее, в Туркменской Советской Социалистической Республике, одной из пятнадцати республик, входящих в СССР наряду с главной – Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой. Сокращённо – РСФСР. Возвращается память. Жаль, пока не моя. Или не жаль. Кто знает, что там в моей памяти сидит. Может быть, та неведомая сила, которая перенесла моё сознание в тело этого мальчишки, который, насколько я понимаю, вообще живёт на другой планете, посчитала необходимым придержать мои воспоминания. Хотя, если сосредоточиться…

Я сосредоточился. Перед внутренним взором забрезжили какие-то обрывки. Горная трасса. Опущенный верх машины. Руки на руле. Скорость и ветер, треплющий волосы. Резкий поворот и сразу передо мной двое – мальчик и девочка. Ему лет двенадцать-тринадцать. Ей – пять-шесть. Выскочили на дорогу, замерли в ужасе, глядя на вылетевшую из-за поворота четырёхколёсную смерть. Руки сцепили крепко, словно это может помочь. Создатель, откуда они взялись… Тормозить поздно – не успею. Объехать тоже – слева скала уходит вертикально вверх, места не хватит. Говорили умные люди – ставь антиграв, опасно ездить без него. Не послушал, идиот, полной аутентичности захотел. Теперь плати.

Резко выворачиваю руль вправо, пытаясь объехать детей по обочине и надеясь, что низкий центр тяжести машины не даст ей перевернуться. Объехать удаётся. Но машину заносит, она ударяется кормой об ограждение и… Пластмонолитовая панель, которая должна выдерживать подобные удары, не выдерживает. Её срывает, и машина, валится вниз по каменистому склону. Последнее, что я вижу – кренящееся в лобовом стекле небо и блеснувший под солнечными лучами краешек моря на горизонте. Затем страшный удар, короткая, словно вспышка, боль и темнота. Это что же получается? Здесь, как говорят, я спасал котика, а там, дома (где бы ни был этот дом) – детей. С практически одинаковым результатом. Других спас, а сам…того. Но в результате тоже спасся. Только каким-то совершено невероятным образом, который ещё предстоит как следует осознать. Но горная трасса, дети, машина… Как-то всё слишком похоже на Землю. Кроме слова антиграв. Антиграв – это гравигенератор. Устройство, уменьшающее воздействие гравитации на тот или иной объект. Для инженера-пилота Кемрара Гели привычное и хорошо знакомое (даже схема мелькнула смутно в памяти). А вот для мальчика Серёжи фантастическое.

Что ещё? Что-то было. Не просто слово, что-то зримое и, опять же, фантастическое для земного мальчика Серёжи и вполне обычное для Кемрара Гели – инженера-пилота экспериментального…

Вот оно!

Конечно же!

Море на горизонте, сверкающее под солнцем. Только солнце не одно – их два. Первое, летнее, жаркое – высоко, чуть ли не в зените. И второе, медленно встающее над морем, вслед за первым, – маленькое, голубоватое, слепящее…

Система двойной звезды. Точно не Земля.

Кстати, о мальчике Серёже. Где он? То бишь, где его сознание? Здесь, в этом теле, только память и то кусками, а самого его нет. По крайней мере никто не требует освободить его голову, не бьётся в истерике и не трясётся от страха. Как уже было замечено, никакого раздвоения личности.

Так где же он, если я здесь?

На секунду я представил, как земной мальчик Серёжа открывает глаза и обнаруживает себя на другой планете в теле взрослого мужчины – инженера-пилота экспериментального звездолёта «Горное эхо» по имени Кемрар Гели. Н-да. Пожалуй, такого детская психика может и не выдержать. А может и выдержать – детская психика штука гибкая… Но всё равно – ужас.

«А твоя ситуация – не ужас?» – спросил я себя и тут же сам себе ответил: «Ты взрослый. А он ребёнок. Ему в тысячу раз хуже».

Конечно, если мы действительно поменялись сознаниями. Но может быть и совсем другой вариант. А именно: спасатели нашли на дне пропасти изуродованную машину и в ней мёртвое – мертвее не бывает – тело тридцатидвухлетнего инженера-пилота Кемрара Гели. Необратимая смерть мозга. Оживление невозможно. Медицина бессильна. Всё кончено.

– Серёжа, алё! Эй!

Голос Ильдара Хамзатовича возвращает меня в реальность. В эту реальность.

– Простите, задумался, – я улыбнулся.

– Задумался… Голова не болит, мыслитель?

– Вы уже спрашивали. Не болит.

– Кстати, о голове. Точнее, о твоих глазах. Ты же, вроде, очки носил?

– Э… ну да, носил, – не стал отрицать, хоть и не помнил этого.

– Близорукость, так?

Я молча кивнул головой.

– Сколько диоптрий было?

Вот же пристал…

«Минус пять на правом глазу и минус четыре с половиной на левом», всплыло в памяти.

– Минус пять на правом и четыре с половиной на левом.

– А сейчас?

– Что – сейчас?

– Очки же разбились? Мне тебя без очков доставили. Как ты видишь без них? Не похоже, что ты близорук, глаза не щуришь.

– И правда, – я сделал вид, что страшно удивлён. – Только сейчас понял, спасибо вам. Всё вижу! Отчётливо, как будто в очках! Надо же… – я покрутил головой, похлопал глазами. – Вижу!

Проверка зрения показала, что близорукость тоже прошла, словно её и не было. Более того, зрение стало таким, к какому я привык в прежнем теле – исключительно острым.

– Зрение – двести процентов, – сообщил врач-офтальмолог, которого звали Вячеслав Олегович. – Если не все триста. Большая редкость в наше время, между прочим. Встречается у кочевых народов, диких племён, горцев… Людей, далёких от цивилизации, в общем.

– Очередные чудеса, – пробурчал Алиев, когда я, не напрягаясь, назвал буквы в последней строчке проверочной таблицы. Сначала глядя правым глазом, затем – левым. – Может такое быть? Хотя бы теоретически?

– Теоретически… – Вячеслав Олегович покачал головой. – Я сам проверял зрение у этого молодого человека пару месяцев назад. Помнишь? – он посмотрел на меня.

Я не помнил, но утвердительно кивнул головой.

– Близорукость. Причём прогрессирующая. Хоть и медленно, но всё же. А тут… Нет, наверное, история медицины знает подобные случаи, но мне они не известны.

– Не мальчик, а какой-то сплошной феномен, – сказал начальник госпиталя. – Пять суток назад был на волосок от смерти и – на тебе. Полностью здоров. Ещё и близорукость исчезла. Такое впечатление, что организм нашёл и пустил в ход какие-то внутренние скрытые резервы. Причём такие, о которых мы можем только мечтать. Про механизм запуска этих резервов я и вовсе молчу – тайна за семью печатями.

– Ну… случаи спонтанного излечения от тяжелейших болезней известны, – осторожно сказал Вячеслав Олегович. – А наш мозг – это действительно тайна за семью печатями, и на что он способен, особенно в критических ситуациях…

– Ну да, ну да. Слепые прозревают, безногие ходят, мёртвые воскресают.

– Как хотите, – поднял руки офтальмолог. – Вы начальник – вам видней.

– Удобная позиция!

– А главное – безопасная.

– На опыты не пойду, – прервал я пикировку эскулапов. – Сразу предупреждаю. И вообще, хватит издеваться над ребёнком. Мой растущий и здоровый организм требует еды. Немедленно!

– Вячеслав Олегович, – обратился к офтальмологу хирург, – у тебя нет случаем какого-нибудь вкусного бутерброда? Я, конечно, могу его в нашу столовую отвести, но…

В дверь решительно стукнули, после чего она распахнулась, и на пороге кабинета возник среднего роста подтянутый офицер в полевой форме и погонами подполковника на плечах.

– Серёжка, – сказал офицер севшим голосом. – Сынок… Живой!

Госпиталь мы покинули ровно через десять минут. Отец – а это был он – примчался на машине – служебном «газике»[2], положенном ему по занимаемой должности командира полка. Я узнал об этом из разговора между ним и Алиевым. Заодно услышал папино имя-отчество.

Пётр Алексеевич, так его звали.

Пётр Алексеевич Ермолов, подполковник, танкист.

Оказывается, пока меня обследовали, мама позвонила отцу на службу с телефона дежурной медсестры и сообщила, что сын встал на ноги. Отец тут же бросил всё и примчался.

Начальник госпиталя подполковник Алиев Ильдар Хамзатович отпустил меня домой под расписку родителей.

– Всё равно нарушаю, – сказал он. – Если моё начальство узнает… Впрочем, случай особый. На это и рассчитываю. Ну и на вашу порядочность, конечно. И режим! – он поднял вверх палец. – Никаких физических и умственных нагрузок.

– А как же школа? – спросил я.

– Освобождаю тебя от школы личной властью, – толстые губы подполковника изобразили улыбку. – На неделю. А там посмотрим. И чтобы завтра… хотя нет, завтра рано. Послезавтра, девятнадцатого февраля, в пятницу, был здесь, как штык. В девять утра.

– Зачем? Я хорошо себя…

– Чувствовать ты себя можешь, как угодно хорошо, – отрезал Алиев. – Главное, чтобы и я себя хорошо чувствовал. А для этого мне нужно точно знать, что с тобой всё в порядке. Осознал?

– Осознал, – кивнул я.

Улица, на которой мы жили, называлась Карла Маркса. Но это, как и многое другое, я узнал позже. А сейчас водитель – солдат-срочник с нашивками младшего сержанта, как мне показалось, буквально за две минуты доставил нас к дому. Отец тут же уехал, поцеловав маму и меня и сославшись на срочные дела по службе.

– Ну, пошли, – сказала мама. – Накормлю тебя и тоже на работу побегу. И так два дня за свой счёт брала, дел, небось, без меня накопилось выше крыши.

«Командирские» часы на моей левой руке (подарок отца на последний тринадцатый день рождения, как я помнил, не разбились, ура), показывали десять часов пятнадцать минут. Утро, понятно, весь день впереди. Интересно, где работает моя мама? Здешняя мама. И единственная, кстати, потому что свою настоящую маму, маму Кемрара Гели, я не помню. Как и папу. Они погибли при взрыве исследовательской лаборатории на спутнике Гарада – Сшиве, когда мне было два годика. Меня воспитывали родное государство и бабушки с дедушками, спасибо им.

Значит, планета Гарад, а её спутник – Сшива. В системе двойной звезды. Крайто – та, что ближе и Гройто – та, что дальше и меньше размером. А здесь – Земля и Луна, которые вращаются вокруг одной звезды по имени Солнце.

Задумавшись, я машинально проследовал за мамой в подъезд двухэтажного, выкрашенного в светло-песочный цвет, дома.

Три ступеньки, площадка, на которую выходят две двери. Мама открывает ту, что справа.

Вхожу за ней, быстро осматриваюсь. Ничего не узнаю, но при этом нужно делать вид, что мне всё здесь знакомо. Наверное, в каких-то крайних случаях, когда нет другого выхода, можно сослаться на частичную амнезию после серьёзной черепно-мозговой травмы, но точно не сейчас.

Справа – встроенная печь. Я узнаю её по чугунной дверце топки, поддувалу и задвижке наверху. Заодно вспоминаю, что топить её зимой – моя обязанность. И не только её. Вторая печь, которая отапливает ещё две комнаты, – слева, за стенкой. Ещё бы вспомнить, где брать топливо… Ага, вот и ведро с кусками блестящего на изломе чёрного угля. Антрацит, появляется слово. Здесь же, на тонком металлическом листе, прибитом к деревянному полу (чтобы выпавшие из печи угольки не устроили пожар), – ещё одно пустое жестяное ведро с железным совком, кочерга, два полена, и растопка из тонких щепочек.

Печное отопление, надо же. Заря цивилизации. Есть электричество, почему они топят дровами и углём?

Глава третья
Квартира. Самая южная точка. Крест. Пацаны

Слева, напротив печи, – вешалка для одежды. Мама снимает пальто и короткие – до середины голени – сапоги, переобувается в тапочки.

Я повторяю её действия. Стягиваю тёмно-серую, почти чёрную, плотную куртку из какого-то гладкого и скользкого, не слишком приятного на ощупь материала – судя по всему, непромокаемому. Вешаю на крючок рядом. Теперь ботинки. Хорошо, что шнурки имелись и у той обуви, которую я носил в прежней жизни, а принцип их завязывания-развязывания одинаков. Прежняя жизнь… Чем больше я сопоставляю доступные мне воспоминания с реальностью, в которой нахожусь, тем больше поражаюсь совпадениям. Главное из которых заключается в том, что все мы – люди. Или силгурды, если перевести на мой родной язык. Во всяком случае, я не замечаю принципиальных различий. У меня, Кемрара Гели, жителя планеты Гарад, находящейся в системе двойной звезды Крайто-Гройто, были две руки, две ноги, по пять пальцев на каждой конечности, одно сердце (слева) и печень (справа), два лёгких, два глаза, один рот и нос, два уха.

Всё точно так же, как у мальчика Серёжи Ермолова, в теле которого я оказался. Жителя планеты Земля, третьей планеты в системе единственной звезды по имени Солнце. Со спутником Луна. Уверен, что мама, как и другие земные женщины, ничем не отличается от женщин Гарада. То есть, я, конечно, займусь более тщательными поисками разницы в анатомии и физиологии, но пока мне кажется, что мы идентичны. Что наводит на определённые размышления.

– Это папины тапочки, – говорит мама. – Ты же знаешь, он не любит, когда их надевает кто-то другой. Даже ты.

– Извини, – я смотрю вниз, выискивая свои. Ага, наверное, вот эти, с коричневым верхом, поменьше размером. Сую в них ноги. Да, удобно, мои.

Дверь справа закрыта. Дверь слева открыта, мельком заглядываю. Вижу печную топку слева в углу, справа – диван, напротив, у окна, – книжный шкаф, разбросанные по ковру на полу игрушки – несколько кубиков и куклу.

Кукла? У меня есть сестра? Выясним.

Из комнаты с диваном и куклой ещё одна, крашеная белой краской, дверь ведёт в мою комнату. Помню, что моя, но не помню, что в ней. Потом посмотрю. Дальше по коридору, справа, небольшой журнальный столик. На нём – эбонитовый чёрный телефонный аппарат с ручкой сбоку. Я помню, что для того, чтобы позвонить отцу, нужно покрутить ручку, снять трубку и сказать кодовое слово «вымысел». Тогда неведомый телефонист на другом конце провода щёлкнет рычажками и соединит нас. На столе в кабинете командира танкового полка зазвонит такой же телефон, и папа снимет трубку. А больше никуда по этому телефону позвонить нельзя. Или можно, но я не знаю, куда и как.

Телефон, однако, занимает моё внимание не больше двух секунд – ровно столько, чтобы вспомнить слово «вымысел» и всё остальное. Гораздо интереснее номер газеты «Советская культура», лежащий рядом. № 19 (4299) за воскресенье 14 февраля 1971 года. Цена 3 коп. А сегодня, как мне уже известно, семнадцатое февраля, среда. Значит, это свежий номер еженедельной газеты, быстро соображаю я, и на дворе у нас одна тысяча девятьсот семьдесят первый год.

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ ЦК КПСС, – схватываю верхние строчки, набранные крупно курсивом на первой полосе. И ниже прямым жирным шрифтом. – О ПРОЕКТЕ ДИРЕКТИВ XXIV СЪЕЗДА КПСС ПО ПЯТИЛЕТНЕМУ ПЛАНУ РАЗВИТИЯ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА СССР НА 1971–1975 ГОДЫ». Дальше три пункта обычным шрифтом пропускаю, останавливаюсь только на подписи жирным курсивом: «Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. Брежнев».

ЦК КПСС – это Центральный Комитет Коммунистической Партии Советского Союза, легко расшифровываю аббревиатуру, – главной организации в стране. А Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев – главный человек в стране. Выше него только бог, которого, как известно, нет. Делаю зарубку в памяти, чтобы потом внимательно почитать номер газеты, иду дальше.

Коридор упирается в дверь и поворачивает направо – в кухню. Уже слышно, как там хлопочет мама. Тут четыре двери. Одна – на кухню – открыта, остальные закрыты.

– Мой руки! – доносится из кухни голос мамы. – И садись за стол, уже скоро.

Быстро, бесшумно и поочерёдно открываю три закрытые двери. За одной комната. Почему-то неотапливаемая – оттуда тянет холодом. Вижу зеленоватый ковёр на дощатом полу (весь пол в квартире дощатый, как и в госпитале и крашен той же коричневой краской); круглый деревянный стол; три низких кресла (тёмно-красное, жёлтое и синее), низкий журнальный столик, какой-то ящик на четырёх чёрных ножках с чёрной передней панелью в верхней части и светлой в нижней. На верхней панели, которая кажется стеклянной, – две белые ручки-верньера по бокам и клавиши внизу того же цвета.

«Ригонда» – прочёл я надпись белым курсивом.

Что-то знакомое…А, радиола, радиоприёмник и проигрыватель пластинок одновременно. Эдакий примитивный комбайн. Можно слушать радио и музыку.

Вторая дверь – в ванную. Здесь расположена сама ванна, умывальник с краном и металлический цилиндр чуть ли не до потолка и с дверцей топки и поддувала внизу. Титан. Его тоже нужно топить, чтобы получить горячую воду. Ох, примитив… Ладно, освоимся. За соседней дверью – туалет с таким же, как в госпитале, унитазом и бачком высоко над ним. А также узким окном, замазанным белой краской так, чтобы только пропускать дневной свет. Сюда мне не надо.

Возвращаюсь в ванную комнату, мою руки холодной водой с мылом, вытираю их полотенцем, которое висит тут же на крючке и иду на кухню.

Надо же, как мечтал. На столе – тарелка с горкой пюре и тремя котлетами, куски сероватого хлеба на отдельной тарелке и компот из сушёных яблок в гранёном стакане. Ещё, кроме стола, покрытого клеёнкой в красно-синюю клетку, на кухне имеются четыре лёгкие белые табуретки; холодильник белого цвета с закруглёнными верхними углами и надписью «Юрюзань»; сервант с посудой; раковина; сушка для посуды; белая газовая плита (любят, однако, здесь белый цвет, ещё зелёный и коричневый); большой красный баллон с газом сбоку от неё, у стены, и, наконец, деревянная, со стеклянным верхом, дверь на веранду.

– Ешь, – мама села напротив меня и некоторое время смотрела, как я, чуть ли не с урчанием, расправляюсь с котлетами, пюре и хлебом.

– Горюшко моё, – вздохнула, подпёрла щёку ладонью. – Как же ты нас всех испугал… Ленка ревела всю ночь, спрашивала: «А братик правда не умрёт? Правда не умрёт?». Она всхлипнула, полезла в кармашек платья, вытерла слёзы платком.

– Ну ма-ам, – протянул я. – Перестань. Всё же хорошо, я жив и здоров.

Ага, значит, сестрёнка и впрямь есть, и зовут её Ленка, Елена.

– Ладно, – мама спрятала платок. – Потом расскажешь всё.

– Да что рассказывать…

– Всё, – твёрдым голосом, в котором не осталось ни следа слёз, произнесла мама. – Где и с кем стоял, откуда этот котёнок взялся, и зачем ты кинулся его спасать, если видел, что афганец гнал этот свой грузовик дурацкий, разрисованный, как цирковой балаган, глаза б мои их не видели…

– Потому и кинулся, что он гнал. Раздавил бы котёнка. Не рассчитал, конечно, это да, прости. А стоял – сама знаешь, с кем, после школы провожал.

– С Иркой Шуваловой, – утвердительно сказала мама. – Что ты в ней нашёл, не понимаю.

– Да я и сам не понимаю, мам, – ответил я совершенно искренне.

Действительно, как понять, если я не помню, как выглядит эта самая Ирка Шувалова. Как и все остальные мои одноклассники. Одна надежда – узнаю, когда увижу. Ну а не узнаю, – буду заново знакомиться и ссылаться на провалы в памяти. Авось, не замучают медициной. Здесь же фронтир, а значит, как и на любом фронитре, – ставка при болезнях и травмах должна быть больше на здоровые силы организма, поскольку не до жиру. Что правильно. Ибо организм человеческий имеет такие резервы, о которых здешняя медицина не догадывается. Хотя и подозревает об их наличии.

После того, как мама, по её же словам «убежала» на работу, я предпринял более тщательное исследование квартиры, в которой мне теперь предстояло жить.

В квартире оказалось четыре комнаты. Та, не отапливаемая, с тремя креслами и радиолой, служила гостиной. Дверь справа при входе вела в родительскую спальню, где между шкафом и стенкой я обнаружил оружие – пятизарядную малокалиберную винтовку Тульского оружейного завода. Магазин винтовки был пуст, но две коробки с патронами (по пятьдесят штук в каждой, одна початая) нашлись на кухонном серванте, рядом с начатым блоком отцовских сигарет (бело-голубая пачка, изображение реактивного пассажирского самолёта и надпись «TU–134»).

Проходная комната напротив, как я уже понял, была комнатой сестры.

Моя комната, которая шла за ней, сразу мне понравилась.

Длинная и узкая, с одним окном, забранным снаружи решёткой и выходящим на улицу, название которой я уже знал – Карла Маркса. За окном был тротуар, отделённый от проезжей части забетонированной узкой канавой («арык», вспомнил я очередное слово) и пологим травяным склоном. Виднелось несколько голых по зимнему времени деревьев и желтоватая стена длинного забора на другой стороне улицы.

В комнате, у окна, так, чтобы дневной свет от него падал слева, стоял секретер и стул со спинкой. Напротив у другой стены, – односпальная заправленная металлическая кровать с пружинной сеткой и матрасом поверх неё. Далее – кресло зелёного цвета, точно такое же, как стоящие в гостиной, и узкий одёжный шкаф. Над кроватью – узорчатый настенный ковёр. Слева от ковра, прямо на побелённой штукатурке, красочно изображено дерево с листьями и пятнистой корой. Берёза, вспомнил я название.

Что ж, спать я не хочу – выспался за пять суток, есть тоже не хочу, чувствую себя нормально и даже хорошо.

Новая информация и впечатления, поступающие в мозг сплошным потоком, не только усваиваются, как должно – быстро и чётко, но и, словно расшевеливают, будят, заставляют работать слой за слоем уже имеющиеся залежи.

Те, что относятся к мальчику Серёже Ермолову, – быстрее; те, которые принадлежат Кемрару Гели, – медленнее.

Хотелось бы наоборот, но здесь я пока ничего изменить не могу, будем довольствоваться тем, что есть.

Пойду-ка я на улицу, пожалуй, на разведку. Квартиру в первом приближении изучил, теперь пора и город посмотреть.

Как мне уже известно, я нахожусь в Кушке – самой южной точке СССР, на фронтире.

Практически вплотную к городу проходит граница с Афганистаном, а севернее начинаются пески пустыни Каракумы. Я видел их, когда ехал с мамой и сестрой на поезде.

Почему-то мне кажется, что это было не очень давно. Возможно, несколько месяцев назад.

То есть, в Кушку моя семья перебралась недавно? А где жили до этого? Смутно припоминаются белые облака, плывущие над вершинами сосен, неширокая тихая речка, лес… Потом узнаю, память подскажет.

Да, это не моя память, а мальчика Сергея Ермолова. С другой стороны, уже моя. Потому что его воспоминания – это теперь и мои воспоминания. И деваться мне некуда – нужно привыкать, что Сергей Ермолов – это я. Привыкать крепко-накрепко. Так, наверное, привыкали к чужой личине советские разведчики в Великую Отечественную войну (фильм «Щит и меч», подсказала мне память Сергея Ермолова, хорошо бы пересмотреть при случае уже глазами Кемрара Гели).

Я здесь чужак. Чужак из ниоткуда, если разобраться. То есть, я-то сам знаю, откуда. Другие – нет. И знать им не надо. Может быть до поры до времени, а может быть, и никогда.

Хотя нет, последний вариант меня не устраивает. Пусть будет всё-таки до поры до времени.

Я оделся, обулся, подумал, не надеть ли шапку, но обнаружил только меховую заячью с длинными ушами. Явно не по погоде, на улице хоть и пасмурно, но довольно тепло. После короткого размышления решил идти без шапки.

Ключи мама оставила на журнальном столике, на газете, возле телефона.

Я взял ключи, подумал, разулся и отнёс газету в свою комнату. На всякий случай. А то ещё порежут на туалетную бумагу (что-то мне подсказывало, что номера газет с подобным содержанием не пользуются бешеной популярностью).

Снова обулся, вышел из квартиры, запер дверь и отправился на разведку.

Как будто специально для меня тучи слегка разошлись, поднялись выше, между ними показалось синее небо. Солнечные лучи ударили в прорехи, рассыпались по земле, домам, деревьям и дальним сопкам, окрашенным в серую зимнюю, давно выцветшую охру. Стало веселее. Я вдохнул сыроватый чистый воздух и повернул от подъезда налево.

Обогнул дом, вышел на тротуар улицы Карла Маркса. Передо мной лежало три пути: налево, направо и почти прямо. Почти, потому что проезжая часть улицы поворачивала не сразу передо мной, а чуть правее – там, где начиналась аллея с памятником какому-то лысому мужику в пиджаке на высоком, обложенным белой плиткой постаменте, деревьями, высаженными в два ряда, и бюстами военных на постаментах пониже.

Аллея Героев – ухватил я клочки чужой-моей памяти. А памятник Ленину – основателю Советского государства. Владимиру Ильичу.

Туда пока не пойду, надо посмотреть на город с верхней точки.

Ближние сопки начинались сразу за улицей Карла Маркса (кажется, этот человек имеет какое-то отношение к Коммунистической Партии Советского Союза, но точно вспомнить не могу).

Туда я и пошёл. Как оказалось, – правильно. Город кончился почти сразу, а дорога, покрытая растрескавшимся асфальтом, потянулась в гору. Вскоре она закончилась и перешла в бетонную лестницу. Поднявшись по ней, я повернул налево, преодолел ещё одну лестницу и оказался перед входом в бассейн с вышкой для прыжков в воду.

По зимнему времени бассейн был сиротливо пуст.

Я уже находился над городом, но обзор отсюда меня не устраивал, и я отправился дальше. Обошёл бассейн справа за металлической оградой и ступил на хорошо утоптанную тропинку, поднимавшуюся вдоль склона сопки.

Тропинка вывела меня к довольно обширной площадке на вершине.

Посреди площадки высился каменный Крест. Именно так, с большой буквы.

Был он светло-рыжего цвета, семи-восьми метров высотой и опирался на мощное бетонное основание с закруглёнными краями, которое возвышалось над землёй ещё на два метра с лишним. Если не на все три.

Я обошёл необычное сооружение по кругу, с интересом разглядывая. Да, метров десять, если с основанием брать, не меньше.

С тыльной стороны – металлическая дверь. А с парадной – той, что обращена к городу, – прибит двуручный чёрный меч. Метра четыре длиной. Ну, может, чуть меньше.

С задней стороны Креста имелись ступеньки, по которым можно было подняться на бетонное основание.

Так я и сделал.

Вот отсюда вид былчто надо.

Я постоял, разглядывая долину и город внизу. Теперь было заметно, насколько он мал.

Три улицы вдоль и несколько поперёк. Если пешком, – минут двадцать, чтобы пройти с юга на север или наоборот. Много – двадцать пять. С запада на восток и того меньше. Чуть правее, сразу за центральной улицей, виднелся стадион, за ним – одноэтажное здание вокзала с зелёным куполом и нитка железной дороги с водонапорной башней. Ещё дальше поблёскивала речная вода.

Речка Кушка, вспомнил я. И город Кушка, и речка с тем же названием.

Сразу за речкой вырастали сопки. На одной из них были хорошо заметны остатки земляных укреплений. А что, удобное место. Оборудуй пару орудийных позиций на вершине и держи под прицелом весь город и подходы к нему. Похоже кто-то когда-то так и поступил.

По правую руку, на соседней сопке, высилась металлическая серебристая фигура солдата в каске, плащ-палатке и с автоматом на груди. К памятнику вела длинная – уступами – лестница.

По левую руку, на горизонте, где тучи окончательно разошлись, таяли в небе далёкие горы со снежными вершинами. Там был Афганистан.

Больше на Кресте делать было нечего.

Я постоял ещё немного, стараясь хорошенько запомнить то, что вижу. Затем спустился вниз и отправился исследовать город ногами.

Первым делом они вынесли меня на стадион, ограниченный с восточной стороны невысокими, в несколько рядов, трибунами, а с западной – сплошным забором. Для чего он существовал, – непонятно, поскольку ни калиток, ни ворот в заборе не наблюдалось – только проёмы. Один – широкий – вёл на привокзальную площадь, другой, полускрытый кустами, виднелся с южной стороны рядом с каким-то то ли недостроенным, то ли заброшенным одноэтажным серым зданием, третий был с севера. Внизу, на футбольном поле, ближе ко мне, кучковалось несколько мальчишек.

Примерно моего возраста.

И кажется, что-то они не поделили.

– Череп, харэ залупаться!

– Врежь ему, Билли, не ссы!

– Кончайте, пацаны!

– Да пошёл ты…!

Отсюда, с верхнего ряда трибун, я хорошо видел, как один, на полголовы выше других и шире в плечах, с тонкими, словно прилипшими к черепу белёсыми волосами и длинным лошадиным лицом, толкал в грудь другого – маленького и щуплого, с круглой русоволосой головой. Щуплый был явно слабее, а посему пятился, нелепо закрываясь руками.

Череп и Билли, догадался я. Большой и сильный на маленького и слабого. Так не пойдёт. Остальные тоже догадывались о неправильности происходящего, однако вмешиваться не спешили. Видимо, Черепа побаивались.

По ступенькам я сбежал к первому ряду, спрыгнул на беговую дорожку, ступил на неровное кочковатое футбольное поле, поросшее жухлой прошлогодней травой.

Глава четвёртая
Новые старые знакомства. Варан. Директор школы. Вспомнить всё

Меня заметили.

– О! – воскликнул кто-то. – Вон Гуня идёт.

– Где?!

Головы пацанов повернулись ко мне.

– Привет, Гуня!

– Гля, живой-здоровый.

– А нам сказали, тебя сильно поломало.

Ясно, Гуня – это я, меня знают. Даже кличка есть. В детстве, в интернате, у меня тоже была кличка. Боец. Хорошая кличка, точная. Не потому, что я любил драться (таких мало, а с теми, кто проявлял излишнюю агрессию, работали психологи и чаще всего успешно), а потому, что никогда не отступал.

Интернат, да…

В памяти мелькнули белые купола у моря, тенистые аллеи, стадион, чем-то похожий на этот, но только гораздо лучше, обширное поле для полётов с антигравом, галечный пляж, трёхэтажное разноцветное здание школы с просторными, залитыми солнцем и свежим, пахнущим цветами и морем, воздухом классами. Внимательные и красивые лица наших воспитателей – людей, сознательно выбравших труднейшую и самую уважаемую профессию на Гараде.

Мелькнули и пропали.

Они вернутся, обязательно. Но не сейчас.

Маленький Билли тоже повернулся, чтобы посмотреть на меня. Этим немедленно воспользовался Череп и смазал его пальцами по лицу. Не больно, но обидно.

– Салют, пацаны, – сказал я, отодвинул Билли в сторону и встал перед Черепом. Теперь было хорошо заметно, что он действительно выше ростом и шире в плечах. Скорее всего, старше.

– Проблемы, Череп? – осведомился я небрежно. – Могу помочь в решении.

– Чё? – маленькие водянистые глаза Черепа уставились на меня. Я в них заглянул и признаков развитого интеллекта не обнаружил.

На секунду мне стало его жалко. Но лишь на секунду. В конце концов, каждый сам выбирает свою судьбу. Хоть на Гараде, хоть на Земле.

– Хрен через плечо. Отвянь от Билли.

– Чё? – тупо повторил Череп. – Ты за него пишешься, что ли, я не понял.

– У тебя с пониманием, гляжу, совсем плохо. Я сказал отвянь, – значит, отвянь.

В предчувствии интересного зрелища, нас окружили.

– Гуня, – произнёс сзади Билли. – Не надо, ну его.

– Надо, Билли, – сказал я. – Спокойно, я быстро. Ну что, Череп. Или давай, вали отсюда, или иди сюда. Я встречу.

– Да я тебя… – Череп протянул руку, чтобы ухватить меня за грудки.

Я поймал его запястье снизу, шагнул навстречу, перенёс свой правый локоть через его, заломил ему кисть и одновременно подставил ногу, толкнув для верности плечом.

Череп потерял равновесие и грохнулся на спину.

– Ни хрена себе, – восхитился кто-то из пацанов. – Ты где так научился, Серый, у погранцов, что ли?

Я не ответил. Врать не хотелось, а правду говорить – и подавно. Что я им скажу? Что на самом деле я не их товарищ Сергей Ермолов, он же Серый, он же Гуня, а тридцатидвухлетний житель планеты Гарад Кемрар Гели, с детства отменно владеющий приёмами боевого комбо (плотно занимался в интернате, как и многие другие мальчишки и потом не забывал, даже в планетарных Играх участвовал. Чемпионом не стал, но всё же).

Только сейчас, в прямом столкновении с Черепом, я понял, что мог бы войти в орно – особое состояние организма, при котором в несколько раз обостряются все чувства, ускоряется реакция и сила мышц. В состоянии орно видна аура живого существа и биотоки, циркулирующие в его теле. Да, это тело пока откровенно слабовато для полноценного орно, но – смог бы.

Ничего, телом займёмся. Главное – оно молодое, пластичное и вылепить из него можно всё, что хочешь.

Череп попытался встать.

Я толкнул его ногой в грудь, снова укладывая на жухлую траву.

– Скажи, «Серый, я больше никогда не буду обижать Билли».

– Да ты…

– В следующий раз горло вырву, – пообещал я.

Мы снова встретились глазами.

– Серый, я больше не буду обижать Билли, – пробормотал он.

– Никогда.

– Никогда, – повторил он.

– Вот теперь хорошо. Можешь встать.

Череп поднялся и, ни на кого не глядя, ушёл со стадиона через южный проём.

– Смотри, Гуня, – предупредил невысокий квадратный пацан с тёмным лицом, словно изрытым крупными оспинами (пендинка, вспомнил я, комар заразный укусил, потом язва и шрам на всю жизнь, у многих здесь такое). – Он тебе припомнит.

– Не пугай, Данатар, – выступил вперёд стройный мальчишка с быстрой улыбкой, синими глазами и чубом тёмно-русых волос, то и дело на эти глаза падающим. – Я слышал, как ты Черепа подбивал Билли в табло сунуть[3]. Мол, он говорил, что у того челюсть, как у обезьяны. А это не он говорил, это ты говорил.

– Ничего я не говорил, – набычился тот, кого назвали Данатар.

– Говорил. Вчера, когда чилимил[4] за туалетом с пацанами из восьмого «А». Вообще, ты заманал[5], Жека, Черепа натравливать на тех, кто слабее. Все знают, что он лось[6], ты и пользуешься. Думаешь, если с восьмиклассниками корешишься, на тебя укорота не найдётся?

– Да он и так короткий, куда больше, – усмехнулся я, ощущая явную симпатию к этому синеглазому мальчишке. Возможно, мы дружили.

– Пошли вы… – Жека, он же Данатар сверкнул чёрными глазами. – Весь кайф обломали, козлы. Ты, Тимак, если что слышал, держи при себе, целее будешь. А ты, Гуня, что-то много на себя стал брать. Гляди, как бы не уронить больно.

– Пацаны, харэ цапаться, – вмешался ещё один мальчишка с густойроссыпью веснушек по всему лицу. – Давайте лучше в школу вернёмся. Что-то мне уже не хочется ничего.

– Да ну, Тигр, – возразил Тимак, посмотрев на часы. – Полчаса ещё плюс десять минут перемена. Сорок минут. Море времени.

Уже через пару минут я понял, что это мои одноклассники из шестого «Б» класса. Сачканули с урока туркменского языка и отправились на стадион. Не туркменский же учить, в самом деле. Во-первых, скучно и нудно – дальше некуда. А во-вторых, все и так его знают. Ну, почти все. Во всяком случае, на простом разговорном уровне. Чего там знать? Окувчи – ученик. Салам – здравствуй. Йок – нет. Хава – да. Чёрек – хлеб. Ну и всё прочее подобное. Легкотня.

– Так может, в лянгу[7] сыграем? – предложил Тигр. – Я как раз новую замастырил[8], гля, – он вытащил из кармана лянгу, подбросил, поймал.

– Надоело, – сказал Данатар.

– Я слышал, если в лянгу часто играть, можно грыжу заработать, – сообщил Билли с авторитетным видом.

Он был самый маленький и теперь, когда опасность в виде Черепа миновала, старался держаться на равныхс остальными.

– Это от кого ты слышал? – презрительно осведомился Данатар. – От мамочки?

– И вовсе нет…

– Значит, от папочки. Херня всё это, сказки. Просто надоело. И потом, я всё равно всех сделаю.

– Ну, это как сказать… – протянул Тимак.

– Сделаю, сделаю, – уверенно сказал Данатар. – Я лучше всех в школе играю, и вы это знаете. Давайте лучше варана поймаем.

– Где?

– А вон он, шарится в кустах, – показал пальцем Данатар.

Мы посмотрели. Действительно, в кустах, что густо росли неподалёку, возле южного проёма, что-то шебуршало.

– Да ладно, – сказал Тигр. – Это собака.

– Или кошка, – добавил Билли.

– Варан это, – уверенно возразил Данатар. – Я сам видел. Пошли!

Варана мы поймали.

Точнее, поймал Данатар, пока остальные отрезали перепуганному животному пути к отступлению.

Варан оказался не маленький – метр с лишним, если вместе с хвостом. Вот за хвост Жека его и поймал, улучив момент. Гигантская ящерица страшно шипела, но было понятно, что она нас боится гораздо больше, чем мы её. А Данатар так и вообще не боится (позже я узнал, что Жека из местных – родился и вырос в Кушке, в отличие от нас, приезжих детей офицеров).

Как только хвост варана оказался зажат в кулаке Данатара, животное перестало метаться из стороны в сторону и ринулось вперёд, куда глаза глядят.

– За мной! – скомандовал Жека и бросился за вараном, не отпуская его хвост и действуя им как рулём. Хвост влево – ящерица берёт правее. Хвост вправо – левее.

Вслед за Данатаром и вараном с гиканьем и свистом мы выскочили в проезд, заросший с обеих сторон кустами и деревьями, промчались по нему со скоростью ветра и вскоре оказались во дворе школы.

Азарт необычной игры-погони кружил головы. Никто не думал, что делать дальше, и чем это кончится – все просто бежали за Данатаром.

А Жека направил варана к открытому чёрному входу и скрылся в недрах школы.

Мы нырнули за ним, и взлетели на второй этаж. Перепуганный чуть не до смерти варан показывал небывалую прыть и мгновенно вскарабкался по лестнице, не хуже любой собаки.

Данатар повернул по коридору налево и затормозил у дверей какого-то класса.

– Билли! – громким шёпотом позвал он. – Открывай!

Маленький Билли распахнул дверь и отскочил в сторону.

Первым в класс ворвался варан. За ним, крепко держа ящерицу за хвост, вбежал Жека Данатаров. Следом за ними – все остальные.

– Здравствуйте, ДурсунПолыевна, – вежливо поздоровался Тимак. – Извините за…

Договорить он не успел. Пяток девчонок, увидев варана, который шипел и разевал пасть, с диким визгом вскочили на парты.

Две из них были в одинаковой форме коричневого цвета с белыми фартуками и красных галстуках, повязанных особым образом. Остальные в обычных юбках и кофточках (тёмная юбка, светлая кофта). Но галстуки были у всех.

Пионерские галстуки, подсказала память. У меня тоже есть такой. Все мои одноклассники – пионеры. Верные ленинцы. А у пацанов галстуки сейчас – в карманах и портфелях. Потому что гулять вне школы в галстуках – западло. За исключением дороги в школу и обратно.

– Данатаров, бес ет![9] – крикнула маленькая учительница в длинном коричневом платье, расшитом на груди и до самого низа ярким красивым орнаментом, и выскочила из класса.

– Всё, – сказал Тимак. – К Примусу побежала. Ну сейчас будет.

– Подержи-ка, – Данатар сунул Тимаку хвост варана, вскочил на пустую парту у окна, поднял-опустил шпингалеты и что есть силы дёрнул на себя ручку.

Как и в моей квартире, окна были заклеены по периметру полосками газет. На зиму, чтобы не дуло. Кроме форточки, которая оставалась свободной – для проветривания. Но засунуть варана в форточку было проблематично.

Полоски газет с треском отлетели и повисли. Правая створка распахнулась. Ещё рывок, и открылась вторая – наружная.

– Давай его сюда! – Жека протянул руку.

– Ты охренел? – осведомился Тимак. – Он же разобьётся.

– Ни фига. Я его за хвост на крышу опущу, которая над подвалом. Там метр падать, не больше. Фигня. Давай!

Тимак встал на парту рядом с Данатаром и поднял варана за хвост. Варан дёрнулся, пытаясь освободиться.

Или хотя бы дотянуться до обидчиков и цапнуть их, за что попадётся.

Не удалось.

Жека перехватил ящерицу, ловко забросил её тело в окно, лёг животом на подоконник и отпустил.

Через две секунды класс, прилипший к окнам (включая ещё недавно визжащих девчонок), с интересом наблюдал, как перепуганная животина, ощутив себя на свободе, мигом пересекла школьный двор, юркнула в дыру в заборе и пропала.

– Та-ак, – послышался в дверях высокий мужской голос. – Что здесь происходит? Данатаров, опять ты?

Класс обернулся.

На пороге стоял плотный мужчина, чуть выше среднего роста с широким тонкогубым красноватым лицом. Русые волосы торчат густым ёжиком, ворот белоснежной рубашки, заправленной в тёмные брюки, расстёгнут. Рукава закатаны до локтя.

Директор школы, догадался я. Он же Примус.

Из-за плеча мужчины выглядывало расстроенное лицо ДурсунПолыевны.

– Здравствуйте, Георгий Михайлович! – нестройно поздоровался шестой «Б» и полез рассаживаться по местам.

– А где варан? – директор школы прошёл к учительскому столу, внимательно оглядывая класс.

– Они его выпустили, Георгий Михайлович! – звонко доложила веснушчатая девчонка в форме и с двумя тонкими косичками, в каждую из которых было вплетено по шикарному белому банту. – В окно!

Я былопосмотрел на девчонку, но мой взгляд перехватила другая – тоже в форме с фартуком и в алом галстуке. Она сидела в среднем ряду, за третьей партой и в упор глядела меня чёрными, как ночь, глазами, в которых я прочёл одновременно тревогу и радость.

Ирка, всплыло имя. Ирка Шувалова. Та самая, которую я провожал, когда всё случилось.

Так вот ты, значит, какая, Шувалова. Симпатичная. Даже, я бы сказал, красивая. Точнее, обещаешь стать по-настоящему красивой через годик-другой, но уже сейчас видно, что это обязательно случится. Одни большущие, чуть раскосые, «кошачьи», чёрные глаза чего стоят. Вон как смотрит. Плюс высокая шея, гордая посадка головы, небрежная копна чёрных волос, брови вразлет, сочные, красиво очерченные, алые губы. Огонь-девчонка! Между прочим, варана не испугалась, когда мы вбежали, осталась сидеть.

Я улыбнулся ей и кивнул головой. Мол, всё нормально, не волнуйся.

Ирка радостно улыбнулась в ответ, сверкнув белоснежными зубами. На щеках возникли и пропали задорные ямочки.

Одобряю ваш выбор, Сергей Петрович Ермолов, он же Гуня, мне тоже нравится. Даже очень.

– Георгий Михайлович, – проникновенно сказал Сашка Тимаков. – Мы давно говорили, что хотим живой уголок. А тут такой случай! Варан сам на нас выскочил, честно. Но Данатаров испугался, что вы рассердитесь и отпустил его. Простите нас, пожалуйста. Мы больше не будем!

Спать я лёг рано, часы показывали девять тридцать.

Перед этим успел заново познакомиться и даже поиграть с пятилетней сестрёнкой Ленкой, которая вернулась из детсада вместе с мамой, и поужинал. Отца не было – задерживался на службе. Обычное дело, как я помнил.

После ужина достал из книжного шкафа второй том Детской энциклопедии под названием ««Мир небесных тел. Числа и фигуры», сел за свой секретер, зажёг настольную лампу и принялся изучать первую часть тома, где говорилось об устройстве Вселенной, галактики, Солнечной системы с её планетами и спутниками, и о многом другом, что было для меня жизненно важно. Номер газеты «Советская Культура» решил оставить на потом.

Долго, однако, не просидел. Всё-таки моё нынешнее детское тело не было подготовлено к таким нагрузкам. Да и взрослое тело Кемрара Гели, думаю, реагировало бы похожим образом.

Я вспомнил, как однажды грохнулся о поверхность Сшивы во время испытательного полёта на истребителе «Охотник»–42М, когда отказал тяговый двигатель, а гравигенератор не справился с нагрузкой и тоже решил отдохнуть. «Охотник» собирали по частям чуть ли не по всей юго-восточной части кратера Великой Победы (надо же, и название кратера помню, теперь бы ещё вспомнить, что это была за Великая Победа…), а я долго потом засыпал в самых неожиданных местах и в самое неподходящее время – организм активно восстанавливался и требовал сна.

То же самое случилось в кабинете директора школы, где мы естественным образом оказались после истории с вараном. Директор Георгий Михайлович, любящий иногда в рабочее время дерябнуть стаканчик-другой винца, а то и чего покрепче, находился в благодушном настроении (видимо, по этой счастливой причине) и не стал доводить дело до вызова родителей.

Однако в различных выраженияхвысказал всё, что о нас думает. Я успел услышать «разгильдяи», «оболтусы», «головная боль учителей», «горе родителей» и «люди, недостойные звания советского пионера», после чего уснул. Стоя. Проснулся уже сидя и первое, что увидел – испуганное лицо Примуса с набранной в рот водой из графина, которой он собирался брызнуть мне в лицо, изобразив собой пульверизатор.

Увидев, что я открыл глаза, директор облегчённо проглотил воду и велел всем убираться.

– От тебя, Ермолов, я и вовсе подобного не ожидал, – заявил он напоследок. – А ещё председатель Совета дружины! Как тебя вообще из госпиталя отпустили, не понимаю. Марш домой, и чтобы я тебя в школе не видел до полного выздоровления.

Вот и сейчас.

Стоило мне освежить сведения о Солнечной системе (девять планет, Земля – третья от Солнца, Меркурий, Венера, Марс, Пояс астероидов, четыре газообразные планеты-гиганта с кольценосным Сатурном и настоящим монстром – Юпитером и, наконец, маленький далёкий Плутон), как глаза начали безудержно слипаться, а мозг напрочь отказался воспринимать информацию.

Противиться организму я не стал – пожелал маме спокойной ночи (сестрёнка уже посапывала в соседней комнате), почистил зубы и лёг спать.

Провалился в сон, как в чёрную пропасть, где не было ни звуков, ни образов, ни снов, ни воспоминаний, а когда открыл глаза, уже настало утро следующего дня.

Солнце, поднявшееся над ближней сопкой, наполняло светом занавески на окнах, отчего казалось, что они вот-вот сорвутся с карнизов и поплывут по комнате, подобно солнечным парусам.

О как, я знаю и помню, что такое солнечный парус.

О как, Серёжа Ермолов тоже знает.

Но Серёжа знает из фантастических романов, а я знаю и точно помню, из чего их делают и как используют.

Глава пятая
Инженер-пилот экспериментального нуль-звездолёта «Горное эхо» Кемрар Гели с планеты Гарад. Энциклопедия

Знания и воспоминания Кемрара Гели – мои знания и воспоминания! – хлынули бурной волной, заполняя сознание.

Словно прорвало какую-то внутреннюю психологическую дамбу, и теперь ничего не мешало им переплетаться со знаниями и воспоминаниями Серёжи Ермолова.

При этом они не смешивались, я чётко их различал, всегда понимая, где одно, а где другое и контролировал каждое, не позволяя себе растеряться или, что ещё хуже, запаниковать.

Так различают разноцветные нити в едином электрическом кабеле. Так сливаются в одну мелодию партии различных инструментов в оркестре.

Так пахнет в весеннем лесу, полным цветов, травы и листьев.

Окончание интерната и праздничный бал (в памяти всплывает прекрасное запрокинутое лицо одноклассницы Миры Руды, обрамлённое огненно-рыжими волосами и восхитительный поцелуй, который, казалось, не закончится никогда, но всё же закончился).

Три Больших Дела, которые должен совершить каждый парень или девушка, достигшие пятнадцатилетнего возраста, если они хотят стать полноценными гражданами Гарада.

Пятнадцатилетнего, потому год на Гараде состоит из четырёхсот пятидесяти двух суток, девяти месяцев (семь месяцев по пятьдесят дней и два по пятьдесят одному) и четырёх времён года, из которых зима, весна и лето длятся по два месяца, а зима – целых три. За счёт особенностей движения второго солнца – Гройто, которое в этот период удаляется от Крайто на максимальное расстояние. И зима эта бывает очень лютой, уж поверьте. Очень.

А вот сутки похожи на земные – тоже делятся на двадцать четыре части, и гарадский ун практически равен земному часу.

Сразу же понимаю, что по земному счёту Кемрару Гели аж сорок лет, тридцать два – это по гарадскому, а год на Гараде длиннее.

Но и живут гарадцы гораздо дольше людей. Сто сорок пять гарадских лет. Значит, сто восемьдесят земных. Это в среднем. Тех, кто проживает дольше на один-два десятка лет, тоже немало.

Почему так – ещё предстоит разобраться подробнее, но в общих чертах я уже понимаю, что дело здесь в умении сознательно управлять некоторыми процессами, происходящими в организме (в частности, регенерационными и обменными), воспитании, особых тренировках и образе жизни, нацеленном на творческий созидательный труд до глубокой старости.

Ну и в высоких достижениях гарадской медицины, конечно.

Выматывающая все силы работа по терраформированию радиоактивной пустыни, до сих пор фонящей на месте древней столицы Восточного Гарада – Ксамы, уничтоженной ядерными ударами Западной Коалиции во время Последней Войны.

Вот и с Великой Победой разобрались, в честь которой назван кратер на Сшиве.

Восточный Гарад победил ценой сотен и сотен миллионов жизней. С тех пор планета объединена, и на её алом знамени, перечерченном слева-направо и снизу-вверх по диагонали жёлтой полосой (символ некогда разделённого человечества), начертано четыре слова: «Жизнь», «Созидание», «Любовь» и «Справедливость».

«Жизнь» и «Созидание» – в левой части. «Любовь» и «Справедливость» – в правой.

Торжественное получение звания «Полный гражданин Гарада», которое ничем не отличается от просто «гражданина Гарада», за исключением права, в случае опасности для общества, первым встать на его защиту и первым же умереть.

Первая бутылка крепкого твинна, распитая на пару всё с той же Мирой Рудой и полная бешеной страсти ночь, последовавшая вслед за этим.

Поступление в Космическую Академию на инженерно-лётный факультет.

Первая серьёзная курсовая работа – расчёт мощности кваркового реактора для грузопассажирского космолёта средней дальности.

Первый самостоятельный полёт по маршруту Гарад-Сшива-Гарад…

Постепенно этот поток схлынул, упорядочился, разбился на множество ручейков и, наконец, окончательно затих, растворился в недрах сознания и подсознания.

Теперь я в любой момент мог вспомнить всё, что обычно помнит человек.

Он же силгурд, сказал я про себя на общегарадском. А что? Как уже упоминалось, разницы между людьми и силгурдами я не вижу. Ни вчера не видел, ни сегодня.

Сегодня особенно, потому что знания, одномоментно полученные мной после пробуждения, помогли заняться более углублённым сравнительным анализом. Который подтвердил первоначальное наблюдение – нет разницы. А если и есть, то на более глубоком уровне, куда без специального оборудования не попасть. Даже один хороший микроскоп мог бы многое проявить в этом вопросе, но пока его взять негде. Разве что в хозяйстве начальника госпиталя товарища Алиева Ильдара Хамзатовича найдётся.

Надо будет спросить ненавязчиво. Интересуюсь, мол, товарищ подполковник, устройством живой клетки и вообще подумываю на врача учиться. Дайте в микроскоп посмотреть, а то школьный совсем слабенький.

Но это потом. Если окажется, что сил гурды и люди не просто похожи, а идентичны, то выходит, что древние легенды некоторых народов Гарада о том, что их предки явились со звёзд, имеют под собой более чем весомое обоснование. Не говоря уже о том, что одна из теорий происхождения силгурда как вида, поддерживаемая серьёзными учёными-эволюционистами и биологами, утверждает то же самое: Гарад не наша природная родина, мы появились здесь в невообразимо далёкие времена откуда-то из другого места.

Однако, повторю, это потом.

Сейчас безотлагательно необходимо заняться двумя вещами.

Первое – моё новое тело. Оно слишком слабое. Справиться с Черепом удалось только за счёт техники, а случись что посерьёзнее… Ещё вчера, возвращаясь домой, я свернул на спортплощадку рядом со школой и прыгнул на перекладину. Удалось подтянуться аж целых два раза. Позорище.

И второе – мой новый мир, в котором я очутился. Знаний о нём тринадцатилетнего мальчишки Сергея Ермолова было явно мало. Следовало пополнить. Чем скорее, тем лучше. И только потом можно строить дальнейшие планы.

Начал я с тела.

Поднялся, сходил в туалет, обнаружил, что в квартире никого нет и приступил к утренней зарядке. Утренней её можно было назвать весьма условно, поскольку было уже десять часов, и солнце давно поднялось, но не будем организму мешать, – он восстанавливается и спит столько, сколько ему нужно.

Сильно нагружать тоже не будем – товарищ Алиев прав.

Значит, разминка. Тщательная, но осторожная. С тренировочными выходами в состояние орно и назад (обычно я делаю четыре-пять, но сегодня ограничился одним).

Для начала сойдёт. Бегать будем уже завтра, а сейчас – в душ, завтракать и заниматься.

Благо, от растопки печей меня избавил отец. Точнее, тот самый младший сержант, который вёз нас из госпиталя. Роман, Рома – вспомнил я его имя. Он был личным водителем товарища подполковника Ермолова Петра Алексеевича и при необходимости выполнял множество мелких поручений. Как и все личные водители советских офицеров, кому по должности положен служебный автомобиль.

Записка на кухонном столе, написанная аккуратным почерком учительницы русского языка и литературы, сообщила, что на завтрак можно сварить два яйца или съесть беляши с мясом, которые мама напекла вчера вечером, и запить их чаем. На обед – борщ в холодильнике.

Я выбрал беляши, подогрел воду для чая (пришлось вспомнить, что такое спички, и как зажигается газ) и быстро позавтракал. Два вкуснейших беляша легли в желудок, как там родились, горячий, сладкий крепкий чай взбодрил.

Теперь – информация.

Для начала взялся за Детскую энциклопедию.

Это было неплохое издание, написанное внятным доступным языком. Главное, Серёжа Ермолов эти тома уже читал, и теперь мне оставалось лишь освежить их в памяти. В моей новой памяти, способной быстро и надолго запомнить тысячи страниц с гораздо более сложной и скучной информацией.

В первом томе под названием «Земля» было четыреста семьдесят две страницы, на которых рассказывалось о планете, где я оказался. Называлась она Земля, больше семидесяти процентов её поверхности занимала вода (на Гараде – шестьдесят четыре), а в атмосфере было двадцать один процент кислорода и семьдесят восемь азота (на Гараде двадцать против семидесяти девяти).

Хорошая планета, сказал я себе, интересная, красивая. Теперь это мой дом надолго, если не навсегда. Привыкай.

Э, нет. Навсегда не надо. Дом-то дом, но вернуться на Гарад я хочу. Пока не знаю, как, но хочу.

Если по-настоящему хочешь, значит вернёшься.

Вот именно. И чтобы больше никаких «навсегда».

Договорились.

На первый том у меня ушло пятнадцать минут.

На второй – «Мир небесных тел. Числа и фигуры» и третий – «Вещество и энергия» в общей сложности пятьдесят минут.

Из него я узнал главное – свою галактику земляне называли Млечный Путь. И это – очередное удивительное совпадение! – в точности повторяло название гарадцев. Для нас галактика была Молочной Дорогой. Это лишний раз укрепляло мои серьёзные надежды на то, Земля и Гарад находятся в одной галактике.

Дело было не только в размерах и строении Млечного Пути, которые, насколько я мог судить, совпадали с размерами и строением Молочной Дороги.

Галактики-спутники.

У Млечного Пути их было два – Большое и Малое Магеллановы облака. Так вот, их размеры и расстояние, на котором они находились от Млечного Пути и друг от друга полностью совпадали с размерами и расстояниями двух галактик-спутников Молочной Дороги.

Для стопроцентной уверенности в том, что галактика та же, сведений Детской энциклопедии не хватало, но я уже был воодушевлён и уверен, что так или иначе их получу. Местная астрономия, как и другие науки, отставали от гарадских, но не катастрофично. В конце концов, люди уже летали в космос. Пусть и на примитивных кораблях, оснащённых не менее примитивными жидкостными реактивными двигателями. Но летали! Даже сумели побывать на Луне, что говорило о их несомненной дерзости и смелости.

Четвёртый том назывался «Растения и животные», и на его изучение у меня ушло двадцать две минуты.

По разнообразию животного и растительного мира Земля оказалась богаче Гарада. Но у нас и климат гораздо суровее, – одна зима чего стоит с её семидесятиградусными морозами более чем на половине суши в течение, минимум, пятидесяти дней.

Пятый – «Техника и производство», пятнадцать минут.

Шестой том – «Сельское хозяйство», десять минут. Примитив, генной инженерией земляне не владели даже на зачаточном уровне. О чём говорить, если они до сих пор убивают животных ради пищи! Дикость в чистом виде.

Я подумал об утренних беляшах с мясом и неожиданно понял, что отвращения во мне они не вызывают. Наоборот, это было очень вкусно. Что ж, так тому и быть, не становиться же вегетарианцем из-за этого. В конце концов, сотни поколений гарадцев были такими же пожирателями живого мяса, как и нынешние земляне. Переживём. Как говорится, на войне и в трудной дороге не постятся. То, что дорога, которую мне предстоит одолеть, трудна, не подлежит сомнению. Да и с войной не всё однозначно, потому как один Создатель знает, что меня ждёт впереди. Нужно быть готовым ко всему. Значит, без мяса – никак.

Седьмой – «Человек».

Вот на этом томе я задержался аж на тридцать пять минут. Его содержание лишь подтвердило мои догадки о том, что люди и силгурды – один вид. Только разделённый неведомой волей и силой сотни тысяч лет назад.

Кроме этого, я убедился ещё в одной важной вещи. Страна, куда я попал, – Союз Советских Социалистических Республик, пыталась воспитать человека, похожего на нынешнего гарадца – здорового душой и телом, обладающего всеми знаниями человечества, устремлённого в будущее, думающего и заботящегося, в первую очередь, обо всём обществе, а уж потом о себе.

Я пока не мог разобраться в том, насколько Советский Союз преуспел в этом благороднейшем деле, но главное уяснил – дело это считалось у советских людей одним из важнейших. Если не самым важным. Это воодушевляло. С такими людьми мне точно было по пути.

Восьмой том, рассказывающий об истории человечества, занял у меня двенадцать минут.

Я быстро понял, что он очень сильно идеологизирован. Вся история сводилась к так называемой классовой борьбе, что уже было ошибкой, а значит и факты, поданные под этим углом, не заслуживали большого внимания. Тем не менее, вывод о том, что истинным творцом истории является народ, был верен.

Девятый том был посвящён пятидесятилетию Великой Октябрьской социалистической революции, назывался «Наша советская Родина» и рассказывал о том, как возник и развивался СССР, к чему пришёл на сегодняшний день и какое будущее его ждёт. Тоже полно идеологии и, на мой взгляд, излишнего пафоса, но в целом интересно. Двадцать минут. Есть, над чем подумать.

Десятый – «Зарубежные страны». Вот тут я завис. Даже предположить не мог, что человечество может дробиться на такое количество государств. На Гараде, в период, сравнимый с нынешним земным, их было менее четырёх десятков. Здесь же почти две сотни! В пять раз больше. Дурдом, как говорят русские. Теперь понятно, почему люди постоянно воюют – такое количество шкурных интересов просто невозможно привести к общему знаменателю.

Тридцать две минуты.

Одиннадцатый – «Язык и литература». Пятнадцати минут хватило. Для начала.

И, наконец, двенадцатый – «Искусство». Очень интересно, но тратить много времени не стал. Ограничился той же четвертью часа.

Итого: четыре часа, как с куста.

Медленно, можно было и быстрее уложиться.

Вспомнился тот же фильм «Щит и меч», виденный не так давно Серёжей Ермоловым. Эпизод, в котором советский разведчик Иоганн Вайс страницу за страницей, запоминает координаты подземных заводов ФАУ и концлагерей, тратя на каждую не более секунды. Я умел так же, только ещё быстрее. Ибо возможности человеческого мозга практически безграничны. Главное, владеть методами, раскрывающими эти возможности. Я – владел. Как почти всякий силгурд. Почти, потому что были и такие, кто сознательно ограничивал свой мозг. Мол, достаточно и того, что изначально дала природа, не нужно насиловать силгурдскую природу. К счастью, таких было мало и серьёзного влияния на развитие гарадского общества они не оказывали.

После энциклопедии я мельком просмотрел номер газеты «Советская культура» с «Проектом директив XXIV съезда КПСС по пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1971–1975 годы».

Хватило ровно пяти минут, чтобы понять: руководящая и направляющая сила СССР – Коммунистическая партия – испытывает явный кризис и пытается его скрыть за сплошным потоком славословий, лозунгов и бодрых докладов, которые почти наверняка весьма далеки от реальности. Если и дальше так пойдёт, то у СССР могут возникнуть очень и очень серьёзные проблемы. Если уже не возникли.

Почему я всё это понял? По стилю изложения. Чем больше в официальных документах казёнщины, канцелярщины и победных реляций, тем больше вранья. Известный закон, нас этому ещё в Академии учили на первом курсе на предмете «Социология». Да и сам я плотно интересовался в своё время историей Гарада, где подобные несоответствия между реальным положением дел и тем, что власть втюхивала народу через средства массовой информации, возникали множество раз. Последствия всегда были печальные.

Что ж, с этим тоже предстояло разобраться подробнее.

Но точно не сейчас.

Сейчас, после такой умственной нагрузки хотелось есть.

На кухне я достал из холодильника кастрюлю с борщом, налил его половником в алюминиевый ковшик, разогрел, перелил в тарелку и с наслаждением навернул со сметаной, чесночком и чёрным хлебом. Вкуснотища!

Запил это дело холодным компотом, затем полежал четверть часа, полностью расслабившись и очистив мозг от мыслей и образов. Поднялся, чувствуя, что пора размяться.

Часы показывали половину третьего. День ещё длился, хотя солнце уже перешло на западную сторону.

Я переоделся в спортивный костюм, обул кеды (не идеальная спортивная обувь, но за неимением другой сойдёт) и отправился на школьную спортплощадку. Куртку надевать не стал. День солнечный и довольно тёплый, да и мой метаболизм изменился (точнее, вернулся к норме) – я просто не чувствовал холода.

На площадке шёл урок физкультуры нашего класса. Его вторая часть, когда мальчики и девочки разделились. Девочки – в баскетбол, мальчики в – футбол. В мини-футбол, конечно – площадка для него располагалась рядом с баскетбольной, и я заметил, что при необходимости на ней можно было играть и в волейбол – стоило натянуть сетку между столбами.

Сегодня четверг, значит, последний урок физра, вспомнил я.

Девчонки уже вовсю стучали мячом, носясь по баскетбольной площадке, а пацаны всё что-то горячо обсуждали.

Учителя не было – провёл разминку и ушёл куда-то по своим делам. Обычное дело.

Я сразу понял, что для футбола одного не хватает. Двенадцать пацанов в классе, как раз по шесть человек в команде. Без меня осталось одиннадцать. Вот и спорят. То ли шесть на пять, то ли один пусть судит или так сидит. Но судить и, тем более сидеть, никому не хотелось, всем хотелось играть.

Глава шестая
Футбол. Неожиданное предложение. Ирка. Рваный

Я зашёл на спортплощадку и первым делом прыгнул на турник. Удалось подтянуться три раза. Мог бы и четвёртый, но не стал перегружать мышцы. Спрыгнул на землю, подошёл к друзьям-товарищам.

– Салют, пацаны, – поздоровался.

– О, Гуня!

– Привет, Гуня!

– Ты как, нормально?

– Гуня, в рамку встанешь?

– А давай, – согласился я.

– Ура!

Все тут же разделились шесть на шесть, я занял место в ближних к школе воротах, и началась игра.

Не помню, играл ли в футбол Серёжа Ермолов. Скорее всего, играл, но так – на запасных ролях. Типа в рамке постоять вместо третьей штанги. В надежде, что случайно получится отбить мяч-другой.

А вот Кемрар Гели играл, и весьма неплохо. Причём играл как раз в воротах.

Игра называлась цвинти весьма напоминала футбол.

Цель та же, что и в футболе – забить мяч в ворота противника и не допустить, чтобы в твои ворота влетел мяч. Руками, кроме вратаря, играть нельзя. Даже положение «вне игры» действовало и там, и там.

Правда, в цвинт играло восемнадцать человек (по девять в команде: один вратарь и восемь полевых игроков), на поле меньших размеров, три тайма по тридцать минут и с более жёсткой силовой борьбой. Но это мелочи. По набору технических приёмов игры были практически идентичны. Даже тактические схемы на поле похожи. В цвинт обычно играли в три защитника, два полузащитника и три нападающих. Иногда в три полузащитника и два нападающих. В футболе, насколько я успел вспомнить и узнать, была принята расстановка четыре-два-четыре, хотя играли и по другим схемам.

Мини-футбол отличался некоторыми правилами, скоростями, размером игрового поля и ворот, но в целом был той же игрой, что большой футбол и цвинт: если ты полевой игрок, – умей отобрать мяч у соперника, отдать и получить пас, обработать мяч, обвести соперника и точно пробить. Если вратарь, – умей руководить своей защитой, быстро реагировать на удар, предугадывать действия игроков противника, полёт мяча, ловить его или отбивать, падать и быстро вставать, не бояться выхода «один на один», угловых и штрафных ударов, столкновений, травм и вообще ничего, что может случиться на поле. А главное, помнить, что ты – последняя надежда команды. Если не выручишь, то уже не выручит никто.

В команде соперников самым шустрым, техничным и опасным оказался Данатар. Правда, как быстро выяснилось, он терпеть не мог отдавать мяч товарищам по команде, но в остальном был неплох.

Первые два мяча, пробитые им точно в ворота, я легко поймал.

Третий отбил ногой.

А вот для того, чтобы взять четвёртый, пришлось падать.

Однако взял намертво.

Перекатился через плечо, вскочил на ноги, профессионально прижимая мяч к груди и оглядываясь, кому отдать. Увидел открывшегося Тимака, точно бросил.

Тимак принял мяч, обвёл защитника, и с ходу пробил.

Есть!

Один-ноль, мы ведём.

Два тайма по пятнадцать минут пролетели быстро. Как ни старался Данатар и другие, ни одного мяча я не пропустил (это было легко, учитывая уровень игры), а вот мы забили три.

– Тебя, Гуня, как подменили, – тяжело дыша и упираясь руками в колени, помотал головой Женька Данатаров, когда игровое время вышло. – Был один Гуня, стал другой.

– Так бывает, – сказал я. – Работал над собой помаленьку. И вот результат.

– Ага, – сказал Данатар. – А то, что без очков стал играть, тоже работа над собой?

– Тоже. Есть специальные упражнения, чтобы зрение исправить. Я их делал. Ну и витамин «А» помог. В моркови его много.

– Так ты морковку жрёшь? – засмеялся Данатар. – Был Гуня, стал Кролик. Эй, Кролик! Кролик, Кролик!

Я молчал. Остальные тоже. Новая кличка явно не прилипала.

– Умей проигрывать, Данатар, – сказал я. – Полезное качество.

Откуда-то слева пронзительно свистнули.

Спортплощадка была окружена проволочным забором, который держался на металлических столбах. Которые, в свою очередь, были вделаны в бетонный фундамент.

Вот на этом фундаменте, как на приступочке, сидели трое взрослых парней. Двое из них курили. Третий – с плотной шарообразной шевелюрой тёмно-рыжих кучерявых волос махнул рукой.

– Эй, Очкастый или как тебя… Гуня! Иди сюда!

Я посмотрел на товарищей.

– Иди, раз зовут, – ухмыльнулся Данатар.

– Я с тобой, – шагнул ко мне Тимак.

– Звали Гуню, – сказал Данатар.

Мне показалось, он знает этих парней и не ждёт для меня ничего хорошего от встречи с ними.

– Сам разберусь, – сказал я. – Спасибо, Тимак.

Подошёл, не торопясь, остановился в пяти шагах, разглядывая всю троицу. Лет по шестнадцать-семнадцать, равнодушные лица, окурки в уголках ртов, прищуренные глаза.

Тот, что меня позвал, с тонким носом и какой-то, словно облупленной физиономией, не курил и был без головного убора. Его двое приятелей – в кепках, косо надвинутых на лбы.

– Знаешь меня? – спросил кучерявый.

– Меня машина сбила, – сказал я. – Слышали, наверное. Травма головы. Если и знал, то забыл. Извини.

– Олег, – сказал кучерявый. – Он же Пушкин.

– Сергей, – представился я. – Он же Гуня, – я понизил голос и доверительно сообщил. – Хотя я понятия не имею, что это значит. Только пацанам, – я обозначил поворот головы в сторону одноклассников, – не говорите, засмеют ещё.

– Правда, что ли, не знаешь? – удивился Пушкин.

– Правда. Может, и знал. Но… не помню.

– Гуня ты в школе, – один из парней щелчком пальцев отправил горящий окурок в полёт. – А для нас – Очкастый.

– Для вас – это для кого? – поинтересовался я.

– Для всех остальных, – ухмыльнулся парень. Выглядел он каким-то… расхлябанным, что ли. Вялая челюсть, тёмное лицо, грязно-болотного цвета глаза и шрам, тянущийся от края толстого, нечётко очерченного рта, через левую щёку. – Ты Черепа вчера завалил?

– Ну я. А что?

– Это мой брат.

– Ничем не могу помочь, – сказал я ровным тоном.

– Не понял. Ты чёщас вякнул? – болотные глаза сузились.

– Оставь его, Рваный, – сказал Олег. – Чего прицепился к пацану? Он Черепа честно завалил, один на один. Не лезь. Мы здесь не за этим. Не ссы, Гуня, – обратился он ко мне. – Никто тебя не тронет.

– Мне ссать не с чего, – сказал я. – Пусть ссыт неправый. Чего хотели-то?

– В большую рамку встанешь? Сегодня восемнадцатое. Через десять дней, двадцать восьмого, в воскресенье, мы с пехотой играем, а на ворота поставить некого.

– С пехотой – это…

– С мотострелковым полком, – пояснил Пушкин. – Первенство Кушки начинается. Первый матч, как всегда, с ними.

– То есть, это со взрослыми играть?

– Ну да, с кем же ещё. В сборную Кушки тебя зовут, Гуня, цени. Кстати, а где твои очки?

– Не нужны уже, зрение исправилось. Так что теперь я не Очкастый.

– Да нам по херу, – произнёс Рваный равнодушно и закурил новую сигарету.

– Ладно, пошли, – хлопнул ладонями по коленям третий парень (плотный, широкоплечий, с твёрдыми острыми скулами) и поднялся. – Значит, ждём тебя двадцать восьмого в воскресенье на стадионе в семь тридцать утра, – обратился он ко мне. – Если не зассышь, конечно.

– И мама с папой разрешат, – добавил Рваный.

– Буду, – сказал я. – Хорошо, что не завтра. Десять дней мне хватит, чтобы восстановиться.

– Вот и ништяк, – сказал широкоплечий. – Бывай.

Рыжий на прощанье кивнул. Рваный ухмыльнулся, сунув руки в карманы.

Троица покинула спортплощадку и скрылась.

– Что они хотели? – спросил подошедший Тимак.

– Звали в футбол играть, против мотострелков. Двадцать восьмого.

– Ого. В воротах, что ли?

– Ага.

– Сильно. А потянешь? Там взрослые парни в команде, по восемнадцать-двадцать лет. Бьют, как из пушки. Да и ворота большие.

– Значит, надо потренироваться. Готов помочь?

– Конечно. А как?

– Двое нужны, – сказал я. – А лучше трое. – Кто у нас, кроме тебя, лучше всех по воротам бьёт?

– Данатар и Тигр, – уверенно ответил Тимак.

Я обернулся, махнул рукой:

– Данатар, Тигр!

Они подошли.

– Пацаны, завтра, после школы, постучите мне по воротам на стадионе?

– Гуню в сборную Кушки позвали, на ворота, – пояснил Тимак. – Надо форму набрать.

– Ну, раз так… – протянул Данатаров. – Постучим. Только мяч где взять?

– Нужно три, – сказал я.

– На фига? – удивился Данатар.

– Трое же по воротам бить будут.

– Ага… – глубокомысленно промолвил Данатар.

– Один я в комендатуре возьму, – сказал Тимак, и я вспомнил, что его отец – пограничник, начальник кушкинскойпогранкомендатуры. Насчёт второго с физруком можно договориться. Третий – не знаю.

– Разберусь, – сказал я. – Спасибо, Тимак. Тогда завтра в пять на стадионе жду всех троих.

– Замётано.

Пока мы разговаривали, остальные, включая девчонок, разошлись по домам. Осталась только Ирка Шувалова, стояла в сторонке, чего-то ждала.

– Тебя ждёт, – сказал Тимак, перехватив мой взгляд. – Иди, ты чего? Всегда же провожал после школы.

– Действительно, – пробормотал я. – Гуня я, в конце концов, или кто?

Очередная дверца в памяти Серёжи Ермолова открылась, и я увидел, кто такой Гуня. Точнее, Гунька. Литературный персонаж. Лучший друг Незнайки из книжки Николая Носова «Приключения Незнайки и его друзей». Гунька дружил с малышками, что категорически не нравилось Незнайке. Из-за этого они даже однажды поссорились.

Понятно. Значит, Серёжа Ермолов, дружит с малышками. Точнее, с девочками. Что для его возраста необычно. Причём необычно и на Земле, и на Гараде.

Я вспомнил наш интернат с раздельным обучением девочек и мальчиков вплоть до четырнадцати лет по земному счёту. А также горячие споры, которые кипели в обществе по этому поводу лет двадцать назад, – мол, не правильнее ли будет формировать смешанные учебные классы с самого начала обучения, то есть с шести-семи лет?

Традиционалисты тогда победили, и принцип формирования остался прежним – до четырнадцати лет раздельное обучение, затем – общее. На мой взгляд, это правильно. Однако здесь считали иначе. Хотя, как помнит Серёжа Ермолов, так было не всегда, были времена, когда мальчики и девочки в Советском Союзе, а перед этим в Российской империи, обучались раздельно.

Я подошёл к Ирке. Она подняла на меня чёрные глаза, улыбнулась. Я улыбнулся в ответ:

– Привет.

– Привет. Как ты? Хотела навестить тебя в госпитале, мне не разрешили. Сказали… – она замялась.

– Что сказали?

– Сказали, что ты без сознания, в этой… как его… в коме, и тебя нельзя тревожить. А старшая медсестра, она знакомая моей мамы, так вообще сказала, что ты можешь… ну… можешь не выкарабкаться. Зачем ты бросился за этим котёнком? Я чуть с ума не сошла, когда тебя… когда машина тебя сбила.

Её глаза подозрительно заблестели.

– Тихо, тихо, – сказал я. – Спокойно. Видишь же, я живой и здоровый. Врачи ошиблись, и слухи о моём переселении на тот свет преждевременны. Ты домой сейчас?

– Домой, – она кивнула.

– Тогда пошли, провожу.

– Хорошо… Только уговор – никаких котиков! И вообще на дорогу чтобы не выходил. Идём только по тротуару.

– Ладно, ладно, – засмеялся я. – Давай портфель и пошли.

Зачем я пошёл её провожать? Девчонка, только начавшая чудесную трансформацию в женщину, не могла меня увлечь. Увлечь, как мужчину. Но я и не был теперь мужчиной в полном смысле этого слова. Я был мальчишкой с памятью и сознанием мужчины. Не просто мужчины, а мужчины из другого мира, существование которого ещё предстояло доказать. Мужчины ниоткуда. При этом память земного мальчишки тоже никуда не делась и, если честно, я не был до конца уверен в том, что его сознание, его «я» полностью покинуло своё тело.

Нет, никакого раздвоения личности я не ощущал. Никто не стучался в моё сознание с криком: «Пусти, гад, ты занял моё тело!», тут всё было в порядке. Но. Всегда есть «но», верно? А уж в моём фантастическом случае – тем более.

Так что должен был пойти провожать. Как Серёжа Ермолов. Должен. А дальше посмотрим.

Я благополучно довёл Ирку до Полтавских ворот (так назывался южный въезд в Кушку, где сохранились каменные столбы, на которых когда-то были навешаны широкие крепостные ворота). Мы болтали о каких-то пустяках, я старался поддерживать разговор, даже пошутил раз-другой. Уж не знаю, удачно или нет, но Ирка смеялась.

– Всё, – сказала она у ворот, забирая портфель. – Дальше мы вместе не ходим, чтобы мама не заметила.

– Ага, – сказал я. – Мама, конечно, не знает, что мы дружим.

– А мы дружим?

– А разве нет?

– Ну… можно, наверное, и так сказать, – мне показалось, что в её голосе проскользнула нотка разочарования.

Быстро всё-таки взрослеют девочки. Гораздо быстрее, чем мальчики.

Она медлила, словно ждала чего-то.

Ну ладно.

Я шагнул к Ирке, взял ладонями её лицо, поцеловал в край сочных, красиво очерченных губ.

– Ты что? – прошептала она, широко распахнув глаза. – Увидят же…

Оглянулась. Кроме нас, возле ворот никого не было, включая котиков. Ни на той стороне, ни на этой. Даже дорога, выложенная бетонными плитами, пустовала – ни одной машины.

– Пока, – я опустил руки, шагнул назад. – Увидимся в школе.

– Да, конечно, увидимся, – она коснулась пальцами губ. – Серёжа?

– Что?

– Что с тобой? Ты… ты стал совсем другой после… ну, после того, как тебя эта барбухайка афганская сбила. Я чувствую.

– Лучше или хуже? – улыбнулся я.

– Не знаю, – она покачала головой. – Другой. Старше, что ли. И не только. Знаешь… – она помедлила, – давай ты пока не будешь меня провожать.

О как, подумал я, такая маленькая, а уже женщина. Нутром почуяла чужака. Мама не почуяла, сестра тоже, а она почуяла.

– Обиделась, что я тебя поцеловал? Больше не буду, честное слово.

– Нет, не в этом дело. Просто…Просто давай оставим всё это. На какое-то время.

– Не вижу препятствий, – сказал я. – Оставим, значит, оставим.

– Вот опять, – сказала она.

– Что – опять?

– Ты сказал «не вижу препятствий». Раньше ты никогда так не говорил.

Да, подумал я, прокол. Серёжа Ермолов так не говорил. А вот Кемрар Гели говорил. Я просто сказал это по-русски. Хотя, что значит – прокол? Впереди меня наверняка ждут гораздо более серьёзные проколы. Что ж теперь, отказаться от грандиозных планов, которые уже начали понемногу складываться в моей голове? Ни в коем случае. Иначе всё вообще не интересно, и лучше бы я безвозвратно погиб там, на Гараде, в машине, спасая выскочивших на дорогу детей.

Но я вернулся. Думаю, не просто так. Должна быть какая-то цель у той силы, которая меня вернула, и думаю, это достойная силгурда и человека цель.

– Что ж, раньше не говорил, теперь говорю. Не вижу ничего странного.

– А походка?

– Что – походка?

– У тебя походка стала другая. Раньше ты ходил так, – она ссутулилась, вразвалочку, косолапя, прошлась туда-сюда. – А теперь так, – распрямила плечи, выровняла спину, и чуть ли не протанцевала по тротуару.

– Думаю, моторика изменилась после травмы, – сказал я. – Наверное, так бывает. Не знаю, я не врач.

– Моторика… – повторила она. – Слово-то какое. Ладно, я пошла.

– Пока, – сказал я.

Постоял, посмотрел ей вслед (красивая походка и обещает стать ещё лучше через год-другой), развернулся и отправился домой.

Рваный вышел из кустов, когда я срезал дорогу через аллею, ведущую к гарнизонному Дому офицеров. Я заметил его издалека, но продолжал идти, как шёл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Украшенная и раскрашенная самым причудливым образом грузовая машина афганцев.

Вернуться

2

Автомобиль ГАЗ–69.

Вернуться

3

Ударить в лицо.

Вернуться

4

Курил.

Вернуться

5

Достал, утомил своим поведением.

Вернуться

6

Недалекий человек.

Вернуться

7

Игра, заключается в подбрасывании ногой свинцовой пластинки, прикреплённой к куску кожи с овечьей шерстью – «лянги».

Вернуться

8

Сделал.

Вернуться

9

Данатаров, прекрати!

Вернуться